И. X. Венец

2-я ударная не сдавалась!

Прошло более 50 лет с тех пор, как трагически завершилась Любанская операция.

Я был военным комиссаром 59-й отдельной стрелковой бригады с октября 1941 до 25 июня 1942 г., т. е. до полного завершения боев в окружении.

Формирование бригады началось в конце 1941 г. в селе Дергачи Саратовской области. Руководить формированием довелось мне, так как командир бригады и начальник штаба прибыли в нее только в 20-х числах декабря, за день-два до отправления в действующую армию.

На должность командира бригады был назначен подполковник Черник. До этого он работал в аппарате военного атташе в Китае и, как оказалось, не был способен управлять войсками в бою, да еще в сложных условиях лесисто-болотистой местности. Его военная неграмотность плюс болезненное самолюбие обернулись лишними потерями в первом же бою на рубеже р. Волхов в районе Бор — Костылево — Арефино и особенно в районе Мясного Бора, где он потерял всякий контроль за боевыми действиями и был отстранен от должности.

О начальнике штаба майоре Старцеве рассказать много не могу, поскольку в боях за Мясной Бор и Спасскую Полисть он получил ранение, и пути наши разошлись. Исключительно хорошо зарекомендовал себя комиссар штаба бригады старший политрук Петр Есюткин. Долгое время он был и комиссаром, и начштаба и с успехом справлялся со своими обязанностями.

Начальником политотдела был назначен батальонный комиссар И. А. Канащенко — добросовестный, ответственный партийный работник. Из состава политотдела помню только И. П. Панькова — блестящего политпропагандиста.

В эшелоне, который отправлялся со ст. Алтата на фронт последним, находился и я. Во время остановки на ст. Саратов к нашему эшелону был прицеплен еще один вагон, в котором разместились прокуратура, военный трибунал во главе с председателем Абрамовым, особый отдел, которым руководил А. Н. Синев. В пути, на одной из остановок, я познакомился с «пассажирами» нового вагона. Хорошо запомнил воспитанного, интеллигентного военюриста Абрамова и его следователя Зиновьева. Потом я узнал, что они трагически погибли в ночь с 21 на 22 июня 1942 г. Помню, тогда насторожил меня бесцеремонностью и надменностью начальник особого Отдела Синев, а вот его заместитель И. И. Дмитрохин сразу расположил к себе своей добротой, скромностью и, я бы сказал, застенчивостью. В отличие от своего начальника Иван Иванович обладал исключительным трудолюбием и мужеством. Его часто видели в боевых частях на переднем крае.

Среди других я запомнил командира медсанроты Лысенко, комиссара роты Тодрина, заведующую аптекой Тельнову, врачей Е. А. Кузьмину, Копайгородскую, Любовь Семеновну Фельджер, сестер Серую, Пилецкую.

К сожалению, командный состав, в том числе командиры частей и подразделений и политработники, в большинстве своем были призваны из запаса, не имели боевого опыта, а времени на учебу не было. Только в последний день перед отправлением первого эшелона мы попытались провести единственное учение бригады на тему «Марш и встречный бой» в совершенно открытой степи. Однако завершить его не удалось — внезапно поднялся буран со снежной вьюгой, обморозившей много людей. Личный состав оказался плохо обмундирован, не было даже теплого белья.

При формировании были проблемы с поступлением вооружения и материальной части. Так, пушки и минометы, часть требуемого количества винтовок и немного автоматов мы получили только в Ярославле, в последних числах декабря 1941 г., когда поступили в состав 2-й ударной. Тогда же получили теплое белье, ватники и стеганые брюки.

Эшелоны продвигались крайне медленно. Первый эшелон прибыл на ст. Неболчи на рассвете 31 декабря. Здесь мы получили первое боевое крещение: три истребителя немецкой авиации обстреляли нас и сбросили мелкие бомбы. К счастью, жертв не было. Пешими, по глубоким снежным заносам, расчищая путь транспорту и боевой технике, части двинулись вдоль р. Меты к Малой Вишере и далее по маршруту наступления передовых частей 2-й УА.

Кажется, 11 января 1942 г. нас с командиром бригады Черником встретил в горящей деревне Некрасове представитель оперативной группы 2-й ударной и пригласил в один из уцелевших домов для доклада командующему. Войдя в дом, мы было начали представляться Г. Г. Соколову, однако он указал на другого генерала, находящегося здесь же. Это был генерал-лейтенант Н. К. Клыков — новый командующий, которому мы и доложили о составе и месте сосредоточения бригады. Тогда же получили указание о дальнейшем пути следования и пункте сосредоточения. Им оказалась глубокая лесная балка — долина, открытая всем ветрам, которые еще больше усиливали и без того лютые морозы.

Однако, получив боевое распоряжение, части бригады без какой-либо передышки после ночных изнурительных маршей сразу же заняли исходное положение во втором эшелоне армии, чтобы с утра грядущего дня принять участие в предполагавшемся прорыве. 13 января 1942 г. началось наступление, а уже 14 января нашей бригаде была поставлена задача: через боевые порядки 327-й сд войти в прорыв на рубеже деревень Бор — Костылево — Арефино и, действуя по тылам немцев, выйти ко второму эшелону их обороны на линии Мясной Бор — Спасская Полисть, перерезать железную дорогу Новгород — Чудово и с ходу овладеть этими пунктами.

Следует отметить, что командир и штаб бригады не имели даже светлого времени для того, чтобы провести рекогносцировку, поставить конкретные задачи командирам частей, определить направление проведения столь сложной боевой операции, организовать взаимодействие.

С рассветом 14 января, развернув боевые порядки по фронту, бригада начала движение. Предстояло преодолеть Волхов и его широкую долину. Деревни на противоположном берегу реки были охвачены пожарами. При продвижении частей бригады по льду реки наши боевые порядки подверглись сильному воздействию огнем противника, особенно артиллерии. Со своего НП на крутом берегу Волхова мы с горечью наблюдали, как после каждого выстрела на снегу оставались лежать убитые и раненые. Был убит командир первого батальона Каравацкий. Но, несмотря на потери, к середине дня бригада достигла рубежа обороны немцев на Волхове и, втянувшись в прорыв, заняла деревни Костылево, Арефино, Бор.

Поздно вечером, свернув боевые порядки, колоннами начали движение по намеченному маршруту, организовав разведку и приняв меры боевого охранения. Идти пришлось по бездорожью, при глубоких снежных заносах и в основном под покровом ночи. Если не считать двух налетов вражеской авиации, какого-либо сопротивления со стороны неприятеля мы не встречали до рубежа Мясного Бора, это и понятно: ведь кругом густой лес, а немцы в таких условиях рубежи не создавали.

Сейчас уже не могу вспомнить, какого числа части бригады подошли к подступам Мясного Бора и сосредоточились в густом лесу. Была ночь, мороз — около 40°. Но костры для обогрева не разводили, чтобы нас не заметили, а если в крайних случаях и зажигали огонь, то его тщательно прикрывали сверху шалашами или плащ-палатками. Люди были изнурены до предела, многие падали и тут же засыпали, отчего около десятка человек замерзли.

В темноте, не имея разведданных о противнике, системе огня, характере оборонительных рубежей на переднем крае и глубине обороны врага, командир бригады Черник с командирами частей поспешно провели рекогносцировку, поставили задачу частям, а в это время поисковые группы вели усиленную разведку на переднем крае.

С рассветом части бригады перешли в наступление. Продвижение бригады после ввода ее в прорыв было обнаружено авиацией противника, и внезапности нашего наступления не получилось. Немцы встретили нас сильным и, надо сказать, умело организованным огнем. Верно определив, что силы наступающих невелики (ведь первой подошла к рубежу и начала наступление только 59-я осбр), противник осмелел и, используя открытые фланги наступающих подразделений, выбросил в наши тылы группы автоматчиков.

Командир бригады Черник в этой сложной обстановке потерял управление. Связь работала нечетко и часто прерывалась. В части пришлось направить офицеров штаба и политотдела. Положение удалось восстановить, но ценой значительных потерь: были убиты начальник оперативного отдела штаба Носов — боевой и опытный офицер, начальник разведки бригады, комиссар Барсуков, ранен комиссар минометного батальона и другие. Я тоже был ранен осколком мины в ногу, но остался в строю. Рана мне показалась пустяковой.

Нашей бригаде кое-где удалось потеснить противника, но перерезать железную дорогу и овладеть Мясным Бором мы не смогли. Сил и средств оказалось явно недостаточно.

В дальнейшем усилиями подошедших частей и нашей бригады оборона немцев была прорвана, захвачен ряд опорных пунктов, в том числе и Мясной Бор, перерезана железная дорога Новгород — Чудово, однако овладеть сильно укрепленным пунктом обороны немцев — Спасской Полистью — оказалось не под силу ни в этом бою, ни в последующих.

После этого наша бригада была выведена во второй эшелон для приведения частей в порядок. Командир бригады Черник, растерявшийся в бою, решением Военного совета 2-й ударной был снят с должности. В тот же день командование бригадой принял полковник И. Ф. Глазунов.

Не более суток находилась бригада во втором эшелоне. Не успели мы отдохнуть от предыдущих маршей и напряженных боев, как поступило боевое распоряжение о вводе в прорыв на новом рубеже. Подключившись к прорыву, бригада оказалась в первом эшелоне наступающих частей и с боями успешно продвигалась в направлении Финев Луг, Ольховка, Горка, Дубовик. В этот же прорыв был введен 13-й кк, в оперативное подчинение которого вошла и наша 59-я бригада.

В первых числах февраля части бригады, удачно применив обходной маневр, овладели деревней Дубовик. Здесь была наголову разбита и уничтожена карательная рота эстонских айсаргов, а командир роты взят в плен и расстрелян.

Затем бригада вошла в крупный лесной массив и, следуя по единственной проселочной дороге, выбралась на опушку леса перед деревнями Большое и Малое Еглино, где была остановлена сильным артиллерийским огнем. Боевые порядки бригады были растянуты, тылы и артиллерия отстали, сил и средств для взятия такого укрепленного рубежа с ходу у нас явно не хватало. Мы перешли к обороне.

К этому времени в Дубовике уже капитально обосновался КП со штабом 13-го кавалерийского корпуса. Мы реально почувствовали конкретное, умелое руководство умного и энергичного человека — командира корпуса генерала Н. И. Гусева. Вспоминая трагический конец 2-й ударной армии, можно только сожалеть, что корпус вместе с таким прозорливым руководителем в мае был выведен из ее состава. Его опыт и мудрость могли оказаться полезными, а принимаемые им решения — повлиять на исход операции по отводу армии.

Для организации и подготовки дальнейшего наступления на рубеже Большое и Малое Еглино, железнодорожного разъезда Еглинка нам дали несколько дней. К этому времени в бригаду поступило пополнение — три лыжных батальона (169, 170 и 171-й), сформированные на Урале. К сожалению, прибыли они к нам накануне дня наступления. Довооружили их на бригадном обменном пункте, а на Подготовку к наступлению времени было крайне мало.

В лесу, в районе БОП, провели митинг, на котором я выступил перед лыжниками. Вместе с комбригом полковником Глазуновым провели совещание с командным и политсоставом батальонов. Кроме того, я собрал отдельно командиров взводов и обратил их внимание на сложившуюся обстановку и задачи. Серьезную подготовку к предстоящему наступлению провел штаб бригады во главе с его комиссаром Есюткиным, исполнявшим одновременно обязанности и начштаба вместо выбывшего по ранению майора Старцева.

Наше наступление началось 8 или 9 февраля 1942 г. Соседом справа, правее железнодорожного полотна метров на 500, была одна из кавалерийских дивизий.

Кто был соседом слева, теперь уже не помню, возможно, 22-я отдельная стрелковая бригада полковника Пугачева. В полосе наступления бригады нам предстояло овладеть опорными узлами сопротивления в деревнях Большое и Малое Еглино, разъездом Еглинка и железнодорожным мостом-виадуком, оказавшимся особенно крепким орешком.

Бои на этом рубеже были особенно упорными. Противник понимал, что, овладев рубежом, мы совсем близко подвинемся к Тосно и Любани, поэтому он сильно укрепил Большое и Малое Еглино. А перед нами была совершенно открытая местность, что ставило нас в труднейшие условия. Преодоление открытого пространства неизбежно вело к большим потерям. Чтобы максимально уменьшить их, мы решили свести остатки личного состава стрелковых батальонов в один, вооружить автоматами и направить лесом для охватывающего маневра слева. Лыжные батальоны наступали по всему фронту.

Замысел оправдал себя полностью. Выйдя в тыл опорного пункта деревни Большое Еглино, наш батальон отрезал немцам единственный путь отхода на Каменку. Противник дрогнул и в панике бежал, неся потери, оставив много трофеев, в том числе штабной автобус, склады с продовольствием и другим имуществом. Овладев Большим Еглино, мы создали серьезную угрозу противнику, оборонявшемуся у деревни Малое Еглино и железнодорожного разъезда. И здесь немцы в панике бежали. Захватив разъезд, мы перерезали рокадную железную дорогу и глубоко вклинились в глубь обороны противника, однако виадуком овладеть не сумели. По приказу комкора Н. И. Гусева ночью он был разрушен бомбардировкой с У-2.

Части бригады, особенно лыжные батальоны, наступавшие с фронта, понесли значительные потери. Они начали преследование отходящего противника, но были остановлены на втором оборонительном рубеже у деревни Каменка, оборудованном немцами за насыпью железнодорожного полотна. Нам удалось захватить отдельные огневые точки немцев, но на большее, к сожалению, сил и средств не хватило. Если бы командование корпуса или, еще лучше, армии ввело здесь свои резервы — успех был бы несомненный…

Опомнившись, рота немцев с тремя танками «Рено» по дороге Каменка — Еглино контратаковали. Пехота была отсечена, а танкам удалось ворваться в деревню Большое Еглино. Завязалась дуэль танка с одним из противотанковых 45-миллиметровых орудий, которым командовал старший сержант Жуков. Танки, как оказалось, были дополнительно экранированы броней, и снаряды отлетали от нее рикошетом. Продолжалась эта дуэль до тех пор, пока танк не смял орудие вместе с расчетом. Не дрогнув ни на минуту, погибли храбрецы. Мы представили посмертно всех бойцов расчета к наградам, а командира орудия — к званию Героя Советского Союза. Но, насколько я помню, командующий фронтом наградил его орденом Ленина. Один из танков был подбит лыжником В. К. Михайловым, два других повернули восвояси. В этот день немцы неоднократно предпринимали контратаки, но все они были отражены нашими бойцами с большими потерями для немцев. О них свидетельствовали горы трупов, сложенных с немецкой педантичностью штабелями в подвалах домов и в снегу на огородах. Захоронить или отправить их в Германию немцы не успели.

В бою за Большое и Малое Еглино очень достойно и мужественно проявили себя командиры и политработники: И. П. Паньков, зам. начальника особого отдела И. И. Дмитрохин, начальник политотдела И. А. Канащенко. Конечно, как в наступлении, так и при отражении контратак бригада понесла большие потери. Не сумев преодолеть вторую линию обороны немцев вдоль рокадной железнодорожной ветки, части бригады закрепились на этом рубеже и перешли к обороне, где стояли насмерть до 25 мая 1942 г., когда начался отвод 2-й ударной. А ведь мы находились всего в 13–15 км от Любани — нашей главной цели.

Бригада вела длительную и активную оборону. Широко было развито снайперское движение. На личном счету отдельных истребителей было более десятка убитых. Помню один из боевых эпизодов: жесточайшую дуэль нашего снайпера — охотника-сибиряка с немецким снайпером, обосновавшимся под прикрытием моста-виадука. Мост этот находился возле нашего правофлангового батальона, продвинувшегося вперед метров на 500 по совершенно открытой местности. Хорошо замаскировавшись, немецкий снайпер терзал батальон. Нельзя было ни пищу подать в боевые порядки, ни проникнуть кому-либо на НП батальона в дневное время без риска быть сраженным. Так был убит один из работников политотдела. Тогда я дал задание комиссару одного из лыжных батальонов найти среди сибиряков хорошего охотника-промысловика. Вскоре комиссар представил мне небольшого ростом, щупленького паренька. Лет ему было не больше двадцати. Я рассказал ему о рискованном задании и спросил, готов ли он выполнить его. Боец заявил, что с малых лет выходил с отцом на промысел белки и научился попадать непременно в глаз, чтобы не повредить шкурку, и дал свое добровольное согласие. Ему подобрали напарника и снабдили обоих оптическими прицелами.

Началась изнурительная охота двух снайперов друг за другом. Демонстративно менялись позиции с применением чучел и других хитрых приемов. В конце концов наш скромный сибиряк сразил немецкого снайпера, а заодно и девицу-предательницу, которая часто выходила с рупором и призывала нас переходить на сторону врага. Наш снайпер и его напарник были представлены к наградам. В один из своих приездов в бригаду член Военного совета И. В. Зуев по-отечески поговорил с ними.

К слову о И. В. Зуеве. Он прибыл к нам в бригаду через несколько дней после назначения во 2-ю ударную армию (вместе с генералом П. Ф. Алферьевым), чтобы познакомиться с личным составом, расспросить об условиях, обстановке. Побывал он и на КП некоторых частей, на огневых позициях артиллеристов и минометчиков. Я его сопровождал.

Возвратившись на КП бригады, мы продолжили беседу за обедом вместе с генералом П. Ф. Алферьевым и командиром бригады полковником И. Ф. Глазуновым. И тут И. В. Зуев вдруг спросил комбрига: «Мне показалось, что Венец что-то скрывает. Не нравится его вид». Пришлось сознаться, что уже продолжительное время я страдаю желтухой. Мне тут же было приказано направиться в госпиталь, от чего я отказался, согласившись лечь в стационар своей медсанроты. Там неожиданно получил посылку от Зуева — несколько банок клюквенного варенья. Запомнился и второй его приезд. Оставив генерала П. Ф. Алферьева решать вопросы с командиром бригады, И. В. Зуев пожелал непременно побывать на переднем крае. Мы обошли все блиндажи и окопы, почти весь наш передний край. Вернулись на КП бригады только к вечеру, голодные и усталые. Сколько в тот день было хороших, поучительных встреч с бойцами и командирами!

Через неделю я получил поздравление с присвоением мне звания старшего батальонного комиссара.

В конце февраля на КП корпуса в Дубовик прибыли К. Е. Ворошилов и К. А. Мерецков. Н. И. Гусев пригласил нас с И. Ф. Глазуновым к себе с докладом. Мы, конечно, волновались, находясь рядом с такими крупными военачальниками. Выслушав доклад комбрига, К. Е. Ворошилов обратился к нам с такими словами: «Сознаете ли вы сами, товарищи, понимают ли ваши воины, как далеко вы забрались, как близко подошли к Ленинграду, чтобы помочь ленинградцам, умирающим от обстрелов и еще больше от голода и холода?» Дальше разговор шел о том, как важно добиться успеха. Тут же К. Е. Ворошилов дал указание представить нас с И. Ф. Глазуновым к награждению орденами Ленина. Увы, в последующей, резко осложнившейся обстановке об этом, видимо, забыли, а права награждать командиров и комиссаров соединений в то время командующие фронтами не имели.

К. Е. Ворошилов пробыл в Дубовике некоторое время. Это, очевидно, стало известно немцам, и они предприняли налет авиации, от которого пострадали не только наши боевые порядки, но и тыловые подразделения. От тяжелых ран погиб зам. командира бригады по тылу.

Конечно, в том, что мы не дошли до места соединения с Ленинградским фронтом, вины нашей нет (я имею в виду корпус, бригаду). Мы делали все, что могли, и даже больше того. Причина — не в нас. Мы держали оборону, вели разведку, не давали противнику снять свои части и перебросить их на другое направление. Я написал: «вели разведку». А вести ее становилось все труднее из-за потерь в ходе боевых действий. Но корпус, и его беспокойный командир Н. И. Гусев, и штаб 2-й ударной армии — все требовали достать языка. И вот она — удача, да какая! — офицер связи немецкого генштаба. Случилось это в конце марта или начале апреля, точно не помню. По какому-то вопросу, вероятно, о путях подвоза и эвакуации, я пригласил к себе командира отдельной саперной роты Тихонова. В беседе с ним я посетовал на то, что вот уже длительное время не можем добыть языка. В ответ на это он предложил мне подобрать поисковую группу из числа лучших коммунистов и комсомольцев роты. Я согласился, и мне были представлены старшина Пушкин и ефрейтор Ванюшин. Разработали план, провели наблюдение, создали группу обеспечения и выбросили их через передний край в тыл к немцам. Укрывшись вблизи пешеходной тропы, храбрецы пересидели там светлое время дня. Когда стемнело, подошли к самой тропе и стали ждать. Видят: идут двое, один горланит песню. По одежде определили — офицер в сопровождении солдата. Смелый бросок: охранника — ножом, пьяному офицеру — кляп в рот, и волоком, через передний край, к своим.

Начальник разведки, находившийся на нашем переднем крае, сразу же по телефону сообщил нам о «добыче». Я тут же приказал выслать навстречу конную упряжку, сидим с И. Ф. Глазуновым, волнуемся. И вот в блиндаж входят усталые, но счастливые разведчики и вводят немецкого обер-лейтенанта в ладной шинели офицера генерального штаба. Как оказалось, он привез награды, документы, приказы. По пути решил навестить своего друга. Встречу отметили изрядной выпивкой, в итоге — такой бесславный конец.

Комбриг И. Ф. Глазунов, я, начальник разведки и переводчик начали допрос. Вначале пленный вел себя довольно нагло: утверждал, что Германия все равно победит, сидел, небрежно развалясь. Знаков различия ни у комбрига, ни у меня из-под курток не было видно. Неплохо владея немецким языком, я подал команду встать и, указав на И. Ф. Глазунова, сказал, что перед ним полковник. Немец вытянулся в стойку, его словно подменили. Глазунов показал в мою сторону и сказал: «А это — комиссар». Лицо немца побледнело, вытянулось, и он испуганно спросил: «Значит, меня расстреляют?» Я успокоил его — сказал, что, во-первых, пленных мы не расстреливаем, а во-вторых, он даже побывает в Москве. Когда же я вернул ему фотографии, в том числе — жены с двумя детьми-карапузами, он сразу изменился к лучшему, стал разговорчивее. Среди многочисленных фотографий была такая, на которой возле красивой легковой машины стоит генерал, перед ним, навытяжку, офицеры и улыбающийся, в свободной позе наш обер-лейтенант. На мой вопрос, кто этот генерал, он ответил: «Отец».

Из штаба корпуса и штаба армии потребовали немедленно отправить пленного к ним. Уже в конце допроса Линдеман — я и сейчас помню его фамилию — попросил бумагу, точно начертил границы расположения 2-й ударной, перечеркнул красным крестом показал, что привез приказ окружить нас, и добавил: «капут». В подтверждение своих слов он вынул из обшлага рукава шинели копию приказа и отдал нам. Вместе с другими документами допроса мы приложили и эту схему. Комиссару корпуса Ткаченко по телефону я сказал об этом, на что получил ответ: «У нас тоже руки длинные!» Нет, не так нужно было реагировать!

Потом этим пленным занимался член Военного совета Волховского фронта.

В десятых числах апреля в бригаду еще раз прибыли И. В. Зуев и Н. И. Гусев. Уже начал таять снег. Мы с ними посетили многие огневые точки вдоль переднего края. На КП во время очень скромного на сей раз обеда (начала чувствоваться нехватка продовольствия) И. В. Зуев неожиданно сказал, что решено нашего комбрига И. Ф. Глазунова назначить зам. начальника штаба 2-й ударной. Я, конечно, выразил свое искреннее сожаление. Мне действительно не хотелось расставаться с этим умным и добрым человеком, достойным командиром, с которым и воевать, и служить было приятно и легко. И. В. Зуев ответил, что решение это окончательное, и тут же спросил, как я смотрю, если бригада будет предложена мне.

Поблагодарив за доверие, я отказался и объяснил, что хорошо понял и определил свое место и роль в бригаде и хочу остаться комиссаром, а командиром прошу назначить другого человека, тем более что в бригаде давно нет и начальника штаба. Так мы расстались с И. Ф. Глазуновым, как оказалось, навсегда. Из окружения он не вышел.

Командиром бригады был назначен подполковник С. А. Писаренко, до этого командовавший стрелковым полком в одной из армий Волховского фронта. Уже с первых дней пребывания на должности он показал себя достойно. Принял бригаду, выразив уважение своему предшественнику и нам, ее ветеранам. У нас сразу же установились хорошие, деловые отношения.

В трудные дни пришлось С. А. Писаренко принять бригаду. Дело в том, что немцы перекрыли прорыв, и нам почти не подвозили продовольствие и боеприпасы, в бригаде начался голод. Нередко приходилось забивать лошадей на мясо. После открытия прорыва в конце марта положение несколько исправилось, но из-за наступившей весенней распутицы, бездорожья и большого расстояния частей бригады от армейских складов вновь резко ухудшилось снабжение. Суточные нормы не выдерживались — и снова недоедание и истощение людей.

Для доставки продовольствия и боеприпасов приходилось направлять большие команды людей с навьюченными лошадьми. Чем становилось теплее, тем обширнее разливались ручьи и реки, пересекающие и без того сложные пути подвоза. Становилось все голоднее. Мы с командирами подразделений большую часть времени находились в частях на переднем крае, на огневых позициях вместе с бойцами. А беспокойный и деятельный комкор Н. И. Гусев через местных жителей изучал режим разлива рек, ручьев, озер и болот. Ни о каком отводе войск и речи не было. Все понимали, что о наступлении весной думать не приходится и прилагали усилия к укреплению и активизации обороны. Даже отвод частей кавалерийского корпуса из состава 2-й ударной не поколебал нашей уверенности в том, что мы здесь надолго.

Преобразование (а по сути дела, ликвидация Волховского фронта) в оперативную группу Ленинградского фронта огорчило всех. Где Ленинград со штабом фронта, а где мы? Время доказало, что наши опасения были не напрасны. Такое решение ставило 2-ю УА в исключительно сложные условия.

В середине мая мы с командиром бригады С. А. Писаренко были вызваны на КП армии, находившийся в лесу У деревни Ольховка. Как оказалось, пригласили командиров и комиссаров всех частей и соединений на заседание Военного совета. Нам объявили о предстоящем выводе 2-й ударной за Волхов и представили план отвода по времени, этапам и рубежам. Были установлены сигналы отхода, по которым он должен начаться.

После заседания нас пригласили на обед, который прошел скованно — все были удручены предстоящим выводом целой армии, части которой растянулись на большие расстояния. В особо сложных условиях оказалась наша бригада, находящаяся на острие оборонительных рубежей. К нам с С. А. Писаренко подошел И. В. Зуев, посочувствовал и пожелал успеха.

Возвратившись в бригаду и поставив в известность о решении Военного совета ограниченный круг лиц, мы начали организационную подготовку. Как-то мы с Писаренко отправились в тыловые подразделения и службы бригады, расположенные в Дубовике, потом — в медсанроту в деревне Горка, чтобы исподволь решить вопросы, связанные с предстоящим отводом. В этот неблизкий путь отправились пешком со своими ординарцами, все с автоматами.

В медсанроту добрались уже ночью, обсудили с командиром и комиссаром основные вопросы, после чего нам предложили воспользоваться чудной русской банькой «по-белому». Неожиданно ночную тишину нарушила сильная ружейно-автоматная стрельба. Сориентировавшись, определили, что стрельба идет не на переднем крае, а значительно ближе, где-то в районе нашего КП. Попытка связаться с КП по телефону не удалась, и мы что было сил побежали туда. Стрельба через некоторое время начала стихать, а затем и вовсе прекратилась. Прибежав на КП, мы узнали подробности происшедшего от комиссара штаба Есюткина. С наступлением темноты он вместе с комвзвода охраны проверил посты и решил пораньше лечь отдыхать. Было на редкость тихо — нигде ни звука, ни костра.

Около 12 часов ночи к нему в землянку вбежал взволнованный командир охраны и доложил, что один из караульных услышал в лесу какой-то разговор на-чужом языке и подозрительную возню. Срочно организованная разведка подтвердила правдивость информации. Было установлено, что метрах в 200–300 от КП бригады в лесу сосредоточилась большая группа немцев. Распоряжением Есюткина тихо, без каких-либо команд, были приведены в полную боевую готовность все подразделения, находившиеся в районе КП. Сам он возглавил разведроту. Приблизившись как можно ближе к расположению немцев, подал команду: «Огонь!» В лесу, в кромешной тьме раздавались крики и стоны раненых. Фашисты, побросав автоматы, спасались бегством. На месте расположения они оставили убитыми 16 своих соплеменников. Раненые рассказали, что два взвода их роты получили задачу проникнуть к нам в тыл, обнаружить в лесу наш КП, тихо подобраться и захватить пленных. Шли по топкому болоту, промокли и замерзли, поэтому решили отдохнуть, чтобы напасть наверняка, а получилось все наоборот. А нам — наука: следовало обратить внимание на стыки с соседями, через один из них проникла эта группа. Но все хорошо, что хорошо кончается. В Калинине еще проживает рядовой С. А. Рябыкин — участник этого боя на КП.

По плану отвода нашей бригаде после получения сигналов было необходимо, оставив прикрытие и создав боевые группы для арьергардных боев, маршем проследовать через пункты первого промежуточного рубежа, чтобы занять второй на линии Ольховки. В этом районе нам надлежало пропустить отходящие части и с арьергардными боями пройти основной рубеж в районе Финева Луга, после чего выйти через «коридор» в районе Мясного Бора. Так было по плану, но на деле…

Сигнала об отходе по рации мы не получили, но увидели условные пожары у соседа справа. Обнаружили же его отход не столько по пожарам, сколько от того, что с этого фланга на нас начали наседать немцы, угрожая отрезать отход по единственному пути — через Дубовик. Мы дали команду на отход. Открытое пространство в районе Дубовика преодолели, развернув боевые порядки, под ружейно-пулеметным и автоматным огнем немцев, с двух сторон пытавшихся окружить нас. Хорошо, что отход наш начался с наступлением темноты, а дальше, за Дубовиком, мы втянулись в лесной массив, что и остановило противника.

Не так, как намечалось, прошло и на промежуточном рубеже в районе Ольховки. Не успели пройти через наши боевые порядки части, как пьяные фрицы с автоматами и ручными пулеметами наперевес, с криками и гиканьем ринулись на нас. Вот уж где потешились наши пулеметчики! Успешно отразив все атаки, дождавшись темноты, мы организованно отошли через основной рубеж в районе Финева Луга в пункты сосредоточения вблизи КП 305-й сд у р. Глушица.

Насколько я помню, выход через «коридор» нам предстояло завершить в ночь на 31 мая. С радостным нетерпением направлялись мы с Писаренко на совещание командиров и комиссаров частей, находившихся в готовности к выходу через эту узкую горловину. Мы понимали всю сложность, ведь это надо сделать в ограниченное время по узкому «коридору» под огнем противника.

Однако собравший нас генерал П. Ф. Алферьев сообщил, что проход закрыт. Кто-то из присутствующих предложил начать наступление немедленно, поскольку личный состав частей настроен на выход. Мы поставим на прямую наводку все наши пушки. Людям объявим, что за Волховом нас ждет отдых, и не только откроем прорыв, но и расширим его. Все поддержали это предложение, но в ответ было сказано, что командующий решил готовить операцию по прорыву. Такое решение было только на руку немцам. Утром следующего дня бригада получила приказ по топким болотам выйти в район Любина Поля, сосредоточиться в лесу и ждать дальнейших указаний. Ценой огромных усилий, несмотря на мучивший всех голод, мы совершили этот неимоверно трудный маневр. Доложили о выполнении и получили приказ вернуться на прежние позиции. Смысл маневра нам так и остался непонятен.

Вернувшись к месту прежнего сосредоточения, через день мы получили приказ занять оборону на переднем крае, правее жердевой дороги и узкоколейки, что и сделали.

К сожалению, Волховский фронт еще не был восстановлен. Мы готовились, но укрепляли свои позиции и немцы, имея хорошие пути подвоза со стороны Новгорода и Чудова. Наши попытки восстановить прорыв были обречены на неудачу и всякий раз подавлялись сильным огнем. А перегруппировки были лишь потерей времени, но давали выигрыш немцам, сжимавшим кольцо окружения по всему фронту. Истощались запасы снарядов и патронов, отсутствие продовольствия мы частично компенсировали кониной, но вскоре доели последних лошадей. Начались голод и истощение людей.

Особенно изнуряюще действовали непрекращающиеся массированные налеты авиации. Мы проклинали белые ночи, дававшие немцам возможность продолжать бомбежки с перерывом всего на полтора-два часа. Выстраиваясь в кильватер, вражеские летчики выискивали цели и безнаказанно сбрасывали на нас свой смертоносный груз. Нашим спасением было болото, многие разрывы бомб заканчивались камуфлетами. Но ведь были нередко и прямые попадания.

Где-то в середине июня в расположение бригады и 305-й сд в районе р. Глушица перебазировался КП 2-й УА. С этого времени я почти ежедневно встречался с И. В. Зуевым, находившимся постоянно в войсках. Власов в войсках не появлялся, а сидел сиднем в своей конуре. Не встал он в боевые порядки и тогда, когда все, от солдата до генерала, кроме прикрывавших фланги, в ночь с 23 на 24 июня пошли на штурм прорыва.

К сожалению, в числе последних находились и остатки нашей бригады, а также полки 305-й сд 52-й армии, с которыми мы тесно взаимодействовали до последних минут расставания. Ценой неисчислимых жертв штурмующие части под ураганным огнем прорвали узкий «коридор» шириной в 600 м, по которому и хлынули люди. Когда же мы, свернув остатки штаба, который руководил обороной правого фланга, подошли к «коридору», он снова был закрыт, и уже насовсем. Со штабом 305-й сд и остатками его полков, прикрывавших отход, мы оставались в окружении. Говорили, что И. В. Зуев ранен, но где находится — неизвестно. Тяжелораненые А. Г. Шашков — начальник особого отдела и Гарус — начальник политотдела армии покончили с собой.

24 июня в течение суток вместе с руководством 305-й сд и теми, кто уцелел из штабных подразделений, мы отражали атаки немцев. Мешали нам оставшиеся здесь многочисленные военнослужащие армейских штабных служб, подразделений тыла 2-й ударной, оказавшиеся без своего руководства. Решив продержаться до наступления ночи по радиосвязи 305-й, мы просили командующего 52-й армией генерал-лейтенанта Яковлева поддержать нашу попытку прорваться в направлении Подберезья. К сожалению, сил и средств у нас было крайне мало, к тому же противник раскрыл наши намерения и ураганным огнем из орудий всех систем, минометов, пулеметов сорвал эту последнюю попытку.

Отойдя к Замошскому болоту, в последний раз связались с генералом Яковлевым. Он передал нам приказ прекратить организованные бои и выходить из окружения мелкими группами. А кольцо вокруг нас катастрофически сжималось, уже слышен был лай немецких овчарок в лесу. Оставался единственный путь отхода и спасения — через наши зимние минные поля в Большом Замошском болоте.

Невозможно забыть раненых пулеметчиков 305-й сд, которые выставили свои пулеметы на открытые позиции и прикрыли наш отход в болото ценой своих жизней. Уходя через взрывавшееся под нами минное поле в Большом Замошском болоте, поросшее густым кустарником, мы еще в течение часа слышали этот неравный затихающий бой мужественных воинов, чьи имена так и остались неизвестными и чей подвиг нельзя забыть. Немногим из них, уже будучи тяжело раненными, удалось спастись.

Просидев в болоте до наступления темноты, мы вышли в лес в районе деревни Большое Замошье. Здесь наша группа (человек двадцать) натолкнулась на немцев силой до роты, которые прочесывали лес. С новыми потерями мы поспешно ретировались.

В группе остались Писаренко, я, Есюткин, Синев — начальник СМЕРШа, его командир взвода охраны и ординарцы: комбрига — Николай Баранов и мой — Володя Чупраков. Все мы, кроме Синева и его подчиненных, прошли долгий путь по тылам немцев со всеми документами, оружием, при всех знаках отличия. Перешли линию фронта и вышли к своим через р. Ловать у деревни Куково, правее Старой Руссы.

Пройдя ряд формальностей в особом отделе, мы были направлены в распоряжение Волховского фронта. После месячного лечения в профилактории Кулотино меня назначили комиссаром формировавшейся 38-й лыжной бригады. С этого момента наши пути с Писаренко и Есюткиным разошлись.

Все мы надеялись, что будем приняты руководством фронта, ждали бесед и расспросов, но принимал нас только зам. начальника политуправления фронта Ф. И. Шаманин. Мы уже были внесены в списки без вести пропавших, и семьям были посланы соответствующие извещения[41]. Много таких групп и одиночек вышли после завершения боев из окружения, но, к сожалению, никто учета им не вел.

Подробный анализ причин, почему осталась незавершенной Любанская операция — дело военных исследователей, но я бы назвал следующие.

Операция проводилась суровой зимой, в сложных условиях лесистой местности, а для подготовки войск, командного состава и штабов времени не отводилось, их бросали в бой с ходу.

Действия войск на всем пути наступления проходили среди абсолютного бездорожья, при крайне плохом материально-техническом обеспечении, малочисленности сил и средств.

Роковой ошибкой было решение Ставки о ликвидации Волховского фронта, сказалось и безразличие к судьбе 2-й ударной, да и всего Волховского направления, генерала М. С. Хозина. Во время боев в окружении губительно сказались трусость и бездарность Власова.

Ошибкой было и то, что оборона флангов прорыва с самого начала возлагалась на части других армий: 59-й — справа и 52-й — слева.

Рядовые и командиры 2-й ударной мужественно и честно выполнили свой долг, проявили стойкость, мужество, массовый героизм.

Уверен: история еще скажет слово об их подвиге!

И. X. Венец,

полковник в отставке, бывш. комиссар 59-й осбр


Примечания:



4

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1960. С. 253.



41

По данным ЦАМО, потери 59-й осбр за июнь составили 1195 человек. На 10 июля в бригаде было 159 человек. — Сост.






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке