Начало

Моя военная судьба оказалась тесно связанной с 2-й стрелковой Мазурской ордена Кутузова дивизией. Я был зачислен в нее 10 декабря 1941 г. во время формирования дивизии в Архангельске, а выбыл из дивизии 31 января 1946 г. в г. Нежине Киевской области во время расформирования. Вспоминать события военных лет мне помогал частично сохранившийся у меня черновик «Истории 192-го отдельного ордена Красной Звезды батальона связи», входившего в состав 2-й стрелковой Мазурской ордена Кутузова дивизии. История писалась в 1945 г. и была сдана в архив Вооруженных Сил СССР в г. Подольске Московской области.

К 22 июня 1941 г. мне уже исполнилось 38 лет и 6 месяцев, работал я тогда управляющим конторы «Главнефтеснаб», которая отгружала лес и пиломатериалы настройки Министерства нефтяной промышленности. Весь аппарат конторы состоял из управляющего, бухгалтера и четырех агентов, все — военнообязанные.

О войне я узнал в 12 часов дня, когда проходил с младшим сыном мимо детского парка. Мы поспешили домой, где и застали плачущих женщин. Первым делом я пошел на почту вызвать с линии железной дороги своих агентов, но телеграф был занят военными, и мне удалось только вызвать бухгалтера составлять ликвидационный баланс. К 22 часам баланс был закончен, прибыли агенты, и все получили полный расчет. Посылочный отдел не работал, поэтому свой баланс пришлось оставить жене Нине Ивановне, она его отправила по назначению только через полтора месяца. Повестку из военкомата получил 23 июня в 2 часа ночи, она была краткой: «Явиться с вещами к 9-00».

Военкомат направил меня во 2-й БАО (батальон аэрог дромного обслуживания) на должность заместителя командира роты связи по строевой части. Воинское звание у меня тогда было лейтенант. Наш аэродром находился в двух километрах от Архангельска, в поселке Кегостров. Комиссар БАО, — фамилии его я не помню, — установил чрезвычайно жесткий и не всегда оправданный режим на объекте. Военнослужащим не давали увольнительных даже на самое короткое время, а если приезжали родные, не разрешали свиданий. Мнительность у комиссара была на самом высоком уровне, иногда мы даже задавались вопросом, а верит ли он самому себе?

Через 10 дней мне была поручена работа военного дознавателя. Будучи внештатным следователем, военный дознаватель подчинялся только командиру и комиссару части, а также прокурору Архангельского военного округа.

Первоначально я имел дело только с лицами, побывавшими в самовольной отлучке. По законам военного времени самовольная отлучка из части считается дезертирством и относится к компетенции военного трибунала, за нее могут приговорить к расстрелу. Рассматривая такие дела, я учитывал, что по итогам моего расследования виновный мог предстать перед трибуналом. В то же время проступка могло и не быть, если бы не навязчивые страхи комиссара и его неразумная дисциплинарная политика. Поэтому для очистки совести в своих заключениях я писал: «Не подлежит преданию суду военного трибунала… взыскание — на усмотрение командира части», а командир 2-го БАО выносил свое решение: «5 суток гауптвахты».

Благодаря такой политике люди из нашего батальона не выбывали, что имело место в других частях. Дело в том, что лица, приговоренные к расстрелу, направлялись на фронт в штрафные подразделения(В 1941 г. в структуре Красной Армии еще не было штрафных рот и батальонов. Они появились только летом 1942 г. после знаменитого приказа № 227 «Ни шагу назад». Однако война вносила свои коррективы в армейскую жизнь, поэтому уже летом 1941 г. командующие фронтами и армиями стали явочным порядком создавать штрафные подразделения. Видимо, о них и идет речь. — Прим. ред.), а пополнение на их место не поступало. В результате «за применение правильной дисциплинарной политики» Военным Советом Архангельского военного округа мне было вынесено четыре благодарности за шесть месяцев моей работы дознавателем.

Но все это касалось лишь незначительных воинских проступков. Преступления, имевшие корыстный и уголовный характер, требовали самого сурового наказания.

В сентябре со склада БАО пропала 200-литровая бочка со спиртом. Я начал следствие, допросил многих лиц, исписал гору бумаги, а результаты не вырисовывались. По долгу службы каждую неделю мне приходилось бывать в военной прокуратуре Архангельского военного округа. Во время одной из таких поездок на пароходе, отходящем от пристани Кегострова, я заметил командира роты аэродромного обслуживания и начальника службы материально-технического снабжения БАО. В Архангельске я случайно заскочил в буфет-столовую и увидел этих командиров, которые сидели за столиком и разводили спирт водой. По возвращении в БАО я вызвал обоих офицеров и допросил их, однако допрос не дал мне должных результатов.

У нас в БАО был свой представитель особого отдела (военная контрразведка) в звании капитана. Он всегда держался несколько особняком, и только со мной поддерживал служебные контакты. Я ему полностью доверял, так как видел в нем опытного следователя. Капитан оказывал мне большую помощь, давал советы по работе, по составленным мною документам, делал замечания и указывал на недостатки. Вот этот особист по моей просьбе и навел справки о нашем кладовщике. Оказалось, что кладовщик имел за плечами 40 судимостей и был отпетым бандитом, неоднократно совершавшим побеги из мест заключения. Капитан порекомендовал мне заняться только кладовщиком, хотя я и допрашивал его около десяти раз.

По его совету я решил применить тактику измора, то есть беспрерывно вести допрос за допросом, хоть сутки, хоть двое, одним словом, сколько надо. Допросы продолжались 2,5 суток, больше бандит не выдержал, сдался, выдал всех соучастников. Среди них оказались начальник штаба БАО и тот самый командир роты, которого я заметил на пароходе. Всего 11 человек. Военный трибунал приговорил всех к расстрелу с заменой высшей меры отправкой на фронт в штрафные подразделения. Нашлась и бочка со спиртом, все это время она находилась в соседней деревне у одной крестьянки.

Новый кладовщик БАО тоже оказался большим специалистом по кражам. В первых числах декабря батальон получил новое обмундирование. При его перевозке с вокзала пропало двадцать комплектов. Началось следствие. Подозрение сразу же пало на кладовщика. Прокурор выдал мне два ордера: один на обыск, а второй на арест жены кладовщица, если обмундирование будет обнаружено у нее на квартире.

Я взял двух солдат, и мы отправились на ул. Суворова, где проживала жена кладовщика. Пригласили уполномоченного по дому, но осмотр квартиры ничего не дал. Тогда пошли в дровяник, и там, в поленницах дров, было обнаружено все имущество. Чем закончилось это дело, я не знаю, так как 22 декабря получил новое назначение, сдал дела и выехал в Лахту, в распоряжение командования 2-й стрелковой дивизии.






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке