8

Любушка, что делать? Опять Бобик не слушается. У тебя одни цыплята на уме: как придешь из школы, только и возишься с ними, а про Бобика забыла. Тетя Катя хочет как следует взяться за него, да «руки не доходят». Как же мне быть, Любушка? Жалко его. Помоги! По ночам думаю о своей жизни… Может, я сама виновата, что Бобик стал таким? Много лаяла, много бегала, а мало умею и знаю. Правда, Дима меня кое-чему научил, но недоучил — в город уехал.

Вот Босой сам выучился многому. Он, например, все пропажи находит. Если белье с веревки упало — домой несет. Я было пробовала. Вижу: валяется белье, ветром с веревки сдуло, не решаюсь взять, боюсь, зубами порву.

Андрюшка как-то прочитал про умную пограничную собаку и стал меня тоже дрессировать. Надевал старую фуфайку. Любушка кричала: «Взять!» Я прыгала, а она рассердилась и заговорила быстро-быстро. Ну не понимаю иногда тебя, Любушка!

Я растерянно скулила, а тут еще Андрюша кричит: «Взять меня! Хватай фуфайку!» Все же я догадалась: надо играть с Андрюшей! Но он так заорал, подступая ко мне, что я даже немножко испугалась. Ну зачем хватать его за фуфайку? Когда поняла, что это понарошку, все равно не захотела. Зачем? А он приказывает. А потом сказал: «Надо Дамку разозлить». И начал меня хватать за уши, за нос, за хвост. Ну и разозлилась, — не стала обращать внимания на Андрюшку, легла и отвернулась.

Тут уж, Любушка, ты меня пожалела, так заступилась, что чуть сама не заплакала. «Не реви, не выйдет из Дамки служебной собаки», — сказал Андрюша. — «Она все равно умная, — защищала меня Любушка. — Если бы ее с малого возраста учить, могла бы и в цирке выступать».

Однажды Андрюша снова решил учить меня. Заставлял что-то делать, а я не понимала. И чем больше он сердился и ругал, тем больше я не понимала. Неужели и в школе так учат? Андрюша, наконец, так рассердился, будто я его укусила, и толкнул меня: «Пошла вон!» За что — не знаю! И я почему-то стала сильно бояться его. Как увижу, выходит из дома — бегу. Он сначала не догадывался, но однажды, когда я молча побежала от него, он вдруг окликнул: «Дамка!» Но я спряталась в конуру. Он звал меня, а я забилась подальше. Он стал меня вытаскивать, я завизжала. «Неужели ты боишься меня? — спрашивал он удивленно, стараясь взять на руки. Иди ко мне — не бойся». Я выскочила из конуры и бежать. Он стоял и ласково звал: «Да ты что, Дамка, не узнаешь? Не бойся?» Он шел потихоньку ко мне, вытянув руки. Я не знала, что и делать, скулила, стараясь не убежать. «Слышишь, не бойся»… Будь что будет! Легла, положив на лапы голову. Не смотрела на его руки, как бы их не укусить… Розка боится рук человека. Я раньше не боялась, а сейчас не знала, что сделают со мной руки Андрюши… Руки человека! Самые ласковые руки. Всегда хотела, чтобы они меня гладили. «Чего дрожишь, Дамка, вот дурочка», — сказал он. Но я все еще боялась взглянуть ему в глаза, а вдруг увижу в них злобу. «Дамка! — Он присел. — Дамка, это же я — Андрюша!» — Он погладил, а у меня заболели глаза, я закрыла их. «Ты плачешь, Дамка?»

«Ах, ты, старушка-веселушка… Больше тебя и ругать-то не буду и мальчишкам дразнить не дам». Хорошо он говорил… Он больше не мучил меня, но иногда нет-нет да и обидит как-нибудь…


К кому пойти, с кем поговорить? Любушка у меня лучший друг, а вот среди собак близкого друга нет.

Тетя Аня идет из магазина. Босой тащит ее сумку. С Шариком она помучилась. И почему мне раньше нравился Шарик? Хозяйка с ним и по-хорошему, и по-плохому. Соседи жалуются, а Шарик к ней, визжа, на брюхе подползал. Махнет рукой тетя Аня, да и ладно. Но однажды он подрался с Босым, стащил кусок мяса и скрылся. Но таких мало. Мы всегда к людям добродушны, кроме тех собак, конечно, которых сам человек научил злобно смотреть на всех. В нашей деревне, кажется, только одна такая — Розка.

— В гости к нам? Давненько не была, — сказала тетя Аня. — Ладно, Босой, дай сумку, поиграй с Дамкой.

Куда там! Понесся скорей во двор.

Иногда при виде Босого сжимается сердце: поневоле сравниваю с Бобиком. Ведь ровесники, но какая разница! Босой неутомим, но он не носится бестолково, как мой. Трусит не спеша по улицам и закоулкам: то к одному двору подбежит, то к другому, то школу или детсад обежит. И обязательно что-нибудь найдет: мячик или пальто, шапку или рукавичку… Оглядится, потопчется, погавкает призывно — никто не идет. Схватит потерянное — и ну домой. С веревки белье упадет — зовет хозяйку, если нет ее — на крыльцо положит. Даже на улице подбирает упавшее белье и несет домой. Люди уже знают и идут к тете Ане. А если мячик нашел, тут уж нужна ловкость. Носом катит себе в дом. Как будто ничего ему другого не надо — лишь бы искать и находить. Не злится, всегда доволен собой. И люди, завидев его, зовут: «Иди-иди, сыщик, сюда, мака вот конфету». А Босой спокойно постоит, посмотрит на человека, словно вспоминая, чего же я ему нашел? — да так и не вспомнит, возьмет конфету и побежит себе дальше потихоньку.

Ни с кем не дерется. И ведет себя смело. К незнакомым собакам, иногда очень большим, не задумываясь, подходит к самой морде. Вот цапнет! Тек нет, иногда незнакомая даже сама отскакивает.

Тетя Аня набрала в колонке воды и уже хотела дать ведерко Босому, но я запрыгала перед ней.

— Кажется, просишь, Дамка? — Она посмотрела на меня внимательно. — Что же, попробуй. Дадим, Босой, нести Дамке?

— Сам хочу нести, — сказал сердито Босой.

— Один разочек, а потом ты.

— Ладно, — согласился он. — Только не беги, а то разольешь. Привыкнешь, тогда и бегом можно. Подними голову выше.

Несу ведро! Как приятно! Смотрите все — несу курам воду!

— Выше голову! Стукнешь о землю и прольешь, — повторял Босой.

— Погляди, Любушка, я несу!.. — крикнула я тебе, Любушка.

Ведерко вырвалось из пасти. Я растерялась и замерла от обиды, но зная что делать. Ведерко лежало на боку. Стала с горя лизать лужицу. Все, теперь не дадут нести. Но я же нечаянно. Это я Любушку звала! Тетя Аня рассмеялась, а мне было стыдно.

— Ничего, — успокоил Босой, — у меня тоже случалось.

— Не визжи, а то опять уронишь, — тетя Аня набрала воды.

— Ни за что не уроню! Я осторожно понесла ведро.

Хозяйка налила в тазик воду, и сразу подбежали куры. Опустят клюв в тазик, наберут полный и голову кверху поднимают. Раньше-то я не замечала, как интересно пьют куры.

Я побежала домой. Любушка кормила цыплят.

— Воду принесла курам, — крикнула я. — А ты не видела!

— Где, Дамка, бродишь? — рассердилась Любушка. — Тут ястреб прилетал, чуть цыпленка не схватил.

— Дай свое маленькое ведерко, я воды цыплятам принесу.

— А ну тебя, какая бестолковая… Мне уроки надо учить, понимаешь? Сиди и никуда от цыплят не отходи, слышишь?

Я покорно сидела. Цыплята деловито расхаживали по двору, клевали рассыпанное Любушкой пшено и вовсе не думали убегать. Теперь они уже не подходят ко мне так доверчиво, как прежде, почему-то побаиваются. Не люблю, когда меня боятся… «Ну идите-идите, идите ко мне», — прошу я, а они уносятся прочь что есть духу, будто я собираюсь их ловить.

Я легла возле сковородки с водой. Захотят пить — подойдут и, может, поиграют со мной. Вот идет… идет один. Остановился… Поглядел на меня, дергая головой. И вдруг отбежал… Вот еще… Может, не узнают?… Я ласково взвизгнула: «Идите, идите»… Ох, как бросились от меня… Почему? Наверное, какая-нибудь собака напугала их… Ой, да что я, совсем забыла! Бобик любит за ними гоняться!

Я отошла от сковородки, и вот они уже возле нее. Забавные! Окружили ее, тычут носиками в воду, потом деловито задирают кверху головы, как взрослые куры. А я вот кур все же не всех люблю. Есть нахальные, все норовят заскочить в летнюю кухню. Там у порога стоит ведро, плавают куски хлеба, отруби. Как ни гоняет кур хозяйка, все разно ухитряются схватить приготовленную для свиньи еду.

А уж Мурка как страдает от нахалок! Цапнут из-под носа кусок, а она даже лапой не махнет, будто не понимает, что случилось. Облизнется или мяукнет и снова идет к хозяйке просить.

— Только что давала, — удивляется хозяйка. Кошка смотрит на нее выразительными глазами, помаргивает и молчит.

Сейчас я терпимо отношусь к курам. Уже если совсем близко подойдет, когда ем, — зарычу. А Бобка разыгрывается — носится за ними, как за кошками, — не остановишь! Не догонит — ворчит недовольно.

Немного скучновато. Слоняюсь по двору, слежу за цыплятами. Им бы воды еще. Любушка думает, что не смогу принести: взять зубами ведро за дужку, вот и все.

Вдруг низко над двором метнулся ястреб. Цыплята разбежались. Я загавкала, узнала Пиратку. А он уже улетел. Напрасно я лаяла, может, он сел бы. Пиратка кружился над нашим домом, то быстро опускался, распластав крылья, то взмывал кверху. Он словно бы радовался, что нашел свой дом. Наконец-то явился! Как я по нему соскучилась! Давай, давай садись! Вот обрадуются Андрюшка и Любушка! И чего дома сидят? Полаяла у двери, вызывая людей. Наверное, уроки делают. Потом прыгала по двору, зовя Пиратку спуститься. А может, меня боится? Отбежала за ограду.

Наконец, прибежал Бобик и стал носиться по двору.

— Опять пугаешь цыплят, попало, еще хочешь, — рассердилась я.

— Ладно, больше не буду, — сказал он.

И тут мне пришла мысль:

— Хочешь воду таскать для кур? Научу.

— Умеешь? — удивился Бобик.

— Я давно умею. Вот покажу тебе это, потом у Босого научишься белье и разные потерянные вещи людям относить.

Я взяла Любушкино ведерочко, и мы побежали к колонке. Кто подойдет первый, сразу должен догадаться, чего жду. Вот пришел Виталька с большими ведрами.

— Ишь какая, ведерочко из дома утащила, пошла отсюда.

Мы с Бобиком отбежали. Ничего не поделаешь, будем ждать догадливее и добрее.

— Никто нам не даст воды, еще побьют ни за что, — сказал трусовато Бобик. Хорошо Нина пришла, Виталькина сестра, с большими ведрами на коромысле. Ага, у них сегодня большая стирка.

— Ах, ты, Дамка, неужели за водой? Вот умница, вот какая у Любушки помощница. Давай-ка ведерко.

Она налила мне воды. И я, задрав голову, потихоньку, чтобы не пролить, понесла ее. Увидела Пиратку! Он кружил над нашим домом, все ниже и ниже и вдруг схватил цыпленка. Бросила я ведерко и вместе с Бобиком влетела во двор. Лаяли во всю мочь, носились взад-вперед, но было уже поздно. Испуганные цыплята и утята жались кто под навесом, кто в курятнике.

Вбежала Люба с хворостиной и погрозила ястребу.

— Разбойник! — и заплакала. А Бобка все лаял, крутясь вокруг Любушки.

— Это Пиратка, ваш любимый Пиратка, — крикнула я, все еще разгоряченная.

— Теперь поздно лаять, Дамка, не сберегла цыпленочка. Нисколько на тебя надеяться нельзя, даже голоса не подала, бездельница! — Она схватила меня за ухо. — Вот тебе, вот тебе, трусишка… А ты что дурачишься, Бобик! Две собаки и не укараулили! Позор!

— Это же ваш любимый Пиратка был, — заскулила я.

— Я тебя оставила, а ты прозевала… Или испугалась? Трусишка, трусишка… Не люблю тебя…

— Я ж говорила, что Пиратка такой, а вы меня не слушали, не надо было его выпускать.

— Ничего не понимаю, — сказал Бобка. — Любушка ругала за то, что гонялся за Пираткой. А сейчас за то, что не прогнали…

А Любушка никак не могла успокоиться и все всхлипывала.

— Ну хватит слезы лить.

— Да-а, жалко.


Прошло совсем немного времени, и снова случилось происшествие. Во двор вбежал радостный Бобик с мокрой простыней в зубах и скорей к тете Кате, мол, вот, принес. И тут же пришла наша новая соседка.

— Ну и бес ваш Бобик! — сердито сказала она хозяйке. — Стянул с веревки да бежать восвояси.

— Я постираю, — сказала хозяйка.

— Ничего, все равно у меня крутится машина. Солнце, сегодня хорошее, только стирать, — соседка взяла простыню и ушла.

— Две собаки и обе бестолковые, — с горечью сказала тетя Катя и посадила Бобика на цепь.

— Я же принес, — заскулил Бобик. — Я искал. Тоже могу, как Босой, таскать белье.

— Надо с земли поднимать, — проворчала я, — а не с веревки сдергивать. Пришла Нина с нашим ведерком.

— Ты чего же бросила? — спросила она меня — и к Любушке. — Я набрала ей воды, она понесла, а потом почему-то бросила.

— Ну-ка, ну — возьми ведерко… Ой, несет! — удивилась она. — Идем-ка, идем… — Любушка набрала воды. И погладила меня. — Попробуй, неси… Вот фокус, настоящая Каштанка… Мама, мама, — смотри!

Хозяйка развела руками.

— Чудо, кто б подумал.

Я осторожно поставила ведро возле сковородки.

— Меня тетя Аня и Босой научили, — сказала я.

Так мы ходили несколько раз к колонке, и я несла ведерко.

— Теперь всегда будешь носить воду цыплятам, — сказала Любушка. — А сторож из тебя плохой.

— Да, виновата.

— Сейчас поведем утят на пруд, а то они вспотели от жары, — сказала Любушка. — Если еще хоть одного прозеваем — попадет нам обеим, а тебя на цепь, как Бобика, посадят и будешь тогда день и ночь выть и злиться.

— Знаю, хуже нет на цепи сидеть.

Ох, как обрадовались утята. Плавали, ныряли, весело крякали. А цыплята завидовали. «Как же мы, как же мы?» Бегали по бережку, а в воду к друзьям никак не решались влезать. А потом нашли занятие, стали разных червячков и букашек искать да есть. А я сидела на берегу и улыбалась им.

Через несколько дней мы простились со своими питомцами. Они подросли, и их уже называли курицами и утками. Мы с Любушкой часто приходили на птичник… Смотрит, смотрит Любушка, стараясь отыскать своих знакомых. Да разве их узнаешь? Их тысячи, и все белые, похожие друг на друга.

— Где наши друзья, Дамка? — спрашивает Любушка. Я поглядываю на мою хозяюшку и лукаво говорю:

— Сама, сама узнавай. Они-то, наверное, про нас забыли.

Но все же одна уточка узнает Любушку. Та, которую она однажды спасла от Бобика. Уточка, чуть прихрамывая, сама подбегает к Любушке и клюет зерно прямо с ладони.






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке