А. В. Байбаков

«А как же вы, Алексей Петрович?»

Родился я на Урале в 1923 г., в крестьянской семье. В 41-м закончил Березниковский медтехникум и вместе с другими выпускниками был призван 5 июля в Красную Армию. Из шестнадцати человек живыми вернулись четверо. Уже в первых боях под Старой Руссой погиб директор нашего техникума комиссар Сергей Иванович Алексеев — настоящий коммунист, замечательный человек. Мы тяжело пережили эту потерю.

Всю нашу команду направили в Свердловск, в 28-й запасной полк, где мы прошли курс молодого бойца и получили звания военных фельдшеров.

В ноябре эшелоном отправились на фронт. Первое знакомство с войной получили на станции Бологое, где попали под бомбежку. Но железнодорожники так оперативно вывели поезд из-под бомб, что обошлось без жертв.

Выгрузились на станции Кулотино и вошли в состав 176-го сп 46-й сд. Меня назначили старшим фельдшером полкового медпункта, однокашника Сашу Ермолаева — командиром санитарного взвода первого батальона. Нас тепло встретил начальник медслужбы полка военврач 1 ранга, кадровый военный Алексей Петрович Асосков.

Этот удивительный человек стал для меня тем, с кого хотелось «делать жизнь». Его отеческая забота, всемерная помощь, ненавязчивые советы очень помогали нам, 18-летним юнцам. При встрече, бывало, Алексей Петрович никогда не пройдет мимо. Непременно спросит: «Что есть из дому? Как мама, папа? Как живут-могут? Что пишет невеста? Привет ей от командира-старичка!»

Или в морозный день: «Почему в шинели? Где полушубок? Воевать надо без насморка!»

Комдивом был генерал-майор А. К. Окулич, начштаба — полковник Ф. Е. Черный. Впоследствии, в конце марта 1942 г., он стал командиром дивизии. Этих людей я знал хорошо, так как неоднократно сопровождал их как медработник на позиции.

Генерал Окулич был человеком немногословным, любил точность и от других требовал четких докладов. Полковник Черный — невысокий, коренастый, с пышными усами, быстрый в движениях, был требовательным, но внимательным и справедливым. Если позволяли время и обстановка, просил подчиненных высказать свои соображения по поводу полученного приказа.

Первого командира 176-го полка — шумного, суетливого майора — помню смутно. Он вскоре выбыл из-за контузии, и командование принял комиссар — полковник И. Д. Соболь. Иван Данилович постоянно общался с личным составом, и все его отлично знали. У него был удивительный ординарец — 23-летний якут Степан Новиков. Отличный стрелок и следопыт, он в самое голодное время выручал нас охотничьим промыслом, больше зайцами. Он мог все: добыть огонь без спичек, устроить ночлег посреди разлившегося болота, был добродушным и правдивым, беспредельно преданным полку и командиру.

Уполномоченным СМЕРШа был капитан Миропольский — стройный, всегда опрятный и подтянутый человек, с неизменной доброй улыбкой на лице, отличный товарищ. Его всегда можно было встретить на передовой в батальонах и ротах. Он хорошо знал немецкий и редких в ту пору пленных допрашивал без переводчика.

Из комбатов помню капитана Семенова, 40-летнего директора школы из Саратова — человека, не терявшего выдержки в самых критических ситуациях и передававшего уверенность в благополучный исход своим подчиненным.

Воевать мы начали с Малой Вишеры. Здесь приняли в конце ноября первых раненых. Алексей Петрович Асосков возглавил медсанбат 46-й дивизии. Но и перейдя от нас, он продолжал заботиться о каждом фельдшере и санинструкторе. В любом медике и солдате он видел прежде всего человека, на долю которого в войну выпали тяжелые испытания. Лично добирался до передовой, помогал наладить первую помощь раненым и их скорейшую эвакуацию.

Командиром нашей медсанроты стал военврач 3 ранга Г. Е. Городецкий — крикливый матерщинник. Вооруженный револьвером и гранатой, он только распоряжался, а ранеными не занимался. За все полгода Любанской операции он вряд ли обработал десяток ран. Мы ни разу не видели его в халате, в перевязочной. Даже когда шло наступление, весь огромный поток раненых ложился на плечи младшего врача полка Т. В. Ивановой и фельдшеров.

Татьяна Васильевна Иванова была единственной женщиной в полку. 24-летняя выпускница Ленинградского мединститута, курносенькая, небольшого росточка, с пухлыми щечками и яркими губами. Ей бы не воевать, а упиваться своим девичеством под мирным небом. А тут — постоянное мужское окружение, грязь, кровь, абсолютная неустроенность быта. Все в полку относились к ней исключительно уважительно и заботливо. Она погибла в марте 42-го от прямого попадания бомбы. Для полка ее смерть была невосполнимой утратой.

Тем временем дивизия освободила Большую Вишеру, станцию Ефремово, по льду форсировала Волхов и заняла небольшой плацдарм на левом берегу в районе д. Званка.

Наш ПМП располагался в охотничьем домике на левом берегу. Бои на плацдарме не затихали ни днем, ни ночью. Связь с батальонами на плацдарме была возможна только по ночам, так как днем река и ее правый, пологий и открытый берег были под постоянным интенсивным пулеметным, минометным, артиллерийским обстрелом. Мы с санинструктором Егором Андреевичем Костяевым, моим верным помощником, постоянно находились на плацдарме, на сборном пункте раненых под обрывом левого берега реки. Спасало нас и раненых то, что на станции Ефремово полк захватил вагон с меховыми цигейковыми одеялами, и полковому пункту дали их штук 60. Мы распределили их на каждую повозку по два, остальные отдали на сборные пункты в батальоны. Это спасло многих раненых от обморожений. Кроме одеял, снабжали нас химическими грелками, да каждому раненому перед отправкой давали по 100 г водки.

С эвакуацией раненых с плацдарма на ПМП и дальше, в медсанбат, мы справились хорошо. Эвакопотери были минимальными.

Сняли нас с плацдарма под новый 1942 г. А в январе наша 26-я армия стала 2-й ударной, и в ее составе 46-я сд и 176-й сп были введены в прорыв в районе станции Мясной Бор. Так для нас началась Любанская операция.

Войдя в прорыв за 13-м кавкорпусом Гусева, войска армии быстро продвигались в сторону Любани. Наш ПМП двумя частями обоза с интервалом в час ночью проехал дотла сожженную деревню (кажется, Поддубье) и километрах в пяти от нее на небольшом поле, окруженном лесом, развернулся у какого-то сарая. Через поле шла дорога к передовой. На опушках стояли 4 наших зенитных установки. Днем движение было невозможным из-за непрерывных бомбежек и постоянного пребывания в воздухе немецких самолетов. Почему-то они не трогали наш сарай, но беспощадно бомбили дорогу и зенитные точки. Жуткая картина, когда фашисты пикировали с воем сирен прямо на наши зенитки.

В этих условиях мы тоже могли работать только ночами. Днем раненых с поля боя выносили на батальонные медпункты, там оказывали им помощь, а ночью тремя обозами выезжали в батальоны. Врач Т. В. Иванова с санинструктором, фельдшер З. Т. Захлестов с санинструктором, мы с Костяевым ехали на батальонные пункты. Там сортировали раненых и большей частью отправляли прямо в медсанбат, минуя полковой медпункт, что приближало время оказания хирургической помощи. Такая практика эвакуации раненых с поля боя «на себя» была принята по всей медицинской службе Красной Армии и оправдала себя.

В этом сарае мы стояли не более недели. Это был наш последний пункт, где мы развертывались в строении. Далее весь период — только в шалашах. И очень редко в блиндажах и землянках в зимнее время (январь-февраль), так как с наступлением мартовских оттепелей углубляться в землю было невозможно из-за талых вод, а с начала апреля — из-за разлившихся болот.

По карте нам определили новую точку развертывания с указанием квадрата в лесу. Прибыли туда на рассвете. И увидели иссеченный, покореженный лес. Земля и снег перемешаны, воронки снарядные, минные. Трупы лошадей, людей. На сучьях — внутренности животных, руки и ноги людей, зацепившихся рукавом ватника или штаниной ватных брюк. По-видимому, тут под артиллерийский налет попало какое-то подразделение. Мы здесь развернуться не смогли. Проехав с километр ближе к передовой, мы оказались в зоне батальонных тылов и там развернулись вместе с медпунктом 1-го батальона. Работали совместно, пока батальон не продвинулся вперед и за ним не переместился БМП.

В период наступления (январь-март) наши перемещения были довольно частыми. С наступлением весенней распутицы в марте почти не перемещались вперед, а даже начали сдвигаться обратно к центру коммуникаций 2-й УА.

До второй половины марта 1942 г. обстановка на нашем участке фронта была тяжелая, но не критическая. Войска армии имели постоянный подвоз боепитания, продовольствия и фуража. С распутьем начал нарушаться ритм подвоза, к началу апреля он практически прекратился. Мы вынуждены были из своих полковых подразделений, в основном тыловых, по 30–40 человек отправлять на армейские базы за боеприпасами. Обычно один человек, и то не каждый, мог нести с трудом две коробки (цинковки) винтовочных патронов. Люди голодали и уже были истощены. Удивительно, что шли только за боеприпасами, но не за продовольствием. Питались чем придется — кониной, пока были лошади, затем зверюшками и птицами, с появлением зелени — листьями липы, березы, различными зонтичными растениями и травами.

Тяжелее всего переносили эти лишения раненые. Правда, всех ходячих мы, не задерживая, отправляли через горловину на Большую землю, пока это было возможно. А в медсанбатах, в том числе и нашей 46-й сд, скапливалось все больше раненых — носилочных, нетранспортабельных. Возможностей эвакуировать их становилось все меньше и меньше. Лежали они в лесу в шалашах. Перевязочного материала не было, рвали полотенца и нижнее белье раненых на бинты, салфетки; вместо ваты использовали кухту елей — светло-серый; мягкий мох с елочных стволов. Не было медикаментов.

Непроходимые болота, нарушение снабжения, недостаток артиллерии, танков, самолетов на всем протяжении действий 2-й ударной в Любанской операции, неудачное наступление 54-й армии навстречу со стороны Ленинграда послужили основными причинами неудачи, хотя от войск 54-й мы были не более чем в 30 км, а от Любани — в 15.

В феврале-марте мы имели связь с партизанами, но позже они ушли из болот в более удобный для их действий район.

В середине мая полковой медпункт 176-го сп прекратил свое существование. Врач Иван Гунин перешел работать в медсанбат. Фельдшеры Брезгин, Ермолаев и я с санитарными сумками (почти пустыми) и автоматами стали бойцами передовой. Стали ими и наши санинструкторы, и санитары.

Очень широко в этот период мы использовали трофейное оружие, которого на коммуникациях армии было много еще с зимнего наступления.

Погиб наш боевой друг военфельдшер Гриша Брезгин, прибывший в полк в феврале. Он был из Ижевска. Там у него остались жена и маленькая дочурка Наташа. Он постоянно носил с собой их фотографии. Видно, что обеих очень любил. Среднего роста, сухощавый, кучерявый, всегда опрятный. Он постоянно возился с трофейным оружием — разбирал, собирал его и нас привлекал к этому, убеждая, что обязательно пригодится. Сразила его вражеская пуля из засады, когда мы с ним возвращались на передовую из батальона. Похоронили Гришу на сухом бугорке бескрайних болот без какого-либо ориентира, только с памятником из дерева с жестяной звездочкой из цинковой коробки.

18 июня 1942 г. был ранен и я. Осколком артиллерийского снаряда раздробило кисть левой руки, оторвало четвертый и пятый пальцы, другим осколком разорвало буденновский шлем на голове и нанесло касательную рану левой теменной области с контузией, а третьим маленьким осколком ранило в правую ягодицу. Снаряд разорвался сзади несколько слева. Я сам себе сделал перевязку на руке, а остальные раны обработали в медсанбате кипяченой водой (йода не было). В медсанбате я пробыл до 28 июня, когда его командир Алексей Петрович Асосков предложил мне подобрать группу раненых и собираться немедля на выход через горловину к Мясному Бору.

А в это время в медсанбат пришел раненый Саша Ермолаев, который все время был командиром санвзвода первого стрелкового батальона. Воевал он хорошо, смело. Сам лично участвовал в боях, в его батальоне всегда все раненые были вынесены с поля боя. Его все уважали. В январе 1942 г. Саша получил письмо соседки по квартире о том, что умерла его мать. Больше у него родных не было. Я дал Саше адрес своих родителей и записку о том, что если Саша останется жив и после войны приедет к ним, чтобы приняли его как сына. Так и случилось. Саша в 1946 г. после демобилизации приехал в деревню к моим родителям. Устроился фельдшером в лесном поселке Долгая недалеко от нашей деревни, женился, имел двоих детей. Но прожил недолго: в 1950 г. умер от туберкулеза, а жена с детьми уехала к родителям в Кировскую область.

А тогда я сразу сказал Саше о предложении А. П. Асоскова. Он согласился. Предложили идти с нами старшему лейтенанту Виноградову и политруку роты (фамилию не помню, знаю, что татарин). Они согласились, и мы все стали готовиться к выходу. А что было готовить? Пистолеты TT с запасными обоймами и по одной гранате-лимонке. Продуктов никаких, вещей — тем более. Сами крайне истощенные, голодные.

Вышли мы 28 июня из МСБ и часам к 11 вечера были у горловины со стороны кольца. Белая ночь. Ждали более темного часа. Примерно в половине второго ночи решили идти. В это время горловина простреливалась реже. Виноградов и политрук в последний момент почему-то решили вернуться в медсанбат. Мы с Ермолаевым короткими перебежками, с большой осторожностью пошли и часам к трем одолели эти, как нам показалось, очень длинные 800–900 м.

Оказались в окопах нашего внешнего фронта. Были подхвачены на руки дорогими, самыми желанными в те трагические минуты солдатами. Нас тут же направили на питательный пункт. Но есть мы не могли, настолько было сильно нервное напряжение. Мы здесь же, на пункте, легли под кустами и уснули. Спали до позднего вечера 29 июня. А вечером нас накормили, сделали перевязки и отправили в тыл. Утром 30 июня мы оказались в госпитале г. Боровичи.

Потом было лечение в госпиталях Рыбинска, Ярославля, Магнитогорска. Навсегда запомнились минуты расставания с Алексеем Петровичем Асосковым, командиром медсанбата-46, когда мы готовились к выходу из кольца. В медсанбате скопилось большое количество тяжелораненых. Возможностей для эвакуации никаких. С ранеными оставался весь личный состав медсанбата. Тут я спросил Алексея Петровича: «А как же вы, Алексей Петрович?» Он положил руку на мое здоровое плечо и ответил: «Сынок, мы же советские медики, русские люди, как же мы должны поступить? Мы все разделим судьбу раненых». И они остались с ранеными там, в кольце 2-й ударной. Какова их дальнейшая судьба? Не знаю. Но уверен, что все они — врачи, фельдшеры, медсестры, санинструкторы, санитары — совершили подвиг. Пусть даже оказались в плену вместе с сотнями беспомощных раненых бойцов и командиров нашей ударной армии, участников труднейшей Любанской операции.

А. В. Байбаков,

капитан в отставке,

бывш. военфельдшер 176-го сп 46-й сд






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке