Часть I: 1963-1971


Глава 1. Рождение экономического киллера

Это началось вполне невинно.

Я был единственным ребенком, рожденным в семье из среднего класса в 1945 г. Мои родители происходили из числа янки Новой Аглии с трехсотлетней историей и за их строгими моралистическими, определенно республиканскими взглядами стояли поколения предков-пуритан. Они были первыми в своих семьях, пошедшими в колледж, чтобы получить образование. Моя мать стала учителем латинского языка в средней школе. Мой отец вступил во Вторую Мировую войну лейтенантом ВМФ и возглавлял вооруженную охрану на чрезвычайно огнеопасном танкере торгового флота в Атлантике. Когда я родился в Ганновере, Нью-Гэмпшир, он долечивал перелом бедра в техасском госпитале. Я не видел его до тех пор, пока мне не исполнился год.

Он получил работу учителя языка в школе-интернате для мальчиков Тилтона в сельском Нью-Гэмпшире. Школьный городок стоял высоко на холме, можно сказать, высокомерно возвышаясь над поселком Тилтон. Это привилегированное учебное заведение ограничивалось пятьюдесятью питомцами – по девять-двенадцать учеников в каждом классе. Школьники, в основном, были отпрысками богатых семейств Буэнос-Айреса, Каракаса, Бостона и Нью-Йорка.

Моя семья страдала от недостатка денег, однако мы никоим образом не считали себя бедными. Хотя школьные преподаватели получали очень небольшое жалованье, мы были обеспечены всем бесплатным: едой, домом, теплом и водой, а также рабочими, убиравшими снег и ухаживавшими за лужайкой. Начиная со своего четвертого дня рождения, я питался в столовой подготовительной школы, бегал за мячами в школьной футбольной команде, тренируемой моим отцом, и подавал полотенца в раздевалке.

Было бы преуменьшением сказать, что преподаватели и их жены ощущали свое превосходство над местными жителями. Я часто слышал шутку родителей о лордах поместья, управляющих туповатыми крестьянами внизу. Я знал, что это больше, чем шутка.

Мои друзья по начальной и средней школе происходили как раз из этого нижнего класса и были очень бедны. Их родители были чумазыми фермерами, плотниками и рабочими в мастерских. Они обижались на «приготовишек с холма», и, в свою очередь, мои отец с матерью предостерегали меня от чрезмерного общения с поселковыми девчонками, которых они называли не иначе, как деревенщиной и неряхами. Я же делил свои учебники и мелки с этими девочками, начиная с первого класса, и за эти годы влюблялся в троих из них – Энн, Присциллу и Джуди. Мне было трудно понять соображения моих родителей, однако я подчинялся их пожеланиям.

Каждый год мы проводили три летних месяца каникул моего отца в домике на озере, выстроенном моим дедом в 1921 г. Он был окружен лесом и каждую ночь мы могли слышать крики сов и рычание горных львов. Соседей поблизости не было, я был единственным ребенком в радиусе пешеходной прогулки. В детстве я проводил дни, воображая деревья рыцарями Круглого стола и попавшей в беду девицей по имени Энн, Присцилла или Джуди (в зависимости от года). Нимало не сомневаюсь, что страсть моя была так же сильна, как любовь Ланселота к Джиневре, – и столь же тайна.

В четырнадцать я получил право на бесплатное обучение в школе-интернате Тилтона. Подталкиваемый родителями, я отказался от всего, связанного с поселком, и больше никогда не видел своих старых друзей. Когда мои одноклассники разъезжались на каникулы по домам, в свои особняки и пентхаусы, я оставался один на холме. У меня не было подруг, все девочки, которых я знал, были «неряхами», я отставил их, и они забыли меня. Я был один и ужасно переживал.

Мои родители были матерами по части манипуляций и уверяли меня, что мне очень повезло с подобной возможностью и когда-нибудь я буду им за это очень благодарен. Я смогу найти достойную жену, удовлетворяющую строгим моральным стандартам моей семьи. Я же весь кипел внутри. Я жаждал женского общества, секса, и все больше подумывал о том, чтобы завести отношения с какой-нибудь «неряхой».

Однако вместо бунта я подавлял свой гнев и сублимировал свои переживания тем, что старался превзойти всех. Я был прилежным учеником, капитаном двух школьных команд и редактором школьной газеты. Я был настроен переплюнуть своих богатых одноклассников и оставить Тилтон навсегда позади.

В течение последнего года учебы я добился права на дальнейшее спортивное обучение в Брауне или обучение наукам в Миддлбери. Я склонялся к Брауну, в основном, потому, что предпочел стать спортсменом и потому что он был расположен в городе. Моя мать училась в Мидлбери и мой отец получил магистерскую степень в Мидлбери, и несмотря на то, что Браун входил в Лигу Плюща, они настояли на Мидлбери.

«Что, если ты сломаешь ногу?» – вопрошал мой отец. «Все лучше, чем грызть науку», – рубил я.

Миддлбери был, в моем представлении, просто расширенным изданием Тилтона, разве что лишь в сельском Вермонте взамен сельского Нью-Гэмпшира. Правда, здесь было совместное обучение, но я был беден, тогда как почти каждый студент был богат, и я не посещал школу с совместным обучением четыре года. Мне не хватало веры в себя, я чувствовал себя деклассированным и несчастным. Я умолял отца позволить мне переждать один год. Я хотел поехать в Бостон и узнать больше о жизни и о женщинах. Отец не желал и слышать об этом. «Как я могу претендовать на подготовку к колледжу детей других родителей, если мой собственный сын сам не готов к нему?» – спрашивал он.

Я пришел к пониманию того, что жизнь соткана из множества событий. Как мы реагируем на них, как мы осуществляем то, что некоторые называют свободой воли, – есть главное; выбор, который мы делаем на крутых поворотах своей судьбы, делает нас теми, кто мы есть. Два главных события, которые сформировали мою судьбу, произошли в Миддлбери. Одно приняло вид иранца, сына генерала и личного советника шаха, другое было красивой молодой девушкой по имени Энн, подобно моей возлюбленной детства.

Первый, которого я буду называть Фархадом, играл в профессиональный футбол в Риме. Он обладал атлетическим телосложением, вьющимися черными волосами, мягкими глазами цвета грецкого ореха и обаянием, сделавшими его неотразимым для женщин. Он был противоположностью мне во многом. Мне пришлось постараться, чтобы стать его другом, и он научил меня множеству вещей, которые очень пригодились мне в последующие годы. Я также встретил Энн. Хотя она была всерьез увлечена молодым человеком из другого колледжа, она проявила ко мне благосклонность. Наши платонические взаимоотношения стали моей первой настоящей любовью.

Фархад учил меня пить, веселиться и игнорировать своих родителей. Я стал намереваться бросить учебу. Я решил, что сломаю свою академическую ногу, чтобы сквитаться со своим отцом. Мои оценки резко ухудшились, а знания растерялись. К середине второго курса я собрался отчисляться. Мой отец угрожал отречься от меня, Фархад меня подзуживал. Я вихрем ворвался в кабинет декана и покинул колледж. Это стало поворотным моментом моей жизни.

Фархад и я праздновали в местном баре мою последнюю ночь в городе, когда пьяный фермер, настоящий гигант, обвинил меня в приставаниях к его жене, сбил меня с ног и швырнул к стене. Фархад встал между нами, достал нож и полоснул им фермера по щеке. Затем он протащил меня через комнату и выпихнул в окно, выходившее на высокий берег Выдрового ручья. Мы прыгнули и побежали вдоль реки назад в свое общежитие.

На следующее утро на допросе в полиции студенческого городка я лгал и отрицал всяческое наше участие в инциденте. Однако Фархад был изгнан. Мы направились в Бостон и вместе сняли там жилье. Я устроился на работу в хёрстовскую газетную группу «Record American»/«Sunday Advertiser» личным помощником главного редактора «Sunday Advertiser».

Позднее, в этом же 1965 г. несколько моих друзей из газеты были призваны на военную службу. Чтобы избежать подобной судьбы, я поступил в Колледж делового администрирования Бостонского университета. К этому времени Энн рассталась со своим другом и часто наезжала проведать меня из Миддлбери. Я был рад ее вниманию. Она закончила колледж в 1967 г., в то время как мне требовался еще один год, чтобы закончить свою учебу в Бостонском университете. Она упорно отказывала мне в близости, пока мы не были женаты. Хотя я подшучивал над ней, обвиняя ее в шантаже, и обижался на то, что полагал продолжением архаичного и ханжеского набора моральных стандартов моих родителей, я наслаждался временем, проведенным вместе, и хотел большего. Мы поженились.

Отец Энн, блестящий инженер, руководил секретными разработками навигационного оборудования для ракет и достиг высокого положения в военно-морском министерстве. Его лучший друг, человек, которого Энн называла дядей Франком (вымышленное имя), занимал высокую должность в Агентстве Национальной Безопасности (АНБ) – наименее известной и, по мнению многих, самой большой разведывательной организации страны.

Вскоре после нашей женитьбы военные вызвали меня на медосмотр. Я его прошел и, следовательно, оказался перед перспективой Вьетнама после завершения образования. Идея сражаться в Юго-Восточной Азии меня не вдохновила, хотя война сама по себе всегда завораживала меня. Я вырос на рассказах о своих колониальных предках, среди которых были Томас Пэйн и Этан Аллен, и я посетил все поля сражений с французами и индейцами и сражений времен Революции в Новой Англии и штате Нью-Йорк. Я прочитал все исторические романы, которые смог найти. На самом деле, когда армейские Специальные силы вступили в Юго-Восточную Азию, я собирался подписать контракт. Но поскольку СМИ наглядно показывали злонамеренность и несостоятельность американской политики, мои взгляды изменились. Я задался вопросом, чью сторону взял бы Пэйн. Я был уверен, что он присоединился бы к нашим вьетконговским врагам.

Моим спасением оказался дядя Франк. Он сообщил мне, что работа на АНБ дает право на отсрочку от призыва в армию, и организовал ряд встреч в своем Агентстве, включая день изнурительной проверки-интервью на полиграфе. Мне было сказано, что эти тесты определят, достаточно ли я пригоден для вербовки и обучения в АНБ, и если я окажусь для них пригоден, они также определят мои сильные и слабые стороны, которые повлияют на планирование моей карьеры. Учитывая мое отношение к войне во Вьетнаме, я был уверен, что провалю эти тесты.

На испытаниях я признал, что как лояльный американец я против войны, и был удивлен, что мои интервьюеры не педалировали эту тему. Вместо этого они сосредоточились на моем воспитании, моем отношении к родителям и тому факту, что я вырос как бедный пуританин среди такого множества богатых гедонистически настроенных учеников. Они также исследовали мои переживания по поводу недостатка женщин, секса и денег в моей жизни и мои фантазии по этому поводу. Я был поражен их вниманием к моим отношениям с Фархадом и к моей готовности солгать полиции студенческого городка, чтобы защитить его.

Вначале я принимал все эти вещи, выглядевшие столь отрицательными, как знак того, что АНБ отвергает меня, но интервью продолжались, свидетельствуя об обратном. Лишь несколько лет спустя я понял, что для АНБ весь этот негатив был, на самом деле, позитивом. Их оценки в меньшей степени касались моей лояльности стране, и в большей – моих жизненных неурядиц. Гнев на своих родителей, навязчивые идеи в отношении женщин, мои потуги повысить свой уровень жизни подсказали им крючок, я был легко соблазняем. Мои школьные намерения превзойти всех в учебе и в спорте, мое восстание против отца, моя способность сходиться с иностранцами и моя готовность лгать полиции были в точности теми признаками, которые они искали. Позднее я узнал, что отец Фархада работал в Иране на американское разведывательное сообщество, поэтому моя дружба с Фархадом была определенно плюсом.

Спустя несколько недель после тестов в АНБ, мне было предложено начать новую работу с обучения искусству шпионажа сразу после получения степени в Бостонском университете через несколько месяцев. Однако перед тем, как принять это предложение, я, повинуясь внезапному импульсу, посетил семинар, проведенный в Бостонском университете вербовщиками Корпуса Мира. Основным их аргументом было то, что подобно АНБ, работа на Корпус Мира давала право на отсрочку от призыва на военную службу.

Решение посидеть на этом семинаре оказалось одним их тех событий, которые представляясь незначащими в свое время, в конечном итоге, как оказывается, меняют жизнь. Вербовщик описал несколько мест в мире, особенно нуждающихся в добровольцах. Одним из таких мест были дождевые леса Амазонки, где местные жители вели образ жизни, во многом похожий на тот, который вели индейцы Северной Америки до прибытия европейцев. Я всегда мечтал пожить жизнью индейцев племени абнаки, которые населяли Нью-Гэмпшир в то время, когда там обосновались мои предки. Я знал, что в моих жилах течет немного крови индейцев абнаки, и я хотел знать и понимать лес так же хорошо, как они. Я подошел к вербовщику после его выступления и спросил о возможности быть назначенным на Амазонку. Он заверил меня в том, что в этом регионе существует большая потребность в добровольцах и мои шансы весьма велики. Я позвонил дяде Франку.

К моему удивлению дядя Франк похвалил мое желание присмотреться к Корпусу Мира. Он полагал, что после падения Ханоя – а в этом в то время были уверены многие люди его положения – Амазонка станет горяченьким местечком.

«Набита нефтью под завязку, – сказал он. – Нам нужны там хорошие агенты, люди, которые понимают туземцев». Он заверил меня в том, что Корпус Мира будет превосходным началом обучения и настоятельно посоветовал хорошо изучать испанский наряду с местными туземными наречиями. «Ты мог бы, – хихикнул он, – закончить работой в частной компании вместо работы на правительство».

Я не понимал в то время, что он имеет в виду. Я был переквалифицирован из шпиона в ЭКи, хотя я никогда ранее не слышал этот термин и услышал его лишь не ранее, чем через несколько лет. Я понятия не имел о сотнях мужчин и женщин, рассеянных по всему миру, работавших на консалтинговые фирмы и другие частные компании, о людях, не получивших ни пенни заработка ни от одного правительственного агентства и все же работавших на интересы империи. И я, конечно же, не мог предположить, что подобные люди, которых называют весьма иносказательно, будут исчисляться тысячами к концу миллениума, и что я сыграю значительную роль в формировании этой растущей армии.

Энн и я заполнили заявления о вступлении в Корпус Мира и попросили о назначении на Амазонку. Когда уведомления о нашем принятии прибыли, моей первой реакцией было глубокое разочарование. В письме сообщалось, что нас пошлют в Эквадор.

О, нет, подумал я. Мы просились на Амазонку, а не в Африку.

Я взял атлас и поискал Эквадор. Я был встревожен, не найдя его нигде на африканском континенте. По указателю, однако, я обнаружил, что, на самом деле, Эквадор расположен в Латинской Америке, и я видел на карте, что его речные системы, берущие начало в ледниках Анд, формируют истоки могучей Амазонки. Дальнейшее чтение убедило меня в том, что эквадорские джунгли являются одними из наиболее разнообразных и огромных в мире, и что местные туземцы все еще живут так же, как и тысячу лет назад. Мы приняли предложение.

Энн и я прошли обучение на курсах Корпуса Мира в Южной Калифорнии и уехали в Эквадор в сентябре 1968 г. Мы жили на Амазонке с шуарами, образ жизни которых действительно напоминал североамериканских индейцев доколониальных времен, мы работали в Андах с потомками инков. Это был мир, о котором я и подумать не мог, что он все еще существует. До сих пор единственными латиноамериканцами, которых я встречал, были богатые ученики в школе, где преподавал мой отец. Мне нравились эти люди, живущие охотой и примитивным сельским хозяйством. Я неясно ощущал некоторое родство с ними. Так или иначе, они напоминали мне о жителях поселка, который я оставил.

В один из дней на нашей посадочной полосе приземлился самолет, из которого вышел человек в деловом костюме, Эйнар Грив. Он был вице-президентом «Chas. T. Main, Inc.» (MAIN), международной консалтинговой фирмы, которая держалась весьма скромно, но тем не менее, отвечала за изучение возможности предоставления Мировым банком ссуд Эквадору и соседним странам на миллиарды долларов для постройки гидроэлектростанций и других инфраструктурных проектов. Эйнар был также полковником Резерва Армии США.

Он начал говорить со мной о преимуществах работы в компании, подобной MAIN. Когда я упомянул, что был принят в АНБ перед вступлением в Корпус Мира и намерен вернуться туда, он сообщил мне, что иногда действовал как связной АНБ, и бросил на меня взгляд, заставивший меня заподозрить, что его целью является оценка моих способностей. Сейчас я думаю, что он освежал мое досье и, в особенности, оценивал мои способности выжить в среде, которую большинство североамериканских индейцев сочли бы враждебной.

Мы провели вместе несколько дней в Эквадоре, а затем связались по почте. Он попросил меня посылать ему свои оценки экономических перспектив Эквадора. У меня была портативная пишущая машинка, я любил печатать, и был счастлив исполнить его просьбу. За год я послал Эйнару, по меньшей мере, пятнадцать длинных писем. В этих письмах я рассуждал об экономическом и политическом будущем Эквадора, оценивал растущее недовольство местных общин, пытающихся противостоять нефтяным компаниям, международным агенствам по развитию и прочим попыткам втянуть их в современный мир.

Когда моя командировка от Корпуса Мира закончилась, Эйнар пригласил меня на интервью по поводу работы в штаб-квартиру MAIN в Бостоне. Во время нашей личной встречи он подчеркнул, что хотя основным бизнесом MAIN является инжиниринг, их крупнейший клиент, Всемирный банк, недавно потребовал, чтобы они держали в штате экономистов для критического экономического прогнозирования, используемого для определения выполнимости и величины инжиниринговых проектов. Он доверительно сообщил, что нанял троих квалифицированных экономистов с безупречными верительными грамотами – двоих с магистерской и одного с докторской степенями. Они, к сожалению, потерпели неудачу.

«Ни один из них, – сказал Эйнар, – не может понять, каким образом можно осуществлять экономическое прогнозирование в странах, в которых недоступны надежные статистические данные». Продолжив разговор, он сообщил, что все они нашли неприемлемыми для себя условия контракта, которые требовали поездок в отдаленные регионы стран, подобных Эквадору, Индонезии, Ирану и Египту, для проведения переговоров с местными вождями и личной оценки перспектив экономического развития этих регионов. С одним из них случился нервный срыв в глухой панамской деревне, он был сопровожден панамской полицией и посажен на самолет домой, в Соединенные Штаты.

«Письма, которые вы мне посылали, свидетельствуют о том, что вы не боитесь суждений даже в отсутствие надежных данных. И, учитывая условия вашей жизни в Эквадоре, я уверен, что вы способны выжить где угодно». Он сказал мне, что уже уволил одного из этих экономистов и готов проделать то же самое с двумя другими, если я согласен на эту работу.

Вот так в январе 1971 г. мне было предложено занять позицию экономиста в MAIN. Мне исполнилось двадцать шесть – волшебный возраст, после которого призывная комиссия больше мной не интересовалась. Я посоветовался с семьей Энн, и они посоветовали мне взяться за эту работу, я понял также, что их согласие отражает и мнение дяди Франка. Я вспомнил его слова о том, что я могу оказаться на работе в частной компании. Это никогда не объявлялось открыто, но я уверен, что моя работа на MAIN была следствием усилий дяди Франка трехлетней давности в дополнение к моему эквадорскому опыту и моей готовности писать об экономической и политической ситуации в стране.

Моя голова кружилась несколько недель и мое эго раздулось от гордости. Я заработал лишь степень бакалавра в Бостонском университете, что, казалось, не гарантировало позицию экономиста в такой уважаемой консалтинговой компании. Я знал, что множество моих однокурсников по Бостонскому университету, которых не призвали на военную службу и которые продолжили обучение для получения степени MBA или иных степеней, отнеслись бы к этому с большой завистью. Я видел себя стремительным секретным агентом, направляющимся в экзотические страны, бездельничающим с бокалом мартини в руке возле плавательных бассейнов гостиниц, окруженным одетыми в бикини очаровательными женщинами,.

И хотя это было простыми фантазиями, позднее я увижу, что в них была доля правды. Эйнар нанял меня как экономиста, но моя настоящая работа оказалась далека от этого и была гораздо ближе к Джеймсу Бонду, чем я когда-либо мог предположить.






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке