К. А. Злобин

111-я стрелковая в Любанской операции[37]

Я родился в 1921 г. в деревне Бардаковка Курской области в Крестьянской семье. В 39-м закончил педучилище и до призыва в Красную Армию работал сельским учителем.

Война застала меня курсантом Военно-политического училища в Радомышле, вскоре эвакуированного в Камышин. В декабре 1941 г начальник училища получил приказ о передаче всех курсантов в распоряжение Главного политического управления.

Мы прибыли в Москву 29 декабря, а уже 30-го отправились политбойцами на фронт. Я попал в 532-й сп 111-й сд.

В это время дивизия под командованием полковника С. В. Рогинского после тяжелейших боев на Волхове за деревней Веретье готовилась к новому наступлению. До Малой Вишеры мы ехали эшелоном, оттуда маршем, лесными дорогами направились к Волхову. По пути колонну несколько раз бомбили немецкие самолеты.

Сопровождавший офицер привел нас на большую поляну, где всех распределил по батальонам. Меня определили в пулеметную роту 2-го батальона. Комбатом был майор Русаков, комиссаром — старший политрук Двойнин.

В начале января 1942 г. меня назначили командиром пулеметного расчета и одновременно заместителем политрука роты. В пульроте было 3 расчета, 21 человек, многие из которых впервые видели станковые пулеметы. Лишь командир одного из расчетов Николай Чулдин отлично знал пулемет. Несколько дней мы с Чулдиным обучали бойцов пулеметному делу.

В это время войска 2-й УА уже переправлялись через Волхов. Наконец настал и наш черед. Поставив пулеметы на лыжи, мы по льду перешли реку и выдвинулись на опушку леса между Любиным Полем и Мостками. Пульрота заняла позицию на обочине шоссе Чудово — Новгород. К нам прибыл командир артдивизиона старший лейтенант Байгарин и предупредил, что мы должны открыть огонь после артподготовки, когда в бой пойдет пехота.

Еще не рассеялся туман, как заговорила артиллерия. Она посылала свои «гостинцы» к проволочным заграждениям переднего края врага. Из леса, как комья снега, выскочили наши автоматчики в маскхалатах. Вслед за огневым валом они летели на лыжах вперед. Взвилась красная ракета — сигнал пехоте и нам. Застрочили наши пулеметы, и сразу ожили огневые точки противника. Артиллерия перенесла свой огонь на село, откуда били немецкие пулеметы.

Пехота пошла в атаку. 532-й полк выбивал фрицев из Мостков, а 468-й штурмовал Любино Поле. Немцы убегали по шоссе в сторону Спасской Полисти и от Мостков в лес. Их преследовала наша пехота. Вслед за пехотой пошла и наша пульрота. На окраине Мостков находился блиндаж, который мы забросали гранатами и заняли. В нем оказалось три пулемета, один из них — крупнокалиберный.

Продвинувшись вместе с пехотой на 2–3 км, мы уничтожили немецкий полевой госпиталь, а дальше наше наступление захлебнулось. Мы зашли в болотистый лес и продвинулись еще на пару километров. Тут к нам прибежали двое бойцов из 2-го эшелона с известием, что немцы вновь заняли Мостки и Любино Поле, отрезав нас от тылов.

Стемнело. Тихо, слышно лишь, как потрескивают на морозе ели. Вдруг голоса: «Рус, сдавайсь! Сдавайтесь по-хорошему, вам будет сохранена жизнь!»

Затем зазвучали знакомые мелодии: «Яблочко», «Страдания», «Катюша», «Полюшко-поле» и т. д. И снова слова: «Сдавайтесь! Ваше положение безвыходно. Вокруг вас — надежное кольцо!»

Заняв круговую оборону, мы расположились у стволов сосен и молча слушали эту агитацию. Комполка Кухарев задумчиво прохаживался. Внешне он напоминал В. И. Чапаева из одноименного фильма, часто шутил с бойцами. Неожиданно полковник подошел к нашей пульроте.

— Ну, шо, хлопцы, надулись? Будэмо здаватысь али як?

Как по команде, мы ответили хором:

— Нет, товарищ полковник, будем умирать, но не сдадимся!

— Вот и я так думаю. А ну, Костик, — обратился он ко мне, — где твоя хромка? Сыграй им погромче гопака, пускай послухают нашу музыку!

Я взял гармонь, нажал на клавиши, и по лесу эхом покатился задорный мотив. Комполка ударил себя ладонями по коленям и понесся между соснами в пляс, на ходу придумывая слова:

Ой, гоп-гопака,
Фрицу дали драпака,
Ничего, что мы в кольце —
Отдохнем в лесном яйце.
Хватит в рупор нам орать,
Да и песенки играть!
Нас измором не возьмешь,
Зря ты, сволочь, там орешь!
Мы немного посидим,
Отдохнем — еще дадим.
Будет все в порядке —
Драпанете без оглядки.
Агитировать не нужно,
Мы живем все очень дружно.
Вам играем гопака,
Скоро скажем вам: «Пока!»

Наше лесное «яйцо» представляло собой мешок 2?3 км. Мы просидели в нем ровно четверо суток. Огня немцы почему-то не вели. Радист безуспешно вызывал своих: село питание. И вдруг закричал:

— Товарищ полковник, отозвались!

Полковник Кухарев успел лишь сообщить квадрат, где мы находимся, и связь оборвалась.

Положение наше было незавидное. Все запасы продовольствия давно съели, стали варить кору и сыромятные ремешки. А ночью над нами появился «кукурузник»[38] и сбросил мешки с сухарями, сахаром и копченой рыбой. Мы ожили.

Утром по радио немецкий «русак» нас категорически предупредил: «Если по-хорошему не сдадитесь — смешаем вас с землей. Завтра в 10.00 по московскому времени на вас посыплются тонны бомб и снарядов и никого не оставят в живых. Хайль Гитлер!» Радио смолкло. Песен для нас фрицы уже не играли.

Комполка подозвал к себе командиров (среди них я узнал старшего лейтенанта Байгарина) и отдал им какое-то распоряжение. Артиллеристы и минометчики вместе с пехотинцами стали зарывать в землю то, что нельзя было взять с собой: готовился выход из «мешка».

Потом полковник Кухарев подошел к нашей роте и спросил:

— Ну, что, слыхали «русака»?

Я сказал:

— Грозно, падлы, предупредили и сразу замолчали…

— Так скилькы ж можно агитировать? — проговорил полковник и снова спросил: — Так что, хлопцы, будэмо здаватысь чи ни?

Радистка всхлипнула:

— Да что вы, товарищ полковник?

— Вот и я думаю, шо нэ будэмо. Костик, — обернулся он ко мне, — ты первый проходил со своими ребятами левее села, где у немцев была огневая точка. Зря не подорвали пулеметы в блиндаже. Теперь там снова засели фрицы и не пропускают нас. Скажи, можно ли в том месте перейти дорогу? Тикать нам трэба сегодни — завтра будэ пиздно…

Командир похлопал меня по плечу и решительно сказал:

— Ну, вот шо, бери себе ребят и действуй — открывай путь на выход: он лежит через той блиндаж…

Я ответил, что возьму тех, кто сам пожелает идти со мной. Дорога предстояла нелегкая: бурелом, воронки, немцы рядом… Вызвались двенадцать бойцов и радистка с санитаркой.

С наступлением темноты мы двинулись к шоссе. То и дело натыкались на поваленные снарядами деревья, обходили завалы и наконец увидели сквозь кусты белоснежную дорогу. За ней тянулся слабый луч света из блиндажа, пахло дымом. Огневая точка казалась мертвой.

Раздумывать было некогда, и я скомандовал разведчику Васильеву отойти по кювету метров на тридцать и выстрелить по блиндажу из карабина. Если ответят — сменить позицию и дать автоматную очередь.

Вправо я послал разведчика Литасова, предупредив стрелять лишь в том случае, если увидит живую цель. Остальные расположились перед дорогой напротив блиндажа. Через семь минут послышалась короткая автоматная очередь. Но ведь выстрела из карабина не было?

Я послал к Васильеву санитарку. Оказалось, что он увидел вышедшего из блиндажа немца и прибрал его, как говорится к рукам. Блиндаж тотчас оживился: из него градом полетели трассирующие пули, но Васильев уже сменил позицию и ударил по блиндажу из ПТР. Видимо, попал в амбразуру, так как пулемет замолчал.

Через связного я передал команду Литасову открыть огонь по блиндажу сначала из винтовки, потом из автомата, что и было сделано. Немецкий пулемет молчал. Мы тоже не стреляли, не отрывая взглядов от блиндажа.

Неожиданно из амбразуры по Васильеву ударил автоматный огонь. Он ответил тем же, даже сделал выстрел из ротного миномета, но мина разорвалась за блиндажом.

Мы решили под покровом темноты переползти дорогу. Первый со связкой гранат пополз Калмыков, потом я, за мной радистка и Тареев с гранатами. Немец из блиндажа продолжал вести наугад автоматный огонь. Мы залегли. Калмыков подполз к блиндажу, выругался и швырнул в амбразуру связку гранат, а сам — бегом к нам. Раздался взрыв, за ним — тишина.

Калмыков направился к блиндажу, но из него неожиданно выскочил немец, и Калмыков уложил его из автомата. Перешагнув через убитого, он откинул брезент, закрывавший вход в блиндаж, и крикнул:

— Заходи, ребята! Путь свободен.

Оставив у дороги Тареева, мы вошли внутрь. Там горела лампа, похожая на шахтерскую, догорали в печке дрова. На полу лежали двое убитых немцев, а третий повис на пулемете, все еще удерживая мертвой рукой автомат.

Калмыков остался в блиндаже, а мы с радисткой вернулись к своим. Отправив связного к командиру полка и оставив на дороге дежурных, мы с ребятами направились в блиндаж. Вытащив из него убитых немцев, стали греться и сушиться у печки. Кое-кто не побрезговал и переоделся в немецкое тряпье.

Все наши окруженцы во главе с командиром полка на рассвете перешли дорогу. Полковник Кухарев вошел в блиндаж и шутя поднял руки перед переодетыми бойцами: «Их хенде хох!» Он приказал нам оставаться в блиндаже, а сам повел людей в лес, откуда мы наступали на Мостки[39]. Вскоре нас в блиндаже сменили автоматчики другой части.

По квадрату, где мы находились накануне, немцы, не дожидаясь 10 часов, открыли ураганный артиллерийский огонь. Потом появились 30 «юнкерсов», снизились над лесом, и из них пачками, как из мешков, посыпались бомбы.

Полковник Гавриил Кириллович Кухарев получил от командования новую задачу: принять участие в овладении Спасской Полистью, на которую с юга наступали части 376-й дивизии.

111-я сд обошла село слева и зашла немцам в тыл. Противник оказался в мешке. Завязался бой не на жизнь, а на смерть. Нашему полку довелось сражаться у стыка дорог, где немцы контратаковали нас пять раз, стремясь отогнать от Спасской Полисти. После четвертой контратаки положение 2-го батальона стало критическим из-за больших потерь, и комбат попросил подкрепление. Командир полка выделил нашу роту. Я был тогда командиром 1-го расчета и первым номером при пулемете «максим», одновременно исполняя обязанности ротного политрука, выбывшего по ранению.

Со всех сторон взрывались немецкие мины и снаряды, перелетавшие через передний край, а мы ползком тянули на лыжах три «максима», банки с пулеметными лентами, ящики гранат и бутылки с зажигательной смесью.

И вот мы на огневой позиции. Рота выдвинулась на правый фланг. Перед нами была большая поляна, редкий сосновый лес и двухметровый кустарник. Порошил снег. Слева шла сумасшедшая перестрелка, у нас пока стояла тишина. Я посоветовал пулеметчикам хорошо замаскироваться, зарядить пулеметы и быть наготове: вероятно, немцы будут пытаться зайти к нам в тыл.

Со стороны противника послышался звук моторов и сразу же прекратился. По-видимому, немцы тягачами доставили пушки. Спустя какое-то время отчетливо раздался гул танков. Наблюдатель заметил на поляне двух немцев с биноклями, осматривающих наши позиции. Через несколько минут они скрылись.

Спустя час противник открыл артминогонь по нашему переднему краю. Затем на поляну короткими перебежками выбежали немецкие солдаты, ведя огонь из автоматов. Наши бойцы ответили дружным огнем, и немцы переметнулись к правому флангу. Больше ждать было нельзя. Прозвучала команда «Огонь!», и заработали наши «максимы». По огневой ударили минометы, ряды атакующих стали нарастать.

Два наших пулемета открыли огонь по фронту, поражая противника. На нас пошли два танка, ведя стрельбу из пушек и пулеметов, за ними — новые ряды автоматчиков. Продолжали бить минометы. Разрывы мин и снарядов срезали верхушки сосен, поднимали в воздух фонтаны земли со снегом. Немецкие танки подошли чуть ли не вплотную и вели огонь по нашей позиции. Калмыков с двумя связками гранат пополз к ближайшему танку. Одну за другой он бросил их под танк. Взрыв, второй, и танк загорелся. Танкисты попытались выбраться через нижний люк, но Калмыков прикончил их из автомата. На обратном пути его ранило в левую руку и бедро, но он все равно занял свое место у пулемета и продолжал стрелять. Второй танк, сделав несколько выстрелов из пушки, развернулся и ушел, за ним побежали оставшиеся в живых немецкие солдаты.

Однако обстрел продолжался. Один снаряд попал в сосну, и она, шумно треснув, повалилась на наш пулемет. Нам с трудом удалось высвободить его из-под сосны, занять новую позицию и продолжать вести огонь. Последняя контратака немцев была отбита.

На поле боя осталось лежать много фашистских солдат. Поредели и наши ряды. Из двадцати трех пулеметчиков, вступивших в бой, уцелело шестеро — по сути, один пулеметный расчет. Я получил ранение в ухо.

Немцы отошли, и нам представилась возможность отдохнуть. Мы получили небольшое пополнение и боеприпасы.

Моя рана загноилась, и вместе с другими ранеными я был отправлен в 120-й медсанбат. 20 февраля 42-го г. меня перевели в госпиталь № 2750 г. Боровичи, где я пробыл до 30 апреля, а потом вернулся в свой 532-й полк.

Наш полк только что вышел из очередного окружения и занимал оборону у Сенной Керести. Меня назначили комиссаром полка. Как только ставилась боевая задача подразделениям, я собирал комсоргов батальонов и рот, разъяснял суть задания и подчеркивал авангардную роль комсомольцев в предстоящем бою, напоминая, что смелость города берет, а трусость — шаг к смерти. Когда разгорался бой, я не мог усидеть в политотдельской палатке и шел к пулеметчикам, помогая новичкам осваивать пулемет. Нередко ходил на задания с разведчиками.

Вскоре мы получили приказ снова отправляться к Спасской Полисти, где немцы укрепили свои позиции. Дивизии было присвоено звание 24-й гвардейской, а мы стали 72-м гвардейским полком.

После боев за Спасскую Полисть дивизия воевала под Вяжищами, откуда была выведена на отдых и переформирование. Впереди предстояли новые бои за освобождение Ленинграда от блокады: в конце августа 1942 г. 24-я гвардейская наступала в первом эшелоне на Синявино, но эта операция заслуживает отдельного рассказа.

К. А. Злобин,

гв. капитан в отставке,

бывш. командир расчета пулеметной роты 2-го сб 532-го сп 111-й сд 59-й армии


Примечания:



3

Выделено И. В. Сталиным. — Сост.



37

Рукопись предоставлена музеем 37-й железнодорожной школы пос. Мга.



38

Двухместный самолет У-2. — Сост.



39

111-я сд овладела д. Мостки 12 февраля 1942 г. — Сост.






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке