А. П. Кургашева

Медики себя не щадили…

По профессии я фельдшер. 23 июня 1941 г. меня вызвали в Мытищинский райвоенкомат и направили в Егорьевск, где формировалась 16-я отдельная рота медицинского усиления — подвижное подразделение, посылаемое в районы боевых действий. В роте было несколько хирургических групп, рентгеновская установка.

Вскоре нас отправили на фронт под Ленинград. Группу придавали полевым госпиталям, которые развертывались в лесу, в палатках, вблизи передовой. Я работала операционной сестрой. Раненых везли непрерывным потоком, и операционные работали круглосуточно, часто под артиллерийским и минометным обстрелом. Вражеские самолеты, кажется, не улетали вовсе и бомбили беспощадно.

Я затрудняюсь рассказать о боевых действиях: профиль моей работы был совсем иной — все время у операционного стола. Порой врачи и сестры не отходили от столов по двое суток. Отдохнем два-три часа — и снова к столу. Я до сих пор преклоняюсь перед мужеством фронтовых хирургов, которое не уступало мужеству солдат. Сестры делали перевязки, переливали кровь (нередко отдавая свою), выхаживали раненых, стараясь облегчить их страдания и вселить веру в выздоровление. И молодые, и пожилые были как дети, нуждавшиеся в ласке и поддержке. Но главным, конечно, было вовремя оказать необходимую помощь. Врачи применяли все свои знания и навыки, чтобы облегчить участь раненых и вернуть их в строй или хотя бы сохранить для мирной жизни.

Работала я в нескольких госпиталях, но в памяти сохранились два: № 1382 и 2067. Помню, как зимой нас привезли в Малую Вишеру, а оттуда, через разбитые деревни, к фронту. По дороге останавливались для обработки раненых. Однажды развернули операционную в большом сарае. Хирурги работали при коптящей керосиновой лампе без стекла, а вокруг лежали и сидели раненые, дожидаясь своей очереди. Нашими незаменимыми помощниками были санитары, работавшие без сна и отдыха.

Подолгу мы нигде не задерживались, продвигаясь вперед за наступающими частями. Через узкий «коридор» у деревни Мясной Бор углубились в лес на 70 км. Зима 42-го года была очень трудной: сильные морозы, беспрерывные бои и бомбежки. Но и рано пришедшая весна не принесла облегчения. В марте мы пережили первое окружение. Плохо стало с питанием и медикаментами. Скопилось много раненых, которых мы не могли эвакуировать. Раненые с передовой сообщали неутешительные вести, но все верили, что наши неудачи временные и враг будет отброшен.

Я не раз видела, как вечерами бойцы уходили лесными тропами в сторону Мясного Бора, а утром вереницами возвращались по болотной хляби обратно, неся на плечах тяжелые снаряды. Наши кухни вместе с поварами немцы систематически уничтожали с воздуха. Пойдешь за обедом, а там вместо кухни — воронка, и так чуть ли не каждый день. В конце вообще перестали готовить — не из чего. Так продолжалось три недели, пока с нас не сняли блокаду.

С питанием получше стало, наладилась отправка раненых, но бои продолжались, и 30 мая немцы снова захлопнули «коридор» у Мясного Бора. Мы опять оказались в «мешке». Снабжение вновь прекратилось. Не хватало перевязочного материала, а раненых скапливалось все больше. Немцы бомбили беспрерывно: одни самолеты улетают — другие уже прилетели, сбрасывают бомбы, за ними дырявые железные бочки. Последние на лету издавали душераздирающий скрежет, нервировавший людей. Мы радовались, когда появлялись наши истребители и разгоняли стервятников. Но это случалось нечасто.

Немцы наступали со всех сторон, сужая наш «мешок». Настал день, когда в наше расположение прорвались фашистские автоматчики и начали расстреливать всех подряд. Мы стали отходить. Пять суток шли лесом, болотами в направлении Великих Лук. Все кругом было заминировано — и полянки, и проходы, подорвалось много народу. При разрыве мины меня контузило и засыпало землей. Бойцы помогли выбраться. Я все видела, но не различала ни единого звука.

Как мы ни старались вырваться, нам это не удалось. Мы нарвались на подразделение испанской «голубой» дивизии, хоронившее своих убитых летчиков. Повернули обратно и попали на минное поле. Рвались мины, испанцы окружили нас и стали обстреливать, уцелевших взяли в плен. Как я жалела, что не имела личного оружия, чтобы застрелиться!

В плену оказались врачи, фельдшеры, медсестры, связисты. Началось скитание по лагерям. Гатчина, Резекне, Даугавпилс… В Гатчине нас заставляли вывозить в крытых машинах трупы наших солдат, умерших от ран, голода, тифа. В Резекне нас, тридцать девчат, повезли в лес резать папоротник. На обратном пути, стоя в открытом кузове в военной форме (только без ремней, отобранных в лагере), мы громко пели советские песни: «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин» и другие. Прохожие останавливались, провожали нас взглядами и качали головами. Кто-то сообщил в комендатуру, и оттуда прислали наряд. Машину остановили, конвой разоружили и отправили на гауптвахту, а мы были горды, что хоть как-то смогли противостоять оккупантам. Мы не раз спорили с охранниками, доказывая, что победа будет за нами. Они грозились доложить в комендатуру, но, боясь за собственную шкуру, не выдавали.

В плену я встретила своих подруг: медсестер Полину Журавлеву и Ольгу Гончарову, а также врача-хирурга Асю Михайловну.

Спустя два месяца нас снова посадили в товарные вагоны и повезли в Пруссию. Мы решили бежать. Во время ночевки в Барановичах я, Полина и Ольга оторвали доски забора и ушли. В пути потеряли Ольгу. Вдвоем с Полиной отошли на 7 км от города и затаились в кустах: ведь обе были в военной форме. Утром увидели молодую девушку и решились ее окликнуть. На наше счастье, она оказалась советской — 18-летняя Мария из Гжатска, вывезенная немцами из родных мест. Она накормила нас и отвела к человеку по имени Солтус. Он переодел нас в гражданские платья, дал хлеба и огурцов и показал глухую тропку к партизанам. Было это 1 сентября 1942 г.

Мы шли по солнцу на восток только лесом, опасаясь дорог и полей. В ночь на 7 сентября заночевали в лесочке недалеко от шоссе Брест — Москва. На рассвете вдруг услыхали стрельбу: совсем рядом шел бой. Когда все стихло, мы выглянули и увидели хутор из трех хат. Возле одной из них ходил мужчина с мальчиком. Мы решили подойти и не ошиблись: 63-летний хозяин оказался добрым человеком. Он спрятал нас в сарае, накормил, разрешил переночевать, а наутро перевел через шоссе и указал дорогу на Глинище, где находились партизаны. Мы поцеловали старика и бегом пробежали два километра до деревни. Неожиданно на дороге показалась повозка, а в ней — трое бойцов с винтовками и красными звездочками на пилотках. Невозможно описать нашу радость: ведь два последних месяца мы видели только немцев и полицаев. К горлу подкатил комок, не дававший говорить. По лицу катились слезы. Ухватившись за край телеги, едва выговорили, что бежали из плена. Ребята ехали на задание и послали в деревню, где нас приняли, накормили, а вечером отвели в лес, в расположение отряда им. Суворова во главе с Андреем Леонтьевым, куда нас и зачислили.

Ядро отряда составляли пограничники. К ним присоединились бывшие окруженцы и военнопленные. Партизаны подрывали железнодорожные пути, устраивали засады на дорогах, были хозяевами в ряде деревень, куда немцы боялись заглядывать. Местное население снабжало отряд продовольствием, транспортом, сведениями о противнике. У нас были замечательно храбрые ребята, такие как командир Леонтьев, Ваня Аксенов, Алексей Ковшиков, Захар, Жорж, комиссар Костя Казаков, Коля-Цыган… Мало кто из них дожил до Победы.

В конце лета 1943 г. меня с группой из восьми человек направили из Ружанской Пущи, где мы тогда стояли, к Белостоку подрывать поезда. Мы находились на задании три месяца и пустили под откос не один поезд. На обратном пути к нам присоединились 32 человека из распавшихся отрядов. Проводниками служили трое братьев Хреновских: местные жители Владимир, Иосиф и Николай. Мы не могли идти по дорогам и мостам: все они тщательно охранялись. Речки переходили вброд, неся одежду и оружие над головой. За ночь проходили по 30–40 км.

Однажды остановились на дневку на маленьком сухом островке посреди болота. Нас выследили немцы и, подойдя совсем близко, открыли огонь из автоматов. Одного человека убили, нескольких ранили. Мы были вынуждены отойти, оставив неходячих.

6 ноября мы вернулись в Ружанскую Пущу, но своих не нашли: после боя с карателями они ушли за железную дорогу Брест — Москва. Из соседнего отряда им. Кирова нам выделили картошки, хлеба и сала. Поев, легли спать на еловых лапах, а утром проснулись, засыпанные снегом. В ближайшей деревне нам дали лошадей. Мы вернулись на болото за ранеными, посадили их верхом и в сопровождении проводника двинулись в путь. Когда подошли к дороге, наткнулись на вражеский дот. Отступать было некуда: позади поле, впереди — железнодорожное полотно и только за ним спасительный лес. Решили прорываться. Завязался жестокий бой, но мы все же перешли дорогу и скрылись в лесу. Похоронили убитых, раненых привязали к лошадям и двинулись дальше. Немцы, к счастью, нас не преследовали. Шли еще двое суток, пока догнали свой отряд, также понесший большие потери.

Тяжело ранило фельдшера Юлю Дзюба, выносившую раненых: ей пришлось ампутировать ногу. Ждали самолета с Большой земли. Все приготовили письма родным. Наш отряд выделили охранять импровизированный аэродром. Я тоже лежала в цепи и видела, как приземлился родной У-2. Он привез оружие, медикаменты, газеты, забрал Юлю и почту.

Бригада «Советская Беларусь», куда входил наш отряд, постоянно меняла место расположения. Зиму 1943/44 г. мы стояли в разбитой деревне Свентица Ивацевичевского района Брестской области. Раненых размещали на хуторах. Я ходила делать им перевязки и заразилась сыпным тифом, свирепствовавшим среди населения. Заболели и партизаны, особенно тяжело Гриша Цыбуля, у которого тиф осложнился крупозным воспалением легких. Я сопровождала его на аэродром, а ребята несли на носилках четыре километра.

Настал вечер, а самолетов все нет. Послышится гул — разожгут костры, а самолеты оказываются немецкими, и раздается команда: «Немедленно потушить!» И так несколько раз. Наконец дождались: сели две наших «уточки». Нуждающихся в отправке было много, и мне с большим трудом удалось посадить Гришу.

Перед соединением с частями Красной Армии была настоящая «варфоломеевская ночь». Тогда все отряды Белоруссии вышли на рельсовую войну. Нашему отряду выделили участок Лунинской железной дороги. Нас погрузили в лодки, и мы поплыли через большое озеро, заросшее камышом. Местные подростки гребли баграми и переправляли отряд до ночи. Всю ночь мы шли пешком и к утру достигли железной дороги. Кругом раздавались взрывы: другие отряды уже подрывали пути. Настал и наш черед. Все рассыпались вдоль дороги, уложили толовые шашки, как вдруг охрана открыла ураганный огонь из станкового пулемета. Мы успели поджечь шнуры и отойти в лес. За нами гремели взрывы, а впереди была деревня, занятая немцами. Состоялся тяжелый бой. Деревню удалось отбить, но потери были большие. Мы опять хоронили убитых, обрабатывали раненых. Жители несли соломенные матрацы и подушки, молоко, материю на бинты. Мы отправили раненых в лагерь, а сами вернулись к железной дороге, где снова был бой, в результате которого партизаны соединились с регулярными частями Красной Армии. Вскоре отряд расформировали. Молодежь ушла в действующую армию, а тех, кто воевал с первых дней войны, определили на работу в освобожденные районы Белоруссии.

А. П. Кургашева,

старший лейтенант медслужбы в отставке,

бывш. операционная медсестра 16-й орму






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке