Глава 21

Что делает нас такими особыми?

Я всегда буду помнить бывшего городского менеджера. Каждый раз, видя меня, он спрашивал с улыбкой: «Ну, как вы, девочки из библиотеки, все еще воркуете над вашим котиком?» Может, так он хотел проявить свой юмор, но я не могла не чувствовать себя оскорбленной. Девочки! Это могло быть и шутливое слово, но я чувствовала, что он хочет поставить меня на место, что он выражает мнение большой компании городских лидеров, которых не волнуют такие глупости, как книги, библиотеки и коты. Вот в чем был смысл слова девочки.

Да и вообще, нужен ли городу кот? Ведь идет XXI век, и Спенсер процветает. В конце 1990-х годов Христианская ассоциация молодых людей потратила два миллиона долларов на обновление. Окружная больница Спенсера расширилась вдвое. Благодаря ста семидесяти тысячам пожертвованных долларов и помощи двухсот пятидесяти добровольцев скромная игровая площадка, запланированная в Ист-Линч-парке, превратилась в игровое поле площадью тридцать тысяч квадратных футов, которую назвали чудом на Южной Четвертой улице. Почему бы не сделать следующий шаг и не привлечь… казино?

Когда в 2003 году Айова решила выдать несколько лицензий на казино, кое-кто из лидеров общины почувствовал возможность сделать Спенсер самым известным маленьким городом в Америке. Они наняли проектировщиков, даже наметили место у реки на юго-западной оконечности города и набросали планы. Для многих из нас казино в 2003 году выглядело как бойня в 1993-м — это был шанс нарастить экономические мускулы, но за слишком высокую цену. Конечно, казино могло обеспечить много хороших рабочих мест, да и от него поступало бы в год не менее миллиона долларов на благотворительность, но останется наш город тем же самым? Не потеряем ли мы свою самодостаточность, не станем ли в своих собственных глазах и в глазах окружающих городом казино? Дебаты вспыхивали и угасали, но в конце концов казино постигла та же судьба, что и завод Монфорта: община проголосовала против него. Казино расположилось в округе Пало-Альто и было возведено в Эмметсбурге, всего в двадцати пяти милях к востоку от нас.

Может быть, голосуя против казино, мы снова хотели повернуться спиной к будущему. Может, предали нашу историю как города, не чуждого прогрессу. Может, проявили наивность. Но мы верили, что выстроим Спенсер такой, какой хотим.

У нас была ярмарка округа Клей, одна из лучших сельских ярмарок в Соединенных Штатах, традиция которой существовала почти сто лет. В округе Клей было меньше двадцати тысяч жителей, но ярмарка привлекала более трехсот тысяч человек, которых ждали девять дней скачек, соревнований, пиршеств и развлечений. У нас была настоящая трасса для гонок и соревнований тракторов, отдельный манеж для лошадей и длинные ряды металлических прилавков, на которых было все — от цыплят до пончо из меха ламы. Фургоны доставляли посетителей от места парковки (на травянистом поле) до входных ворот. Мы даже установили воздушную дорогу, чтобы доставлять людей с одного конца ярмарки до другого. Примерно в десяти милях к югу от Спенсера на главной дороге весь год стоял щит, отсчитывающий недели до ярмарки. Оно было нарисовано на стене кирпичного здания, стоявшего на самом высоком холме в округе.

У нас была Гранд-авеню, историческая ценность, капитально отремонтированная в 1931 году и возрожденная в 1987-м. В конце 1990-х планировщик нашего города Кирби Шмидт провел два года, изучая пути развития нашего даунтауна. Кирби был одним из местных уроженцев, который едва не покинул Спенсер во время кризиса 1980-х, Его брат уехал на Восточное побережье, а сестра — на Западное. А Кирби собрал за кухонным столом свою молодую семью, и они решили выстоять. Экономика улучшилась, и Кирби получил работу от города. Несколько лет спустя я дала ему ключ от библиотеки, и он начал каждое утро приходить к шести часам, чтобы просматривать микрофильмы, старые газеты и знакомиться с местными историями. Во время этих ранних визитов Дьюи, как правило, спал; по утрам он открывал глаза только с моим приходом.

В 1999 году Гранд-авеню между Третьей и Восьмой улицами была внесена в Национальный регистр исторических мест. Об этом районе упоминали как о великолепном примере стиля «прерия-деко» и как об одном из оставшихся образцов городского планирования эры депрессии. Обычно требовалось два или три обращения, чтобы войти в регистр, но благодаря Кирби Шмидту Гранд-авеню была единодушно внесена в регистр при первом же обращении. В то же самое время сестра Кирби с семьей вернулась в Спенсер из Сиэтла. Она хотела растить своих детей как в давние времена — в Айове.

Другое из уникальных и ценных достоинств Айовы — это ее люди. Мы порядочные, спокойные, трудолюбивые обитатели Среднего Запада. Мы горды, но в то же время скромны. Нам чуждо хвастовство. У нас людей ценят за то, с каким уважением относятся к ним соседи, и нет другого места, где мы хотели бы жить, кроме как рядом с этими соседями в Спенсере в Айове. Мы привязаны не только к этой земле, на которой поколениями работали наши семьи, но и друг к другу. И яркая блестящая нить, которая в сотне мест блестит на этом гобелене, — Дьюи. В нашем обществе люди считали: вы должны что-то делать, дабы получить признание. Мы считали, что знаменитый город должен пережить цунами и лесной пожар, или стать родиной президента, или раскрыть какое-то ужасное преступление. Знаменитый кот спасет ребенка из пылающего здания, найдет дорогу домой после того, как его оставили на другом конце страны, или промяукает национальный гимн. Но лучше, чтобы этот кот не обладал особыми талантами и героизмом, а просто пользовался вниманием прессы, имел хорошего пресс-агента — в противном случае он никогда не попал бы в «Тудей-шоу».

Ничего такого в Дьюи не было. Он не совершал блистательных подвигов. Никто не содействовал его успеху. Мы не хотели, чтобы он представлял собой нечто большее, чем любимый библиотечный кот из Спенсера, Айова. Да и он сам только этого и хотел. Он удрал только один раз, отошел всего на два квартала, но и этого ему показалось более чем достаточно.

Дьюи не был особым потому, что делал нечто экстраординарное. Он просто был таковым. Словно один из тех вроде бы обыкновенных людей, которые, стоит их узнать поближе, сразу же выделялись из толпы. Ни дня они не проводили в безделье, никогда не жаловались и никогда не просили больше, чем им причиталось. Как те редкие библиотекари, продавцы машин и официантки, которые из принципа безукоризненно работали и относились к своим обязанностям с полной самоотдачей. Они знали свое предназначение в жизни и исключительно хорошо его исполняли. Кое-кто получал награды, кое-кто обзаводился деньгами; многим доставались лишь благодарности. Продавцы в магазинах. Банковские кассиры. Автомеханики. Просто матери. Миру свойственно возносить уникальных и громогласных, богатых и самовлюбленных, а не тех, кто просто безупречно делает свое дело. Начало жизни Дьюи было убогим и скромным (на улице Айовы); он пережил трагедию (в ледяном ящике); он нашел свое место (в библиотеке маленького городка). Может, в этом и есть ответ. Он нашел свое место. И каким бы маленьким оно ни казалось, привязанность Дьюи к нему, цель его существования и сделали библиотеку лучшим местом.

Я не хочу умалять достоинств кота, который, выскочив из машины хозяев, пять месяцев через снежные заносы и палящую жару добирался до дому. Его вело воодушевление — никогда не сдаваться, всегда помнить, как важен дом. При всем своем спокойном существовании, Дьюи усвоил и эти уроки. Он так и не сдался во время той бесконечной ночи в насквозь промерзшем ящике, он был предан библиотеке, которая стала его домом. Дьюи не сотворил никакого подвига; он героически вел себя каждый день. Он проводил время, меняя восприятие жизни обитателей Спенсера из Айовы, каждый раз устраиваясь на каких-то других коленях.

Вы, без сомнения, заметили бы, как наливаются спелостью молодые початки. Они все обвиты шелковыми нитями. Каждая из них крепилась к определенному месту, и из него вырастал початок лишь в том случае, если пыльца оплодотворяла эту нить. Початки шли в рост один за другим — оплодотворенные шелковые нити делали свое дело. Таким же образом действовал и Дьюи. Он день за днем завоевывал сердца одного человека за другим. Он никогда не оставлял никого без внимания, ни к кому не ластился, чтобы получить воздаяние. Если вы были открыты и отзывчивы, он существовал ради вас. Если вы были замкнуты, старался расшевелить. Дьюи представлял собой личность: энергичную, честную, очаровательную, яркую, скромную (для кота), и, кроме того, он был другом для всех и каждого. Дело было не только в его красоте. И не в том, что с ним была связана какая-то громкая история. Дьюи обладал харизмой, как Элвис Пресли или другие люди, которых мы всегда будем помнить. В Соединенных Штатах есть десятки библиотечных котов, но никто и близко не подошел к достижениям Дьюи. Он не был для людей просто очередным котом, которого можно погладить и улыбнуться ему. Каждый постоянный посетитель библиотеки — все до одного! — чувствовал, что у него с Дьюи уникальные отношения. Он вызывал такие чувства у всех и каждого.

Шарон часто приводила свою дочку Эмми, у которой был синдром Дауна, повидаться с Дьюи. Особенно в воскресенье, когда приходил ее черед кормить Дьюи. Каждый субботний вечер Эмми спрашивала ее: «Завтра день Дьюи?» Первое, что делала Эмми в «день Дьюи», — это кидалась его искать. Когда он был юным, обычно ждал у дверей, а когда повзрослел, Эмми часто находила его греющимся на солнце у окна. Она хватала его и несла к маме, чтобы они вместе могли его приласкать. «Привет, Дьюи. Я люблю тебя», — мягким, нежным голосом говорила Эмми — таким же, каким с ней общалась мама. Для Эмми это был голос любви. Шарон всегда боялась, что Эмми будет слишком сильно тискать Дьюи, но они с ним были друзьями, и она понимала его так же хорошо, как любого из нас. Она всегда была с ним на удивление нежна.

Ивонн Берри, одинокая женщина под сорок лет, приходила в библиотеку три или четыре раза в неделю. Каждый раз Дьюи находил ее и минут пятнадцать проводил у нее на коленях. Затем хитрец уговорил ее открыть дверь ванной, чтобы он мог поиграть с водой. Это был их ритуал. Но в тот день, когда Ивонн пришлось усыпить своего кота, Дьюи просидел с ней больше двух часов. Он не знал, что случилось, но понимал — пришла беда. Годы спустя, когда она рассказала мне эту историю, я видела, насколько важной она остается для нее.

Столетие подходило к концу, все менялось, и Дьюи взрослел. Он проводил больше времени в своей постельке, энергичные игры сменились спокойными поездками на книжной тележке с Джой. Вместо того чтобы вспрыгивать на тележку, он мяукал Джой, чтобы она подсадила его, и ехал, как капитан на носу своего корабля. Он перестал прыгать на осветительную арматуру — я считаю, дело было не в физических способностях, а в том, что это развлечение ему надоело. Он не избегал грубоватых тисканий, но любил мягкое обращение, как тот бездомный, который стал одним из его лучших друзей. В таком городе, как Спенсер, трудно оставаться невидимым, но этому мужчине почти удалось добиться успеха. Он просто каждый день появлялся в библиотеке — небритый, непричесанный и неумытый. Он никому не говорил ни слова. Никогда ни на кого не смотрел. Ему был нужен только Дьюи. Он подхватывал его и перекидывал себе через плечо; Дьюи, мурлыча, висел так минут двадцать, пока этот человек излагал ему все свои секреты.

Когда Дьюи перестал прогуливаться по верху книжных полок, Кей принесла из дому старую кошачью колыбельку и поставила ее на верх полочки на своем рабочем столе. Дьюи сворачивался в ней и наблюдал, как Кей работает. Она внимательно относилась к его потребностям, меняла ему еду, расчесывала свалявшуюся шерсть, помогала мне купать его. Она не была столь терпеливой или мягкой, как я, но даже самое решительное ее обращение с Дьюи заканчивалось нежным поглаживанием его по голове. Как-то незадолго до того, как Кей приступила к новым обязанностям, Дьюи прыгнул в свою постельку, и полочка упала. Кот, растопырив все четыре лапы, отлетел в одну сторону, а блокноты и скрепки в другую. Прежде чем последняя из них упала на пол, Дьюи вернулся, чтобы осмотреть масштабы разрушения.

— Тебя мало что пугает в этой библиотеке, не так ли? — пошутила Кей, и улыбка, которая, как я подозревала, всегда таилась у нее в сердце, ямочками проявилась на щеках.

«Только ванна и щетка», — мог бы сказать Дьюи, прояви он честность. Чем старше он становился, тем больше ненавидел расчесывание.

Кроме того, у него не хватало терпения общаться с дошкольниками, которые таскали и тискали его. Он напрягался, давая понять, что не хочет больше терпеть такое обращение. Однако никогда не обижал малышей и редко от них убегал. Когда какой-то ребенок начинал ему надоедать, он просто отползал и прятался.

Малыши — это была особая история. Однажды я наблюдала, как Дьюи прыгал в нескольких футах от малышки, которая ковыляла по полу в ходунках. Я часто видела, как Дьюи обращается с малышами, так что ничего не опасалась. Но обращаться с малышами надо деликатно, не говоря уж о молодых мамах. Особенно с ними! Дьюи просто сидел со скучающим выражением на физиономии, и на расстоянии казалось, что он как бы говорит: «Никак ты уже ходишь?» Затем, когда он решил, что я не смотрю в его сторону, он, извиваясь, придвинулся на дюйм ближе. «Туда смотреть не стоит, — как бы говорил он, — оцени мое поведение». Через минуту он повторил свой маневр. Затем еще раз. Медленно, дюйм за дюймом, он подползал все ближе, пока, наконец, не оказался вплотную к ходункам, сунул голову через их край, как бы убеждаясь, что ребенок внутри, затем прилег, положив голову на лапы. Малышка протянула ручонку поверх ходунков и ухватила его за ухо. Дьюи повернул голову, чтобы ей было удобнее. Она засмеялась, запрыгала на месте и потянула его за ухо. Дьюи сидел неподвижно и выглядел вполне удовлетворенным.

В 2002 году мы взяли на работу нового помощника детского библиотекаря Донну Стенфорд. Донна поездила по миру как волонтер Корпуса мира и недавно вернулась на северо-запад Айовы, чтобы ухаживать за матерью, которая страдала болезнью Альцгеймера. Донна была спокойной и добросовестной, и сначала я подумала, что Дьюи именно поэтому проводит с ней несколько часов в детском отделе. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы понять — Донна не знает никого в городе, кроме своей матери, и даже такое место, как Спенсер, — или, может быть, именно такое место, как Спенсер, где все тесно связаны между собой, — могло показаться человеку со стороны холодным и замкнутым. Единственным здешним обитателем, кто привязался к Донне, был Дьюи. Он любил ездить у нее на плече, когда она в своем кресле на колесиках направлялась к полкам выбирать книги. Устав от этого, он взбирался к ней на колени, чтобы Донна могла приласкать его. Порой она читала ему детские книги. Как-то я с удивлением застала их: Дьюи покоился с закрытыми глазами, а Донна была погружена в глубокие раздумья. Скорее всего, она была удивлена.

— Не беспокойся, — сказала я ей. — Это часть твоей канцелярской работы — иметь дело с этим котенком.

Затем появился Скотт, бойфренд Джоди. Бедный Скотт во время своей первой поездки в Спенсер попал, что называется, с головой: праздновалась золотая свадьба моих родителей. Это была не просто семейная вечеринка. Событие состоялось в Конвент-центре Спенсера, в котором было четыреста пятьдесят сидячих мест. Но даже и этот зал не мог вместить всех желающих. Когда дети Джипсонов поднялись на сцену, чтобы исполнить «Ты мой солнечный свет» на стихи, посвященные семье, и соло моего брата Дуга «Посмотри на нас» Винса Джилла, вдоль стен стояло больше сотни людей, ждавших своей очереди поздравить папу и маму. Всю жизнь они воспринимали мир как свою семью.

Стоило Джоди покинуть дом, как мои отношения с ней заметно улучшились. Мы понимали, что можем быть отличными друзьями и невозможными соседями. Но, посмеиваясь над настоящим, мы воздерживались вспоминать прошлое. Может, матерям и дочерям вообще не стоит этого делать. Но это не значит, что нельзя попытаться…

— Я знаю, у нас с тобой были нелегкие времена, Джоди.

— О чем ты говоришь, мама?

С чего мне начать? Мое здоровье. Мои отлучки. Беспорядок в ее комнате. Бренди.

— В Манкато. Помнишь? Мы проходили мимо магазина, и ты сказала: «Как я хочу эту рубашку, мама, но знаю, что у нас нет денег, так что обойдусь». Ты не просто ее хотела, она была тебе необходима, но ты никогда не доставляла мне затруднений. — Я вздохнула: — Тебе было всего пять лет.

— Ох, мама, это просто жизнь.

И вот тут я поняла, что она права. И хорошее, и плохое — это все просто жизнь. И пусть она идет себе. Не стоит переживать из-за прошлого. Вопрос вот в чем: с кем тебе придется делить ее завтра?

Этим же вечером мы с Джоди взяли Скотта в библиотеку, чтобы он встретился с Дьюи. Вот тогда я и поняла, что у молодых людей серьезные отношения; раньше Джоди никогда не знакомила с Дьюи никого из своих бойфрендов и, насколько я знаю, никого из них это не интересовало. Дьюи, конечно, был вне себя от радости при виде Джоди. Она всегда была его любимицей. Скотт дал им время побыть вместе, а потом осторожно поднял Дьюи и погладил его. Не по животу, чего Дьюи терпеть не мог, а по спине. Повесив Дьюи на плечо, он прошелся с ним по пустой библиотеке. Вытащив камеру, сделал несколько снимков для своей матери. Она слышала истории Дьюи и была его большой поклонницей. У меня потеплело на сердце, когда я видела их вдвоем. Скотт был таким нежным и любящим. И как я могла не признать парня, у которого хватило ума сделать фотографии для матери?

Мне не пришло в голову, что в этом есть что-то необычное, — юная женщина ведет своего бойфренда в библиотеку для встречи с котом своей матери. Дьюи был членом семьи, и его мнение что-то да значило. Как кто-либо мог рассчитывать стать членом такой семьи, не познакомившись с ним? И я доверяла Дьюи, знала, что он сможет почувствовать плохое; он был мой часовой и всегда защищал тех, кого любил. Зрелище Скотта с Дьюи и Дьюи со Скоттом показало мне все, что я хотела увидеть.

В эту минуту я и думать не могла о Дьюи как о библиотечном коте — Дьюи был моим котом. Я была тем человеком, к которому он пришел за любовью. За уютом. И я дала ему и любовь, и уют. Он заменял мне мужа или ребенка — я не считала себя одинокой, у меня хватало друзей. И не маялась бездельем — я любила свою работу. Я не искала в нем чего-то особенного. Мы виделись не каждый день и жили врозь. Мы могли провести весь день в библиотеке и не видеться друг с другом. Но, даже не видя его, я знала, что он здесь. Мы были предназначены, осознавала я, чтобы делиться жизнью друг с другом — и не завтра, а всегда.

Я считала Дьюи более особенным, чем любое животное, которое мне довелось знать. Я и представить себе не могла, что животное может обладать такими достоинствами. Тем не менее по сути это ничего не меняло. Это был мой кот, но он принадлежал библиотеке. Его место было на публике. День-два Дьюи с удовольствием гостил у меня дома, но, как только мы садились в машину и направлялись в даунтаун, в библиотеку, он ставил передние лапы на приборную панель и взволнованно смотрел в окно. Поворачивать мне приходилось осторожно, чтобы он не соскользнул. Когда до Дьюи доносились запахи из «Сестерс-Мейн-стрит кафе», он понимал, что мы всего в нескольких кварталах. Вот тут он в самом деле приходил в возбуждение, перемещался к подлокотнику и упирался лапами в боковое стекло, явно требуя, чтобы дверь поскорее открылась. «Мы здесь! Мы на месте!» Глядя из-за плеча, он чуть ли не орал на меня, когда мы въезжали в аллею. Едва только открывалась дверца, он прыгал мне на руки, и я переносила его через порог. А затем… фьюить!

Больше всего Дьюи любил быть дома.







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке