Загрузка...



  • Глава 1 Красное вино для немцев под Москвой
  • О пользе заботливых родственников
  • Глава 2 Сделай в носках дырочки — получатся перчатки
  • Немецкий солдат = бедняк и безработный
  • Украсть корову у румын — это не грех
  • Сигарета для офицерской лошади
  • Наполеон рассчитывал находчивостью мороз одолеть
  • Глава 3 Хорватские кресты с презервативами вместо хлеба
  • Организация снабжения — ахиллесова пята немецкой армии на Восточном фронте
  • Полевые мыши — саботажники степей
  • Когда болеют генералы
  • Как Геринг помог Красной Армии
  • Листовки с перцем умирающим от голода
  • Рыбий корм для солдат Паулюса
  • Марш смерти немецких обозников
  • Глава 4 Грабеж своих быстро входит в привычку
  • Пианолы и шелковые пижамы для штабников и интендантов
  • Глава 5 Как красноармейцы среди немцев социальную справедливость восстановили
  • Голод как способ выживания
  • «Никого к жратве близко подпускать нельзя»
  • «Ручной багаж» пленных генералов
  • Снять штаны с обозника и отдать Оберкоту
  • Глава 6 План немецкого десанта на Берлин
  • Глава 7 Мешок сахара за эвакуацию раненых
  • Как в вермахте пушки и машины за взятку получали
  • За икрой на самолете
  • Часть 1

    НРАВЫ ВОСТОЧНОГО ФРОНТА

    Глава 1

    Красное вино для немцев под Москвой

    Как известно, Германия, в уверенности победного блицкрига, вступила в войну с Советским Союзом, не обеспечив свои войска достаточным запасом зимнего обмундирования.

    Но даже зимой 1941 года немецкие интенданты вместо того, чтобы срочно исправлять последствия допущенных ими ошибок, занялись тем, что очень хочется назвать или злостным вредительством, или головотяпством. Вот как об этом писал впоследствии генерал Гюнтер Блюментрит, начальник штаба 4-й армии вермахта:

    «На нашем фронте ограниченная видимость ежедневно устанавливалась только на несколько часов. До 9 часов утра окрестности обычно бывали окутаны густым туманом. Постепенно пробивалось солнце, и только к 11 часам дня можно было кое-что увидеть. В 15 часов наступали сумерки, а через час опять становилось темно. В районе Малоярославца у нас был аэродром, куда изредка прибывали транспортные самолеты из Смоленска, Орши и Варшавы. Они доставляли пополнения, но совершенно недостаточные для того, чтобы компенсировать ежедневные потери. Прибывавшие на самолетах солдаты были одеты в длинные брюки и ботинки со шнурками. Часто у них не было шинелей и одеял. Транспортные дивизии ожидали пополнения на аэродромах и сразу же перебрасывали их на фронт, где в них чувствовалась острейшая необходимость. Нередко они оказывались на фронте в ту же ночь. Таким образом, люди, всего два дня назад жившие в уютных казармах Варшавы, через 48 часов попадали на Московский фронт, который уже начал распадаться.

    Еще в конце лета, когда фельдмаршал фон Браухич (Вальтер фон Браухич — командующий германскими сухопутными войсками в тот период. — Авт.) понял, что война на Востоке продлится и зимой, он убеждал Гитлера вовремя приготовить для наших войск необходимое зимнее снаряжение. Гитлер отказался внять здравому совету, так как был твердо убежден, что русских удастся победить до наступления холодов. Теперь даже в ставке Гитлера вдруг поняли, что война в России, по сути дела, только начинается и что придется, как это ни ужасно, воевать почти без зимней одежды. Гитлер начал отдавать категорические приказы о срочной отправке на Восточный фронт теплой одежды. В Германии повсеместно проводился сбор меховых и других теплых вещей. Но слишком поздно! Чтобы доставить войскам собранную одежду, нужны были не дни и даже не недели, а целые месяцы. Таким образом, солдатам суждено было провести свою первую зиму в России в тяжелых боях, располагая только летним обмундированием, шинелями и одеялами. Все, что имелось в оккупированных районах России, — валенки, меховые шапки и шерстяное обмундирование, — было реквизировано, но оказалось каплей в море и почти не облегчило положения огромной массы наших солдат.

    Со снабжением войск дела обстояли неважно. К нашему району боевых действий подходило всего несколько железных дорог, да и их часто перерезали партизаны. В паровых котлах паровозов, не приспособленных к условиям русского климата, замерзала вода. Каждый паровоз мог тащить только половину обычного количества вагонов. Многие из них, покрытые снегом и льдом, целыми днями простаивали в тупиках железнодорожных станций. Наша огромная потребность в артиллерийских снарядах удовлетворялась с трудом. В то же время, чтобы подбодрить солдат, из Франции и Германии доставлялись на Восточный фронт целые поезда с красным вином. Вы, конечно, представляете себе, какое отвратительное чувство возникало у солдат и офицеров, когда вместо снарядов, без которых войска буквально задыхались, им привозили вино. Впрочем, и вино нередко попадало на фронт в непригодном виде: при перевозке оно замерзало, бутылки лопались, и от него оставались только куски красного льда.

    Наши оборонительные позиции были почти лишены укрытий. Это сказалось на тактике обеих сторон, которые вели упорные бои за овладение населенными пунктами, где можно было найти хоть какое-нибудь укрытие от ужасного холода. Однако в конце концов такая тактика приводила к тому, что обе стороны подвергали эти деревни артиллерийскому обстрелу и поджигали деревянные дома и дома с соломенными крышами, лишая противника элементарных удобств. Закапываться же в землю нечего было и пытаться — земля затвердела, как железо.

    Суровый климат оказывал воздействие и на оружие. Смазка на оружии загустевала так, что часто невозможно было открыть затвор, а глицерина или специальных масел, которые можно было бы использовать в условиях низких температур, у нас не было. Под танками ночью приходилось поддерживать слабый огонь, чтобы двигатели не замерзали и не выходили из строя. Нередко танки скользили по замерзшему грунту и скатывались под откос. Вероятно, это краткое описание помогло читателю составить представление об условиях, в которых зимой 1941/42 гг. немецкой армии приходилось вести боевые действия.

    Русские находились в лучших условиях. Самое главное, что сильный холод не был для них новинкой — они привыкли к нему. Кроме того, сразу же позади них находилась Москва. Следовательно, линии снабжения были короткими. Личный состав большинства русских частей был обеспечен меховыми полушубками, телогрейками, валенками и меховыми шапками-ушанками. У русских были перчатки, рукавицы и теплое нижнее белье. По железным дорогам у русских курсировали паровозы, сконструированные с учетом эксплуатации их в Сибири, при низких температурах»[1].

    Жалобы на плохую подготовку немецкой армии к зимней кампании в России встречаются у представителей едва ли не всех родов войск. Например, Ганс-Ульрих Рудель, знаменитый пилот пикирующего бомбардировщика «Юнкерс-87», писал впоследствии о зиме 1941–1942 гг.: «Неожиданно наступивший сорокаградусный холод замораживает обычную смазку. Наше бортовое оружие не может стрелять. Говорят, что холод не оказывает на русских никакого воздействия, потому что они хорошо подготовились к зиме. У нас постоянные проблемы с нужным оборудованием, его нехватка серьезно подрывает наши силы при таком холоде. Припасы почти не доходят до нас. Местные жители не могут припомнить такой суровой зимы за последние двадцать или тридцать лет. Битва с холодом тяжелее, чем битва с врагами. Советы не могли бы иметь более ценного союзника. Наши танкисты жалуются, что танковые башни не поворачиваются, все замерзло…

    Немецкие армии побеждены холодом. Поезда практически не ходят, нет резервов и снабжения, раненых нельзя вывезти с поля боя. Одной железной решимости недостаточно. Мы достигли предела нашей способности воевать. Нет самого необходимого. Машины стоят, транспорт не работает, нет горючего и боеприпасов. Единственный вид транспорта — сани. Трагические сцены отступления случаются все чаще. У нас осталось совсем мало самолетов. При низких температурах двигатели живут недолго. Если раньше, владея инициативой, мы вылетали на поддержку наших наземных войск, то теперь мы сражаемся, чтобы сдержать наступающие советские войска…

    Безжалостный холод продолжается, и наконец-то по воздуху прибывают необходимое оборудование и зимняя одежда. Каждый день на наш аэродром приземляются транспортные самолеты, которые доставляют меховую одежду, лыжи, сани и другие вещи. Но все это слишком поздно, чтобы захватить Москву, слишком поздно, чтобы вернуть наших товарищей, которые замерзли от холода, слишком поздно, чтобы спасти десятки тысяч солдат, которые отморозили пальцы на руках и ногах, слишком поздно, чтобы армия могла продолжать движение вперед. Она вынуждена окопаться и перейти к обороне под ударами невообразимо тяжелой зимы.

    Сейчас мы летим над районами, которые помним по прошлому лету: в районе истока Волги к западу от Ржева, рядом с самим Ржевом, вдоль железнодорожной линии на Оленино и дальше к югу. Глубокий снег затрудняет движение наших войск, но Советы в своей стихии. Самый умный техник здесь тот, кто использует наиболее примитивные методы работы и передвижения. Двигатели больше не заводятся, все заморожено насмерть, гидравлика вышла из строя, полагаться на любой технический инструмент означает самоубийство. При этих температурах утром двигатели нельзя завести, хотя мы укрываем их соломенными матами и одеялами. Механики часто проводят в поле всю ночь, разогревая двигатели каждые полчаса, чтобы их можно было завести, когда эскадрилье придется лететь. Во время этих страшно холодных ночей часты случаи обморожения. Как офицер-инженер я провожу с техниками все свое время между полетами, чтобы не упустить шанс ввести в строй хотя бы еще один самолет. Мы редко мерзнем в воздухе. В плохую погоду мы должны летать низко, и оборона сильна, все слишком заняты, чтобы замечать холод. Конечно, это не гарантирует нас от того, что, вернувшись в тепло, мы не обнаружим симптомы обморожения»[2]

    Немцы, пожалуй, даже переоценивали подготовленность Красной Армии к зимней войне. Немецкий историк Пауль Карель, например, писал: «Погода благоприятствовала русским. Во второй половине дня 27 ноября в течение всего каких-нибудь двух часов температура упала до 40 градусов ниже нуля. Для борьбы с арктическим морозом солдаты и офицеры Мантойфеля располагали лишь балаклавами (вязаные шерстяные шлемы, одеваемые под каски. — Авт.), легкими и короткими шинелями и узкими сапогами. Даже со слабым противником было бы невозможно сражаться в такой экипировке в сорокаградусный мороз.

    Немцам пришлось заплатить дорогой ценой за неподготовленность войск к русской зиме. Дело заключалось не только в отсутствии меховых тулупов, валенок и тому подобного снаряжения, хуже того, германское Главное командование не знало или же не умело применять на практике простые и доступные методы ведения боевых действий в зимнее время. О том, что к продолжительной войне в России не готовились — во всяком случае, немецкий генштаб, — лучше всего говорит полная неподготовленность вермахта к ведению боев зимой. После первых снегопадов финны, видевшие немецких солдат, обутых в сапоги, подбитые стальными гвоздиками, в удивлении качали головами и говорили: «Ваши сапоги — идеальные проводники холода, вы с таким же успехом могли бы ходить прямо в носках!»

    Выступая ближе к концу войны в Доме офицеров в Москве, маршал Жуков сказал, что его уважение к немецкому генштабу впервые пошатнулось, когда он увидел военнопленных, взятых Красной Армией в ходе зимней кампании. «Солдаты и офицеры носили очень тесные сапоги. И конечно, у всех у них были обморожены ноги. Немцы не обратили внимания на тот факт, что с восемнадцатого столетия русские солдаты получали сапоги на один размер больше, чем нужно, что давало им возможность набивать их соломой, а в последнее время газетами, и благодаря этому избегать обморожений».

    Русские действительно избегали обморожений. У немцев же зимой 1941–1942 гг. на передовой случаи обморожения ног достигали во многих дивизиях 40 процентов.

    Но мороз выводил из строя не только конечности солдат. В двигателях замерзало масло. Отказывались стрелять карабины, автоматы и пулеметы. Танковые моторы не заводились. Надо ли удивляться, что при таком раскладе боевой группе Мантойфеля, несмотря на упорное сопротивление, не удалось удержать Яхромский плацдарм, когда на нее обрушились солдаты 28-й и 50-й бригад из состава советской 1-й ударной армии, облаченные в зимние шинели и валенки. Стволы русских автоматов выглядывали из меховых чехлов, а затворы пулеметов были смазаны зимним маслом. Ничто не мешало русским сражаться. Если надо, они могли часами лежать на снегу, скрытно подползать к немецким аванпостам и уничтожать их»[3].

    Конечно же, русские вовсе не избегали обморожений. Вечная песня о мрачных гипербореях, которые в сугробе на брудершафт с белыми медведями водку пить привыкли, на Западе в ходу. Особенно она удобна, когда необходимо поражение объяснить.

    Но, безусловно, зимой экипированы красноармейцы были лучше немцев. Непонятно, о каком выступлении Жукова в Доме офицеров в Москве идет речь, но все основания скорректировать мнение о немецком генералитете у него были.

    Интересно, что именно говорили немецкие солдаты о тех, кто зимой 1941 года, в лютые морозы слал им не валенки и зимние шапки, не боеприпасы, а красное вино? В конце концов из той же Франции вместо вина можно было бы коньяку прислать. В этом был бы хоть какой-нибудь смысл. По крайней мере, солдаты вермахта могли бы ненадолго согреться.

    А вместо этого шли в Германию жалостные письма. Например, уже в декабре 1941 г. рядовой А. Фольтгеймер в письме своей жене жаловался: «Здесь ад. Русские не хотят уходить из Москвы. Они начали наступать. Каждый час приносит страшные для нас вести… Умоляю тебя, перестань мне писать о шелке и резиновых ботиках, которые я обещал тебе привезти из Москвы. Пойми — я погибаю, я умру, я это чувствую…»[4] А в письме ефрейтора Иоганнеса Михеля своей сестре от 22 февраля 1942 г. приведены живописные подробности зимнего солдатского быта: «… Отступление не прошло для нас бесследно — кто отморозил ноги, кто нос, всякое было. Питание стало безобразно скудным. Нужно самому себе помогать, иначе плохо кончишь. Но вы обо мне не беспокойтесь, уж как-нибудь мы пробьемся… Может быть, это скоро кончится, и мы вернемся здоровыми домой… Нам это все так надоело…»[5]

    Возникает и другой вопрос: а куда же это «бдительное» гестапо смотрело? Кажется, что с теми, кто так «снабжал» свои войска в пиковой ситуации зимы 1941–1942 гг., разбираться должна была именно эта организация. Решить, кто это — коррупционеры, получившие взятки от французских виноделов, слабоумные, место которым в сумасшедшем доме, или тайные антифашисты, задумавшие погубить войска фюрера. Чья профессиональная обязанность заключалась в том, чтобы выяснить имена и должности персонажей, решивших солдат так не ко времени побаловать «красненьким»? Кто на допросе «третьей степени устрашения», выплевывая зубы, должен был объяснить, что он просто дурак с инициативой и большими полномочиями, а вовсе не вредитель, не убежденный антифашист, истово ненавидящий Гитлера?

    Тот, правда, сам постарался максимально осложнить своим войскам зимовку в России, Браухича не послушав.

    Просто поразительно — ну как можно было, начав войну против СССР 22 июня, всерьез рассчитывать победить «до холодов»? За считаные месяцы на огромных расстояниях. Ведь даже гипотетическое взятие Москвы и Ленинграда вовсе не гарантировало прекращение сопротивления Красной Армии на каких-то новых, восточных рубежах. На Дальнем Востоке, в Сибири, в Средней Азии еще оставались свежие дивизии, оставались призывники для формирования новых частей.

    С ними тоже «до холодов» нужно было успеть управиться. Как? Наплевав на географию, на огромные пространства?

    А партизанское движение? Допустим, что с Красной Армией каким-то загадочным способом и в самом деле немцы управились бы до зимы. Но как они собирались с партизанским движением зимой 1941 года бороться, не имея возможности одеть своих солдат по-человечески? Или предполагалось, что партизан вовсе не будет и вылавливать их в заснеженных лесах вовсе не придется?

    Можно предположить, что до 22 июня заниматься проблемой адаптированной для русских условий зимней амуниции для операции «Барбаросса» нельзя было из-за соображений секретности. Очень трудно было бы в массовых масштабах делать это незаметно. Сразу же стало бы понятно, что серьезные запасы теплой одежды войскам нужны были не для высадки в Англию и уж никак не для войск Роммеля в Северной Африке. Вывод напрашивался бы единственный — это подготовка для вторжения в СССР.

    Ну, а после 22 июня? После летних сражений можно было внять доводам Браухича и принять соответствующие меры? После того как выяснилось, что взамен уничтоженных советских дивизий на фронте появляются все новые и новые, можно было озадачить легкую промышленность Германии и оккупированных стран категорическим требованием — одеть немецкого солдата Восточного фронта так, чтобы он зимой себя сосулькой не чувствовал? Неужели это была такая уж непосильная задача? Или Гитлер немецких швейников лишней работой переутомлять не хотел?

    Похоже, что все-таки немецкое командование летом было просто уверено, что война уже выиграна. Здесь надо вспомнить упоительную своей самоуверенной наглостью директиву, которую Гитлер подписал 14 июля 1941 года. В ней совершенно серьезно шла речь о скором сокращении численности сухопутных сил после разгрома России. И еще об этом: «Вооружение и материально-техническое оснащение войск, независимо от действующих в настоящее время директив в части вооружения, следует свести к минимуму, необходимому в полевых условиях.

    Все соединения и части, не предназначенные для непосредственного ведения боевых действий (охранные, караульные, строительные и им подобные части), в принципе оснащаются лишь трофейным оружием и вспомогательными техническими средствами. Все заявки на так называемое «общевойсковое имущество» в зависимости от наличных запасов, расхода и степени износа, следует немедленно строго ограничить или не удовлетворять вообще»[6].

    Главная проблема середины июля 1941 года — как бы сухопутные силы сократить, да как заявки на «общевойсковое имущество» не удовлетворять. Самое подходящее время было для того, чтобы на сухопутных силах экономить!

    Еще говорят про русскую привычку на «авось» полагаться. Да что же можно сказать про тех, кто послал солдат в бой, полагаясь на то, что они русской зимой «авось да не замерзнут» или «авось до зимы все кончится», успеем покорить самую большую страну на планете?

    Что же касается доставки красного вина сражающимся в зимней России немецким солдатам, то по уровню воинствующего идиотизма это мероприятие является ярким эпизодом в военной истории человечества. Причем это уже не уровень Гитлера, это инициатива каких-то неизвестных интендантских персонажей. Что бы там ни говорили, но роль личности в истории чрезвычайно велика. Многое эта самая личность понаделать может. Особенно если она в интендантстве служит…

    О пользе заботливых родственников

    И ведь не только под Москвой такая халатность с зимним обмундированием творилась. Письма воевавшего под Ленинградом артиллериста Вольфганга Буффа помогают нагляднее понять, насколько и на его участке фронта безобразным было отношение немецкого интендантства к потребностям солдат в теплой одежде.

    Буфф писал родне 4 января 1942 года:

    «Сегодня воскресенье. Снаружи тепло — 10 градусов, но сильный ветер. В последние дни пришло много почты от вас и посылок с драгоценным содержимым: рыбий жир, сок бузины, яблоки, шерстяная жилетка, теплая шапка, масло и многие другие вещи, а также поздравления от Вольдемара, Теклы и мамы. Я заранее радуюсь предстоящим прогулкам в этом теплом полярном одеянии. Тысяча благодарностей за все усилия, которые вы приложили.

    Теперь я особо не беспокоюсь, что переживу зиму. Если бы у всех моих товарищей была такая теплая одежда, то есть такие заботливые родственники! Но у многих никого нет, и Геббельс не напрасно призвал посылать на фронт теплые вещи»[7].

    Какая-то совершенно непостижимая логика — солдат должен спасаться от холода русской зимы за счет теплой одежды, которую ему пришлют из дому родственники. Вопрос о том, что делать немецким солдатам, не имеющим родственников, тем, у кого родственники слишком бедные или слишком жадные для того, чтобы посылать посылки, остается открытым. Министр пропаганды призывает население слать на фронт теплые вещи. А как насчет того, чтобы выдать солдату казенное теплое обмундирование?

    Тот же Вольфганг Буфф успел как следует обморозиться до получения драгоценных посылок из дому. 26 декабря 1941 года он писал: «У меня все относительно хорошо, только отморожены четыре пальца на ногах. Омертвевшее мясо отслаивается, и уже выросла новая кожа. Это продлится еще несколько дней, затем, думаю, все будет в порядке. С помощью средства против обморожения, которое я получил в посылке, соблюдая все предосторожности, я смогу без последствий перенести зиму»[8].

    А если бы из дома средств от обморожения не прислали, какова была бы его боеспособность?

    Самое любопытное, что часть, где он служил, продуктами снабжалась превосходно. Понятно было бы, если из-за, скажем, ограниченных транспортных возможностей его часть всем обеспечивали бы скверно. Но нет, Буффа и его товарищей прекрасно кормили.

    Интендантов, которые снабжали питанием часть Буффа, никак нельзя назвать бездельниками. Вот что писал артиллерист: «Сегодня, в дополнение к гороховому супу, были абрикосы. Радует, что даже в нынешних условиях у нас хорошее снабжение. Вновь, несмотря на транспортные сложности, точно в срок из Риги были доставлены водка и латвийский шнапс. Раньше я эти вещи не любил, но здесь, на холоде, чтобы согреться, выпиваю несколько капель. Отрицательных побочных явлений не ощущаю… С военной пунктуальностью прибыли рождественские подарки от командования сухопутных войск для солдат-фронтовиков. Они оказались исключительно обильными. Вновь намного больше, чем ожидалось. В Вестфалии в 1939 г. выдавался кулек с пирожными и яблоками. В Гавре в 1940 г., кроме того, — бутылка шампанского и торт, но то, что предлагалось здесь, на заснеженных полях восточного фронта, превзошло в третий рождественский с начала войны праздник все наши ожидания.

    Мы проходили мимо раздатчика, держа ящик из-под боеприпасов. А затем разливалось всеобщее блаженство. Каждому выдавалось: 1 бутылка красного вина, 1 бутылка коньяка, 1/3 бутылки шампанского, 1 банка консервированных фруктов, 2 яблока, 60 сигарет, в том числе 40 немецких, табак, сигары, пачка бритвенных лезвий, 27 плиток шоколада, кекс, 4 пакетика с леденцами и почти фунт рождественских кондитерских изделий»[9].

    Ничего не скажешь, постарались интенданты к Рождеству. Абрикосы и яблоки зимой — не в каждой немецкой части такое было.

    Даже о духовной пище для солдат в тылу позаботились: «Сегодня был доставлен ящик с 50 книгами, и мне сразу же было поручено заведовать ими. Книги собраны администрацией Аахена. Среди них есть действительно ценные вещи. Но я опасаюсь, что из-за плохого освещения кое-кто может испортить зрение. Благодаря вашей посылке сейчас в блиндаже горит карбидная лампа, освещая помещение спокойным светлым сиянием. Свечи я получил на Рождество в достаточном количестве. Мой блиндаж самый светлый. Те, у кого нет спичек, по утрам приходят сюда за огнем. А другие постоянно пишут здесь письма либо читают. Часто блиндаж забит до отказа»[10].

    Получается нечто чрезвычайно странное. Присылать книги солдатам, которым не хватает теплой одежды и которые обмораживаются из-за этого, — какая-то тайна загадочной немецкой души, таинственной и совершенно непостижимой. Администрация Аахена могла бы и о теплой одежде подумать. Хотя в первую очередь думать об этом должны были бы генералы и интенданты. В той же Риге теплую одежду и обувь вполне раздобыть можно было. Почему же это не пришло им в головы?

    Вдобавок к этому у немецких солдат еще и спичек нет: «Сегодня пришла ваша посылка. К моей радости, там была и бензиновая зажигалка. Она как спаситель в беде, так как спичек здесь нет, а посылать их опасно и запрещено. Спасибо большое!»[11]

    Тоскливо как-то солдату без спичек холодной зимой. И при всем том — теплая одежда лишь у тех, кому ее родственники прислали.

    И ведь такая безалаберность по всему Восточному фронту происходила, прямо по известной советской песне — «от Москвы до самых до окраин».

    Глава 2

    Сделай в носках дырочки — получатся перчатки

    Немецкий солдат = бедняк и безработный

    Даже в Крыму немецкие солдаты сполна ощутили «заботу» своего интендантства, даже там они умудрились померзнуть. Точнее, их умудрилось как следует поморозить начальство.

    Командир противотанкового расчета Ганс Бидерман вспоминал о своем участии в осаде Севастополя:

    «Вторая половина ноября 1941 г. Ночами было морозно. К счастью, в Крыму не бывает жестокой русской зимы, и мы не испытывали тех длительных страданий от температур ниже нуля, какие пришлось пережить нашим товарищам на северных участках фронта. В северной и центральной частях Крымского полуострова зима в основном похожа на ту, что бывает у нас в Германии, с морозом и снегом, но на Южном побережье, на „русской Ривьере“, погода остается сравнительно мягкой»[12].

    Но даже там, в относительно сносных условиях Крыма, выяснилась непригодность немецкой формы для зимы:

    «Проведенные дни и ночи дали нам понять, что зимняя форма, выданная согласно положению о службе в германской пехотной дивизии, слишком легкая, особенно для солдат на переднем крае. Во фронтовых условиях мы были вынуждены жить в открытых окопах или за каменными стенами, а крыша над головой состояла из легкого брезента плащ-палаток. В этих примитивных укрытиях мы были открыты стихиям, и еще хуже стало с наступлением морозов и дождей. Тыловые части, включая интендантов и вспомогательный персонал, обычно пользовались возможностью подыскать теплые помещения и устраивались в имевшихся русских домах, несмотря на то, что морские орудия большого калибра с советских кораблей и из крепости могли накрыть эти цели далеко позади нас»[13].

    Потрясающие способы «помочь» немецким солдатам в такой ситуации придумывали в тылу:

    «Откуда-то из тыла до нас дошла инструкция о том, что при ночной температуре ниже нуля в качестве перчаток можно использовать армейские носки. В ясно изложенной четким военным языком рекомендации говорилось, что солдатам на переднем крае надо прорезать в носке два отверстия для большого и указательного пальцев. Кто-то, вероятно, не знал, что наши сапоги вот-вот уже можно будет выбрасывать, а носки почти превратились в лохмотья, и в них было так много дыр, что нам было нетрудно найти отверстия для всех пяти пальцев»[14].

    Кто же эту замечательную инструкцию создавал в тяжких творческих муках? Какой «сумрачный германский гений»? Носки вместо перчаток, а вот что вместо носков использовать? Они ведь и без того в лохмотья превратились. Нижнее белье для такой надобности приспособить? Неужели такой уж неразрешимой была проблема доставки теплых перчаток или варежек для солдат, воюющих в Крыму? Неужели немцы «постеснялись» организовать их конфискацию в Одессе, Николаеве и других населенных пунктах поблизости? Не додумались закупить их в Румынии? Партизанское движение в Крыму и на прилегающих территориях только-только организовывалось. Серьезной угрозы немецким коммуникациям от действий партизан еще не было. Парализовать снабжение немцев диверсиями в тот момент было еще совершенно нереально.

    Но так и провоевали почти всю зиму 1941–1942 гг. германские солдаты в Крыму, согреваемые мудрой носково-перчаточной инструкцией. Лишь к самому концу зимы положение стало меняться: «Роты наших пехотных полков слишком истощились за месяцы непрерывных боев, чтобы выполнить такую задачу. Сейчас 9-я рота нашего полка насчитывала только 18 человек; обязанности командира роты исполнял фельдфебель. Неделями солдаты не знали передышки, отбивая русские атаки, а потом снова атакуя. Стресс и боевые потери усугублял и климат — сырые, холодные дни и морозные ночи. В окопах под укрытием изодранных плащ-палаток — карманные печки, на которых от свечи можно было нагревать консервированную в банках пищу, давали тепло лишь для того, чтобы отогреть больные суставы и застуженные руки. Мы отлично понимали, что наша легкая одежда вовсе не подходит для русской зимы.

    В ответ на призывы к обществу о помощи наших всезнающих лидеров в коричневом, сидевших вдали от боев на Востоке, был организован сбор одежды для солдат Восточного фронта. Теплые лыжные свитера, меховые жилеты, спортивная одежда, плотные одеяла, шерстяные носки и рукавицы, собранные таким путем агентством зимней помощи, впервые поступили к нам в феврале 1942 года»[15].

    Прислать носки, рукавицы и т. д. в феврале, когда весна уже близко — это просто высший шик интендантского издевательства над солдатом. Хотя, конечно, можно было бы и в июне в Крым перчатки прислать.

    Кстати, «Зимней помощью (нем. Winterhilfswerk des Deutschen Volkes, WHV. — Авт.)» назывался в нацистской Германии общественный фонд, призванный содействовать государству в оказании помощи безработным и бедноте. Кто же это солдат Восточного фронта к безработным и бедноте приравнял?

    Украсть корову у румын — это не грех

    В воспоминаниях Бидермана достаточно подробно изложено и то, как в вермахте «не воровали».

    Он подробно описал остроумный прием, позволяющий при желании офицеру «закрыть» дело о краже:

    «Находясь в Ближних Камышах, один номер нашего орудийного расчета „реквизировал“ без разрешения гуся из места квартирования другой части. Несчастная птица была ощипана и быстро съедена нашей прожорливой командой. Вскоре после приема пищи в нашем жилище появился гауптфельдфебель из потерпевшей части с повязкой, обозначающей звание, на рукаве, говорившей о том, что он старший в своей роте, а также с аккуратно вставленной в петлицу ленточкой креста „За военные заслуги“. Он также привел с собой на буксире подчиненного, чтобы засвидетельствовать происходящее. Чисто обглоданные гусиные кости, лежавшие рядом со снарядным ящиком, не остались ими не замеченными.

    От меня, как командира орудия, потребовали сообщить свое имя и название части. С ворчаньем гауптфельдфебель аккуратно записал эту информацию в свой журнал для рапортов, который все унтер-офицеры носили в левом нагрудном кармане. Мы почти не обращали внимания на его угрозы ответных действий и дисциплинарных мер, пропуская слова мимо ушей. После многих месяцев пребывания на фронте трудно было вообразить нечто худшее, чем то, что мы недавно испытали, и мы хорошо знали, что самое большее наказание для нас — служба на Восточном фронте.

    Штаб полка также находился в Ближних Камышах. Спустя несколько дней я получил приказ явиться на командный пункт полка. Я постарался произвести благоприятное впечатление, прибыв вовремя, в чистом мундире, с правильно застегнутым ремнем и пилоткой, надетой на голову по уставу, как того требовали правила немецкой армии. Ординарец командира роты Алоиз присвистнул, встретив меня, а потом произнес:

    — У вас там, парни, еды хватает?

    Он прервал свое занятие и опрометью бросился в здание, но скоро появился в дверях, сделав мне знак следовать за ним.

    За столом сидел адъютант, сосредоточенно изучавший стопку бумаг, разложенных между несколькими телефонами и картами. Я сделал было нервную попытку щелкнуть каблуками, но она позорно провалилась из-за безобразного слоя грязи, прилипшего к подошвам моих сапог. Тогда я громко произнес:

    — Ефрейтор Бидерман явился в штаб полка по приказанию!

    Гауптман дал мне постоять в молчании несколько долгих минут, не отрывая глаз от своего стола. Затем он отложил бумаги и взглянул на меня.

    — Ефрейтор Бидерман, тут у меня… — он выбрал лежавший на углу стола документ и махнул им в мою сторону, — рапорт о краже. Что было украдено?

    — Гусь, — ответил я без колебаний.

    — И кто несет ответственность за эту кражу?

    — Я, — ответил я.

    — И откуда конкретно он был украден? — раздраженно спросил гауптман.

    В моей голове вихрем проносились разные мысли. Я не был готов объяснять в деталях то, что считал не более чем незначительным нарушением. По моей заминке с ответом он сделал вывод, что я пытаюсь выгородить солдат своего расчета, которые совершили этот проступок, и принялся читать мне лекцию о добродетели и важности дисциплины и о том, что несоответствие этим критериям не может быть и не будет терпимо. Мне было сказано, что получен рапорт, рекомендующий строгое наказание. Меня охватило какое-то оцепенение. Я не мог и предположить, что кража гуся будет воспринята настолько серьезно. Я попытался выбросить из головы мысли о строгости наказания и попробовал сосредоточиться на его словах, которые он продолжал устремлять в меня с известной четкостью пулемета „шпандеу“. Вдруг гауптман резко оборвал речь, позволив молчанию воцариться в комнате на несколько секунд, вскочил из-за стола и улыбнулся.

    — Садитесь, ефрейтор Бидерман, — сказал он резко изменившимся, человечным тоном, показав жестом на свободный стул возле его стола.

    Немедленно появился Алоиз с тремя маленькими стаканчиками, изготовленными из снарядных гильз. Откуда-то из-под стола он достал бутылку шнапса, наполнил их доверху, и мы выпили за наш старый добрый взвод.

    После тоста за выдающиеся личности, знакомые нам обоим, и после ответов на вопросы, касающиеся боевого духа и снабжения войск на передовой, мне пришлось в деталях доложить о последней попытке врага прорвать нашу оборону… Наконец, после того как мы выпили последний тост, я был отпущен без дальнейших угроз.

    Спустя месяцы мне стало известно, что гаупт-фельдфебель в своем рапорте действительно требовал наказания. Наш гауптман послал рапорт по инстанции, как полагалось. По совпадению с этим рапортом он также направил свидетельство очевидца одного случая, при котором присутствовали несколько солдат роты в тот же самый день, а дело касалось самолета-разведчика „физелер-шторх“. Свидетель утверждал, что видел, как на пастбище в тылу дивизии приземлился этот самолет, из самолета выскочили несколько офицеров и быстро загрузили в самолет несколько овец. Самолет тут же улетел. К счастью, был записан номер самолета, и последующее беглое расследование выявило, что этот „физелер-шторх“ был приписан к штабу корпуса. По получении этого рапорта, в котором также содержалась рекомендация наказания виновных в краже овец, власти закрыли дело и никогда больше не упоминали вновь»[16].

    Капитан, которому явно не хотелось заводить дело о краже гуся, мудро присовокупил к рапорту о трагической судьбе несчастной птицы и свидетельство о хищении овец. Чувствуется рука мастера, досконально «постигшего службу».

    В штабе корпуса перспектива разбирательства о том, кто же это из офицеров летал воровать овец, тоже никому не казалась заманчивой. Так что оставалось лишь тихо похоронить оба документа в служебных бумагах. Именно на это гауптман и рассчитывал.

    «На вашу неприятную бумажку у нас своя, не менее пакостная имеется», — это классический прием таких военно-бюрократических разбирательств. Обычно он срабатывает без осечки, как было и в этот раз.

    Описал Бидерман и акт воровства, совершенного из самых благородных побуждений:

    «На следующее утро нас разбудили громкие крики поблизости… У трех крымских хозяев, предоставивших нам жилье, этой ночью, очевидно, что-то украли. Я быстро натянул на себя мундир и, пройдя по обшитому деревом коридору, оказался под утренним солнцем. Отдельно стоящее, небольшое строение перед домом примыкало к древней каменной стене, построенной еще во времена Османской империи, а с задней стороны стены находился небольшой деревянный сарай, дверь в который была открыта настежь.

    В дверях стояли плачущие Мамушка и Маруся, а Пан (так немцы называли своих хозяев. — Авт.) быстро ходил взад-вперед между навесом и дорогой, его грязная каракулевая шапка была низко надвинута на лоб. Когда я подошел к ним, женщины принялись взволнованно жестикулировать, показывая на навес. Заглянув внутрь, я увидел пустое стойло; грязный пол был усеян соломой и навозом недавно ушедшего постояльца.

    — Корову украли! — услышал я их восклицания.

    Меня тут же охватило сочувствие к стоявшим передо мной жалким фигурам. У этих людей наверняка было только это животное, за которым они так старательно ухаживали и которое успешно выкормили за зиму. Мне рассказали, что корова скоро должна отелиться и будет давать молоко. Этой троице удалось спрятать животное от нас; вероятно, они опасались, что захватчики реквизируют их единственную, самую дорогую ценность. Восемь недель назад, когда мы впервые обосновались у них на постой, я ничего не знал о существовании коровы, но смутно припомнил, что видел, как Пан проскальзывал в сарай то с ведром воды, то с пучком соломы. Я попытался успокоить несчастных.

    — Корова вернется, — пообещал я, пытаясь утешить их.

    Оскорбленные тем, что кто-то заходил в выбранное нами жилище и обокрал наших благодетелей, мы уже до полудня начали поиски. В этом районе у 13-й роты было тыловое подразделение, но расспросы их фельдфебеля ничего не дали. Мы прошли через различные тыловые части и подразделение береговой охраны, обслуживавшее огромное береговое орудие, но опять безрезультатно. Мы безуспешно искали за заборами, в разрушенных домах и различных жилищах, разбросанных по участку. Корова не находилась.

    Румынские войска были расквартированы в западном секторе района Сарыгол — Феодосия. Мы признали знакомый земляной вал и танковые ловушки, окружавшие город полукругом. Идя вдоль насыпи, мы услышали в отдалении негромкое коровье мычание. Продолжая идти вдоль земляной стены, мы наткнулись на нескольких коров и овец, жевавших редкую, высохшую, прошлогоднюю траву и старательно выискивавших первые зеленые весенние ростки. Прячась по пути за жилищами, мы обогнули пасущихся животных по широкой дуге, пока не добрались да насыпи. Вырытые окопы стали для нас дополнительным укрытием, которым мы воспользовались, чтобы подобраться к животным на расстояние 100 метров. Покинув прикрытие насыпи, мы поползли возле края забора и подобрались к маленькому стаду примерно из десяти коров и пятидесяти овец, с удовольствием пасшихся под охраной двух безмолвных румынских солдат, скрючившихся над маленьким костром спиной к нам.

    Мы быстро составили план нападения. Ганс и Вольф со всех ног бросились к ближайшей корове. Поначалу она продолжала пастись, казалось, не замечая нашего присутствия, потом, заметив посторонних, стала проявлять признаки нервозности.

    Две пригнувшиеся фигуры осторожно и медленно погнали корову в намеченное место, стараясь не напугать подозрительное животное. Корова сторонилась приближавшихся к ней пехотинцев, выдерживая безопасную дистанцию между собой и двумя чужаками. У края земляной насыпи было несколько луж, которые соблазнили испытывавшее жажду животное подойти поближе; а когда она приблизилась к тому месту, где мы скрывались, и опустила голову над одной из луж, четыре пары рук крепко вцепились в ее рога. Она вяло попробовала освободиться. Кусок русского провода связи был быстро обмотан вокруг шеи, и двое — спереди, а двое — сзади, мы стали лихорадочно тащить и толкать сопротивляющееся животное вдоль насыпи к низине. Тут мы рискнули бросить быстрый взгляд через забор — румыны ничего не заметили. Только оказавшись в безопасности своего бивуака, мы дали волю своему торжеству от такой добычи. Мы гладили волнистую коровью шерсть и обменивались замечаниями о достоинствах замечательного животного, хотя один из солдат нашей группы, выходец из крестьянской семьи, заметил, что корова какая-то маленькая и тощая.

    В вечерних сумерках Вольф и Гейнц привели корову к нашему жилищу. Мамушка, Маруся и Пан уже прекратили свои безнадежные поиски и уныло сидели в доме, когда эти двое незаметно ввели корову в сарай и закрыли дверь. Я вошел в дом и изумил хозяев сообщением, что «корова вернулась!». Все трое поспешно вскочили, когда я жестами пригласил их идти за мной, и в изумлении остановились перед полутемным сараем.

    Животное подняло морду и осторожно обнюхало новых хозяев. Потом Пан взволнованно объяснил мне, что их прежняя корова была маленькой, а эта — большая. Повторив много раз «ничево» и «карашо», я втолковал ему, что он может оставить себе эту. В глазах старого человека появились слезы, и он попробовал обнять мои колени, и лишь с усилием я смог защититься от неожиданного, нежелательного и стеснительного проявления благодарности.

    В тот вечер мы вместе с нашими хозяевами отпраздновали возвращение коровы подслащенным горячим чаем. В предыдущие месяцы мы реквизировали у хозяев цыплят, гусей и яйца, и теперь были более чем удовлетворены, получив возможность отплатить за их щедрость»[17].

    Пожалуй, описание этого случая можно считать достаточно правдоподобным. Пример того, как у солдат вермахта иногда складывались неплохие отношения с местными жителями, известны.

    А к румынским союзникам немецкие солдаты и офицеры, как правило, испытывали чрезвычайно специфические чувства. Но время, когда немцы просто пошли, поколотили бы ненаглядных румынских товарищей по оружию и с торжеством вернули бы хозяевам похищенную корову, еще не пришло.

    Далеко не всегда воровство заканчивалось так благополучно. Бидерман описал случай, закончившийся двумя смертями:

    «В конце июля 1943 г. я командовал резервной группой полка на позиции Малукса. Как-то днем меня вызвали на командный пункт, где мне сообщили, что приговоренный к смерти солдат будет казнен командой, назначенной для проведения расстрела. Получив ужасный приказ на проведение казни, я попросил адъютанта батальона ввести меня в курс дела. Если на меня возлагается ответственность за смерть одного из наших, для облегчения собственной совести я хотел знать, почему солдата приговорили к такому жестокому наказанию.

    Мне объяснили, что один солдат из 5-й роты заметил, как другой солдат украл ящик из груза почты на пути во взвод, откуда он для себя лично вытащил сигареты и продукты. В наших рядах было хорошо известно, что кража такого рода представляет собой серьезное преступление в германской армии, за которое может последовать суровое наказание.

    Потом, оказавшись на посту вместе с преступником, солдат, видевший кражу, заявил виновному, что он все видел и что тому следует немедленно вернуть все украденное, иначе об этой краже будет доложено. Вор, очевидно опасаясь последствий своего преступления, быстро бросился к пулемету, развернул его на станке и выпустил в очевидца очередь в упор. Затем швырнул несколько ручных гранат, всегда лежавших наготове на расстоянии вытянутой руки от пулемета, и сымитировал ложный бой с русской разведкой, якобы появившейся перед окопом.

    Раненый солдат умер не сразу, его доставили на медицинский пункт с тяжелыми ранами в груди и животе, которые оказались смертельными. Однако, придя на время в сознание, он сумел рассказать военному врачу о сути происшествия. Убийцу арестовали, был срочно созван военный суд. В результате преступника приговорили к смертной казни через расстрел. Для исполнения приговора не было недостатка в добровольцах, и взвод из роты, где служил убитый, обеспечил нужное количество стрелков для приведения решения суда в исполнение.

    На следующее утро я начал тщательные приготовления к казни. Из штаба полка я получил инструктаж о том, как это должно быть проведено. Армейские правила требовали установить вертикально и закрепить в земле двухметровый столб, подпираемый сзади. Если есть возможность, за столбом на коротком расстоянии должна находиться стена для улавливания пуль. Неподалеку от штаба полка я построил небольшой песчаный бруствер, напротив которого была установлена невысокая опорная стена.

    Спокойно собралась расстрельная команда в сопровождении фельдфебеля с пистолетом „люгер“ в правой руке. В случае если осужденный не умрет сразу, фельдфебель должен был произвести смертельный выстрел. Как предписывалось правилами, присутствовал военный врач. Я кратко ознакомил расстрельную команду с тем, как должна происходить казнь. Говоря с солдатами, я в поисках каких-либо признаков нервозности или колебания скользил взглядом по лицам тех, кому придется нажать на спуск. Солдаты выполняли мои приказания и молча стояли в строю на отведенных им местах, отставив винтовки.

    Казнь была назначена на 15.00. За несколько минут до указанного времени прибыл военный юрист с несколькими чинами из полевой жандармерии. Спотыкаясь и шатаясь, среди них шел осужденный, с пепельным лицом, все еще одетый в серую полевую форму, но без знаков отличия.

    Без колебаний жандармы вывели осужденного вперед, где его быстро привязали к столбу руками за спиной, связанными в запястье. Без каких-либо слов на глаза ему была надета повязка и туго завязана на затылке. Затем конвой отошел от осужденного, и капеллан дивизии шагнул вперед и тихо заговорил с ним.

    В воздухе повисла тягостная тишина. Осужденный, казалось, напрягся под веревками, которыми был привязан к столбу; его голова упала на грудь, пока капеллан прошептал ему слова, не слышимые расстрельной командой. С фронта, находившегося в нескольких километрах отсюда, до нашего слуха доносились привычные разрывы снарядов и отдельные винтовочные выстрелы. Несмотря на неоспоримую вину осужденного и необходимость выполнения приказа, нами владели смешанные чувства, когда мы оказались перед немыслимой обязанностью стрелять в одного из своих, стрелять в униформу, которую так долго носили все здесь присутствующие.

    В моем мозгу проносились разные мысли. Я хорошо понимал, что в другом месте и в другое время этот человек скорее всего жил бы полной и продуктивной жизнью и что эта жизнь была у него украдена, как и у миллионов других, прихотью и безрассудством тех, кто находится вне нашей власти. Мои мысли переключились на его семью, его мать, отца, родственников. Я задавался вопросом, узнают ли они вообще об истинной судьбе дорогого им человека, о том, как встретил он свой конец в России. Фронтовые законы суровы и жестоки, и в этом случае приговор мог считаться только справедливым.

    Расстрельная команда оставалась напротив связанного солдата. Я обвел взглядом присутствующих и заметил, что все свидетели и участники происходящего устремили свои взоры на человека, которому было суждено умереть. У людей в расстрельной команде были мрачные, усталые лица, лишенные всяких эмоций. Юрист и медик стояли в отдалении, наверняка вне линии огня, сцепив руки за спинами, стерев всякое выражение с лиц. Только фельдфебель с пистолетом в руке выжидающе смотрел на меня.

    Я заметил, что смотрю на часы. Ровно в 15.00, как на парадном плацу, из моего горла вырвалась команда: „Винтовки на изготовку — прицелиться залпом — огонь!“

    С грохотом пули разорвали грудь осужденного; его отбросило назад к столбу, из ран брызнула кровь. Он рухнул, повиснув на веревках, когда сознание покинуло его, и несколько секунд висел на столбе. Подошел врач, чтобы осмотреть неподвижное тело. Несмотря на тяжесть ранений, он обнаружил пульс и посмотрел сначала на меня, потом перевел взгляд на фельдфебеля, дав ему знак приблизиться.

    Фельдфебель шагнул вперед, поднял руку и в упор выстрелил в голову осужденного чуть позади уха. Снова подошел медик, осмотрел теперь безжизненное тело и позвал жандармский конвой. Два человека отвязали тело от столба. Подошли еще люди и уложили тело в деревянный ящик. Без слов они исчезли в облаке пыли, поднявшемся вслед за ними на дороге.

    Излагая это незабываемое воспоминание словами, я также должен заявить, что этот случай был единственным за все мои годы пребывания на Восточном фронте. Никогда более я даже отдаленно не слышал о подобном инциденте воровства среди фронтовиков»[18].

    Последнее утверждение на первый взгляд кажется очень странным. Какой же это единственный случай? Ведь сам же Ганс Бидерман описывал не один такой случай? Но дело в том, что воровство гуся у соседнего подразделения или коровы у румын он рассматривал как некое военное молодечество. Преступлением это он явно не считал. Вот товарища обокрасть, тем более убить — это, с его точки зрения, чудовищное преступление. Не совсем понятно, правда, как ворюга стрелял в своего бдительного товарища, если тот после пулеметной очереди дожил до врача и даже говорить мог? Хотя, всякое на войне бывает…

    Сигарета для офицерской лошади

    Мемуары Бидермана помогают наглядно представить, как со временем в вермахте расшатывалась дисциплина и начинали происходить вещи, еще недавно показавшиеся бы совершенно немыслимыми. В 1944 году он уже был офицером.

    «В 5 километрах позади линии фронта батальон собрался на краю небольшой рощи, которая создавала видимость укрытия от вездесущей авиации. Наш ротный фельдфебель Новотны накормил нас горячей едой и снабдил некоторыми мелочами, которые мы были не в состоянии получить за недели, которые находились на передовой. Несколько часов мы просто сидели на обочине дороги или лежали под истерзанными соснами, наслаждаясь первыми теплыми лучами раннего утреннего солнца. Это было просто роскошью — вновь иметь возможность стоять во весь рост, ничего не опасаясь, снова наслаждаться свободой передвижения, не боясь встретиться с пулей снайпера.

    Обязательная бутылка шнапса совершала свои круги. Молодые и менее опытные гренадеры, недавно прибывшие в поредевшую роту, немедленно отказывались от обжигающего самодельного напитка, оставлявшего непривычное покалывание в горле. Этой редкой прелестью мы были обязаны таланту фельдфебеля Рорера, который умело соорудил перегонный аппарат из разбитой русской полевой кухни, которую мы захватили во время Крымской кампании. Печь он переделал для нашего пользования с помощью сложного сплетения медных трубок и кусочков резиновых топливных шлангов, а загружал он ее порциями картофеля и ревеня, подобранными в брошенных деревнях или захваченных в партизанских тайниках.

    Передавая друг другу бутылку, мы ощущали подсознательную связь, которая знакома только уцелевшим. Вместе мы познали и ветер, и жару, жизнь и смерть. Мы пережили грады бомб и снарядов. Мы ухаживали за своими ранеными, хоронили погибших и шли вперед навстречу новой схватке, зная, что в конечном итоге придем к концу своего пути. Большинство из нас было обязано жизнью умению и самопожертвованию других бойцов из нашей роты, многих из которых уже не было с нами. Мы, оставшиеся в живых, лежали на русской земле, запах которой и прикосновение к которой стали такими знакомыми, и дремали под летним солнцем.

    Пока мы спокойно лежали маленькими группами, поглощая шнапс и погрузившись в дискуссию о вещах, не связанных с войной, нашу идиллию прервал ритмичный храп приближающихся лошадей. Сидя прямо, я заметил, что к нам подъезжает недавно прибывший в дивизию обер-лейтенант Кацман вместе с несколькими офицерами штаба полка. Он остановил свою лошадь в нескольких метрах от места, где я сидел. Поднявшись и застыв в стойке „смирно“, я собрался и отдал ему честь, стараясь оказать ему уважение, насколько это было возможно в данной обстановке.

    — Добрый день, господин обер-лейтенант! — произнес я, отдавая честь.

    Он, перед тем как ответить мне, пристально посмотрел на меня некоторое время, сидя на лошади.

    — Лейтенант Бидерман, вы пьяны! — громко произнес он.

    — Так точно, господин обер-лейтенант! — ответил я. — Пьян.

    Пока я продолжал стоять, возможно, не совсем ровно для положения „смирно“, офицеры штаба стали упрекать меня за мое состояние. После нескольких долгих секунд гневной тирады я заметил, как фельдфебель Пинов поднимается на ноги и направляется к нам, держа в уголке рта длинную горящую сигару.

    — Что здесь происходит? — резко произнес он, причем на его обычно четкие и безукоризненные манеры явно повлияло излишнее количество шнапса, потребленное у обочины дороги. — Никто не смеет разговаривать с нашим лейтенантом в таком тоне!

    Внезапно он ринулся мимо меня и подошел к конному обер-лейтенанту, воскликнув:

    — Мы никому не позволим обращаться с нашим лейтенантом как с рекрутом!

    Я, не задумываясь, бросился вперед, пытаясь схватить его за плечо, чтобы прекратить словесные нападки, а Кацман сидел в своем седле, полный возмущения, поочередно переводя взгляд с меня на приближающегося фельдфебеля. Еще до того, как я смог остановить его, а Кацман — произнести членораздельный ответ, Пинов схватился за уздечку у мундштука. Быстро наклонившись, будто что-то негромко говоря лошади, он подтянул большое животное к себе, держа за узду. И вдруг зажженная сигарета коснулась чувствительного носа лошади Кацмана. Животное вздыбилось, вырвалось из рук Пинова. Захваченный врасплох, обер-лейтенант вылетел из седла и приземлился на песчаную почву, которой примечательны все обочины русских дорог. К нему бросился какой-то гренадер, схватил за узду перепуганную лошадь, другие солдаты подошли, чтобы помочь офицеру подняться. Отвергнув их предложения, Кацман встал с земли и успокоил свою возбужденную лошадь. Пристально на меня поглядев, он отвернулся, вскочил в седло и, сопровождаемый своим эскортом, проехал мимо притихших солдат.

    Ефрейторы собрали оставшиеся порции шнапса, чтобы обменять их на сладости и сигареты. Ощутимое количество огненной воды нашло дорогу к Фаволи, Эйнеру, Бинову и другим командирам рот, где его потребили от души. Некоторые бойцы нашей роты оказались настолько щедры в распределении излишка, что в конце концов был прослежен источник этого нарушения порядка, а я получил устное порицание от командира полка. Я больше ничего не слышал об этом придорожном инциденте, хотя и с ужасом в душе ожидал вызова для дисциплинарного наказания. Скорее всего обер-лейтенант Кацман, хотя и отличавшийся несдержанностью и бестактностью в своих решениях в различных ситуациях, хорошо понимал, что раздувать этот инцидент не сулило ничего хорошего при данных обстоятельствах»[19].

    Лейтенант Бидерман вместе со своими подчиненными, напившись шнапса и продукции талантливого фельдфебеля Рорера, не может как следует по стойке смирно встать перед старшим по званию. Сил у бедняги не хватает, слишком уж дегустацией волшебного напитка увлекся. А выходка фельдфебеля Пинова с горящей сигарой вполне «потянула» бы на военный трибунал. Разумеется, в другой обстановке, не в Белоруссии 1944 года.

    Наполеон рассчитывал находчивостью мороз одолеть

    А ведь немецкие генералы при разработке плана «Барбаросса» с национальной основательностью изучали плачевный опыт предшественника — Наполеона Бонапарта, но самого главного вывода из опыта кампании 1812 года умудрились не сделать. В России зимой холодно бывает, надо солдат и офицеров соответствующей погоде, зимней формой обеспечить.

    Ну, допустим, невозможно обеспечить всех солдат Восточного фронта. Но, уже зная о том, что творится под Москвой, да и на других участках фронта, можно что-то сделать.

    Ведь не миллионы же, не сотни тысяч солдат по воздуху перебрасывали. Что, в уютные варшавские казармы одеяла и теплую одежду для тех, кому предстояло через 48 часов в мерзлых окопах оказаться, никак нельзя было доставить? Неужели «постеснялись» немцы в той же Варшаве у поляков конфискацию устроить или им это просто в голову не пришло?

    Перебрасывая самолетами подкрепления, можно как-то поднатужиться и шинелями с одеялами солдат обеспечить. Без них запросто можно было стать трупом или инвалидом, даже не дойдя до линии фронта, вовсе не выстрелив по красноармейцу. Зимой в России холодно. Мысль, казалось бы, вполне очевидная.

    Но ведь она и французам в свое время почему-то в голову не пришла. Пытался поживший в России французский дипломат маркиз де Коленкур растолковать своему императору, что такое русская зима. Но ничего из этого не получилось:

    «Император, как мне казалось, не поверил в правдоподобность моих предсказаний. Он надеялся, что исключительная сообразительность наших солдат подскажет им, какими средствами можно уберечь себя от морозов»[20].

    Поразительно, что Наполеон Бонапарт, один из величайших полководцев в истории человечества, был способен утешать себя таким бредом. Сообразительность, даже солдатская, от морозов как-то мало помогает. От холода и военных, и гражданских хорошо защищают теплый полушубок, хорошая зимняя шапка, теплые штаны и нижнее белье, валенки и т. д.

    Но Бонапарт в каком-то смысле был своего рода «первопроходцем». Гитлер-то почему на зимней форме все экономил с каким-то маниакальным упорством? Откуда у него этот необъяснимый «пунктик» взялся?

    Ведь он и ко второй военной зиме в России запретил подготовиться как следует. И его интенданты снова отличились больной, совершенно извращенной фантазией в организации снабжения. Надо признать, что в последние месяцы Сталинградского сражения немецкие интенданты превзошли все свои московские винные достижения уму непостижимой, авиапрезервативной эпопеей.

    Глава 3

    Хорватские кресты с презервативами вместо хлеба

    Организация снабжения — ахиллесова пята немецкой армии на Восточном фронте

    Каракулевые манто направить в Сталинград

    Немцы умудрились дважды наступить на одни и те же грабли — в Сталинграде, втором важнейшем после Москвы сражении на Восточном фронте, они снова «не успели» полностью обеспечить войска теплой одеждой.

    То, как решался этот вопрос, адъютант Паулюса Вильгельм Адам вполне резонно назвал «трагикомедией с зимним обмундированием». Вот как он ее описал:

    «16 ноября выпал первый снег. Ледяной ветер свистел в степи, проникая сквозь наши легкие шинели. Фуражки и сапоги тоже плохо защищали от холода.

    Собственно говоря, пора было извлечь уроки из печального опыта зимы 1941/42 года. Но и в середине ноября 6-я армия не имела соответствующего зимнего обмундирования. Паулюс его затребовал еще тогда, когда понял, что операции в городе не могут быть закончены до наступления холодов. Генерал-квартирмейстер сухопутных сил разделял мнение командующего нашей армией.

    Гитлер, напротив, считал, что и для Восточного фронта хватит обычного зимнего обмундирования (пригодного для службы в более теплом климате Западной Европы, но совершенно, как уже выяснилось, непригодного для русских морозов. — Авт.), поскольку национал-социалистские благотворительные организации уже приступили к массовому сбору зимних вещей для солдат Восточного фронта и в этом приняли участие все немцы.

    Действительно, население было готово пожертвовать всяческую одежду, способную защитить от холода и ледяного ветра. В Германии такими вещами были заполнены огромные ящики. Однако когда нас под Сталинградом внезапно настигли холода, на фронт не поступило почти ничего из собранных вещей, и в тыловых складах их было немного. Обер-квартирмейстер армий пытался ускорить доставку обмундирования, но старания его почти ни к чему не привели: транспорта не хватало, а пространства, которые надо преодолеть, были огромны.

    Из Миллерово, главной базы снабжения 6-й армии, поступило сообщение, что, когда открыли первые вагоны, заполненные зимними вещами, обнаружилась странная картина. Наряду с шерстяными и вязаными вещами в вагонах нашли сотни дамских шубок, муфты, каракулевые манто и другие меховые изделия, в том числе дорогие вещи, которые, однако, на фронте не имели никакой ценности. Видимо, никто не просматривал и не отбирал одежду, которая была сдана населением, ее просто направили дальше. Пусть, мол, армия думает, что с этим делать.

    Шмидт неистовствовал, узнав об этой халатности. Но он ничего не мог изменить. Виновные отсиживались в тылу, в тепле, за 2000 километров от Сталинграда. Дивизионные интенданты получили приказ раздавать немногие пригодные зимние вещи только сражающимся частям. Но ими можно было снабдить лишь примерно одного из пяти солдат, находившихся в окопах и землянках северного участка фронта без печей, без топлива, в глубине заснеженной степи, где бушевал обжигающий кожу, ледяной норд-ост.

    Тем временем в штабе армии уже накапливались груды тревожных донесений. Наши нервы были напряжены до крайности. Стало окончательно ясно, что в ближайшее время начнется советское контрнаступление. А если оно окажется успешным? Если XI армейский корпус и 3-я румынская армия не удержат своих позиций? Что будет тогда?»[21]

    А между тем вот что было написано в подписанном Гитлером приказе ставки вермахта о переходе к стратегической обороне еще от 14 октября 1942 г.:

    «Нам предстоит провести зимнюю кампанию. Задачей Восточного фронта в ней является, за исключением еще продолжающихся или намечаемых наступательных операций, — во что бы то ни стало удерживать достигнутые рубежи, отражать всякие попытки со стороны противника прорвать их и тем самым создать предпосылки для продолжения нашего наступления в 1943 г. в целях окончательного уничтожения нашего опаснейшего врага.

    Подготовка к зимней кампании идет полным ходом. Эту вторую русскую зиму мы встретим более тщательно и своевременно подготовленными.

    Сами русские в ходе последних боев были серьезно ослаблены и не смогут зимой 1942/1943 г. располагать такими же большими силами, какие имелись у них в прошлую зиму. В отличие от минувшей, эта зима не может быть суровой и тяжелой. Всем штабам и войсковым командирам вменяю в обязанность как можно быстрее и тщательнее закончить все приготовления к зиме, с тем чтобы не только облегчить войскам выполнение возложенных на них задач, но и создать им возможно лучшие условия для жизни и боя на весь зимний период. При этом важно, чтобы никто не надеялся на то, что все необходимое будет доставлено высшими штабами. Каждый войсковой командир должен сам себе помогать всевозможными импровизациями и изыскивать дополнительные средства и оборудование для облегчения условий размещения своих войск (выделено мною. — Авт.).

    Я в свою очередь позабочусь о том, чтобы посредством крупных организационных мероприятий усилить боевые части, сменить в течение этой зимы фронтовых солдат, непрерывно сражающихся на передовой линии уже на протяжении полутора лет, и направить их на отдых.

    Но я ожидаю от командования и войск, что они вступят в зимнюю кампанию 1942/1943 г. с гордым сознанием достигнутых успехов, с твердой верой в свои собственные силы, с непоколебимой волей разбить противника и в этой зимней кампании везде, где бы он только ни попытался прорвать наш фронт»[22].

    Итак, на сей раз о том, чтобы немецкие солдаты вновь встретили русскую зиму без теплой одежды, «позаботился» лично Гитлер.

    Американский корреспондент Уильям Ширер, работавший в Германии (до декабря 1941 года США не участвовали в войне), летом 1940 года побывал во Франции, посмотрел наглядные свидетельства победоносной мощи вермахта. Он, искренне ненавидя нацизм, пытался понять причины немецких военных успехов и обратил внимание на подчеркнутое уважение к людям в военной форме в немецком обществе:

    «А двое девятнадцатилетних ребят приговорены к смерти в Аугсбурге за кражу, совершенную в доме военнослужащего»[23].

    Ну как же это можно немецкого военнослужащего обворовывать, не будучи интендантами?

    Вот один из выводов, к которым он пришел:

    «Одна из причин высокого морального духа солдат заключается в том, что они осознают: все самое лучшее, что может, страна отдает им, а не гражданским лицам, находящимся дома. У них лучшая еда и одежда. Зимой в Германии могут не отапливаться жилые дома, но не казармы. Гражданские лица на своих безопасных работах могут не видеть апельсинов, кофе и свежих овощей, но войска получают их ежедневно. В прошлое Рождество солдаты отправляли домой продовольственные посылки, а не наоборот. Гитлер сказал однажды, что как бывший солдат мировой войны позаботится о том, чтобы солдаты новой армии извлекли пользу из полученного им опыта. И в этом, по крайней мере, случае он, кажется, сдержал свое обещание»[24].

    Ничего не скажешь — попал американский корреспондент пальцем в небо. В общем-то, в Германии действительно старались заботиться о солдате. И можно предположить, что «бывший солдат мировой войны» обещал совершенно искренне позаботиться о солдатах новой армии.

    Но что же его так, что называется, «зациклило» на нежелании обеспечить солдат Восточного фронта подходящей зимней формой? Ведь после зимы 1941–1942 годов насущная необходимость этого стала совершенно очевидна. В чем причина такого воистину ослиного упрямства Гитлера? Может быть, все дело было в том, что в Первую мировую войну он воевал на Западном фронте? Может быть, он просто не понимал, что такое настоящий холод? Пока на собственной шкуре его не попробуешь — не поймешь?

    Попробуем представить следующую ситуацию: красноармейцы в декабре 1942 или в январе 1943 года берут в плен немецкого солдата, одетого в дамскую шубку или имеющего на себе еще какой-либо предмет женского зимнего гардероба. Какой вывод могли сделать советские бойцы? Казалось бы, все абсолютно ясно: «А… с нашей бабы содрал, сейчас ответишь». И страдал немец за муфту, за каракулевое манто, которые пожертвовала в рамках «зимней помощи» какая-то щедрая фрау, а ослы-интенданты их на фронт для солдат отправили.

    Поневоле вспоминается бессмертный афоризм Виктора Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

    А о том, что произойдет в том случае, если советское наступление окажется успешным, адъютанту Паулюса пришлось узнать в самое ближайшее время…

    Полевые мыши — саботажники степей

    Успехи победоносного для Красной Армии наступления под Сталинградом, начавшегося 19 ноября 1942 года, в некоторой степени тоже были обусловлены «усилиями» немецких интендантов.

    В резерве находился танковый корпус, которым командовал генерал-лейтенант Фердинанд Гейм, бывший начальник штаба Паулюса. Именно он должен был в случае необходимости прийти на помощь румынским войскам, прикрывающим фланги 6-й немецкой армии, штурмующей Сталинград.

    В состав корпуса входили: немецкие 14-я и 22-я танковые дивизии, 1-я румынская танковая дивизия «Великая Румыния».

    Три танковые дивизии — очень серьезная сила. Немецкая танковая дивизия примерно соответствовала советскому танковому корпусу. Немецкое командование умело весьма эффективно использовать свои танковые войска в кризисной ситуации. Но сколько-нибудь заметно повлиять на ситуацию под Сталинградом в ноябре 1942 года корпус Гейма не смог. Почему?

    Понятно, что от «Великой Румынии» странно было бы ожидать высокой боеспособности. Уровень подготовки личного состава и боевой дух там был совсем не такой, как, например, в немецкой моторизованной дивизии «Великая Германия». Как говорится, труба пониже и дым пожиже. Вдобавок к этому румынские танкисты должны были воевать против Т-34 на безнадежно к тому времени устаревших чешских танках.

    14-я немецкая танковая дивизия участвовала в боях в Сталинграде, где понесла чрезвычайно тяжелые потери и в технике и в личном составе. Оставалась 22-я дивизия…

    А с ней произошло нечто уникальное:

    «22-я танковая дивизия как резервное формирование не обеспечивалась горючим и простояла без движения так долго, что мыши соорудили себе норы внутри боевых машин. Зверьки перегрызли всю электропроводку, и танки, естественно, не могли быть немедленно отправлены в бой»[25], — так британский военный историк Энтони Бивор описал состояние 22-й танковой дивизии.

    Ах, эти коварные зверьки, тайное оружие Сталина… Такое ощущение, что это написано не о немецкой дивизии, а о части какой-то из особо запущенных африканских армий. Мыши-«антифашисты» сделали в решающий момент небоеспособной танковую дивизию. Это не анекдот, а печальный эпизод немецкой военной истории. Причем выход из строя техники был вполне предсказуем. Боевая техника, на которой долго не ездят и не ставят на консервацию, превращается черт знает во что и безо всяких шкодливых грызунов.

    А ведь 22-я танковая дивизия была, так сказать, козырной картой, сберегаемой на крайний случай, предназначалась для использования во внезапно возникшей кризисной ситуации, то есть во время советского наступления. Неужели никто из немецких генералов не интересовался ее боеготовностью? Как там 22-я, не подведет в трудную минуту, не подкачает?

    Ведь она была единственной серьезной надеждой «в случае чего». Или немцы просто настолько не верили в возможность серьезного наступления Красной Армии на Сталинградском направлении?

    Опять возникает знакомый уже вопрос: а куда смотрело гестапо?

    Понятно, когда стремительно наступающие части рано или поздно сталкиваются с нехваткой горючего. Это закономерность войны — приходится ждать, пока его подвезут отставшие тылы, тут ничего не поделаешь.

    Но немецкая 6-я армия с конца августа уже не наступала на большие расстояния, отрываясь от своих тылов. Можно было успеть к середине ноября танковые дивизии горючим обеспечить при стабильной линии фронта? Для войск, участвующих в важнейшем сражении того периода войны — Сталинградском, можно было как-то поднапрячься немецким снабженцам? При желании — вполне.

    Когда болеют генералы

    Вдобавок к проблемам с горючим и мышами командование 6-й немецкой армии столкнулось с еще одной проблемой — генеральской. Крайне неприятный «сюрприз» преподнес только что назначенный командир 14-й танковой дивизии генерал-майор Беслер. Вильгельм Адам так описал произошедшее:

    «Паулюс вызвал меня к себе. Его комната была буквально пропитана табачным дымом. Пепельница на столе до краев заполнена окурками. Рядом стояла нетронутая чашка черного кофе. Командующий как раз закурил очередную сигарету.

    — Вам известно, Адам, что генерал-майор Беслер несколько дней назад принял 14-ю танковую дивизию. Однако сегодня он подал рапорт о болезни, заявил, что его старая болезнь сердца обострилась. Он просит разрешения вернуться на родину. Я дал согласие. Командир, который при такой ситуации рапортует о болезни, непригоден и является обузой для армии.

    — Этот упитанный господин мне показался несимпатичным уже при первой встрече, — ответил я. — Тем не менее я не мог предполагать, что в такой опасный момент он бросит свою часть на произвол судьбы. Ведь это дезертирство»[26].

    Конечно, если бы генерал Беслер не «заболел», вряд ли это что-нибудь изменило бы в катастрофической для армии Паулюса ситуации. Но насколько же неприятным и пока еще непривычным для немецкой армии был поступок генерала Беслера.

    Позже, после того как 23 ноября, взяв город Калач, советские войска сомкнут кольцо окружения и немецким солдатам придется умирать в «котле» от голода, такие случаи станут повторяться. Оказаться в сталинградском котле — такая угроза стала постоянным кошмаром многих немецких военных, находившихся вне его.

    Это могло даже послужить поводом для «черного юмора». Вот как немецкие летчики разыграли своего врача, которого подозревали в трусости:

    «Такое „празднование дня рождения“ обычно проходит очень весело и часто кого-то разыгрывают. Так и на этот раз. С нами сидит наш медик. Наши летчики говорят, что он не может выдержать „грохот стрельбы“. Рано утром Юнгклаусен идет к телефону и поднимает доктора прямо с постели. Юнгклаусен изображает из себя начальника медицинского корпуса:

    — Немедленно собирайтесь, полетите в „котел“.

    — Простите, не расслышал.

    — Немедленно собирайтесь, полетите в Сталинградский „котел“.

    — Я не понимаю.

    Доктор живет этажом ниже, и мы удивляемся, почему он не слышит громкого голоса Юнгклаусена, доносящегося из комнаты наверху. Должно быть, он слишком взволнован.

    — Вы знаете, у меня сердце больное.

    — Это не подлежит обсуждению. Приказываю вам отправляться в „котел“ немедленно.

    — Но меня только что оперировали. Нельзя ли послать кого-нибудь другого?

    — Вы что это, серьезно? Не могу поверить, что вы отказываетесь выполнять этот приказ. В какой же дрянной ситуации мы оказались, если не можем даже на вас рассчитывать?

    Мы покатываемся от хохота. На следующий день доктор бегает кругами, но клянется любому, кто его слушает, что, возможно, и ему придется выполнять это крайне опасное задание. Через несколько дней ему открывают карты, и он подает рапорт о переводе в другую часть»…[27]

    Бедный доктор, жертва злого летного юмора. Кому он был нужен в Сталинграде, если от главной болезни под названием «голод» лекарства там все равно не было?

    Да что с врача возьмешь, если генералы, бросающие своих подчиненных в безнадежной ситуации, перестали казаться в немецкой армии невероятным явлением. Вот, например, что произошло в январе 1943 года:

    «Хотя 6-я армия была глубоко разочарована в Манштейне, который в трудные дни бросил ее на произвол судьбы, Паулюс и Шмидт (начальник штаба 6-й армии. — Авт.) в этой отчаянной ситуации предприняли еще одну попытку побудить его к каким-либо действиям. Они уполномочили командира 9-й зенитной дивизии генерал-майора Пиккерта вылететь в штаб группы армии „Дон“ и подробно доложить фельдмаршалу фон Манштейну о катастрофическом положении окруженной армии. В последние дни к нам прибыло еще меньше транспортных самолетов, чем обычно. Голод царил в „котле“. Пиккерт должен был добиться наконец у Манштейна улучшения снабжения по воздуху, чтобы хоть немного облегчить тяжелое положение 6-й армии.

    По сути дела, этот шаг армейского командования был таким же самообманом, как и некоторые прежние его действия. Зато он имел другое, неожиданное последствие: генерал Пиккерт не вернулся в „котел“. Перед вылетом он заверил своего начальника оперативного отдела, а представляясь по случаю убытия, и генерал-полковника Паулюса, что прилетит назад тотчас же по выполнении задания. Однако мы ждали его напрасно. Вскоре от Пиккерта поступила радиограмма: „Прошлой ночью кружился над „Питомником“, попытка приземлиться не удалась, вынужден возвратиться“.

    В ту же ночь другие самолеты приземлились в „Питомнике“. Мы были возмущены. Однако против господина Пиккерта тогда ничего предпринято не было»[28].

    И в ноябре 1942 года против генерала Беслера тоже ничего предпринято не было. Козлом отпущения за «мышиный саботаж» тогда суждено было стать генералу Гейму.

    Побывавший в его уже бывшем корпусе вскоре после описываемых событий генерал Меллентин впоследствии вспоминал:

    «После безуспешной контратаки корпуса его командира и начальника штаба отстранили от должностей, причем это было сделано настолько поспешно, что они даже не имели времени передать дела своим преемникам. Совершенно ясно, что так поступать нельзя, но такова уж была манера Гитлера»[29].

    А в чем был виноват злополучный Фердинанд Гейм? У него же не было волшебной палочки для того, чтобы самому создать технику и людей для восстановления боеспособности 14-й танковой дивизии. И генерала Беслера вылечить от его «хворей» Гейм не мог. Не способен он был и «Великую Румынию» в «Великую Германию» превратить. С такой задачей никакой, даже самый могучий колдун бы не справился. И горючего для 22-й танковой дивизии он изготовить самостоятельно никак не мог.

    Да и не только в одной 22-й танковой дивизии были проблемы с горючим. Когда, осознав масштабы советского наступления, штаб 6-й армии приказал 24-й и 16-й танковым дивизиям покинуть Сталинград и двигаться навстречу наступающим советским частям, «вдруг» выяснилось, что у них тоже не хватает горючего и надо удивительно своевременно решать вопрос с дозаправкой. А драгоценное время шло, советские танки продвигались стремительно…

    Бивор пишет:

    «Катастрофическая нехватка горючего затрудняла продвижение немецких танковых и моторизованных дивизий, направлявшихся для усиления линии обороны к западу от Сталинграда. Танкистов также не хватало, ведь многие из них по приказу Гитлера использовались в качестве пехотинцев в уличных боях в Сталинграде. Только сейчас стала ясна вся пагубная подоплека приказа о переброске лошадей из 6-й армии на запад. Русские наступали, а немцы даже не могли воспользоваться своей артиллерией»[30].

    Они ведь не только артиллерией воспользоваться не могли. Без лошадей им и эвакуацию техники, боеприпасов, запасов продовольствия отступающих войск организовать было невозможно. Полковник Штейдле (см. ниже. — Авт.) это очень ярко описал.

    Интересно, сколько раз, страдая от голода и холода в „котле“, немецкие солдаты и офицеры с тоской вспоминали свои сожженные или просто брошенные при отступлении запасы продовольствия и амуниции?

    Любители конспирологии могли бы запросто выстроить версию о гениальном заговоре немецких вредителей. Они нарочно оставили пехотные дивизии без лошадей, отправив их в тыл, лишив возможности передвигаться артиллерию и обозы, а танковым дивизиям горючего не подвезли. И какая после этого могла быть успешная для немцев маневренная война в степи под Сталинградом? Только та, что и происходила в реальности ноября 1942 года.

    Описания вредительства, подлинного или мнимого, немцы той эпохи оставили. Но вряд ли можно всерьез рассматривать произошедшее как результат гипотетического вредительства. Вредители в Германии встречались, но возможности у них были значительно более скромные. Обычно собственная глупость или лень причиняет несравнимо большие беды, чем сознательный вредитель. Так было и в 6-й немецкой армии…

    Разумеется, из этого вовсе не следует, что триумфальный для Красной Армии итог операции «Уран» — окружение армии Паулюса был заранее предопределен изумительно безобразным немецким снабжением. Прежде всего успех обеспечила способность советского командования создать и использовать в самое нужное время и в самом нужном месте механизированные и танковые корпуса, боевой порыв наступающих бойцов и командиров. И конечно же стойкость советских войск, оборонявшихся в Сталинграде.

    Но преступная халатность в решении вопросов снабжения немецких войск, безусловно, увеличила эффективность наступления Красной Армии.

    Как Геринг помог Красной Армии

    Как признают многие исследователи, в первые дни и даже недели окружения в Сталинграде шансы на полный или частичный успех при прорыве у немцев были.

    Но вместо этого последовал категорический приказ Гитлера оставаться в окружении, дожидаясь помощи извне. Не мог фюрер допустить, чтобы весь мир услышал об оставлении немецкими войсками города Сталина, о взятии которого несколько месяцев твердило министерство пропаганды. Военная целесообразность вместе с 6-й армией приносилась в жертву политическому престижу.

    Вот как воевавший в Сталинграде командир саперного батальона Гельмут Вельц описал в воспоминаниях свою реакцию на известие о том, что прорыва не будет: «Что? Не ослышался ли я? Мы остаемся? И это приказал сам фюрер? Яволь, приказ фюрера! Да возможно ли это? Оставить нас в окружении! Нас, шестую, о которой он будто бы такого высокого мнения! Не может же он просто-напросто списать нас! Разве такое вообще бывает? Конечно, мы иногда ругали его, и даже немало, зачастую справедливо. Но мы же в конце концов сохраняли верность ему. Присяга есть присяга. А он? Верность — символ чести, разве это не относится и к нему? И он запросто хочет вычеркнуть нас из своего списка? Разве мы не отдали ему все, что было в наших силах? И вот теперь его благодарность! Благодарность фатерланда! Вбегает Бергер: я, видно, говорил слишком громко.

    — Что случилось, господин капитан?

    — Бергер, прорыву крышка. Гитлер приказал оставаться! Ну, теперь видите, что он гонит нас на смерть? Это катастрофа, каких еще не бывало!»…[31]

    И самое обидное для немцев, что это была катастрофа, в значительной мере вызванная усилиями своего же собственного командования. Помимо Гитлера важнейшим виновником гибели 6-й армии был Герман Геринг. Именно он, вопреки очевидному, сумел убедить фюрера в том, что люфтваффе сумеют снабжать окруженную «сталинградскую крепость» по воздуху.

    Была, правда, попытка «обелить» Геринга задним числом. Выяснилось, что 25 ноября, когда Гитлер окончательно решал судьбу 6-й армии, Геринг находился в Париже и в «сталинградском» совещании участия не принимал. Но Геринг неоднократно и до того заверял Гитлера в способности Люфтваффе снабжать окруженную армию. Причем окружение Геринга полностью его поддержало. Еще 22 ноября в телефонном разговоре Гитлер спросил рейхсмаршала, возьмутся ли Военно-воздушные силы за снабжение войск Паулюса. Тот, в принципе согласившись, решил все же посоветоваться со своим штабом. Начальник технической службы Форвальд и начальник тыла Зайдель согласились с этой идеей.

    А ведь того же 25 ноября 1942 г. командир 51-го армейского корпуса (находился в составе 6-й армии) фон Зейдлиц дал свою оценку планируемому снабжению по воздуху:

    «Сделанные расчеты показывают, что сколько-нибудь удовлетворительное снабжение по воздуху является сомнительным, если иметь в виду только войска 51-го армейского корпуса, а для армии в целом оно совершенно невозможно.

    То, что доставил 31 „юнкерс“ (23.11) или что смогут доставить обещанные 130 „юнкерсов“, лишь капля в море. Возлагать на это надежды — значит хвататься за соломинку. Неясно также, откуда можно взять это огромное число „юнкерсов“, необходимых для снабжения армии…»[32] (более подробно — см. приложение).

    Короля играет свита — рейхсмаршала окружали люди, которые его вполне устраивали. Те, кто был способен сказать «нет» явно безумной идее «воздушного моста» в Сталинград, в штабе Геринга надолго задержаться не могли. И прислушиваться к мнению находящегося на месте событий подчиненного Геринг не пожелал. Ему из персонального бронепоезда сталинградская ситуация была «виднее». Украшением его передвижных апартаментов были три ванные комнаты, библиотека и кинозал, где зачастую показывали запрещенные в Германии фильмы. Чтобы скрасить рейхсмаршалу суровые военные будни, спецсамолет доставлял клубнику из Италии. Повара обеспечивали неприхотливый солдатский завтрак с лобстерами и икрой. Десять вагонов предназначались для перевозки автомобилей, в которых передвигался рейхсмаршал, покидая поезд.

    Больше всего он любил американские «ласали» и «бьюики». Запас одежды из 50 мундиров и бесконечного количества шелковых и парчовых халатов позволял чувствовать себя одетым достаточно прилично. А чтобы можно было вволю поразмыслить над проблемами воздушной войны или отдохнуть, в резиденции Геринга была создана специальная игровая комната. Ее украшала железная дорога — настоящее произведение искусства площадью в 240 кв. метров. Кроме того, на специальных тросиках были подвешены самолетики, сбрасывающие игрушечные, но взрывающиеся бомбы с порохом. В такой обстановке, видимо, недосуг размышлять о смерти солдат от голода и холода.

    И так Геринг вел себя почти до самого конца. Вот как он принял летчика Руделя в своей резиденции уже в 1944 г.:

    «Первый раз я приземляюсь в Нюрнберге и отправляюсь в замок его предков. Когда я вхожу во двор, я с удивлением вижу Геринга, наряженного в средневековый германский охотничий костюм и в компании лечащего врача, стреляющего из лука в ярко раскрашенную мишень. Он не обращает на меня никакого внимания, пока не расходует весь свой запас стрел. Я с удивлением вижу, что он ни одного раза не промахнулся…

    Геринг, без сомнения, питает слабость к старым обычаям и костюмам. Я просто не знаю, как описать его одеяние, это разновидность робы или тоги, такой, какую носили древние римляне, красновато-коричневого цвета, скрепленная золотой брошью. Все это для меня в новинку. Он курит трубку длиной до самого пола, с раскрашенной фарфоровой чашечкой на конце…»[33]

    Понятно, что в такой обстановке невеселые проблемы Восточного фронта казались рейхсмаршалу вполне разрешимыми.

    Не зря, по утверждению генерал-полковника Альфреда Йодля (из протокольной записи допроса генерал-полковника Альфреда Йодля), «ухудшение отношений между ними (Гитлером и Герингом. — Авт.) произошло вследствие большой разницы в образе жизни Гитлера и Геринга. Гитлер говорил часто, что Геринг — человек эпохи Ренессанса»[34]. Видимо, с точки зрения Гитлера, люди эпохи Ренессанса были морфинистами, обжорами и бабниками, беззастенчиво ворующими произведения искусства.

    Надо отметить, что по мере ухудшения обстановки на фронтах и командование сухопутных войск все сильнее отрывалось от печальной реальности, предаваясь маниловским мечтам. В 1944 году настала пора Герингу удивляться этому. Летчик Ганс-Ульрих Рудель описал один из таких эпизодов. Это происходило в 1944 году.

    «Он (Геринг. — Авт.) говорит мне, что в моем секторе готовится крупномасштабное наступление, и сигнал к его началу будет дан в течение нескольких дней. Он только что вернулся с совещания с фюрером, на котором вся ситуация обсуждалась до мельчайших деталей. Он выражает удивление, что я не заметил этих приготовлений на месте, поскольку в этой операции будут участвовать приблизительно триста танков. Сейчас я напрягаю свой слух. Число триста изумляет меня. Это в порядке вещей для русской стороны, но столько танков на нашей стороне? Я отвечаю, что с трудом могу в это поверить. Я спрашиваю его, не мог бы он назвать эти дивизии и количество танков, которые они имеют в своем распоряжении, потому что я совершенно точно информирован о большинстве подразделений в моем секторе и сколько в каждом из них исправных танков. Накануне моего отлета с фронта я разговаривал с генералом Унрейном, командиром 14-й бронетанковой дивизии. Это было две недели тому назад, и он с горечью пожаловался мне, что у него остался на всю дивизию всего один танк и даже эта машина не могла считаться боеспособной, потому что он приказал оснастить ее для наземного контроля воздушных полетов. Эта машина представляла для него гораздо большую ценность, чем боеспособный танк, поскольку, обладая хорошей связью со „Штуками“, он мог нейтрализовать с их помощью многие цели, которые его танки сами по себе не могли бы вывести из строя. Я, таким образом, совершенно точно знаю, сколько танков находится в 14-й бронетанковой дивизии. Рейхсмаршал с трудом верит мне, поскольку он располагает совершенно другой цифрой. Он говорит мне, наполовину всерьез, наполовину в шутку:

    — Если бы я вас не знал, я бы за такие слова посадил вас под арест. Но мы сейчас все это выясним. — Он подходит к телефону и соединяется с начальником Генерального штаба. — Вы только что сообщили фюреру, что для участия в операции X предназначены три сотни танков.

    Я, стоя рядом, могу слышать каждое слово.

    — Да, верно.

    — Я хочу знать названия этих дивизий и каким количеством танков они располагают. У меня тут находится один человек, хорошо знакомый с ситуацией.

    — Кто это такой? — спрашивает начальник Генштаба.

    — Это один из моих людей, и он должен знать. — Начальник Генштаба, к несчастью для него, начал именно с 14-й танковой. Он говорит, что дивизия располагает 60 танками. Геринг еле сдерживается. — Мой человек говорит, что в 14-й всего один танк!

    На другом конце линии воцаряется долгое молчание.

    — Когда он оставил фронт?

    — Четыре дня назад.

    Вновь тишина. И затем:

    — Сорок танков находятся в пути. Остальные в ремонтных мастерских, но непременно окажутся в своих частях к нужной дате, так что эта цифра правильная.

    Он дает тот же самый ответ для всех дивизий. Рейхсмаршал с яростью бросает трубку.

    — Вот так делаются дела! Фюреру дают полностью ложную картину, которая основана на неверных данных, и еще удивляются, когда операция не приносит тот успех, на который рассчитывали. Сегодня благодаря вам этот случай нашел свое объяснение, но как часто мы строили свои надежды на таких вот утопиях. Вся сеть коммуникаций в юго-восточной зоне беспрестанно подвергается вражеским бомбежкам. Кто знает, сколько танков из этих сорока, например, вообще достигнут фронта и когда именно это произойдет? Кто знает, смогут ли ремонтные мастерские получить вовремя запасные части, и если они их получат, закончат ли ремонт в отведенное время? Я должен немедленно доложить обо всем фюреру. — Он говорит с гневом, затем устанавливается тишина.

    Когда я возвращаюсь на фронт, я все еще обдумываю то, что я только что услышал. В чем цель этого введения в заблуждение и фальшивых докладов? Случайно это делается или нарочно? В любом случае это играет на руку врагу. Кто и в каких кругах совершает эти гнусности?»[35]

    Но в конце 1942 года еще сам Геринг удивлял своей неадекватностью. Между тем командующий действовавшего над Сталинградом 4-го воздушного флота фон Рихтгофен совершенно не верил в успех затеи с «воздушным мостом», которая была, если пользоваться советскими терминами, чистейшей воды «волюнтаризмом». За сотни километров доставлять подобным путем все необходимое для армии, которая к началу окружения насчитывала свыше 300 тысяч человек?

    Вот как описывал попытки снабжения 6-й армии по воздуху участвовавший в таких полетах Ганс-Ульрих Рудель:

    «Распад окруженной армии был еще более усугублен недостатком самого необходимого. Сейчас они оказались без еды, боеприпасов и горючего. Температура обычно между 20 и 30 градусами ниже нуля. Шанс прорыва из кольца зависит от успешных поставок минимального количества припасов в „котел“. Но бог погоды явно на стороне врага. Длительный период плохой погоды не дает нам возможности доставить припасы. В предыдущих битвах в России операции по разблокированию котлов всегда оказывались успешными. Но на этот раз только небольшая доля незаменимых припасов может достичь своей цели. Позднее возникают трудности с посадкой, и мы вынуждены полагаться на сброс грузов с помощью парашютов, часть которых потеряна. Несмотря на это, мы доставляем грузы в метель и в этих условиях некоторая часть ценного груза попадает к русским…»[36]

    Посылать тихоходные транспортные «Юнкерсы-52» почти без прикрытия истребителей как желанную добычу для советских «Яков», причем проделывать все это в условиях русской зимы, когда то на несколько дней устанавливается то нелетная погода, из-за мороза невозможно завести двигатели машин? С точки зрения летчиков, более трудновыполнимую задачу придумать было сложно. Ко всему прочему, многие из летчиков понятия не имели об особенностях русского фронта, потому что были переброшены из Северной Африки. А африканские навыки в зимней России зачастую были гибельными для пилотов.

    Казалось бы, мнение человека, уже несколько месяцев руководившего воздушной войной над Сталинградом, должно быть внимательно рассмотрено. Ему, находящемуся на месте событий, было явно виднее, чем штабникам. Но мнение Рихтгофена, так же как и мнение других «маловеров», не было принято во внимание. В результате произошло неизбежное — катастрофа со снабжением 6-й армии в Сталинградском котле.

    Листовки с перцем умирающим от голода

    Итак, Паулюс решил выполнять приказ фюрера и прорываться так и не стал. Теряя ежедневно десятки самолетов, немецкая авиация даже наполовину не могла удовлетворить минимальные потребности войск.

    Вот что говорилось в донесении командующего группой армий «Дон» Манштейна в Генеральный штаб от 9 декабря 1942 г.:

    «При сокращении пайка хлеба до 200 г имеющегося количества продовольствия хватит: хлеба до 14.12, обедов до 20.12, ужинов до 19.12. Воздушным путем, несмотря на образцовую работу авиации, в связи с состоянием погоды только 7 декабря было доставлено 300 т, причем из 188 самолетов было два сбито, девять не вернулись на свои базы. Во все другие дни количество доставленных грузов колебалось между 25 т (27 ноября) и 150 т (8 декабря), при минимальном ежедневном расходе в 400 т. (выделено мной. — Авт.)…»[37].

    И началось неизбежное.

    «Все хуже становится с продовольствием. Суп все водянистее, куски хлеба все тоньше… Нехватку можно покрыть только за счет убоя еще оставшихся лошадей. Но даже это невозможно. Ведь наши лошади уже давно отправлены в тыл на подкормку… Каждый патрон у нас на вес золота. Скоро так будет и с каждым куском конской колбасы. Но плохо, что так будет продолжаться и впредь, несмотря на то, что некоторые самолеты все-таки прорываются к нам извне и кое-что доставляют. Значит, нам придется еще больше экономить боеприпасы. Положение с горючим по сравнению с зимой 1941–42 года тоже стало куда хуже и улучшить его невозможно… Еще печальнее обстоит дело с горюче-смазочными веществами. Зимней смазки, которая необходима при двадцатиградусном морозе, в армии вообще больше нет»[38].

    В ультиматуме советского командования Паулюсу от 8 января 1943 года положение, в котором оказалась 6-я армия, было обрисовано предельно точно:

    «…Германская транспортная авиация, перевозящая вам голодную норму продовольствия, боеприпасов и горючего, в связи с успешным стремительным продвижением Красной Армии, вынуждена часто менять аэродромы, несет огромные потери в самолетах и экипажах от русской авиации. Ее помощь окруженным войскам становится нереальной.

    Положение Ваших окруженных войск тяжелое. Они испытывают голод, болезни и холод. Суровая русская зима только начинается, сильные морозы, холодные ветры и метели еще впереди, а Ваши солдаты не обеспечены зимним обмундированием и находятся в тяжелых антисанитарных условиях»[39].

    Сначала немецкое командование не желало признавать тот факт, что начавшиеся в середине декабря 1942 года смерти солдат «без видимых причин» означают не что иное, как смерть от голода. В окружение специально привезли патологоанатома, доктора Гиргензона, который в тяжелейших условиях к Новому году сумел произвести до пятидесяти вскрытий. Характерными признаками трупов было «отсутствие жировой прослойки, мышечная дистрофия», к тому же состояние сердца и печени ясно показывали полное истощение.

    Между тем положение осажденных в Сталинграде войск только ухудшалось. Хлебный паек дошел до 100 граммов в сутки.

    А поведение тех, от кого зависел выбор грузов для отправки в Сталинград, на этом фоне все больше и больше напоминало откровенное издевательство. Вместо того чтобы отправляемые к окруженным самолеты до предела нагрузить продуктами, боеприпасами, медикаментами и теплой одеждой, министерство пропаганды додумалось перебросить окруженным 200 тысяч газет и листовок. Можно себе представить, что говорили и чувствовали немецкие солдаты, рассчитывавшие на муку, сало и шоколад, а вместо этого получившие драгоценное партийное слово. Казалось, что на той стороне воздушного моста сам дьявол иронизирует над муками солдат Паулюса.

    Справедливости ради надо сказать, что газеты и листовки, и с точки зрения советских политработников, считались самым предпочтительным грузом для отправки, скажем, партизанам, действующим в немецком тылу.

    Вот какие любопытные подробности организации воздушного снабжения белорусских партизан содержатся в книге Владимира Казакова «Боевые аэросцепки»:

    «Из Москвы сообщили о новом вылете, теперь уже групповом. От партизан требовалась срочная заявка, в чем они нуждаются в первую очередь. Штаб бригады сразу же стал готовить необходимые данные. Райкомовцы подсчитали, сколько нужно газет, журналов, бумаги, типографской краски. У медицинской службы свои заботы, причем довольно большие. Диверсионникам нужны взрывчатка, магнитные мины, разные приспособления для минирования железных дорог. Продслужба предлагала запросить как можно больше соли, да и сахара, хотя бы для раненых и больных. Но, помня требование Москвы о первоочередных нуждах, Титков из этой заявки продовольственников оставил одну лишь соль. Затем начали формировать заявку на боеприпасы. Возник спор, запрашивать ли снаряды особенно к 76-мм орудиям. Решили об этом пока умолчать. Пусть больше присылают патронов к винтовкам и автоматам, а о снарядах речь пойдет позднее. Они в бригаде еще имелись»[40].

    Показательно, что руководители партизан предпочли оставить себя и своих людей без сахара, но попросить газет, журналов и типографской краски. Партийная пропаганда — это святое.

    В выдержке из докладной записки инженер-подполковника Цыбина генерал-майору Щербакову указывается груз, полученный народными мстителями за одну ночь:

    «…Винтовок — 420 шт.; пулеметов ДП — 21, дисков — 84; автоматов — 240; минометов 50-мм — 7; патронов винтовочных, ТТ, браунингов, наганов — 1 433 940; гранат Ф-1, РГД, ПГ — 3820; мин 50-мм — 1288; ПМК-40 — 1900; ружей ПТР — 50, патронов к ним — 7760; тола — 450 кг; приборов Брамит — 450; соли — 480 кг; мыла — 690 кусков; медикаментов — 15 тюков; табаку — 65 кг; МУВ — 320 шт.; питания к рациям — 5; бикфордова шнура — 200 м; посылок детям — 700 кг; литературы — 1337 кг…»[41]

    Наверное, белорусские партизаны предпочли бы получить побольше медикаментов, мыла, табака и особенно дефицитной соли вместо почти полутора тонн литературы.

    Но, по крайней мере, за исключением партийной литературы, все остальные грузы, доставленные партизанам, были нужными и полезными. До немецких изысков советские снабженцы не додумались.

    А немецкие интенданты вслед за листовками могли отправить, скажем, ящик хорватских железных крестов для раздачи союзникам, которые вместе с немцами и румынами оказались в Сталинградском котле. Могли прислать в большом количестве перец и майоран…

    Летчик, с риском для жизни прорвавшийся с этим анекдотическим грузом на сталинградский аэродром Гумрак, неудачно пошутил — сказал, что перец предназначен для кидания в глаза русской пехоте. Правда, для чего майоран, он и сам сообразить не смог. Но оценить по достоинству такой юмор до предела оголодавшие «сталинградские» немцы были не в состоянии.

    Вот как выглядела организация «воздушного моста» из «котла»:

    «Но особенно огорчены и возмущены мы бывали каждый раз, когда нам приходилось констатировать, что бесценный для нас воздушный тоннаж используется нецелесообразно, чтобы не сказать вредительски. Мы не в состоянии были найти разумное объяснение тому, что самолеты подчас доставляли нам грузы, без которых мы вполне могли обойтись, а то и совершенно бесполезные вещи. Так, иногда на нашем аэродроме вместо жизненно необходимых хлеба и муки из самолетов выгружали десятки тысяч комплектов старых газет, солдатские памятки, изданные управлением военной пропаганды, кровельный толь, карамель, пряности, подворотнички, мотки колючей проволоки и множество других предметов, которые были нам совершенно ни к чему. Позднее штаб армии откомандировал из „котла“ одного из своих офицеров с поручением предотвратить эти организационные неполадки и проследить за правильным использованием выделенной для нашего снабжения транспортной авиации. Но к тому времени воздушное снабжение ухудшилось настолько, что никакие благие намерения и организационные меры уже не могли помочь делу. Роковую роль сыграло и то обстоятельство, что положение в интендантских службах окруженной армии вначале вынуждало нас ввозить печеный хлеб вместо более компактной муки и концентратов. К сожалению, мы не смогли иным путем организовать продовольственное снабжение вплоть до того момента, пока нам не удалось наконец пустить в ход полевые хлебопекарни»[42].

    Вот еще одно свидетельство:

    «Прибыл самолет связи. Понадобилось четыре солдата, чтобы втащить огромные ящики в мой блиндаж. Ящики заняли так много места, что я едва мог повернуться. Обер-фельдфебель Кюппер открыл их топором. Они были доверху наполнены хорватскими военными медалями.

    — Лучше всего, господин полковник, если мы перешлем ящики 100-й егерской дивизии, — сказал Кюппер.

    — Это бессмысленно. Они не будут знать, что с ними делать. Я поговорю с генералом Паулюсом.

    За ужином я рассказал о выпавшем на долю армии подарке. Мой рассказ вызвал не только общий смех, но и возмущение тем, что драгоценное место в самолете было использовано не для продовольствия.

    — Я могу привести в связи с этим примеры, от которых волосы становятся дыбом, — заявил обер-квартирмейстер фон Куновски. — Последними самолетами доставлена дюжина ящиков с презервативами, 5 тонн конфет, 4 тонны майорана и перца, 200 тысяч брошюр отдела пропаганды вермахта. Хотел бы я, чтобы ответственные за это бюрократы провели дней восемь в „котле“. Тогда они больше не повторяли бы такого идиотства. Меня удивляет также, что полковник Баадер не помешал этому, хотя мы послали его туда именно с этой целью. Я немедленно заявил энергичный протест группе армий „Дон“ и попросил в будущем лучше инструктировать и контролировать ответственных лиц на аэродромах.

    — Хорошо, Куновски, — вмешался в разговор Паулюс. — Я тоже попрошу Манштейна позаботиться, чтобы в будущем такие безобразия не повторялись. Мне кажется, что Баадер потерял всякое влияние на наше снабжение. Надо подумать о том, чтобы направлять на базовые аэродромы более подходящих офицеров, которым наше положение знакомо по собственному опыту. Прошу вас, Шмидт и Куновски, подумать над этим и представить мне предложения»[43].

    Пожалуй, верхом издевательства стала отправка в Сталинград ящиков с презервативами. Вообще-то, забота о санитарно-гигиеническом состоянии войск весьма похвальна. В другой обстановке они бы очень пригодились солдатам 6-й армии. Но для изголодавшихся, обмороженных людей, многим из которых оставалось жить считаные дни, резиновые изделия вместо хлеба были равнозначны присылке раскаленных углей в ад.

    По воспоминаниям адъютанта Паулюса, Вильгельма Адама, чтобы прекратить этот систематический военно-воздушный идиотизм, из «котла» специально отправили «на большую землю» полковника, которому поручили организовать погрузку в самолеты действительно необходимого. Но и это не помогло. Вместе с нелепейшими грузами в Сталинградский котел продолжали перебрасывать еще и солдат, словно там без них едоков было мало.

    Вдобавок в распределении продовольствия, все-таки попавшего к окруженным, не было и следов пресловутого немецкого «орднунга».

    Рыбий корм для солдат Паулюса

    Правда, в руководстве люфтваффе нашелся человек, пытавшийся навести порядок и по-человечески организовать снабжение 6-й армии, — заместитель Геринга фельдмаршал Эрих Мильх.

    Прибыв в январе 1943 года на Восточный фронт и ознакомившись с организацией, а точнее, чудовищной дезорганизацией «воздушного моста» в Сталинград, он был просто потрясен тем, что обнаружил.

    Эвакуированный из «котла» по приказу Гитлера генерал Хубе рассказал, что многие самолеты прибывают загруженными лишь наполовину, при том зачастую с совершенно бесполезными грузами. Мильх приказал вскрыть на аэродромах несколько контейнеров с грузами, предназначенными к отправке в Сталинград. В некоторых из них был обнаружен рыбий корм (!!!). Увидев это, Мильх распорядился отослать мешки в тыл и потребовал, чтобы «армейское командование повесило ответственного за это безобразие офицера продовольственной службы»[44]. Надо признать, что данное требование было вполне справедливым и абсолютно заслуженным. Наконец-то кто-то из немецкого командования додумался до такой элементарной мысли.

    Может быть, повешение любителя рыбьего корма, заставило бы кое-кого из немецких интендантов пересмотреть свое отношение к служебным обязанностям и не издеваться так цинично над теми, кто воюет в окопах, а не в штабах. Можно было бы и другое, более страшное, наказание придумать — отправить любителя рыбьего корма самого в Сталинград, при этом объяснив «сталинградским» немцам, за что именно он наказан. Интересно было бы представить его дальнейшую судьбу.

    Знай об этом факте советское командование, ему следовало бы наградить данного германского интенданта всеми имеющимися в его распоряжении боевыми наградами. Для триумфа Красной Армии 2 февраля 1943 года, когда было окончательно сломлено сопротивление остатков 6-й армии, этот немецкий снабженец сделал все от него зависящее. Даже сейчас, уже в другом столетии, хочется сказать ему большое человеческое спасибо за содеянное.

    Надо сказать, что мешки с рыбьим кормом были отнюдь не единственным неприятным открытием, сделанным Мильхом. Так, скажем, он узнал, что далеко не все имеющиеся в распоряжении немцев транспортные машины летают на Сталинград. Значительная часть из них простаивает, поскольку у наземных служб просто не хватает сил на их обслуживание. Работающие на продуваемых всеми ветрами аэродромах техники даже не имели возможности обогреться. В их распоряжении для этого были только автобусы, температура в которых ненамного отличалась от температуры снаружи. Мильх вполне резонно поинтересовался, почему бы не подвезти лес и не построить гораздо более теплые деревянные времянки. В ответ он услышал ссылку на отсутствие грузовиков. Фельдмаршал спросил о находящихся рядом с аэродромом армейских грузовиках, но услышал: «Мы не имеем права их трогать. Это воровство». Мильх по этому поводу изрек: «Единственная, совершенная тут кража — это случай, когда у вас украли мозги»[45]. Ничего другого в этом случае и не скажешь.

    И похожие открытия Мильх совершал по несколько раз в день. Нелепый подбор отправляемых грузов, бездарная организация наземных служб, отсутствие порядка при приеме грузов в Сталинграде — все это очень сильно уменьшало объем жизненно необходимых продуктов, поставляемых в Сталинград. Классический немецкий бюрократизм на широких русских просторах выглядел как-то особенно нелепо и приводил к чудовищным последствиям. Паулюс, например, рассказал одному из прибывших летчиков, что у него, генерал-полковника (звание фельдмаршала было присвоено ему несколько позже), немецкий солдат слезно просил кусочек хлеба…

    А что в это время происходило по другую сторону линии фронта? Советские летчики и техники также страдали на своих аэродромах, но минимально сносные условия для них все же были созданы. Вот, например, отрывок из воспоминаний пилота Авиации Дальнего Действия Героя Советского Союза Василия Решетникова о том, что происходило на аэродроме под Камышином, на который его полк «подсел поближе к Сталинграду» как раз в январе 1943 года:

    «Морозы с каленым ветерком пробирались сквозь наши меха и до синевы обжигали лица. На аэродроме дымили землянки — единственное убежище от окоченения. В промежутках между боевыми полетами мы сидели у раскаленных печурок, запасаясь теплом для очередного задания… Но трудно было понять, как выдерживали эту дикую стужу в куда более легком, отнюдь не меховом одеянии наши авиационные техники и механики, почти голыми руками снаряжая вооружение, заправляя баки, меняя цилиндры и свечи. Невозможно было смотреть без содрогания на задубевшее, в красных пятнах, фиолетовое лицо оружейного механика моего самолета…

    Но даже выпустив самолеты в воздух, техники и механики не спешили к горячим печкам, а принимались за подготовку новых комплектов бомб и снарядов, подгонку бензовозов, подтаску баллонов со сжатым воздухом и проворачивали бог знает еще какие дела, чтобы, встретив вернувшиеся с боевого задания самолеты, как можно скорее подготовить их к следующему»[46].

    Итак, советские техники «не спешили» к горячим печкам, которые для них были приготовлены и до которых они рано или поздно добирались. Советское авиационное начальство ценность горячей печки осознавало. Немецким техникам идти было некуда. Землянок с печками для них вырыть никто не удосужился.

    Мильх, которого в Германии обоснованно считали талантливым авиационным управленцем, сумел ликвидировать некоторые особо вопиющие недостатки и в какой-то степени увеличил поток сталинградских грузов, но было уже поздно — Рокоссовский не оставил ему времени на создание действительно эффективного, воздушного моста.

    При этом несусветный хаос творился и при организации обратных вылетов из Сталинграда на «большую землю». Кто, казалось бы, в подобной ситуации в первую очередь подлежит эвакуации? Логично было бы в первую очередь вывозить тяжелораненых. Сражаться они все равно не могут, а в медикаментах и продовольствии нуждаются. Но раненым место находилось далеко не всегда.

    «На аэродроме царит лихорадочная спешка. Колонна въезжает, все быстро вылезают из машин, самолеты уже готовы к вылету. Посторонних на поле не допускает охрана. В то время как над нами разыгрывается воздушный бой и один „мессершмитт“ ловко пытается подняться выше двух русских истребителей, двери серо-белых самолетов раскрываются, и вот уже первые офицеры сидят внутри. Денщики едва поспевают за ними. С ящиками, чемоданами и бельевыми мешками они рысцой бегут вслед. В самолеты грузят два мотоцикла. Пока их втаскивают наверх — а это нелегко, ибо вес у них солидный, — я успеваю переговорить со штабным писарем, в глазах которого светится радость нежданного спасения. Он настолько опьянен этой радостью, что готов дать самые подробные ответы на все вопросы. Генерал хочет сразу же после приземления — предположительно в Новочеркасске — как можно скорее двинуться дальше на запад, согласно приказу, разумеется. Автомашину, к сожалению, в такой небольшой самолет не втащишь, вот и везем два мотоцикла, оба заправлены до самого верха.

    Правильно. Раз нас уже списали, зачем оставлять нам бензин? Важно, чтобы у этого господина со старинной солдатской фамилией было на чем побыстрее смотаться подальше в тыл, пусть даже транспорт такой неказистый. К тому же это производит такое преотличное впечатление: генерал на мотоцикле — совсем по полевому уставу, сразу видно, откуда он прибыл, что немало понюхал пороха! Тут сразу пахнет „героем Сталинграда“.

    В самолет сажают и двух русских военнопленных. Это необходимо, хотя в первый момент кажется непонятным. Но ведь для двух мотоциклов нужны два слесаря по моторам. Никто отрицать не станет? А отъезд так внезапен, где тут найти время отыскать двух солдат в саперном батальоне и взять их с собой?»[47]

    Вывозить вместо раненых генеральские мотоциклы и пожитки штабных офицеров — сильный ход. Солдаты сразу преисполнятся веры в родное начальство.

    Надо ли при таком поведении начальства удивляться тому, что на сталинградском аэродроме «Питомник» эвакуация превратилась в форменное безобразие.

    «На самом краю аэродрома расположены большие палатки санитарной службы. По приказу командования армии все тяжелораненые транспортируются сюда, чтобы они могли вылететь на машинах, доставляющих предметы снабжения. Армейский врач генерал-майор медицинской службы профессор доктор Ренольди находится здесь; он отвечает за отправку раненых. Фактически он бессилен навести порядок, так как сюда добираются и многие легкораненые. Они прячутся в пустых окопах и бункерах. Как только приземлилась машина, они первыми оказываются на месте. Безжалостно отталкивают они тяжелораненых. Некоторым удается, несмотря на жандармов, проскользнуть в самолет. Часто мы вынуждены снова очищать самолет, чтобы освободить место для тяжелораненых. Нужна кисть Брейгеля, прозванного живописцем ада, или сила слова Данте, чтобы описать страшные сцены, свидетелями которых мы здесь были последние десять дней.

    Мы вышли из убежища. Наши три „хейнкеля-111“ тем временем уже поднялись в воздух. Мне стало ясно, почему пилоты так торопились покинуть „Питомник“. Здесь на всем лежала печать гибели и разгрома»[48].

    Неудивительно, что на фоне такой вопиющей неразберихи, халатности и прямого пренебрежения к снабжению 6-й армии разложение солдат и офицеров шло нарастающими темпами.

    Марш смерти немецких обозников

    Но только ли безответственностью, идиотизмом начальства и банальной неразберихой можно объяснить подобный ужасающий провал снабжения сталинградских окруженцев?

    Любопытные подробности того, с каким трудом транспортировали немцы грузы для действующей армии по территории СССР, содержатся в воспоминаниях немецкого солдата Ги Сайера (его отец был французом).

    Часть, где служил Сайер, в 1942–1943 годах конвоировала грузы для фронта. Дислоцировалась она в Минске.

    Понять, что значит сопровождать грузы по оккупированной советской территории, Сайеру и его товарищам в самом начале его службы «помог» бывалый фельдфебель.

    «В восемь утра мы построились и направились к перрону. Гальс (товарищ Сайера. — Авт.) не переставал повторять, что с тем же успехом мы могли бы заночевать и в казармах. О тяготах солдатской жизни никто из нас не имел ни малейшего представления. Впервые мы провели ночь под открытым небом, а сколько еще таких ночей, только в худших условиях, ожидало нас!

    А пока нам предстояло сопровождать состав с боевой техникой. Нашу роту загодя разделили на три части для сопровождения трех эшелонов — по три, а то и два человека на платформу. Мне с Гальсом и Ленсеном выпало охранять прикрытые брезентом крылья самолетов с изображением черного креста и другие детали военной техники, предназначенные для Люфтваффе. Судя по маркировке, груз следовал из Ратисбонна в Минск.

    Минск, значит, Россия. Во рту пересохло. Сердце забухало.

    Вскоре раздался свисток, и состав тронулся.

    Спустя какое-то время дождь прекратился, но зато повалил снег. Поразмыслив, мы забрались под брезент и устроились возле авиационного двигателя. Ветер перестал нас трепать. Сразу стало теплее. Прижавшись друг к другу, почти согрелись. Мы, разумеется, пустословили и время от времени разражались хохотом — хотя над чем было смеяться? Состав катил на Восток, что происходит вокруг — мы не знали. Лишь время от времени доносилось громыхание встречных поездов.

    Вдруг Ленсену послышался крик. Он сделал нам знак замолчать и с опаской высунул голову из-под брезента.

    — Лаус… — сказал он спокойно. Помолчав, добавил: — Ложная тревога.

    Однако спустя пару секунд кто-то рванул край брезента. Перед нами предстала физиономия фельдфебеля. При виде наших счастливых лиц его перекосило от ярости. Спасаясь от стужи, Лаус надвинул на голову каску и натянул перчатки. Снег запорошил его с ног до головы.

    — Стоять! Смирно! — гаркнул он.

    Но выполнить команду с обычной резвостью мы не могли. Платформу так и качало из стороны в сторону.

    То, что произошло далее, достойно театра абсурда. Я до сих пор, по прошествии стольких лет, вижу неуклюжего медведя Гальса. Он изо всех сил пытается стоять прямо, но состав трясет так, что Гальс вместе с ним шатается влево-вправо. У меня шинель зацепилась за какую-то деталь двигателя и тянет к полу. Лаус тоже не на высоте. Впечатление такое, будто он здорово перебрал.

    Наконец наш фельдфебель состроил зверскую гримасу и встал на одно колено. Мы последовали его примеру. Со стороны нас можно было принять за четверку заговорщиков. Но все было гораздо прозаичнее. Фельдфебель честил нас последними словами.

    — Какого дьявола вы тут расселись? — бушевал он. — Вы вообще соображаете, кто вы и зачем мы все здесь?

    Гальс, которого тошнило от всяких там церемоний, не долго думая перебил вышестоящее начальство.

    — Стоять снаружи нет смысла, — резонно заметил он. — Холод ужасный, да и чего тут увидишь?

    Как рассвирепел Лаус, это надо было видеть! Он схватил Гальса за воротник, тряхнул, как мешок с сеном.

    — На первой же остановке я подам рапорт! — отчеканил он. — Штрафного батальона тебе не миновать. Вы оставили свой пост, ясно? Ты хоть подумал: а что, если взорвется впереди идущая платформа? Каким образом вы оповестите остальных, штаны просиживая под брезентом?

    — А что? — спросил Ленсен. — Впереди идущая платформа вот-вот взорвется?

    — Да заткнись ты, идиот! Повсюду орудуют диверсанты. Русские готовы на все. Партизаны отправляют под откос целые поезда, кидают гранаты, бутылки с зажигательной смесью. Для того вы и здесь — чтобы этому помешать. Надевайте каски и вперед, а не то я вас вышвырну!»[49]

    Обошлось без штрафбата — фельдфебель Лаус решил, что его подчиненные уже поняли, куда попали, и что о бдительности здесь нельзя забывать ни на секунду.

    Понять, какая здесь война, помогли и встречные эшелоны.

    «То, что я увидел, ужаснуло меня. Хотел бы я быть гениальным писателем, чтобы во всех красках описать представшее перед нами зрелище. Вначале появился вагон, наполненный железнодорожным оборудованием. Он шел впереди локомотива и скрывал и без того неяркий свет фар. Затем последовал сцепленный с ним локомотив, затем — вагон, в крыше которого была проделана дыра — судя по всему, полевая кухня. Из короткой трубы ее шел дым. Вот еще один вагон с высокими поручнями; в нем едут до зубов вооруженные немецкие солдаты. В остальной части состава — открытых платформах вроде той, на которой ехали мы, — перевозился совсем иного рода груз. Вначале я с непривычки даже не смог разобрать, что же это, и лишь через несколько мгновений понял, что вагон переполнен человеческими телами, за которыми сидели или стояли скорчившись живые люди. Самый осведомленный из нас коротко пояснил: „Русские военнопленные“.

    Мне показалось, что именно такие коричневые шинели я уже видел в замке, но полной уверенности не было. На меня взглянул Гальс. Его лицо было смертельно бледным, лишь красные пятна проступали кое-где от холода.

    — Видал? — прошептал он — Они выставили мертвецов, чтобы защититься от мороза.

    От ужаса я и слова не мог вымолвить. Трупы были в каждом вагоне: бледные лица, ноги, закостеневшие от мороза и смерти. Я стоял, не в силах отвести глаз от отвратительного зрелища. Мимо нас проезжал десятый вагон, когда произошло нечто еще более ужасное. Четыре или пять тел съехали с платформы и упали в сторону от путей. Похоронный поезд не остановился… Проехал еще один поезд, который не произвел на нас столь мрачного впечатления, но и лучше от его вида нам не стало. Вагоны были помечены красными крестами. На носилках, которые были видны через окна, лежали скорее всего тяжелораненые»[50].

    Сайер утверждает:

    «В это время рейх прилагал все усилия, чтобы защитить солдат от русской зимы. В Минск, Ковно и Киев были привезены в огромном количестве одеяла, зимняя одежда из овечьей кожи, калоши с толстыми мысками и шерстяным верхом, перчатки, капюшоны и переносные обогреватели, работавшие одинаково хорошо как на бензине, нефти, так и на алкогольном спирте, продукты, запечатанные в особые коробки, да и тысячи других необходимых вещей. Наша задача конвойных войск… — доставить все это на передовую, где груз ждали наступающие войска»[51].

    Но возникает вполне закономерный вопрос: а куда все это девалось? Почему не достались солдатам Паулюса калоши с толстыми мысками и шерстяным верхом, почему авиатехники, обслуживающие транспортные самолеты, вылетающие в Сталинград, не имели этих замечательных обогревателей?

    Любопытная информация на этот счет содержится в дневнике одной дамы, в войну жившей в Германии: «Я приобрела пару белых лыж, которые первоначально предназначались для солдат, воюющих в России, но так к ним и не попали»[52].

    Дама увлекалась лыжным спортом и полагала, что ей они значительно нужнее, чем немецкому солдату в России, который и без белых лыж, на снегу менее заметных красноармейцам, зимой повоюет. К сожалению, она не указала, как именно она их купила. Но трудно предположить, что законным путем. Вряд ли в Германии существовал магазин, в котором торговали тем, что по каким-то причинам не досталось солдатам Восточного фронта. Лыжи явно списали или просто украли.

    Скорее всего многие из тех предметов, о которых писал Ги Сайер, постигла та же участь. Его мемуары помогают понять, как именно немцы организовали транспортировку грузов для Сталинграда и насколько серьезно мешали им партизаны.

    «Из громкоговорителей, расположенных на площади, слышалась речь верховного главнокомандующего. Он сообщал, что даже победоносной армии не избежать потерь и гибели солдат; наша роль конвойных войск — доставить, несмотря на любые невзгоды, о которых прекрасно знает командование, продовольствие, боеприпасы и все прочее, что требуется войскам, ведущим наступление… Только так сможет продолжать победоносную битву генерал фон Паулюс. От места назначения нас отделяет тысяча миль, так что нельзя терять ни минуты.

    После обеда мы отправились в путь. Я оказался один на 5,5-тонном ДКВ, нагруженном тяжелым автоматическим оружием. Дорога, ведущая из города, была прекрасно утрамбована, поэтому передвигались мы на большой скорости. Должно быть, здесь круглосуточно работала дорожная бригада. Снег на обоих берегах реки достигал двенадцати футов. Проехали через пост со множеством указателей. Мы свернули на стрелку: „На Припять, Киев, Днепр, Харьков, Днепропетровск“…

    Из Минска через Киев шла колонна грузовиков, чтобы доставить грузы для Паулюса. На первый взгляд это кажется совершенной нелепостью — да они же горючего израсходуют в огромных количествах. Но железные дороги просто не могли доставлять все необходимое. Вот и приходилось издалека доставлять грузы на автомобилях, что увеличивало дефицит горючего. Получался какой-то замкнутый круг.

    Колонна шла, периодически останавливаясь для очистки снега — иначе было не проехать. Вот на одной из таких остановок и началось. Фельдфебель повысил голос:

    — Поторапливайтесь. Подождем здесь.

    Мы перегруппировались. Молодой веснушчатый парень, один из тех, кто вместе со мною разгребал снег, рассказывал что-то остроумное своему приятелю. Мы приближались к избе, когда воздух прорезал резкий хлопок. Справа из избы показалось облачко дыма.

    От изумления я не мог прийти в себя и испуганно оглядел своих товарищей. Фельдфебель распластался на земле, подобно вратарю, который ловит мяч, и зарядил винтовку. Веснушчатый парень, пошатываясь, направился ко мне; его глаза были широко раскрыты, и в них застыло глупое недоуменное выражение. Не дойдя шести шагов, он повалился на колени, открыл рот, как будто собрался вскрикнуть, но так ничего не произнес и опрокинулся на спину. Раздался второй щелчок и характерный свист пролетевшей пули.

    Не раздумывая ни секунды, я бросился на снег. Фельдфебель выстрелил, и с крыши слетел комок снега. Я не мог оторвать взгляда от молодого солдата с веснушками, неподвижное тело которого лежало почти рядом.

    — Прикройте же меня, идиоты, — прорычал фельдфебель, вскочил и бросился вперед.

    Я посмотрел на приятеля убитого солдата. Казалось, он больше удивлен, чем испуган. Мы нацелили винтовки на избу, из которой по-прежнему раздавались выстрелы, и открыли огонь.

    Звук маузера добавил мне уверенности. В ушах просвистели еще две пули. Сержант с невозмутимым видом выпрямился во весь рост и кинул гранату. Воздух разорвал звук взрыва. В избе образовалась брешь.

    С хладнокровием, которое был сам не в состоянии понять, я продолжал наблюдать за избой. Фельдфебель по-прежнему стрелял. Я зарядил винтовку и уже готов был выстрелить, когда из развалин избы показались две фигуры и побежали к лесу. Лучше возможности и не найти. Черная мишень была прекрасно видна на снегу. Я спустил курок… и промахнулся.

    Фельдфебель тоже выстрелил в сторону убегающих, но, как и я, не попал. Немного погодя он приказал нам подняться, и мы вылезли из своих окопов»[53].

    Трудно понять, кому было тяжелее — солдатам в окопах или участникам таких грузоперевозок.

    «Не помню, сколько продолжалось наше путешествие. Все последующие дни сохранились в моей памяти как морозный кошмар. Температура колебалась между пятнадцатью и двадцатью пятью градусами. Однажды подул такой сильный ветер, что, несмотря на приказы офицеров, мы оставили лопаты и укрылись в грузовиках. В тот день температура упала еще ниже, и я был уверен, что уж теперь точно умру. Мы никак не могли согреться. Даже мочились на окоченевшие руки, чтобы согреться и дезинфицировать трещины на пальцах.

    Четверо из нашего отряда, тяжело заболевшие воспалением легких и бронхов, лежали и стонали в раскладных кроватях, устроенных в одном из грузовиков. В роте было всего два врача, но они мало чем могли помочь. Помимо этих тяжелых случаев, сорок человек обморозились. У некоторых солдат на носу образовались волдыри, потрескались от холода лицо и руки. Я не слишком пострадал, но стоило пошевелить пальцами, как начинала сочиться кровь. Временами боль была настолько сильной, что я приходил в отчаяние, начинал безудержно рыдать; но всем хватало собственных забот, и на меня никто не обращал внимания.

    Дважды в грузовике, где располагалась полевая кухня, а по совместительству и медпункт, мне мыли руки 90-процентным раствором спирта. Боль от этого была настолько сильной, что я не мог удержаться от крика, зато на несколько минут по рукам разливалось тепло.

    К прочим неприятностям добавлялось плохое питание. Расстояние от Минска до Киева, где мы сделали первую остановку, составляло 250 миль. Учитывая проблемы, подстерегавшие нас по пути, мы получили пятидневный паек. На самом деле нужно было выдать восьмидневный, а так мы съели и неприкосновенный запас. Кроме того, тридцать восемь грузовиков сломались, и нам пришлось их уничтожить вместе с грузом, чтобы они не попали в руки партизанам. Двое тяжелобольных скончались, а у нескольких солдат ампутировали руки или ноги»[54].

    В Киеве конвой смог немного отдохнуть, привести себя в порядок и получить в придачу взбадривающую пропагандистскую речь:

    «Первым делом нас послали в санпропускник, и не зря: холод стоял такой, что даже чуть-чуть вымыться было невозможно. Все мы покрылись грязью и паразитами.

    Получившие тяжелые раны были госпитализированы. Но в эту категорию попало всего семь человек Остальные продолжали путь: в Киеве мы провели всего несколько часов.

    Выйдя из санпропускника, организованного на удивление хорошо, рота выстроилась на заснеженной площадке перед зданием. На „фольксвагене“ подъехал гауптман и, не выходя из машины, произнес короткую речь:

    — Солдаты! Немцы! Войска конвоя! В этот час, когда завоевания рейха распространяются на огромную территорию, именно от вас зависит судьба нашей родины; от вашей преданности зависит победа немецкого оружия. Вы отвечаете за то, чтобы до наших войск, сражающихся на фронтах, как можно скорее доходили боеприпасы. Настал час исполнить обязанности на том фронте, который вы очень хорошо знаете: дороге, сопряженной с тысячью трудностей. Начиная с заводов, на которых наши рабочие выбиваются из сил, чтобы произвести необходимое фронту оружие, и кончая вашими отрядами обеспечения, его транспортировка должна быть такова, чтобы ни один германский солдат не страдал от нехватки оружия, продовольствия или обмундирования. Страна работает на всю мощь с тем, чтобы войска на фронте получили все необходимое и сохранили веру в победу. Нас не должны сломить никакие трудности. Ни у кого нет права сомневаться в героизме, который каждый день подтверждается нашими новыми победами. Нам всем приходится страдать, но все вместе мы сможем добиться успеха. Не забывайте, что страна отдает вам все, а в обмен ожидает от вас полного самопожертвования. И никаких жалоб: ведь вы же немцы. Хайль Гитлер!

    — Хайль Гитлер! — ответили мы в унисон.

    Гауптман прочистил глотку и продолжал уже менее театральным тоном:

    — Ваша рота соединится со 124-й и 125-й ротами на окраине города, на шоссе, ведущем в Харьков. Потом двинетесь в сопровождении моторизованных войск из Панцердивизиона. Они защитят конвой от партизан, которые попытаются задержать ваше продвижение. Как видите, рейх делает все, чтобы облегчить вашу задачу»[55].

    Как же активно должны были действовать партизанские отряды к востоку от Киева, если для дальнейшего сопровождения колонны пришлось выделять моторизованные подразделения танковой дивизии. И такое решение было единственно возможным. Без мощного прикрытия колонна наверняка была бы полностью уничтожена.

    В Киеве Сайер встретился с другом, который сопровождал железнодорожный эшелон, и позавидовал его везению. Дескать, хорошо вам там было, в поезде, а вот нам в колонне… В ответ он услышал: «Везение! Скажешь тоже… Тебя бы туда, когда взорвался локомотив. Пар валил высотой метров в четыреста. Четыре парня погибли, еще семерых ранило. Морвана ранили, когда мы наводили порядок. Это продолжалось дней пять. Я был с патрулем, искали партизан»[56].

    В дальнейшем конвою пришлось в самом буквальном смысле пробиваться через партизанские засады, под прикрытием танков, артиллерии и даже авиации.

    «Неожиданно воздух разорвали звуки близких разрывов. Мы на мгновение остановились и прислушались. Кажется, и все другие тоже замерли, прислушиваясь к тому, что происходит. Снова послышались взрывы. Мы, сами того не осознавая, ускорили шаг.

    — Что там такое? — спросил Ленсен старого солдата, который забирался в грузовик.

    — Пушки, ребята. Приближаемся, — сказал он.

    Это мы угадали и без него, но нам нужно было подтверждение.

    — Ага, — сказал Гальс. — Пойду возьму пистолет.

    Лично я не воспринял все происходящее всерьез. Раздалось еще несколько взрывов.

    Раздался сигнал. Мы вернулись к грузовикам, и вскоре конвой отправился в путь. Час спустя, когда подъехали к вершине холма, орудия стреляли где-то совсем близко. Каждый разрыв в буквальном смысле слова сотрясал воздух. Водители стали резко тормозить, грузовики заносило. Я открыл дверь. Сзади на большой скорости ехал „фольксваген“, через открытую дверцу машины лейтенант кричал:

    — Вперед, не останавливайтесь! А ты… помоги этому идиоту вытащить машину, он загнал ее в канаву.

    Я выпрыгнул из кабины и присоединился к группе солдат, которые пытались вытащить на дорогу „опель-блиц“. Снова началась стрельба. Казалось, стреляют совсем рядом, где-то на севере. Медленно, с большим трудом „опель“ вылез из снега, и конвой снова отправился в путь. Мы ехали по покрытой лесом гористой местности. По-прежнему раздавались глухие звуки взрывов. Неожиданно шедшие во главе колонны грузовики снова остановились. Выскочившие из машин солдаты побежали во главу конвоя. Что там произошло?

    Лейтенант, который не так давно ехал в „фольксвагене“, тоже бежал вперед, собирая по дороге солдат. Захватив маузеры, мы побежали со всех ног и вскоре добрались до начала колонны. Большой грузовик командира группы, как нарочно, врезался в сугроб на краю дороги.

    — Впереди партизаны, — прокричал фельдфебель. — Прячутся. — Он указал налево.

    Не слишком понимая, что происходит, я последовал за сержантом, который во главе нашей группы, насчитывавшей пятнадцать солдат, бросился по заснеженному склону. Поднявшись, я увидел несколько темных фигур, двигавшихся под прямым углом к нам. Русские, кажется, передвигались так же медленно, как и мы. Мороз и тяжелые шинели мешали превратить нам все происходящее в некое подобие вестернов или американских фильмов „о войне“. От холода все, казалось, застыло: радость, печаль, смелость и страх.

    Опустив, как и остальные, голову, я двигался вперед, больше думая о том, как бы не застрять в снегу, чем о встрече с врагом. Партизаны были еще слишком далеко, и как следует разглядеть их не представлялось возможным. Я подумал: наверное, они, как и мы, передвигаются большими шагами, чтобы не утонуть в сугробах.

    — Выройте себе окопы, — приказал фельдфебель, понизив голос, как будто противник мог нас слышать.

    Лопатки с собой у меня не было, но рукоятью винтовки я выкопал небольшую ямку. Укрывшись в таком ненадежном убежище, я смог наблюдать за противником. Численность партизан, появившихся из противоположного леса, поразила меня: да сколько их здесь! В лесу, через ветви деревьев, стоявших зимой без листьев, были различимы многочисленные фигуры. Они напоминали муравьев, пробирающихся через высокую траву с севера на юг… Может, они пытаются окружить нас?

    Наши войска установили мощную батарею на ближайшем склоне, расположенном ярдах в двадцати от нас. Я не понял, почему до сих пор не началась перестрелка. Противник стал пересекать дорогу, лежавшую от нас в двухстах метрах. Звук крупнокалиберных пушек, доносившийся с севера, стал громче, а непосредственно напротив нас на огонь, кажется, начали отвечать огнем. Холод брал свое: у меня закоченели руки и ноги. Я не понимал происходящего, но оставался совершенно спокоен.

    Отряд русских пересек дорогу, не побеспокоив нас. Их численность втрое, а то и вчетверо превосходила нашу. Наш конвой состоял из ста грузовиков, ста вооруженных шоферов и шестидесяти человек сопровождения, единственной задачей которых была защита грузов. Сопровождали колонну десять офицеров и фельдфебелей, врач и два его помощника.

    От каждого взрыва образовывались облачка пропитанного порохом снега. С покрытого деревьями холма поднимались облака дыма. Заговорил справа от меня автомат, но вскоре замолк.

    Вместо того чтобы зарыться поглубже в окопе, я, как дурак, высунул голову. Фигуры партизан окутали белые облачка. Трещали выстрелы, русские отвечали тем же.

    Автоматные очереди раздавались теперь с разных сторон. Солдаты повсюду стреляли из маузеров. Темные фигуры русских двигались перебежками. Кто-то из них падал и оставался лежать неподвижно. По-прежнему ярко светило солнце. Казалось, все, что происходит, совершенно несерьезно. То здесь, то там в воздухе свистели пули. От шума я оглох. Реагировал на все происходящее медленно и поэтому до сих пор ни разу не сделал ни одного выстрела.

    Справа раздался чей-то крик. Стрельба почти не прекращалась. Партизаны со всех ног бежали к укрытиям. К ним приближались непрерывно стрелявшие танки.

    Несколько пуль угодили в снег прямо передо мной; я открыл беспорядочный огонь, как и остальные. Появилось еще семь или восемь танков; они повели наступление на партизан. Все действо продолжалось минут двадцать; я истратил около дюжины патронов.

    Через некоторое время вернулись наши танки и бронированные машины. На трех из них везли пленников, группами по пятнадцать человек. Все они выглядели не лучшим образом. Три немецких солдата при помощи товарищей вылезли из грузовиков. Один из них, казалось, был почти без сознания, лица двух других исказила болезненная гримаса. В кузове одного из танков лежало три раненых русских и два немца; один из них издавал стоны. На небольшом расстоянии, облокотившись о сугроб, нам подавал какие-то знаки немецкий солдат с залитым кровью лицом.

    — Дорога свободна, — объявил офицер. — Можете ехать.

    Мы помогли отправить раненых в полевой госпиталь. Я вернулся в „рено“. Мимо прошел Ленсен, покачивая головой.

    — Видал? — спросил он.

    — Да. Не знаешь, кого-нибудь убили?

    — Конечно.

    Конвой снова отправился в путь»[57].

    Активно действовала и советская авиация.

    «Со стороны близлежащего холма к нам приближались две черные точки. Наверное, патрульные самолеты. Я закрыл глаза.

    Прошло несколько секунд, и тут над нами раздался шум двигателя, а затем последовала пулеметная очередь.

    Что-то ударило о ветровое стекло. Я почувствовал сильный удар в голову. Грохот был такой, что казалось, наступил конец света. Наш „рено“ едва не врезался во впереди идущую машину, которая резко остановилась.

    Ошалев, я раскрыл дверцу машины и вылез наружу. Идущий позади грузовик перевернулся, его колеса крутились в воздухе. Больше не было видно ничего, кроме всполохов пламени и дыма.

    — Быстро! В укрытие!

    По снегу, насколько хватало взгляда, бежали солдаты.

    — Они палят по грузовикам, — крикнул кто-то.

    Я укрылся за огромным сугробом.

    — Воздух! — рявкнул сержант, со всех ног бежавший по обочине.

    Солдаты, укрывшиеся кое-как в снегу, нацелили свои пистолеты в небо.

    Боже! Ведь мой маузер остался в „рено“. Я бросился к грузовику, но тут снова послышался рев самолета, и я с головой уткнулся в снег. Надо мной прошел ураган, неподалеку раздались взрывы.

    Выглянув из своего укрытия, я увидел два самолета, скрывшиеся за отдаленными березовыми лесами. „Фольксваген“ капитана, преодолевая ухабы, несся мимо конвоя. В полном беспорядке бежали солдаты.

    Я поднялся. Авиация нанесла удар по грузовику со взрывчаткой. Он взорвался, на воздух взлетели грузовики, находившиеся впереди и сзади. На расстоянии шестидесяти метров все было покрыто сажей. От грузовиков осталась лишь сплошная черная масса, от которой исходил зловонный дым. Из дымного облака появились фельдфебель с солдатом; они вытаскивали окровавленное и почерневшее тело.

    Мы, не размышляя, бросились помогать. Дым застилал мне глаза, я пытался различить силуэты людей. Мимо прошел кто-то, закашлялся и крикнул:

    — Не стой как вкопанный. Здесь слишком опасно. Вот-вот взорвутся боеприпасы.

    Я услышал шум мотора: дымовую завесу прорезал свет фар. Вдоль обочины ехал грузовик, за ним еще один, затем два… Конвой продолжал путь.

    Несмотря на пожар, я почувствовал, что замерзаю. Решил вернуться в кабину „рено“, где хоть было более или менее тепло. Дым постепенно рассеивался, стала видна дорога; я увидел группу солдат, закутанных в шинели, собравшихся перед офицером.

    — Вы двое, быстро сюда! — прокричал лейтенант.

    Мы подбежали.

    — Ты, — обратился офицер ко мне. — Где твой пистолет?

    — Там, лейтенант, за вами… в „рено“.

    От страха у меня задрожал голос. Лейтенант был вне себя от гнева. Он, верно, решил, что я потерял оружие и придумал эту историю, чтобы скрыть правду. Он ринулся ко мне, напоминая в этот момент взбесившуюся овчарку.

    — Выйти из строя! — рявкнул лейтенант. — Внимание!

    Я выступил вперед и только взял под козырек, как почувствовал мощнейший удар. Хотя я успел пригнуться, шапка слетела на снег, открыв мои грязные нечесаные волосы. Я ожидал следующего удара.

    — В караул до дальнейших приказаний, — пробурчал офицер, переведя пылавшие от гнева, серые глаза с меня на сержанта. Тот отдал честь. — Ты просто мерзавец, — продолжал офицер. — Пока твои товарищи по оружию погибают, чтобы защитить тебя, ты даже не заметил, что нас собираются обстрелять два самолета. Ты должен был их увидеть. Наверно, заснул. Все вы у меня отправитесь на фронт, в штрафном батальоне. Три грузовика уничтожено, семеро погибло, двое ранены. Они, видно, тоже задремали. Вот что ты натворил. Ты недостоин оружия, которое носишь. Я доложу о твоем поведении.

    Он пошел дальше, не отдав честь.

    — По постам! — прокричал сержант, пытаясь копировать тон начальника.

    Мы побежали в разных направлениях. Я бросился за шапкой, но сержант схватил меня за плечо.

    — Возвращайся на пост!

    — Моя шапка, сержант.

    Солдат, стоявший там, где валялась моя шапка, передал ее мне. В растерянности я забрался в грузовик, водитель как раз заводил мотор.

    — Вытри нос, — произнес он.

    — Да… Похоже, я расплачиваюсь за остальных.

    — Да не волнуйся ты. Сегодня приедем в Харьков. Может, там и караулить будет нечего.

    После испытанного потрясения я был вне себя от гнева.

    — Сам-то он тоже должен был заметить самолеты. Или он не в конвое?

    — Что же ты ему это не сказал?

    Я подумал о двух маленьких точках, которые заметил в полудреме. В том, что сказал лейтенант, была доля правды, но мы даже не рассчитывали ни на что подобное»[58].

    В общем-то лейтенант явно искал козла отпущения. Почему именно Сайер был виноватым в налете советских самолетов? Даже если бы их удалось отличить от своих на несколько секунд раньше, разве это что-то принципиально изменило бы в судьбе колонны под авиаударом?

    Но, несмотря на понесенные потери, колонна была все ближе к фронту, к выполнению поставленной задачи. Сайер успокаивал себя этим:

    «Мысль, что наше путешествие подходит к концу, утешала меня. Через полчаса мы будем в пригородах Харькова. Интересно, в каком состоянии город? Харьков был последним крупным городом перед фронтом. Сталинград от него отделяли четыреста километров. Подсознательно, несмотря на то, что от советских окрестностей меня тошнило, я поскорей хотел попасть на фронт. И тут раздался оглушительный взрыв. Помню, что мы спускались с горы. Перед нами затормозил грузовик, остановился.

    — Ну, что там еще? — Я уже открыл было дверь.

    — Закрой, и так холодно.

    Но я хлопнул дверью перед лицом водителя и пошел по льду, которым было покрыто шоссе имени Третьего Интернационала. Передо мной затормозила машина, проехавшая еще немного по инерции. Курьер из Харькова привез приказ. При слабом освещении было видно, как быстро говорят что-то друг другу офицеры. Они пытались составить план, обсуждали новости. Капитан читал бумагу.

    Прошло еще немного времени. Затем по всей длине конвоя прошел сержант, подавая сигнал сбора. К нам подошел капитан, за ним два лейтенанта и три фельдфебеля.

    — Равняйсь! Смирно! — рявкнул фельдфебель.

    Мы встали, как полагается. Капитан окинул нас продолжительным взглядом. Затем медленно, не снимая перчаток, поднес бумагу на уровень глаз.

    — Солдаты, — произнес он, — у меня для вас тяжелые новости. Новости, которые огорчат и вас, и всех, кто воюет на стороне „оси“ за наш народ и за нашу судьбу. Где бы ни получили эти новости, их везде воспримут с глубоким огорчением. Повсюду на безграничных пространствах нашего фронта, в самом нашем отечестве мы не можем сдержать обуревающих нас чувств.

    — Смирно! — не унимался фельдфебель.

    — Сталинград пал! — продолжал капитан. — Шестая армия под командованием маршала фон Паулюса была вынуждена принять безусловную капитуляцию.

    Мы не знали, что и сказать. Немного помолчав, капитан продолжал:

    — В предпоследнем рапорте фюреру маршал фон Паулюс сообщил, что присуждает крест за храбрость каждому своему солдату. Маршал также пишет, что страдания бойцов невозможно даже представить себе; что после адской битвы, продолжавшейся несколько месяцев, никто в большей степени не заслуживает славы победы. Передо мной послание, переданное по коротким волнам из разрушенного тракторного завода „Красный Октябрь“. Высшее командование требует от меня зачитать его вам. Его прислал один из последних оставшихся бойцов Шестой армии, Генрих Штода. В этом сообщении Генрих говорит, что на юго-западе Сталинграда еще слышатся звуки битвы. Он пишет:

    „Нас семеро. Мы последние, кто остался здесь в живых. Четверо ранены. Мы скрываемся в полуразрушенном заводе уже четыре дня. Во рту не было ни крошки. Я распечатал последний магазин для своего пулемета. Через десять минут большевики с нами покончат. Скажите отцу, что я выполнил свой долг, что я знаю, как умереть. Да здравствует Германия! Хайль Гитлер!“

    Генрих Штода был сыном мюнхенского врача Адольфа Штоды. Воцарилось молчание; его нарушали лишь порывы ветра. Я подумал о том, что под Сталинградом сражался и мой дядя; я с ним ни разу не встречался из-за того, что две ветви нашей семьи оказались оторваны друг от друга. Я лишь видел его фотографию, знал, что он пишет стихи. У меня возникло такое чувство, будто я потерял друга»[59].

    А вот у одного из товарищей Сайера известие о том, что они опоздали и солдатам Паулюса уже никто и ничто не поможет, вызвало нервный срыв.

    «Какой-то солдат расплакался. Поседевшие виски придавали ему старческий вид. Затем он перестал стоять напряженно и направился к офицерам.

    — Мои сыновья погибли, — закричал он. — Я знал, что так произойдет. Это вы во всем виноваты — вы, офицеры. Все бесполезно. Мы не выдержим русской зимы. — Он согнулся в три погибели. — Там погибли два моих сына, бедные мои дети…

    — Успокойся, — приказал фельдфебель.

    — Ну уж нет. Убейте меня, если хотите. Какая теперь разница. Теперь уже ничто не важно…

    Вышли два солдата, схватили несчастного под руки, чтобы оттащить его: ведь он только что оскорбил офицеров. Но тот сопротивлялся, как будто им овладели демоны.

    — Отведите его к врачу, — сказал капитан. — Пусть даст ему успокоительное.

    Я подумал, что он еще что-нибудь добавит, но выражение лица офицера не менялось. Может, он тоже потерял родственника.

    — Спокойно.

    Маленькими группками, молча мы возвращались к грузовикам. Наступила полная темнота. На белой линии горизонта показались холодные голубовато-серые пятна. Я поежился»[60].

    Итак, все потери, которые понесла колонна, все лишения, которые выдержали оставшиеся в живых, оказались напрасными. Они не успели…

    Но предположим, что колонна, которую охранял Сайер, дошла бы к месту назначения на неделю раньше. И что? Грузы, доставленные ценой таких потерь, с таким трудом попали бы в распоряжение какого-нибудь мыслителя, способного отправить рыбий корм и презервативы в «котел»?

    Да ведь и тех, кто саму колонну снаряжал, тоже можно отнести к этой категории. Ведь чем именно был нагружен 5,5-тонный ДКВ, на котором Сайерс отправился в смертельно опасный путь? Тяжелым автоматическим оружием. Его героически — другого слова не подберешь — под огнем партизан, под ударами авиации везли из Минска в Киев, потом из Киева в Харьков. Везли и погибали один за другим или калеками после ампутации становились. Зачем везли — чтобы Паулюс мог «продолжать победоносную битву». Получается, что совершенно зря везли.

    Ведь прелесть ситуации была в том, что армия Паулюса погибала вовсе не от отсутствия оружия. Она от голода умирала и замерзала. Попробуем представить, что груз колонны Сайерса в итоге по воздуху был бы доставлен на сталинградский аэродром «Питомник». Что бы сказали летчикам получатели груза? Что оружие-то у них еще имеется, да его в руках от голода все тяжелее удержать. Ну, еще что-нибудь доброе и ласковое про умственные способности тех, кто им оружие вместо хлеба и сала привез. А при чем же тут летчики?

    На таком фоне у солдат быстро менялось отношение ко многим довоенным этическим принципам, особенно к заповеди «не укради».

    Глава 4

    Грабеж своих быстро входит в привычку

    Надо отметить, что воровство в немецкой армии при первом столкновении с этим печальным явлением вызывало у многих офицеров приступ яростного негодования и недоумения. Непривычно это было для немцев.

    Полковник Луитпольд Штейдле, командир 767-го гренадерского полка 376-й пехотной дивизии, впервые своих солдат за массовым воровством застал в ноябре 1942 года, когда его полку пришлось отступать к Сталинграду (отходили по приказу свыше, организованно).

    «22 ноября в 9 часов по всему фронту нашего полка советские пехотинцы, преодолевая овраги, развернутым строем пошли в атаку. Короткими очередями из пулеметов и огнем из противотанковых орудий мы пытаемся задержать противника и одновременно даем ракетой сигнал на отход со всех позиций.

    Ясно, что это не проходит гладко. Однако подавляющее большинство солдат обоих батальонов добирается до назначенного района сосредоточения, так как совершать отход по сильно пересеченной местности сравнительно нетрудно.

    Спустя час я сталкиваюсь в Ближней Перекопке с первым ошеломляющим явлением: это происходит в доме, где расположена часть полкового штаба и почтовый сортировочный пункт. Все мешки и посылки полевой почты разграблены. Никто не попытался воспрепятствовать этому. Невозможно установить, кто именно участвовал в грабеже, так как здесь побывали солдаты разных откатывающихся частей. Придя в ярость и под впечатлением всего случившегося за последние дни, я теряю самообладание и ору на тех, кого мне удается схватить. Впервые в жизни отталкивая роющихся здесь солдат, я применяю к солдату физическую силу, выбиваю из рук одного из них разорванную посылку, хватаю его за шиворот, наношу несколько сильных ударов. Он летит через почтовые мешки и падает на пол.

    Солдат растерянно смотрит на меня, заросший, бледный, усталый, с глубокими тенями под глазами и со следом на лбу от слетевшего головного убора. Очевидно, он боится новых ударов и, подняв руку, закрывает лицо, искоса наблюдая за мной.

    Быть может, он голоден, быть может, это один из послушных, абсолютно надежных солдат, один из тех, кто до сих пор выполнял свой долг… Мне стало не по себе, я чувствую, как кровь приливает к голове, и мне кажется, что я бледнею, как это, вероятно, бывает, когда чувствуешь, что у тебя самого совесть не чиста»[61].

    Не сразу даже понимаешь, читая эти строки, отчего это полковник так рассвирепел.

    Грабить почту (солдат интересовали продуктовые посылки, которые их товарищам из дому присылали), конечно, очень нехорошо. В нормальной ситуации за это, безусловно, надо было очень строго наказывать. Ведь обворовывали своих же товарищей, которым посылки предназначались. Самое классическое крысятничество.

    Но… ведь грабежом немецкие солдаты занялись, когда уже было ясно, что им придется срочно отходить. Грабеж ли это? Все равно ведь пропадут посылки, точнее, что еще неприятнее для немецких солдат, их с большим удовольствием и аппетитом съедят наступающие красноармейцы. Надо съесть посылки самим, чтобы Иванам не достались — в таком поведении солдат была своя логика.

    Но и полковника Штейдле можно понять — грабеж быстро входит в привычку. Ну не должен командир части к этому с философским безразличием относиться.

    Много чего немцам пришлось побросать при отступлении.

    «„Эй, Карл, давай помедленнее! Куда тебя так несет?“ „Держи правей!“ — слышатся возгласы сзади. По замерзшей колее идти скользко. Один из солдат, судорожно прижав свой автомат, поскользнувшись, падает головой в глубокий снег, теряя при этом явно „организованную“ банку мясных консервов. Его товарищи, чтобы не упасть, держатся друг за друга. Снова спуск. Как долго еще будут эти подъемы и спуски через возвышенности, долины и узкие балки, занесенные снежными сугробами? Мы уже много часов на марше. Надо перевалить через Донскую гряду, и притом не задерживаясь. Где-то должен быть мост, к которому мы направляемся. Говорят, что до него еще 60 километров.

    Ботинки промерзли и сделались твердыми как камни; ноги распухли. После долгих недель позиционной войны это первый большой марш, и притом марш в неизвестное.

    За Ближней Перекопкой прямо в снегу свалено все полковое имущество: продовольствие, обмундирование, кузнечный инструмент, седла, оборудование походной оружейной мастерской, багаж отпускников, ящики канцелярии, полевая почта. Среди всего этого копошатся несколько человек. Во время вынужденной остановки мы слышим обрывки разговоров.

    — Господин обер-лейтенант, нельзя же оставить здесь эти гранаты.

    — Не рассуждать! Выполняйте приказ!

    — Известно ли вам, где наши лошади?

    — В Мариновке, в 140 километрах отсюда, на зимней стоянке.

    — Как на курорте, а?

    — Взять с собой лишь самое необходимое, не больше.

    Идет чехарда с погрузкой: взять — не брать, место — нет места. Пытаясь согреться, солдаты машут руками. „Это просто безобразие, ребята, прямо хоть плачь: мы так прекрасно оснащены и все приходится оставить. О чем только думают командир роты и командир полка?“»[62]

    Тут уместнее задать вопрос: о чем думало начальство повыше, чем командир роты и командир полка? Во многих немецких дивизиях до начала советского наступления значительная часть обозных лошадей была отправлена подальше в тыл отдохнуть и подкормиться. Немецкая армия не была полностью механизирована, гужевой транспорт был для нее очень важен. Когда пришлось отходить, немцы из-за отсутствия транспорта вынуждены были бросать оружие, боеприпасы, продовольствие, амуницию. Сколько раз потом, умирая от голода в окружении, вспоминали о брошенных продуктах?

    Так стоило все же полковнику на таком фоне колотить солдата, грабящего почту?

    И вот в такой драматический момент полковник Штейдле вдобавок вдруг обнаружил, что у его отступающих войск, помимо наступающих красноармейцев, есть еще один страшный враг — «хозяйственный чинуша».

    «Я вижу у солдат водку и кричу:

    — Вы с ума сошли?! Водка?! При двадцати градусах мороза! Прекратить! Немедленно дайте сюда бутылку! Бутылку сюда! Как так выдали? Всем выдали? — спрашиваю я.

    — Не оставлять же русским склады с продовольствием.

    Меня пытаются убедить, что это сделано с добрыми намерениями. Изголодавшимся солдатам, да еще новобранцам, дали водку.

    — Водка согревает.

    — Чепуха. Водка расслабляет, делает усталым, опьяняет, — пытаюсь я убедить солдат. — Ведь вам идти еще целые сутки. Может быть, даже без отдыха. В этих условиях водка — яд. Давайте сюда бутылку! Быстрее!

    Штренг подходит ко мне и, стараясь перекрыть шум, кричит:

    — Какой-то хозяйственный чинуша решил, что он сослужит войскам большую службу, если раздаст продукты вместе с водкой!

    У меня нет времени подумать о происходящем, я понимаю, что все смешалось — и представление о долге, и ложное понимание товарищества»[63].

    Вообще-то водка зимой, конечно, личному составу не помешает. С умом, организованно и строго ограниченными порциями на привале выдать ее солдатам — значит, помочь им согреться, уменьшить количество заболевших. Можно сколько угодно твердить, что зимой она якобы не согревает. Согревает, и еще как.

    Но раздавать ее, когда солдатам предстоит сутки шагать по мерзлой степи, да еще раздавать не «по чуть-чуть», не «по сто капель», а бутылками — это то, что в Советском Союзе той эпохи называли вредительством. На час, на два солдату станет легче. А потом что с ним будет? В сугроб пьяный свалится или примется «правду искать», начнет объяснять начальству все, что он о нем думает. Об этом «хозяйственные чинуши» не размышляли.

    Любопытно, что в минуту военной неудачи не только немецкие интенданты предпочитали «спасать» водку, раздавая ее своим отступающим солдатам.

    «На краю дороги у трех фанз толпился народ; подъезжали и отъезжали повозки. Это был интендантский склад. Его не успели вывезти и, прежде чем зажечь, раздавали все направо и налево проходившим войскам. Подъехал наш главный врач со смотрителем, взяли ячменю, консервов.

    — Хотите бочку спирта? — предложил интендантский чиновник.

    У Давыдова жадно загорелись глаза; он колебался. Но смотритель решительно воспротивился: недостает, чтоб команда еще перепилась в дороге.

    Наш обоз двинулся дальше. Солдаты втихомолку озлобленно ругали смотрителя за отказ от спирта. А у огромной спиртовой бочки с выбитым дном стоял интендантский зауряд-чиновник и черпаком наливал спирт всем желающим.

    — Бери, ребята, больше! Все равно жечь!

    Кругом толпились солдаты с запыленными, измученными лицами. Они подставляли папахи, чиновник доверху наливал папаху спиртом, и солдат отходил, бережно держа ее за края. Тут же он припадал губами к папахе, жадно, не отрываясь, пил, отряхивал папаху и весело шел дальше.

    Все больше мы обгоняли шатающихся, глубоко пьяных солдат. Они теряли винтовки, горланили песни, падали. Неподвижные тела валялись у краев дороги в кустах. Три артиллериста, размахивая руками, шли куда-то в сторону по грядам со срезанным каоляном.

    Но кто же были эти интендантские чиновники? Предатели, подкупленные японцами? Негодяи, желавшие порадоваться на полный позор русской армии? О, нет! Это были только добродушные российские люди, они только не могли принять душою мысли — как можно собственною рукою поджечь такую драгоценную жидкость, как спирт?! И во все последующие дни, во все время тяжелого отступления армия наша кишела пьяными. Как будто праздновался какой-то радостный, всеобщий праздник. Рассказывали, что в Мукдене и в деревнях китайцы, подкупленные японскими эмиссарами, напаивали наших измученных боем, отступавших солдат дьявольской китайской сивухой — ханьшином. Может, это и было. Но все пьяные солдаты, которых я расспрашивал, сообщали, что они получили водку, спирт или коньяк из разного рода русских складов, обреченных на сожжение. Зачем было японцам тратиться на китайцев! У них был более страшный для нас, более верный и бескорыстный союзник»[64], — так писатель Викентий Вересаев, участвовавший в русско-японской войне в качестве военного врача, описывал отступление русской армии после поражения под Мукденом в феврале 1905-го года. Надо отметить, что у Вересаева в госпитале был мудрый смотритель, который сразу сообразил, во что превратится госпиталь, если солдаты получат вожделенную бочку спирта.

    Просто поразительно, до чего, несмотря на разницу национальных менталитетов, одинаково мыслили российские и немецкие интенданты под Мукденом 1905 и Сталинградом 1942 годов. Страшный для своих отступающих войск, верный и бескорыстный союзник наступающего врага — интендант, раздающий солдатам водку и спирт из самых благих побуждений.

    Пианолы и шелковые пижамы для штабников и интендантов

    С не менее любопытной проблемой столкнулся полковник Штейдле по мере отступления:

    «Как объяснить простым пехотинцам, которые плетутся со своей ношей, тащат ящики с боеприпасами да еще помогают идти больным товарищам, почему штабы везут в автобусах и на грузовиках ненужные вещи? Вот вывозят рогатый скот, а в деревянных клетках — кур и гусей. На машинах — матрацы и ящики с французскими винами. На снегу остались 70 обессиленных солдат, потому что из-за отсутствия горючего не было возможности их вывезти…»[65]

    Действительно, объяснить такое очень трудно, практически невозможно. Драгоценное вино запасливые штабники вывозят вместо того, чтобы захватить обессилевших пехотинцев. Что тут этим 70 солдатам скажешь — что у штабников служба тяжелая и без французского вина и матрасов им, бедолагам, жизнь не мила? Рогатый скот важнее пехотинца. А пехотинец этого не понимает, роптать начинает. Но у штабов свои потребности.

    «В одной из балок я нахожу штаб. Там лихорадочно готовятся к передислокации. В глазах безмолвный страх.

    — Русские идут! Скорей отсюда! Пожалуйста, не мешайте. Мне надо решить: брать с собой второй комплект обмундирования, домашние туфли, журнал „Берлинер иллюстрирте“, футляр с пластинками и пианолу? Да еще какие надеть сапоги и брать ли с собой футляр со столовым прибором. Быть может, лучше прикрепить орденские планки? Если понадобится, можно снять или хотя бы расстегнуть шинель, чтобы показать, что ты не какой-нибудь тыловой офицер, а старый опытный солдат мировой войны…

    Все это написано на лицах офицеров, которые, ругаясь, в сутолоке прощаются с окопной роскошью, этим издевательством над всякой военной традицией. Теперь мне ясно, куда делся строительный лес, предназначенный для оборудования позиции. Вот как выглядят, следовательно, зимние квартиры, о которых генерал Штрекер еще в октябре говорил мне, что в некоторых штабах обустраиваются с такой роскошью, как будто находятся в берлинском Груневальде.

    Я пробираюсь между спешащими ординарцами, походными кроватями и битком набитыми чемоданами. Один чемодан раскрыт, из него вывалилась шелковая пижама кремового цвета, огромный кожаный несессер и пачка картинок с голыми женщинами, вырезанных из иллюстрированных журналов»[66].

    Действительно, какая может быть война без шелковой пижамы, пианолы и журнала «Берлинер иллюстрирте»? Не война это, а одно расстройство.

    Но это были еще цветочки. С нравами штабников и тем, насколько их жизнь отличается от условий существования в боевых подразделениях, полковнику Штейдле еще предстояло познакомиться в полной мере.

    Надо отметить, что, попав в сталинградский «котел» и вкусив первые впечатления от жизни в окружении, Штейдле стал как-то более философски относиться к тому, что немецкие солдаты грабят своих товарищей. По крайней мере, если речь шла о мертвых:

    «Сами солдаты посягают на мертвых — друзей или недругов. Если идешь по полю смерти после наступления темноты, то видишь зловещую картину ограбления мертвых. Они, эти солдаты, еще стыдятся друг друга, и они грабят мертвых ночью.

    Вот мелькнули тени, пинающие мертвые тела сапогами или тянущие их за руки или ноги. То и дело загорается спичка, когда мародер закуривает сигарету. Вот двое или трое солдат пытаются стащить с мертвого сапоги. Это удается не сразу. Сапог ведь нужен целый, и они действуют ножом или топором, и нога вместе с сапогом отделяется от мертвого тела. Они не отвечают на окрики, крадучись, они поворачиваются спиной и под покровом темноты бесшумно исчезают, ступая по трупам.

    Как-то я схватил одного из таких и забрал его с собой. Это солдат средних лет, по профессии приказчик, отец двоих детей. Он стоит передо мной, узкогрудый, худой. В кармане шинели кусок хлеба, пара смятых грязных сигарет, пропитанных талой водой, и сломанный гребешок. Все это он взял у мертвецов! Я отпускаю его…

    Через несколько дней и у моего связного появилась пара новых сапог. Бойкий юнец, не стесняясь, рассказывает, что эти сапоги стоили нескольких часов работы на поле мертвых. Затем у другого солдата появляется толстый серый шерстяной шарф с бахромой в узелках.

    Правда, в одном месте шарф разорван. И хотя он с поля мертвых, но зато теплый, очень теплый. На третьем — толстый ватник с коричнево-красными пятнами крови на спине. Но он защищает от ветра, и, в конце концов, это именно та вещь, которую он уже давно искал — на поле мертвых.

    На поле мертвых остались обнаженные трупы, и оно выглядит еще более страшным. Среди мертвецов стоит во весь рост оледеневший труп, у которого рука и нога закинуты, как у деревянного паяца. Ветер колышет конец перевязки на бедре, которую раненый намотал в надежде на спасение. Издали кажется, что среди мертвых стоит живой. Да, так оно и есть: трупы живут, напоминают. Гляди на нас, мертвецов, на мертвецов Казачьего Кургана, высоты 129, кладбища танков, оврагов у „Платины“ и „Золота“, Дона, Клетской. Каждому из нас они напоминают, и каждый, кто идет мимо поля мертвых, наклоняет голову и невольно думает о самом себе. Значит, большего мы не стоим… Значит, большего мы не заслужили. Вот так ограбят тебя, так же осквернят и твой заледенелый труп»[67].

    В общем-то все понятно — зачем мертвому немецкому солдату теплый шарфик или ватник? Он гораздо нужнее живому.

    К грабежу мертвых подталкивала и сама ситуация в сталинградском «котле», когда была утрачена возможность хоронить мертвецов.

    «Все попытки похоронить погибших не удаются, хотя у нас уже имеется опыт могильщиков. В середине сентября в северной излучине Дона между Кременской и Ближней Перекопкой, у высоты 199, мы похоронили мертвых прямо в окопах, в которых мы сами сидели пригнувшись. И пока связисты шифровали донесения и стучали ключами, посыльные притаскивали с покинутых позиций тела наших погибших товарищей, втискивали их между радиоаппаратурой в неглубокие стрелковые ячейки и присыпали землей. Уже через несколько часов на нашем командном пункте путали могилы с окопами, а то и садились на тонкий земляной слой, который пружинил, так как под ним лежало еще даже не успевшее остыть тело. А потом горячо спорили, можно ли с чистой совестью сообщать родственникам погибших, что их родные погребены на кладбищах.

    Здесь, в „котле“, все выглядит иначе. Тот, кто не падает сам в свой снеговой окоп, не умирает там и его не заносит снегом, тот остается на поле. Могилы копали только в первые дни, и появилось кладбище с деревянными крестами, надписями и высоким четырехметровым дубовым крестом. Но это длилось лишь несколько дней. Но уже не хватало живых, чтобы копать могилы мертвым и сколачивать кресты, а земля промерзала все глубже и глубже.

    То, что на въезде в Дмитриевку устроено кладбище, служит темой разговоров, но кто же в нашем отчаянном положении станет спрашивать, что целесообразно и что нет? На небольших санках, сколоченных из грубых досок, по вечерам в снеговые окопы, которые называются „позициями“, привозят продовольствие, а в обратный путь грузят на них окоченевшие трупы.

    На огневые позиции минометов и противотанковых орудий на санках доставляют ночью боеприпасы, а увозят тяжелораненых на передовой перевязочный пункт. Проезжая мимо кладбища, смотрят, подает ли еще раненый признаки жизни. В таком случае его волокут до санитарного бункера. Если нет, то без всяких формальностей увозят вместе с мертвецами на кладбище. Так из лежащих рядами мертвецов образуется поле мертвых. Сотни и сотни трупов лежат рядом друг с другом или друг на друге.

    И эти штабеля трупов грабят, раздевают, как находящиеся на свалке автомобили, забирая то моторный блок, то шасси, демонтируют то, что нужно. Различия почти никакого. Здесь все бесплатно. Необходимо лишь примириться с пронизывающим холодом и замерзшей человеческой кровью»[68].

    Но если с солдатскими способами выживания полковник Штейдле примирился как с неизбежным и, в общем-то, необходимым злом, то нравы штабников не переставали его изумлять.

    «Распахиваю дверь, не постучавшись и не прочитав надписи на ней. Я оказываюсь в освещенном множеством свечей, большом помещении среди десятка офицеров. Они навеселе, одни сидят за двумя столами, другие стоят, облокотившись о комод. Перед ними стаканы, бутылки вина, кофейники, тарелки с хлебом, печеньем и кусочками шоколада. Один из них как раз собирается бренчать на пианино, освещенном несколькими свечами»[69].

    Буквально за несколько минут до этого полковник, от полка которого осталось к тому времени 11 офицеров, 2 врача, 1 ветеринар и 34 солдата, безуспешно пытался объяснить начальству, в каком состоянии находятся солдаты на передовой и даже пытался напугать возможностью междоусобных боев внутри котла:

    «Вам придется считаться с тем, что скоро и здесь, да, именно здесь, на дворе и в этих коридорах подвала, немецкие солдаты начнут стрелять в немецких солдат, а может быть, и офицеры — в офицеров. Быть может, будут пущены в ход даже ручные гранаты. Такое может случиться весьма неожиданно»[70].

    Но при наличии шоколада, печенья и вина понять настроение окопных солдат штабникам было сложно.

    Помимо утаивания продуктов «штабными» от «окопников» распространена была и практика утаивания продуктов в дивизиях, имеющих определенные запасы и не желающих делиться с дивизиями «бедными», бросившими их при поспешном отступлении, как это описал полковник Штейдле.

    Адам писал:

    «Солдаты дивизии были в значительно лучшем состоянии, чем солдаты на западном и южном участках котла. С начала окружения у них почти всегда были хорошо оборудованные позиции и отапливаемые убежища и, как это ни удивительно, по-видимому, достаточное питание.

    Вскоре, обходя подвал, я наткнулся на ряд дверей, на которых болтались тяжелые висячие замки. Сопровождавшему меня унтер-офицеру я приказал открыть двери. Он неохотно выполнил мое приказание. Причина стала ясна, когда двери были открыты и я увидел, что в помещениях спрятано довольно большое количество продовольствия. Очевидно, интенданты, а также ответственные за снабжение командиры дали в ноябре неправильные сведения о запасах. Это было свинство! Если и другие дивизии северного и сталинградского участков котла — хотя бы и в отдельных случаях — поступали так же, легко можно было высчитать, какое количество продовольствия утаено от дивизий, которые вели тяжелые бои на западном и южном участках»[71].

    А вот с чем в последние дни Сталинградской эпопеи пришлось столкнуться майору Гельмуту Вельцу. После расформирования остатков его саперного батальона 16-й танковой дивизии он вместе с несколькими уцелевшими солдатами ждал при штабе нового назначения. Здесь, как он убедился, от недоедания отнюдь не страдали.

    «Яркая лампа тонет в облаках сигаретного дыма. Тепло, можно даже сказать, жарко. За столом — два интенданта дымят, как фабричные трубы, перед ними — рюмки шнапса. Одна из шести деревянных коек занята, на ней растянулся спящий солдат.

    — Да, можете располагаться. Сегодня комната освобождается, через полчаса отбываем.

    Не найдется ли у них по сигарете и для нас?

    — Ясное дело, господин майор, вот вам сотня! — И интендант сует мне в руку большую красную пачку. Австрийские, „Спорт“. Лихорадочно открываю пачку. Получает каждый. Байсман протягивает спичку, мы уселись, наслаждаемся куревом, глубоко затягиваемся. Вот уже неделя прошла, как мы выкурили последнюю сигарету. Войска израсходовали свои последние запасы. Чтобы покурить вдоволь, надо было поехать в высший штаб. Тут сотня — за здорово живешь! Видно, здесь экономить не приходится. Табак для нас — морфий, покой. Никто из нас больше не вспоминает, как готов был бежать за жалким окурком, просить последнюю затяжку. Табак в армии означает все на свете. В этом мы убедились как раз в последние дни. Табак — это настроение, табак — это боевой дух и воля к сопротивлению. Но табак — это и нечто большее. Несколько граммов стоят хлеба, шоколада и горячей пищи. Обладая одной-единственной пачкой сигарет, можно облегчить себе несение службы, обеспечить для себя смену с поста и наряд полегче, место у печки.

    Один из интендантов уходит в соседнее помещение и возвращается с двумя пачками сигарет, которые дает Глоку и Ленцу. Достается всем и по рюмке шнапса. Мы довольны…

    — Господин майор, прошу, пойдите сюда! Стоит посмотреть.

    Да, действительно стоит! Здесь полно драгоценностей, давно ушедших в прошлое. Из двух полуоткрытых мешков поблескивают банки с мясными и овощными консервами. Из третьего вылезают пачки бельгийского шоколада по 50 и 100 граммов, голландские плитки в синей обертке и круглые коробочки с надписью „Шокакола“. Еще два мешка набиты сигаретами „Аттика“, „Нил“, английские марки, самые лучшие сорта. Рядом лежат мучные лепешки, сложенные в точности по инструкции, — прямо по-прусски выстроены столбиками в ряд, которым можно было бы накормить досыта добрую сотню человек. А в самом дальнем углу целая батарея бутылок, светлых и темных, пузатых и плоских, и все полны коньяком, бенедиктином, яичным ликером — на любой вкус.

    Этот продовольственный склад, напоминающий гастрономический магазин, говорит сам за себя. Командование армии издает приказы о том, что войска должны экономить во всем, в чем только можно, в боеприпасах, бензине и прежде всего в продовольствии. Приказ устанавливает массу различных категорий питания — для солдат в окопах, для командиров батальонов, для штабов полков и для тех, кто „далеко позади“. За нарушение этих норм и неподчинение приказам грозят военным судом и расстрелом. И не только грозят! Полевая жандармерия без лишних слов ставит к стенке людей, вся вина которых только в том, что они, поддавшись инстинкту самосохранения, бросились поднимать упавшую с машины буханку хлеба. А здесь, в штабе армии, который, вне всякого сомнения, по категории питания относится к тем, кто „далеко позади“, и от которого все ожидают, что сам-то он строжайшим образом выполняет свои приказы, именно здесь целыми штабелями лежит то, что для фронта давно уже стало одним воспоминанием и что подбрасывается как подачка в виде жалких граммов тем самым людям, которые ежечасно кладут свои головы.

    Снабженцы — господа, которым и делать-то больше нечего, как только отвечать в телефонную трубку: „Весьма сожалею, но у нас больше ничего нет!“ — даже и не думают изменять свой образ жизни, ограничивать себя в чем-нибудь. Здесь объедаются, напиваются и курят вдосталь, словно нет никакого „котла“ и человеческих смертей. Здесь никого не посылают в окопы прямо от богато накрытого стола, здесь не гремят винтовочные залпы. Вероятно, и полевая жандармерия тоже прикладывается к этим запасам — не знаю, только все они одного поля ягода, рука руку моет. Убежден, что проверки здесь очень редки, что и в других отделах штаба все шло, да и идет, так же. Полный состав штаба за накрытым к завтраку столом — и редеющие с каждым днем ряды солдат, зубы которых с остервенением вонзаются в конину, — таковы контрасты, такова пропасть, которая становится все шире и непреодолимее. Высший штаб — и передовая. Нормальный сон в теплой постели — и минутное забытье в снежной яме. Спиртное — и растопленный снег вместо воды. Длинные брюки с отглаженной складкой — и окровавленные отрепья с ног до головы. Тридцать градусов жары — и тридцать градусов холода»[72].

    Прежде, чем он смог насладиться штабным снабжением, майору Вельцу довелось побывать в госпитале и оценить тамошнее довольствие.

    «Соседнее помещение — бывший школьный класс — занимают страдающие от истощения на почве голода. Здесь врачам приходится встречаться с такими неизвестными им явлениями, как всевозможные отеки и температура тела ниже тридцати четырех градусов. Умерших от голода каждый час выносят и кладут в снег. Еды истощенным могут дать очень мало, большей частью кипяток и немного конины, да и то один раз в день. Бланкмайстеру самому приходится объезжать все расположенные поблизости части и продовольственные склады, чтобы раздобыть чего-нибудь съестного. Иногда не удается достать ничего. О хлебе тут почти забыли. Его едва хватает для тех, кто в окопах и охранении, им положено по 800 калорий в день — голодный паек, на котором можно протянуть только несколько недель»[73].

    Как говорится, почувствуйте разницу между кониной и бельгийским шоколадом. Мало того, что доставка грузов была организована на редкость бездарно, внутри кольца за счет сражающихся солдат красиво жили интенданты и околоштабные прихлебатели.

    Глава 5

    Как красноармейцы среди немцев социальную справедливость восстановили

    Голод как способ выживания

    Надо отметить, что тем немцам, которые сумели обеспечить себе хорошее питание в «котле», может быть, в плену довелось сильно пожалеть об этом. Разумеется, речь идет не о генералах, тех содержали в особых условиях.

    Любопытное наблюдение сделал сдавшийся в плен в Сталинграде связист Франц Запп:

    «В основном от голода страдали те, кто прибыли в лагерь упитанными и имели достаточно пищи еще в окружении под Сталинградом. Одним из них был Лойсль из Граца, унтер-офицер из отдела снабжения. Он был прекрасным парнем, обожавшим свою жену, но мучительно страдал от голода. Весил он 95 кг при росте 1 м 75 см и невероятно быстро отощал. Его состояние стало быстро ухудшаться, он еле передвигал ноги, а под конец мог ходить, только опираясь на мою руку. Однажды Лойсль лег рядом со мной на пол и заснул. Вдруг я услышал, как он заговорил во сне, и лицо его сияло блаженной улыбкой. Проснувшись, он находился еще во власти грез и не мог сразу прийти в себя. Лишь через некоторое время он узнал меня и людей вокруг.

    — Лойсль! Лойсль! — крикнул я. — Что с тобой? Почему ты такой странный?

    — Знаешь, — сказал он, — я был сейчас дома, у своей жены. Я думал, это она меня позвала. Она была так счастлива, смотрела на меня такими сияющими глазами, что я думал, она меня съест от любви. Только бы увидеть ее, только бы вернуться.

    К великому сожалению, он не вернулся домой. Лойсль умер 5 месяцев спустя, превратившись в дрожащий скелет, совершенно опустошенный морально. Я часто думал о том, каким он был чудесным человеком и насколько не по силам оказались ему экстремальные условия. У меня все сложилось не так уж плохо. Я давно привык к голоданию»[74].

    «Прекрасным парнем» был Лойсль из Граца, унтер-офицер из отдела снабжения, имевший достаточно пищи. В страшные для подавляющего большинства немецких солдат, далеких от отдела снабжения и высоких штабов, месяцы голода в окружении сохранил этот «чудесный человек» свои 95 килограммов при росте 1 м 75 см. Да за чей же это счет? Сколько же «паек» немецкого солдата-окопника пожирал он ежедневно, чтобы сохранить упитанность в Сталинградском «котле»?

    А в плену Лойсль лишился своего вкусного и питательного отдела снабжения. Оторвали его красноармейцы от родной кормушки. Можно сказать, восстановили социальную справедливость среди немецких солдат. И через пять месяцев плена превратился он в дрожащий скелет и умер.

    Что любопытно, у Франца Заппа совершенно нет естественной в такой ситуации ненависти к так хорошо устроившемуся за чужими спинами снабженцу. Нет злорадства — а теперь и ты поголодай, как мы голодали. Возможно, дело было в том, что австриец Запп испытывал особые чувства к соотечественнику-австрийцу (Грац — город в Австрии).

    Ничего удивительного в том, что кто-то обворовывает доблестных солдат рейха, он не видел. Привык к такому.

    «Пятнадцать месяцев я прослужил рядовым, из них двенадцать воевал на фронте, оставаясь рядовым радистом. Нежданно-негаданно до нас дошли слухи о том, что наши офицеры и младшие чины присваивали предназначенные нам продовольственные товары: шоколад, сухофрукты, водку, ликеры и т. д. и посылали все это домой или использовали сами. Вскоре вся верхушка роты была отстранена от должностей и направлена в резервную часть. Как мы потом узнали, там их всех повысили в звании. Только унтер-офицер по снабжению должен был на три недели задержаться на фронте, а затем уже отправиться в тыл, такое у него было наказание»[75].

    Сам Запп считал большой личной удачей, что в окружение он попал уже как следует отощавшим: «У меня все сложилось не так уж плохо. Я давно привык к голоданию, так как попал в „котел“ после лечения от тяжелой дизентерии. Она была моим несчастьем и в то же время удачей. Вряд ли я вернулся бы домой относительно здоровым, если бы не тяжелые испытания, которые закалили и сформировали меня»[76].

    Дизентерия как удача, позволившая выжить, — это как-то неожиданно. Но может быть, Франц Запп прав, и выжил он именно благодаря этому?

    «Никого к жратве близко подпускать нельзя»

    Надо отметить, что зачастую близкое знакомство с нравами боевых союзников оказывало определенное разлагающее влияние на немецких солдат и офицеров. При всех недостатках деятельности немецких интендантов, при том, что в германской армии шел процесс морального разложения, до реалий, существующих у их союзников, например, румынских, было далеко.

    Вот как командир немецкого саперного батальона Гельмут Вельц вспоминал о «сталинградских» румынах, с которыми свела его военная судьба:

    «На следующее утро передо мной стоят два джентльмена в высоких зимних румынских шапках. Это командиры двух подчиненных мне, румынских рот. Их окутывает целое облако одеколона. Несмотря на усы, выглядят они довольно бабисто. Черты их загорелых лиц, с пухлыми бритыми щеками, расплывчаты. Мундиры аккуратненькие и напоминают не то о зимнем спорте, не то о файф-о-клоке или Пикадилли: покрой безупречен, сидят как влитые, сразу видно, что шили их модные бухарестские портные. Поверх мундиров овчинные шубы.

    Через несколько минут спускаемся по склону обрыва, и вот уже стоим среди румын. Кругом, как тени, шныряют исхудалые солдаты — обессиленные, усталые, небритые, заросшие грязью. Мундиры изношенные, шинели тоже. Повязки на головах, ногах и руках встречаются нам на каждом шагу — лицо доктора выражает отчаяние. Повсюду, несмотря на явную физическую слабость, работают, строят жилые блиндажи, звенят пилы, взлетают топоры. Другие рубят дрова: их потребуется много, чтобы нагреть выкопанные в промерзшей земле ямы и растопить лед на стенах. Сворачиваем за угол, и я останавливаюсь как вкопанный. Глазам своим не верю: передо мной тщательно встроенная, защищенная с боков от ветра дощатыми стенами, дымящаяся полевая кухня, а наверху, закатав рукава по локоть, восседает сам капитан Попеску и в поте лица своего скалкой помешивает суп. От элегантности, поразившей меня утром, нет и следа. Только щекастое лицо осталось прежним — впрочем, это и не удивительно, когда можешь залезать в солдатские котелки. Попеску так увлекся поварской деятельностью, что замечает нас, только когда мы подходим вплотную к котлу. Он спрыгивает на снег, вытирает руки о рабочие брюки и объясняет свое странное поведение: „Приходится браться самому. В такое время никого к жратве близко подпускать нельзя“…»[77]

    Немецким офицерам все-таки не приходило такое в голову.

    Но окончательно Вельц понял, кого военная судьба послала ему в подчиненные, после того как узнал об одной интересной причуде Попеску.

    «Румынским крестьянским парням нет ни минуты покоя, они заняты с утра до ночи. Они не только должны обслужить и ублажить своих командиров роты и взводов, но раздобыть для них самые немыслимые вещи, чтобы создать в офицерских блиндажах уют. Больше того, целые взводы заняты делом, до которого не додумается обыкновенный смертный.

    Попеску — старый наездник-спортсмен, а потому не может разлучиться со своей скаковой кобылой Мадемуазель. Он ведет ее с собой в обозе с позиции на позицию, из Румынии на Дон, а с Дона к нам. Где бы ни находилась его рота, благородное животное должно питаться, причем получше, чем рядовой его роты. Сегодня 40 солдат заняты постройкой специальной конюшни для любимицы капитана. В ней просторнее и теплее, чем в любом убежище для солдат. Там стоит кобыла, такая же усталая и исхудавшая, как и любое живое существо в „котле“, но с нее ни днем ни ночью не спускает глаз специальный конюх, который обязан смотреть, чтобы с любимицей командира ничего не случилось»[78].

    Уберечь нежно любимую Мадемуазель Попеску все-таки не смог — ее съели его изголодавшиеся солдаты, несмотря на все усилия выделенного для ее охраны конюха. К сожалению, Вельц не написал, какому именно наказанию подверг румынский капитан конюха.

    Относились немцы к румынам соответственно. Английский историк Энтони Бивор так описал германо-румынское разбирательство после сталинградской катастрофы:

    «В бункере Гитлера маршалу Антонеску, самому преданному союзнику вермахта, пришлось выслушать гневную тираду фюрера, считавшего, что именно румынские части виноваты в катастрофе. К чести Антонеску, следует заметить, что он ответил Гитлеру тем же. Накричавшись всласть, диктаторы помирились. Однако их примирение никоим образом не отразилось на подчиненных им войсках. Румынские офицеры негодовали, что немцы пропустили все их призывы и предупреждения мимо ушей. Командование вермахта в свою очередь обвиняло румын, что те, показав противнику спину, навлекли на них беду. Неприглядные стычки и даже драки между отдельными группами случались повсеместно. После перебранки с Антонеску даже Гитлер вынужден был признать необходимость восстановления хороших отношений с союзниками. Был издан приказ, предписывающий „пресекать любые проявления критики действий румынских офицеров“»[79].

    Румынский диктатор, не ограничившись скандалом в бункере Гитлера, был вынужден и фельдмаршалу Манштейну письменную жалобу прислать.

    «…Непосредственным поводом для письма Антонеску ко мне была жалоба на то, что немецкие учреждения, а также отдельные офицеры и солдаты повинны в оскорбительных высказываниях и действиях против румын. Хотя такие происшествия были вполне понятны в связи с последними событиями и неудачами многих румынских частей, я, разумеется, сразу же принял решительные меры. Подобные действия могли только повредить общему делу, как бы ни хотелось понять бешенство немецких солдат, которые видели себя попавшими в беду по вине их соседей»[80], — вспоминал Манштейн.

    Но никакие приказы не могли заставить немцев поддерживать хорошие отношения с этими союзниками. Интересное свидетельство о нравах румынских оккупантов и их взаимоотношениях с немцами есть в воспоминаниях партизана Николая Овсянникова. Вот что сказано о незадачливых союзниках Гитлера у него в мемуарах:

    «Если считать, что румыны боялись немцев как огня — этого мало! Немцы считали, что румыны стали их союзниками в борьбе с большевиками по дикой нелепости. Они презирали их не меньше, чем нас, русских, и не терпели рядом с собой. „Zigeuner!“ (цыгане) — только так и не иначе звали они румын. Дом, двор, в котором на постое были немцы, румыны обходили далеко стороной. Чуть что — немец кулаком в морду!»[81]

    В советском плену румыны получили возможность свести счеты с относившимися к ним с презрением немецкими союзниками. Воюя хуже немцев, они оказались намного лучше приспособленными к выживанию в условиях плена. Здесь румыны могли смотреть на немцев сверху вниз, поменявшись с ними ролями.

    Бортрадист бомбардировщика Клаус Фритцше, по опыту шестилетнего пребывания в советских лагерях для военнопленных, назвал румын «фракцией лагерных властителей, которая работала преимущественно в кухне и на ее периферии». Вот, например, что происходило, по его воспоминаниям, в 1945 году в лагере для военнопленных, расположенном к северу от Дзержинска. Здесь военнопленные разных национальностей занимались добычей торфа. Точнее, торф добывали главным образом немцы, а власть во внутрилагерном самоуправлении захватили румыны и сербы-изменники, воевавшие на стороне немцев. Немцы на общих работах торф добывают, а их балканские союзники в это время «блатуют» с командным составом МВД, сообща занимаясь кражей и разбазариванием продовольственных продуктов и обмундирования погибших, которых похоронили нагими. Ни один из немцев не владеет русским языком. Жаловаться некому. Около 80 % немецких пленных — дистрофики…

    Около одной трети начального состава заключенных этого лагеря погибло за пять месяцев. От такой жизни среди немецких пленных возникло движение под лозунгом: «Долой сербско-румынскую мафию!» Переломить ситуацию удалось с помощью немца родом из Румынии, прекрасно знавшего румынский язык, балканские и советские нравы.

    Хитрый румынскоподданный немец сумел «подставить» лагерных «аристократов».

    «Однажды ночью, спустя два месяца после окончания карантина, за забором зоны начал подниматься шум. Гул автомашин и два выстрела. В свете прожектора перед складской землянкой движется толпа людей в форме войск МВД. Затем машины удаляются и наступает тишина. Информация о том, что же произошло той ночью, просочилась к нам не скоро…

    Через год я узнал, что наш „премьер-министр“ имел контакты с вышестоящими органами ГУПВИ (Государственного управления внутренней инспекции). Ему удалось информировать „кого следует“ о запланированной крупной краже продовольствия и обмундирования, организованной начальством лагеря в сотрудничестве с „самоуправленческой“ верхушкой. Интернациональная группа воров попала в засаду»[82].

    Только после этого положение немецких пленных стало улучшаться…

    «Ручной багаж» пленных генералов

    В общем-то, в немецкой армии, при действительно прекрасной организации, все-таки действовала неизбежная, видимо, в любой военной структуре закономерность, сформулированная Ярославом Гашеком в бессмертной книге «Похождения бравого солдата Швейка»: «Когда… солдатам раздавали обед, каждый из них обнаружил в своем котелке по два маленьких кусочка мяса, а тот, кто родился под несчастливой звездой, нашел только кусочек шкурки. В кухне царило обычное армейское кумовство: благами пользовались все, кто был близок к господствующей клике. Денщики ходили с лоснившимися от жира мордами. У всех ординарцев животы были словно барабаны»[83].

    Надо отметить, что немецкие воспоминания о воровстве их интендантов подтверждаются и наблюдениями представителей советской стороны во время капитуляции 6-й армии. Победители заметили, что при крайней истощенности большинства пленных некоторые из них «были в полном теле, карманы набиты колбасой и другой снедью, по-видимому оставшейся после распределения „скудного пайка“»[84].

    Что бы сказали обладатели колбаски по поводу рассуждений астафьевского советского солдата о том, как они-де «не обкрадут, не объедят свово брата немца — у их с этим делом строго»? Наверное, весело посмеялись бы над такой наивностью красноармейца. Он слишком хорошо думал о немецких тыловиках.

    Но припрятанная колбаса в карманах — это так, добыча мелкой сошки, что называется, «по Сеньке и шапка». О генералах тоже не следовало бы слишком хорошо думать.

    Вот чем часть из них была озабочена накануне капитуляции: «Однако генералы, которые фактически уже никем не командуют, снова затевают бесконечные дискуссии о том, что их ждет в плену. Одновременно они начинают отбирать вещи, которые можно будет взять с собой в плен. При этом понятие „совершенно необходимое“ оказывается весьма растяжимым. Один относит сюда французский коньяк, специальный шоколад для летчиков, несессер; другой хочет отправиться в плен с пятью чемоданами и многочисленным мелким ручным багажом и притом делает вид, что это само собой разумеется. Поражает хладнокровие советской стороны, которая сначала соглашается и с таким необычным поведением»[85].

    Командир 8-го армейского корпуса генерал Гейтц подписал приказ по корпусу, в котором было сказано: «Каждый, кто пожелает капитулировать, будет расстрелян! Каждый, кто выбросит белый флаг, будет расстрелян! Каждый, кто поднимет сброшенные с самолета хлеб или колбасу и не сдаст их, будет расстрелян!» Ровно через двое суток этот генерал со всем своим далеко не маленьким багажом сдался в плен.

    Надо, конечно, признать, что не все немецкие генералы вели себя как Беслер, Пиккерт, Гейтц и им подобные.

    Попрощавшись с сыном-лейтенантом, покончил жизнь самоубийством генерал Штемпель.

    Генерал-лейтенант фон Гартман, командир 71-й пехотной дивизии, сказал: «Я намерен самое позднее завтра пойти к моим пехотинцам на передовую. В их рядах и среди них встречу я смерть. Плен для генерала — бесчестье».

    Он не был болтуном, этот генерал, дивизия которого в 1940 году взяла северные форты Вердена — Во и Дуомон. Ее вполне заслуженно прозвали «везучей». Но ее везение кончилось в Сталинграде.

    Фон Гартман действительно пошел на передовую, встал на железнодорожной насыпи и принялся стрелять в наступающих красноармейцев. Искал смерти в бою — и нашел ее. В вермахте не все генералы на него походили.

    Но вернемся к генералам-«барахольщикам». Надо отметить, что трогательнейшая забота о своем личном имуществе в плену была свойственна многим немецким генералам.

    Например, генерал Фридо фон Зенгер, сдавшийся союзникам в Италии, в своих мемуарах с надлежащей серьезностью написал о невероятных страданиях, перенесенных им в плену: «В конце лета 1945 года большинство из нас, то есть тех, кто не был в ожидании предъявления обвинения, погрузили в поезд и отправили на север. Из личных вещей у меня сохранились еще резиновая ванна, немного чая и спиртовка. На перевале Бреннер я принял ванну, поставив ее на путях между рельсами, благо рядом нашлась вода, а потом разделил свой чай с одним товарищем.

    В Хайльбронне мы сошли с поезда и прошли пешком утомительный путь до нового лагеря. У нас не было сил тащить свой багаж, а охранники угрожали нам. Я оставил дорожный сундук прямо на дороге и почувствовал себя изгнанником, лишенным всего. Увидев наше состояние, девочка лет десяти-двенадцати расплакалась»[86].

    И этот человек, командуя 17-й танковой дивизией, должен был в декабре 1942 года пробиться к Паулюсу! В 1944 году под его командованием 14-й танковый корпус несколько месяцев удерживал позиции у Монте-Кассино.

    Что любопытно: посвятив описанию этого сражения целую главу своих мемуаров, генерал ничего не написал о действовавших там против его войск польских частях. Очень сильное впечатление на него произвели укомплектованные арабами французские части, писал он об американцах и англичанах, новозеландцах и гуркхах. А вот со знаменитыми «алыми маками у Монте-Кассино» как-то у него не сложилось. То ли поляков сильно не любил и писать о них не хотел, что для немца неудивительно, то ли потрясли своим героизмом они только самих себя, но не противника.

    Так или иначе, но был генерал фон Зенгер очень опытным боевым генералом. И при этом не стеснялся всерьез писать про пережитую им в плену ванно-сундучную трагедию и плачущую от жалости к нему девочку.

    Бедный, бедный генерал фон Зенгер, несчастная жертва злых охранников! Девочка плачет не о том, что шарик улетел, а из-за горемыки генерала, который в плену остался без персональной резиновой ванны и родного сундука.

    Но фон Зенгер, по крайней мере, страдал от разлуки со своей ненаглядной ванной, находясь со своими бывшими подчиненными в плену у союзников в неплохих условиях.

    А вот его сталинградские коллеги о личном имуществе беспокоились совсем в другой, катастрофической для обычных солдат и офицеров ситуации.

    Дивизии этих генералов потеряли большую часть личного состава, впереди у уцелевших немецких военных был весьма нелегкий плен. Они шли сдаваться, уже будучи классическими доходягами, в самом буквальном смысле умирая от голода.

    Снять штаны с обозника и отдать Оберкоту

    Иван Людников, во время Сталинградской битвы командовавший 138-й стрелковой дивизией, в воспоминаниях описал, как выглядел немецкий пленный, захваченный еще за несколько недель до капитуляции 6-й армии:

    «Разведчик Александр Пономарев доставил в штаб дивизии пленного, весь вид которого мог служить убедительной иллюстрацией к тезису „Гитлер капут“. На ногах у гитлеровца — что-то напоминающее огромные валенки на деревянных подошвах. Из-за голенищ вылезают пучки соломы. На голове поверх грязного ситцевого платка — дырявый шерстяной подшлемник. Поверх мундира — женская кацавейка (результат грабежа или подарок „зимней помощи“? — Авт.), а из-под нее торчит лошадиное копыто. Придерживая левой рукой „драгоценную“ ношу, пленный козырял каждому советскому солдату и звучно выкрикивал: „Гитлер капут!“

    Сдавая „языка“ майору Батулину, разведчик Пономарев смущенно пояснял:

    — Не глядите, что такого дохлого приволок… Он фельдфебельское звание имеет. У них сам фюрер в фельдфебелях ходил, а у этого еще и фамилия особая — Оберкот.

    Оберкот охотно поведал то, что нам давно уже было известно. Никакой ценности его показания не представляли, и запомнился этот фельдфебель лишь потому, что был взят в плен при весьма любопытных обстоятельствах.

    За передним краем на ничейной полосе долго лежал лошадиный труп, служивший пристрелочным ориентиром для наших снайперов и пулеметчиков. Однажды ночью при свете неожиданно пущенной кем-то ракеты наши бойцы увидели двух немецких солдат, которые бежали от мертвой лошади к своим траншеям. Гитлеровцы что-то волокли за собой. А утром стало ясно, чем занимались ночные „охотники“: они вырезали огромный кусок конины.

    Разведчик Пономарев взял этот случай на заметку и устроил засаду у замерзшей конской туши. Пономарев рассудил правильно. На следующую ночь он подкараулил двух гитлеровцев. Одного пришлось застрелить в стычке, а другого — это и был фельдфебель Оберкот — удалось захватить.

    По телефону нам сообщили, что Пономарев повел фельдфебеля в штаб дивизии; однако миновал час, другой, а разведчик с „языком“ все не появлялся… Сопровождая пленного, Пономарев встретил знакомого бойца, знавшего немецкий. Разведчику очень хотелось определить, какую „фигуру“ он захватил, и, главное, выяснить, как может нормальный человек жрать дохлятину. Фельдфебель рассказал о себе и своих голодающих товарищах, которых он уже потчевал падалью. Заметив, что наш разведчик брезгливо поморщился, немец попросил переводчика слово в слово записать такие слова: „Кто, попавши в котел, свою лошадь не жрал, тот солдатского горя не знал“»[87].

    Господина немецкого фельдфебеля, это живое воплощение казарменного порядка, довести до такого непотребного состояния — очень непростая задача, это надо суметь!

    Командир 13-й гвардейской стрелковой дивизии Александр Родимцев в своих мемуарах процитировал приказ командира 134-й германской пехотной дивизии:

    «1. Склады у нас захватили русские; их, следовательно, нет.

    2. Имеется много превосходно обмундированных обозников. Необходимо снять с них штаны и обменять на плохие в боевых частях.

    3. Наряду с абсолютно оборванными пехотинцами, отрадное зрелище представляют солдаты в залатанных штанах.

    Можно, например, отрезать низ штанов, подшить их русской материей, а полученным куском латать заднюю часть.

    4. Я не возражаю против ношения русских штанов»[88].

    Можно предположить, что Родимцев приводил эту цитату с вполне заслуженным удовлетворением.

    Идея о снятии штанов с превосходно обмундированных обозников, безусловно, была стратегически безупречна. Если бы еще «раскулачить» продовольственные запасы штабников и интендантов… А вот инструкция о том, как латать заднюю часть штанов — похлеще севастопольской носково-перчаточной инструкции. При ее создании была проделана еще и большая умственная работа. А то без указаний командира дивизии солдаты до этого не додумались бы. Против ношения русских штанов он не возражает. Да ведь эти штаны сначала с владельца снять надо. А на дворе не июнь сорок первого, не июль сорок второго, а сталинградский январь сорок третьего, во всей его неповторимой, величественной красоте.

    Советские кинооператоры весьма профессионально сняли исторические кадры исхода колонн пленных немецких солдат из Сталинграда. Очень четко видно, что они находятся, что называется, на пределе. Замечательные кадры! Один только немецкий солдат в нелепых эрзац-валенках чего стоит!

    Вот стоило бы еще подробнейшим образом заснять на кинопленку или сфотографировать содержимое генеральских чемоданов и их владельцев. Такие фото в сочетании с фотографиями немецких солдат-сталинградцев, того же Оберкота, были бы прекрасным козырем в пропагандистской войне.

    Что сказал бы фельдфебель Оберкот о наличии у их генералов специального шоколада для летчиков, коньяка и тяжелой проблеме пяти чемоданов с барахлом? Жаль, что советские пропагандисты упустили такую возможность.

    Впрочем, и без этого после Сталинградской эпопеи у многих немецких военных, что называется, «вопросы накопились» к своему руководству.

    Глава 6

    План немецкого десанта на Берлин

    42 тысячи отборных солдат под командованием полутора тысяч офицеров и семи генералов должны были высадиться с воздуха под Берлином и, захватив его молниеносным ударом, свергнуть Гитлера.

    Особую оригинальность этому плану придавало то, что проделать это должны были немецкие солдаты, офицеры и генералы, главным образом из состава 6-й армии Паулюса. Доставить их к месту предполагаемого свержения фюрера немецкой нации должны были военно-транспортные самолеты ВВС Красной Армии. А предложил советскому командованию в сентябре 1943 года такое экстравагантное предприятие один из наиболее прославленных полководцев вермахта…

    Энтони Бивор, автор книги «Сталинград», подробно описал проект берлинского десанта, предложенный пленным немецким генералом Зейдлицем[89].

    Что же заставило одного из самых талантливых генералов вермахта добиваться свержения своего недавнего главнокомандующего, самому предлагать свою кандидатуру для того, чтобы возглавить штурм немецкими солдатами немецкой столицы?

    Казалось бы, трудно придумать для этого более неподходящую фигуру, чем фон Зейдлиц. Зимой 1941–42 годов его войска спасли попавшие под Демянском в окружение немецкие части. По фамилии генерала, командовавшего окруженными, эта группировка неофициально называлась «графство Брокдорф». Снабжаемое исключительно по воздуху, постоянно атакуемое красноармейцами, жестоко страдающее от русских морозов, «графство» находилось на грани полного уничтожения. Лишь блестяще задуманный и выполненный удар войск Зейдлица переломил ситуацию в пользу немцев. Кольцо окружения было прорвано. После этого генерал приобрел большую популярность среди солдат и офицеров Восточного фронта.

    Так что же с ним произошло? Почему, попав в плен в Сталинграде в феврале 43-го, в сентябре он уже сам предложил советскому руководству свою шпагу? Откуда такой антигитлеровский пыл?

    В конце концов, в Германии у Зейдлица оставались жена и четверо дочерей, и измена фюреру создавала непосредственную угрозу для их жизни. Да и для представителя старинного прусского военного рода, предок которого прославился еще во времена Фридриха Великого как командир знаменитых «черных гусар», переход на сторону противника был откровенной изменой всем семейным традициям.

    Сделать из Зейдлица убежденного антигитлеровца помог Сталинград, точнее, отношение Гитлера и Геринга к трагедии окруженной 6-й армии и феноменальная бездарность в организации ее снабжения. Дело в том, что когда в ходе наступления 19–23 ноября 1942 года Красной Армии удалось окружить 6-ю армию Паулюса, у немецких генералов возникла идея оставить Сталинград, прорвать кольцо окружения и выходить к своим. Именно Зейдлиц был самым горячим сторонником этого варианта.

    Но, как упоминалось выше, прорываться 6-й армии не разрешили, во многом благодаря вмешательству Германа Геринга. Рейхсмаршал и его штаб жили по принципу «главное — пообещать, а дальше видно будет». Так, в 1940 году они обещали расправиться с англичанами в Дюнкерке и защитить Германию от бомбежек союзников. Как известно, ни одно из этих обещаний выполнить не удалось. Точно так же потом он обещал спасти и солдат Паулюса.

    Зейдлиц, который сам спасал в начале 1942 года немецкие войска под Демянском из аналогичной ситуации, прекрасно все это понимал и дошел до того, что настойчиво предлагал Паулюсу пойти на прорыв вопреки прямому приказу Гитлера. А ведь для прусского военного такой поступок равнозначен крушению основ мироздания. Паулюс не осмелился нарушить приказ и произошло то, что и должно было произойти.

    Становится понятно, что после всего этого попавший вместе с остатками 6-й армии в плен Зейдлиц принялся разрабатывать планы сведения счетов, расправы со ставшими для него ненавистными Гитлером и его окружением. Планы явно неудачные, совершенно нереалистичные. Осенью 1943 года Красная Армия с тяжелейшими боями форсировала Днепр и обеспечить рейд на Берлин многих сотен транспортных самолетов с немецким десантниками истребительным прикрытием не могла физически.

    Какой уж туг Берлин, если попытка высадить воздушный десант на днепровском правобережье осенью 1943 года закончилась кровавой неудачей прежде всего из-за неподготовленности советской военно-транспортной авиации к выполнению такой задачи. Не зря один из плененных вместе с Зейдлицем немецких генералов сказал: «Командование русской авиации наверняка сочтет нас большими фантазерами».

    Видно, уж очень хотелось Зейдлицу с фюрером поквитаться, спросить с него за Сталинград, что в бессильной злобе разработал явно авантюрный фантастический план десанта на Берлин.

    Не случайно именно немецкие пленные из сталинградского «котла» стали костяком антифашистской организации «Свободная Германия». Уж очень наглядный урок преподнесло немецким «сталинградцам» родное руководство И не последнюю роль в перевоспитании немецких генералов, офицеров и солдат сыграла поразительно бездарная организация снабжения и воздушной эвакуации, когда вместо раненых генеральские мотоциклы вывозили.

    Разумеется, ни в коем случае не следует считать перечисленные выше промахи и ошибки немецкого командования основной причиной поражения вермахта под Москвой и Сталинградом. Решающую роль здесь сыграли стойкость советских солдат и способность командования Красной Армии, находясь в критическом положении, извлекать уроки из предыдущих поражений, учиться на собственных ошибках и исправлять их.

    Глава 7

    Мешок сахара за эвакуацию раненых

    Случаи, когда из окружения вместо раненых вывозили «особо ценные» грузы, имели место не только в Сталинграде.

    Самый, пожалуй, безобразный из таких фактов приводит в своих воспоминаниях военный медик Питер Бамм. Госпиталь, которым он руководил, находился в городке Хейлигенбейль, в Восточной Пруссии. Рядом находился авиационный завод. Вот что произошло после того, как Красная Армия окружила эту территорию:

    «Когда стало ясно, что Хейлигенбейль не будет взят русскими с ходу, управляющий прислал из Германии специальный самолет, чтобы забрать все его рыболовецкое снаряжение и несколько чемоданов, забитых туфлями. Летчик пришел прямо ко мне в комнату; он был обаятельный человек и очень переживал о порученном ему деле. Чтобы успокоить его совесть, мы посадили к нему в самолет двух пациентов с ранениями в голову. Туфли мастера Одебрехта, проживавшего в Берлине на Вильгельмштрассе, были в самом деле очень хороши. Мы раздали их французским военнопленным, сопровождавшим группы беженцев, и они были очень рады неожиданному подарку»[90].

    Как же можно не забрать драгоценное рыболовецкое снаряжение и чемоданы с туфлями, принадлежащие самому господину управляющему авиационным заводом? Это же не раненые, для бесценных крючков и лесок самолет найдется. С кем управляющий «решал вопрос» об отправке самолета за своим бесценным грузом? Не раненых, не гражданских беженцев, детей и женщин, а рыболовные принадлежности и туфли эвакуировать. Это хорошо еще, что у летчика, прилетевшего за удочками и блеснами, была совесть и он хотя бы двух раненых вывез. Но что было делать с остальными? Госпиталю доставалось от артобстрелов, было несколько попаданий снарядов в административное здания, авиабомбой был разрушен угол здания.

    Прежде всего необходимым врачи считали эвакуацию именно раненных в голову, потому что в создавшихся условиях не было возможности проводить черепно-мозговые операции раненым.

    А за их отправку… пришлось давать взятку.

    «Пришлось эвакуировать таких раненых по воздуху. Неподалеку от авиационного завода находился аэродром, однако и он теперь был под обстрелом; там садились транспортные самолеты, которые старались разгружать с максимальной скоростью, а затем они тут же взлетали. Неоднократно случалось так, что, пока мы грузили раненых на машины скорой помощи и доставляли их к центру летного поля, самолеты уже оказывались в воздухе. Не было издано никаких приказов, предписывавших летчикам забирать с собой раненых. Официально эту проблему можно было решить только через ставку Верховного командования вермахта, но, учитывая сложившуюся ситуацию, вряд ли кто-то стал бы этим заниматься. Летчики действовали на основании собственных инструкций; и на самом деле, вряд ли от них можно было ожидать, что под вражеским огнем они будут спокойно сидеть и ждать, пока привезут раненых. С другой стороны, по причине непрерывного вражеского обстрела было невозможно заранее собрать раненых на летном поле.

    Решение проблемы нашел наш новый квартирмейстер. Недалеко от Хейлигенбейля он обнаружил сахарный завод, на котором до сих пор хранилось несколько сот мешков сахара, каждый по центнеру весом. Он конфисковал их и предложил командиру авиационной части по одному мешку сахара за каждую вывезенную партию раненых. У летчиков в Германии были семьи, которые голодали; и если летное поле в данный момент не находилось под обстрелом, за мешок сахара стоило рискнуть, хотя уже через 10 минут ситуация могла измениться в худшую сторону. Теперь на всех прибывавших на летное поле машинах скорой помощи находилось четверо носилок, на трех лежали пациенты с ранениями в голову, а на четвертых — мешок сахара. Таким образом, нам удалось эвакуировать на территорию Германии всех подобных пациентов, пока аэродром окончательно не прекратил свое функционирование»[91].

    Эвакуация партии раненных в голову за мешок сахара весом в центнер — расценки по военному времени очень неплохие, можно сказать, щедрые.

    Интересно также понять, почему это Верховное командование вермахта эвакуацией раненых не озаботилось? Транспортный самолет доставляет окруженным необходимые грузы, а обратным рейсом раненых эвакуирует — это классический способ использования транспортной авиации в такой ситуации. Зачем же обратным рейсом порожняком самолеты гонять? И что чувствовали немецкие летчики, видя во время взлета, как напрасно подъезжают машины скорой помощи с ранеными, уже думающими, что их сейчас эвакуируют? Что немецкие медики говорили своим пациентам в этот момент — «слава люфтваффе»? Очень непривычно как-то узнавать такое о немецких летчиках.

    И ведь не скажешь, что обстрел был таким сильным, что нельзя было задерживаться ни на минуту для погрузки раненых. Ведь при наличии центнера сахара такая возможность находилась. Даже при всем безобразии воздушной эвакуации из Сталинграда, там о взятках летчикам речь все-таки не шла.

    Но чем ближе был конец войны, тем чаще немцам приходило в голову, что за эвакуацию стоит заплатить. За морскую эвакуацию в Данию, например, тысячу марок предлагали[92].

    Военному врачу неприглядная изнанка войны была в каком-то смысле более знакома, чем солдату-окопнику. Питер Бамм описал, как мнимое сумасшествие могло избавить военного ворюгу от вполне заслуженного им трибунала: «…Я выяснил, что госпитальный квартирмейстер присвоил себе значительное количество шоколада, сигарет и алкогольных напитков. Кое-что он продал, кое-что обменял, а остальное поделил со своими друзьями. Таких случаев было много, поэтому на них особо никто не обращал внимания. Но к тому времени военные трибуналы находились в состоянии такой истерии, что, если бы я написал рапорт о проделках квартирмейстера, его скорее всего приговорили бы к смертной казни. Для подобных случаев партия в своем волшебном словаре нашла слово „саботаж“ и гордилась тем, что за него полагаются самые жестокие наказания. Но все-таки что-то надо было делать. Если это дело выплывет наружу и выяснится, что я не стал писать рапорт, то мне самому придется отвечать за воровство.

    Поскольку нам надо было подыскивать новые помещения, я приказал квартирмейстеру явиться ко мне, и теперь он стоял, глядя на меня с противоположного края длинного стола. Это был маленький толстый мужчина с водянистыми голубыми глазами; полное ничтожество. Он сразу же во всем признался.

    Я спросил его:

    — Ты хоть понимаешь, что тебя ждет?

    — Да.

    — Что?

    — Военный трибунал.

    — А как ты думаешь, какой приговор тебя ждет?

    Его губы скривились. Он знал.

    Никогда до этого момента еще ни один человек не находился в полной моей власти. Я начал понимать, что люди имеют в виду, когда говорят, что боятся кого-то до смерти. У меня не было к нему жалости; просто мне было стыдно, что я позволил зайти делу столь далеко.

    Я не знал местного военного прокурора, и единственным способом замять это дело было объявить виновного „не в своем уме“. Я позвонил психиатру, служившему в штабе группы армий, капитану Регау, и по моей настоятельной просьбе он прибыл ко мне в тот же самый день после полудня. Регау был маленьким жилистым человечком с внимательными зоркими глазками, сидящими на узком живом лице; у него был интеллигентный нос, а еще в уголках его губ затаилась насмешливая ухмылка. Очень быстро выяснилось, что он был весьма образованным и умным человеком; что он возглавлял медицинскую роту в полку альпийских стрелков; что он был на Таманском полуострове; что он мог без запинки произносить названия типа Старотитаровская; что ему приходилось бывать на фронте в Заполярье. Но все это не имело особого значения, пока мне не удалось выяснить, состоит ли он в партии. Мы располагались неподалеку от ставки фюрера. Теперь, после 20 июля, любое неосторожное слово могло стать опасным. Надо было попытаться выяснить, с какой стороны забора он находится, а уже от этого зависело, стоит ли мне рисковать собственной головой.

    Поскольку Регау состоял при штабе очень высокого уровня, где всегда было хорошее снабжение, вряд ли он испытывал недостаток в еде. Поэтому я приказал принести нам кремовые пирожные и кофе. Позднее, когда он отказался выпить водки, ссылаясь на проблемы с пищеварением, я принес бутылку секта (немецкое шампанское. — Авт.). Я открыл бутылку и запустил пробный шар:

    — Нам надо разобраться в одном деле, имеющем отношение к коррупции.

    Он вежливо наклонился:

    — Дело касается вас лично?

    — В некоторой степени. Я хочу остаться живым, чтобы принять участие в торжествах по случаю нашей победы.

    — Вы собираетесь праздновать ее с помощью секта?

    — Мы наверняка будем пить сект или французское шампанское.

    — Лично я предпочитаю французское шампанское. Его больше можно выпить. Какой это замечательный будет день!

    — Это секретное оружие („Фау-1“ и „Фау-2“) сотворит чудо.

    — Точно. Но если нам не удастся им воспользоваться, перспективы у нас отнюдь не блестящие.

    Мы продолжали беседовать подобным образом еще некоторое время. Менее чем через четверть часа каждый из нас точно знал, что собой представляет его собеседник.

    Я объяснил, что сделал наш квартирмейстер. Тем или иным способом мы должны были подвести его под параграф 51.2 армейского устава. И без всякого сомнения, выпитая нами бутылка была одной из тех, которую квартирмейстер похитил во время своей преступной деятельности.

    Я отвел Регау к пациенту. Уже прошел почти час, а он все еще не возвращался обратно. Я пошел его искать. Как раз в это время он вышел из двери мне навстречу. Он выглядел вполне довольным, похлопал меня по плечу и сказал:

    — Он и на самом деле сумасшедший! На самом деле!

    Квартирмейстер страдал от острого психоза, который иногда бывает после принятия большого количества определенной жидкости.

    Я немедленно выехал к начальнику медицинской службы группы армий. Он уже слышал об этом деле и был очень рад, что на основании диагноза психиатра не придется проводить никакого расследования — это бросило бы тень на весь медицинский корпус. Если бы началось расследование, оно бы дальше пошло своим путем и уже никто не стал бы обращать внимания на мнение психиатра — психологическое состояние обвиняемого военный трибунал мало интересовало. Таким образом, мне удалось избежать того, чтобы фактически совершить убийство, вина за которое терзала бы меня всю жизнь. Вместо этого через два месяца я подписал просьбу квартирмейстера об отпуске, когда он вернулся к нам из тылового госпиталя»[93].

    Ох, недоговаривал что-то Питер Бамм. Почему он уж так старался вороватого квартирмейстера «отмазать»? В гуманизме ли одном дело? Может быть, расследования допускать очень не хотелось, не хотелось «бросать тень на весь медицинский корпус»? Питеру Бамму, который этот госпиталь возглавлял, ведь неизбежно пришлось бы выслушать вопрос — а куда начальник смотрел и не покрывал ли он квартирмейстера.

    Начальнику госпиталя часто приходилось проявлять находчивость, чтобы выкрутиться из неприятной ситуации.

    Как-то генерал инспектировал госпиталь Бамма и решил, так сказать, неформально проверить его санитарное состояние. Вошел в палату, где лежали раненые солдаты и приказал своему адъютанту раздать им большую коробку сигарет. А затем, обратившись к раненым, сказал: «По сигарете за каждую вошь, от которой вы избавитесь!» Надо отдать должное генеральской находчивости. Но и начальник госпиталя давно, что называется, службу понял.

    Бамм моментально понял, чем это ему грозит. И вот что он придумал в такой грозной для себя ситуации:

    «Я стоял позади генерала и поднял руку, выпрямив средний и указательный пальцы. Этот знак не означал V–Victoria. Как у Черчилля, он просто означал „два“. Солдаты сразу же все поняли. Широко улыбаясь, они сказали, что у них нет вшей, но в полдень я, как и обещал, отдал им более двух сотен сигарет. Позднее я узнал, что солдаты даже покупали вшей в соседних палатах»[94].

    При цене две сигареты за одну вошь, получается, что на палату пришлось более ста вшей. Правда, при этом неизвестно, сколько из них было «местного» происхождения, а сколько жульническим образом было закуплено на стороне.

    Этот вшивый госпиталь функционировал не в окружении. Это происходило накануне советского наступления. «Проверка на вшивость» — тоже часть быта германской армии. Вши вообще были обычным делом у немецких солдат. Вот какая история, например, произошла под Ленинградом с офицером, передающим должность командира артиллерийского дивизиона своему преемнику:

    «Из управления кадров сухопутных войск прибыл некий майор Прой, которому я должен был передать дивизион, так как меня выделили для прохождения курсов будущих командиров полка. По обильному багажу, белому белью и новенькой фуражке можно было судить, как он себе представлял жизнь на передовой.

    Ему сразу не понравилось то, что я, в нарушение всевозможных предписаний, не носил замшевых перчаток. Адъютанту дивизиона он приказал застегнуть ворот походного френча, а на связного обрушил громы и молнии, когда тот почесался, готовясь стать по стойке „смирно“.

    Я разъяснил господину из управления кадров:

    — У солдат вши, господин майор.

    — Простите, что?

    — У нас, к сожалению, есть вши, а в бункере клопы.

    — Это дикое свинство, любезнейший! Неужели вы ничего против этого не предпринимали? Вижу, что мне придется здесь сначала позаботиться о чистоте. Это неслыханно!

    Он начал свою служебную деятельность с того, что издал приказ по дивизиону, согласно которому каждый солдат обязан был ежедневно по нескольку раз мыться и менять белье. На командиров рот было возложено наблюдение за этой процедурой, им было предложено через три дня доложить об абсолютном отсутствии вшей во вверенной части.

    Приказ пришел, но донесений не последовало. На передовой не было воды, и если кто-либо брился, то он использовал для этого часть своей порции чая или кофе.

    Вшей прижимали к ногтю, но они обладали способностью оставлять после себя обильное потомство. Вши выдерживают сильный холод и не тонут, когда рубашка погружена в воду. Только с помощью прожарки или специального порошка можно было от них избавиться, да и то лишь в том случае, если порошок годен к употреблению.

    На третий день я снял вошь с воротника майора. Адъютант погрузился в изучение карты, писарь, словно чем-то подавившись, выбежал из бункера, а майор покраснел до корней волос. Передавали, что он в конце концов смирился»[95].

    Так или иначе, воспоминания позволяют наглядно представить изнанку хваленого немецкого порядка. Миф о якобы идеальной германской военной машине кажется особенно забавным при изучении мемуаров немецких ветеранов Второй мировой. Они-то лучше знали цену этому самому порядку. На своей шкуре его испробовали.

    Вот с какой ситуацией пришлось столкнуться еще в начале 1942 года все тому же Питеру Бамму в Крыму. При эвакуации раненых необходимо было снабжать их одеялами. Они быстро стали дефицитом. Но пополнить запас официальным путем было невозможно, слишком неповоротлива была бюрократическая машина. Пришлось задействовать «обходные» каналы.

    «Два капрала, Шурц и Вотруба, пришли к нам с предложением, что они полетят в Бухарест, чтобы пополнить наши запасы одеял. Шурц был опытным, много повидавшим человеком, в течение многих лет он служил в качестве шеф-повара на трансатлантических лайнерах. Вотруба был продавцом вакуумных пылесосов. Эта блестящая идея позволяла им хотя бы на некоторое время отвлечься от монотонных будней позиционной войны. Было ясно с самого начала, что это была их собственная идея, и они были как раз теми людьми, которые могут успешно справиться с поставленной задачей.

    Мы смогли сами изготовить целую коллекцию разного рода пропусков, а кроме того, дали им с собой несколько пачек сигарет. С их помощью было легче всего расположить к себе людей и заставить их помогать. Затем среди раненых мы выбрали одного пожилого старшего сержанта и посвятили его в суть дела. Он согласился сыграть роль человека, якобы получившего опасное для жизни ранение, которого должны были сопровождать два санитара. На самом деле у него было только легкое ранение в бедро. Вся тройка вылетела в Бухарест.

    Через неделю два наших путешественника прибыли обратно в Джухари-Каралес. Они выпили большое количество коктейлей в барах Бухареста. Между делом они нашли своих подружек, с которыми познакомились еще в 1940 году, когда дивизия тренировалась в Румынии. Но они доставили два самолета, доверху забитые одеялами. Первым делом они отправились к начальнику госпиталя военно-воздушных сил. Он отнесся с пониманием к их просьбе и выделил необходимое количество одеял. Затем они дали взятку сигаретами водителю грузовика. Он доставил одеяла на аэродром. Затем они направились к начальнику аэродрома и попросили его предоставить им самолет. Нет ничего удивительного в том, что тот их просто прогнал. Но они проявили настойчивость и подошли к нему во второй раз. На этот раз он попросил их предъявить документы. Они могли быть арестованы в любой момент за самовольную отлучку. Начальник аэродрома отнесся к изготовленным нами документам без особого доверия.

    — Но, — сказал Вотруба, — мы поведали ему красивую историю. А затем мы попытались его разжалобить: раненые лежат прямо на снегу… и тому подобное. Я даже смог выдавить из себя одну или две слезы. В конце концов начальник аэродрома рассмеялся и выделил в их распоряжение два самолета»[96].

    Но это было в относительно благополучные времена — в начале 1942 года. Взятку сигаретами водителю, еще можно «разжалобить» начальника госпиталя — и получаешь необходимые для раненых одеяла. В общем-то, капралы Шурц и Вотруба не делают ничего плохого. Они своеобразным способом решают поставленную руководством задачу, обеспечивают раненых одеялами.

    Потом победы Красной Армии сделали нравы вермахта более циничными, когда «разжалобить» нужных людей можно было лишь за соответствующее вознаграждение.

    Как в вермахте пушки и машины за взятку получали

    И снова традиционное представление о железном немецком порядке подвергается принципиальной коррекции при знакомстве с мемуарами немецких военных. Вот, например, какой любопытный способ получения боевой техники, ничуть не хуже операции по добыванию одеял для раненых, описал Бруно Винцер. Матерый служака, военную карьеру он начал солдатом еще до прихода Гитлера к власти, в эпоху Веймарской республики. В войну получил офицерское звание и начал расти в чинах. В период описываемых событий, в 1944 году, он был назначен командиром артиллерийского дивизиона в пехотной дивизии.

    Пожалуй, с ним произошел самый экстраординарный случай — ему пришлось давать взятку за получение оружия для своего подразделения.

    «Начало моей служебной деятельности было сопряжено с большим разочарованием. Пехотную дивизию предполагалось снабдить новым оружием, но в действительности все выглядело по-иному. Первоначально в моей части имелось в наличии только две роты: одна с двенадцатью противотанковыми орудиями, и другая с самоходными зенитными орудиями. Третья рота еще только формировалась; она должна была получить самоходные артиллерийские орудия.

    Укомплектованной была только зенитная рота. Рота противотанковых орудий располагала лишь одним тягачом на три орудия. При штабе дивизиона имелось несколько мотоциклов и легковых машин; но столь необходимых водителей еще надо было обучить. Когда они окончили школу водителей, обнаружилась нехватка бензина, и легковые машины были переведены на древесный газ. Машины были оборудованы подобием газовой колонки, какие используются в ванных помещениях. Чурки для выработки газа поставляли восточнопрусские мебельные фабрики. Нужно было за час до запуска мотора разогревать газовую колонку, а это невозможно в случае боевой тревоги.

    Я решил использовать знакомство с офицером службы материально-технического обеспечения, который ведал снабжением противотанковых частей, и через него „организовать“ получение машин и орудий. Дабы мой план увенчался успехом, я по совету интенданта дивизии взял с собой из военной лавки ящик с подходящим товаром — шнапсом и сигаретами. Этот „сезам, откройся“ возымел свое действие, и в Берлине мне обещали, что в течение недели я смогу в Бранденбурге принять нужные мне машины»[97].

    Попробуем представить, как выглядел бы противотанковый дивизион Винцера без сигаретно-шнапсового «сезама». Артиллеристы, вышедшие в бой на «газовых» автомобилях, были бы обречены на очень скорое уничтожение.

    Интересно, а что происходило с теми подразделениями, командиры которых были слишком честными и принципиальными или просто слишком жадными и не хотели, подобно Винцеру, «организовать» получение машин и орудий фактически за взятку?

    Получать орудия и автомобили для своего подразделения, «подогрев» кого следует, — как же такая неприглядная реальность не соответствует представлению о немецком порядке и идеально работающей германской военной машине! Правда, происходило это в 1944 году, когда Красная Армия уже эту машину изрядно попортила…

    Зато после такого приобретения машин и орудий за шнапс и сигареты Винцер получил пропагандистское утешение.

    «В совещаниях, которые я созывал, почти всегда принимали участие командиры взводов, военные инженеры из мастерских, врач и командир подчиненной мне противотанковой артиллерии укрепленного района капитан Лангхофф, а также обер-фельдфебель Май, которого мы считали чем-то вроде заместителя офицера.

    Однажды в нашем кругу появился новый офицер. Он только что получил крест за военные заслуги.

    — Господин капитан, я прикомандирован к вашей части на четыре недели в качестве национал-социалистского офицера по идеологической работе.

    Он представился отдельно каждому из присутствовавших, сообщая свою фамилию и отвешивая поклон, по его мнению, подчеркнуто корректный, а на деле выглядевший совершенно нелепо.

    Фамилию этого лейтенанта я позабыл, но отнюдь не забыл, как он раскланивался и что вслед за этим произошло.

    — В чем, собственно, заключаются ваши задачи в качестве национал-социалистского офицера по идеологической работе?

    — Господин капитан, это невозможно определить в немногих словах. В основном мы обязаны внушать уверенность в конечной победе германского оружия.

    — О каком оружии вы говорите — об имеющихся у нас дрянных пушках, для которых почти всегда не хватает боеприпасов и нет необходимых тягачей?

    — Я ведь говорю образно, господин капитан. Я имею в виду победу германского дела. А что касается тягачей, то они нам больше не нужны. Мы больше не будем отступать. В этом я сумею убедить солдат.

    — Как вы себе это представляете? Как вы убедите солдат?

    — Я буду делать в ротах доклады, господин капитан.

    — Нет, любезнейший, из этого ничего не выйдет. Когда нужно сделать доклад, то с этим справляются мои командиры. Вы, кстати, артиллерист?

    — Нет, господин капитан.

    — Ну вот видите, я не могу даже вас использовать в качестве командира взвода. Но я могу вам порекомендовать лучшее занятие. Наш интендант совершенно бездарен. Вы могли бы ему помочь добыть сносное продовольствие, сигареты и барахло. Ведь у вас есть связи, не правда ли? Отправляйтесь и рапортуйте о своем прибытии в обоз!

    Он ушел, пылая гневом. Со злорадством я глядел ему вслед. Я чувствовал свое превосходство над ним, понимая, что мой суровый фронтовой опыт весомее, чем его политический пафос. Я посмеялся над видимым противоречием между теорией и практикой, а по существу, я был ненамного проницательнее этого офицера по идеологической работе. Лучшее вооружение, которому я придавал столь большое значение, в такой же мере не могло внести решающие изменения в ход войны, как и его лживая пропаганда. Мы оба боролись за одно и то же дрянное дело, обреченное на неизбежное поражение, и мы оба тогда этого не понимали.

    Между тем его рапорт о моем „бесстыдстве“ попал к подполковнику фон Леффельхольцу. Следующей инстанцией была корзина для бумаг. Тем не менее нахлобучка как знак предупреждения меня не миновала. Леффельхольц также умел высказываться твердо и определенно. „Офицер по идеологии“ больше не показывался в моей части. Нас это не огорчало.

    Да мы больше и не вспоминали о нем; 13 января 1945 года (Винцер немного напутал, на самом деле 12 января. — Авт.) началось новое большое наступление Красной Армии, и мы снова начали драпать»[98].

    Конечно, большого ума был пропагандист, объяснявший опытным боевым офицерам-артиллеристам, что тягачи им больше не нужны, поскольку «мы больше не будем отступать». Как вообще «офицер по идеологии» представлял себе действия артиллеристов в бою? Такие персонажи в сочетании со скверным обеспечением действуют особенно раздражающе.

    В последний раз с нравами снабженцев вермахта Бруно Винцер столкнулся сразу же после разгрома Германии. Он оказался в британской зоне оккупации.

    «У меня не осталось ничего, кроме моей военной формы. Но никто не спрашивал меня, откуда я и куда иду, когда я бродил по улицам Фленсбурга. Однако на стенах домов и на заборах были расклеены объявления с требованием сдать все оружие — за хранение оружия угрожал расстрел — и с предупреждением, что запрещается с наступлением темноты выходить из домов; за нарушение полагалось тюремное заключение.

    Мне стало ясно, что я уже больше не могу ходить в военной форме. Поэтому я попытался в одном из складов вермахта приобрести материал для штатского костюма. Склад был подчинен интенданту, прусское упрямство которого было безграничным. Он отказался выполнить мою просьбу и уверял меня, что все запасы передал англичанам. Он даже апеллировал к моим убеждениям германского офицера, который, собственно, должен был бы понимать, что здесь нельзя просто отрезать кусок сукна в три метра. Он был явно шокирован, когда я его обозвал совершенным идиотом и пакостником. Тем не менее я не получил сукна. В результате я продолжал расхаживать в военной форме.

    Позднее мне стало известно, что у этого неподкупного интенданта можно было многое приобрести за сигареты или другие дефицитные товары либо по неимоверно завышенным ценам. Вскоре англичане конфисковали склад, а этого продувного бюрократа посадили в тюрьму, так как он не был в состоянии объяснить, каким образом у него оказались огромные суммы денег, спрятанные под кроватью»[99].

    Пожалуй, любителям тезиса о том, что в вермахте не было воровства и взяточничества, стоило бы ознакомиться с мемуарами Бруно Винцера. Да одного ли его…

    За икрой на самолете

    Зато военное начальство, как правило, во все времена изыскивало возможности ни в чем себе не отказывать.

    Любопытную подробность из быта руководства люфтваффе неожиданно обнаружил Питер Бамм на Таманском полуострове:

    «В Темрюке был рыбоконсервный завод, и однажды я встретил человека в черной шляпе, с зонтиком в руках и в галошах на ногах. Он только что прибыл из Гамбурга. Я вежливо с ним поздоровался, он в ответ приподнял свою шляпу. Как оказалось, он был управляющим этим заводом. Он спросил меня, чем я тут занимаюсь. Когда я поведал ему о том, что здесь мы лечим раненых из района болот, он тут же предложил поставлять нам свежую икру. Таким образом, каждый день бочонок вместимостью до 5 килограммов икры самого высшего сорта отправлялся на специальном самолете в штаб военно-воздушных сил, а другой точно такой же бочонок доставлялся на крестьянской телеге бывалым солдатам, заболевшим в болотах»[100].

    Каждый день для штабных служак ВВС самолет в Темрюк гонять за 5 килограммами икорки — это сильно. Кто-то ничего не понимающий во вкусной и здоровой пище мог бы разом сотню или две 5-килограммовых бочек одним бортом отправить. Казалось бы, так практичнее, рациональнее сделать, чем ежедневно самолет гонять. Но видимо, в штабе военно-воздушных сил «тащили» нелегкую службу истинные гурманы, которым непременно свежей икры хотелось. Иначе объяснить ежедневные полеты с пятикилограммовой загрузкой машины просто невозможно.

    На фоне такой гастрономической продуманности идиотизм отправки в Сталинград презервативов, рыбьего корма, майорана и хорватских крестов выглядит особенно пикантно.

    * * *

    Но почему становилось возможным подобное тому, что случилось со снабжением войск вермахта под Москвой, в Сталинграде, да и на многих других участках Восточного фронта?

    Известный немецкий историк, профессор Университета бундесвера в Гамбурге Бернд Вегнер, с немецкой четкостью определил причины, из-за которых страдало снабжение германских войск:

    «…Слабостью вермахта была традиционная для немецкой военной традиции недооценка роли снабжения, логистики. Одаренные и честолюбивые офицеры немецкого генштаба стремились заниматься оперативным планированием — но никак не снабжением. На снабжение ставились менее одаренные, второклассные, третьеклассные офицеры. Занятие снабжением было повинностью: кто-то должен этим заниматься, но славы здесь не добьешься. Гитлер тоже не понимал до конца роли снабжения. Это была глубочайшая ошибка».

    С мнением профессора трудно не согласиться. На снабжение у немцев действительно ставились «менее одаренные» персонажи, прямо скажем, не Шлиффены и не Мольтке. Иногда даже среди этих «менее одаренных» встречались откровенные идиоты, которым должность фельдфебеля доверить было бы преступлением. Да какой фельдфебель до отправки красного вина под Москву, рыбьего корма, манто и презервативов в Сталинград додумается, тут нужна глупость высокопоставленная.

    И в том, что Гитлер «не понимал до конца роли снабжения», усомниться невозможно. Да это еще очень мягко сказано. Сколько же немецких солдат он заморозил своей неспособностью понять роль снабжения теплым обмундированием даже ко второй военной зиме в России? Сколько их из-за этого погибло, сколько под нож хирурга на ампутацию рук или ног легло — кто сумеет это подсчитать?

    С точки зрения профессора Вегнера: «Еще один структурный дефицит Третьего рейха — то, что я называю «табуизация пораженчества». Немецкие генералы всячески избегали самой мысли о возможности негативного исхода операции и не создавали планов на этот случай. Если генерал хотел сохранить это влияние, он был обязан излучать оптимизм. Разумеется, офицер должен сохранять оптимизм. Но оптимизм не должен быть безрассудным. А среди нацистского руководства под подозрение попадал даже реализм. В итоге планировщики давали оптимистический прогноз даже тогда, когда понимали, что операция подготовлена недостаточно хорошо, что она может кончиться провалом. Руководство создавало иллюзии, которыми заменяло реальность. Отчетливо прослеживается, что уже начиная с 1941 года планирование проводилось в расчете на лучший из возможных сценариев развития ситуации. В то время как ответственное планирование требует и продумывания худшего варианта. Я помню, как я работал в Лондоне с британскими документами и с удивлением обнаружил, что Черчилль запрашивал своих генералов: что произойдет, если мы проиграем битву под Эль-Аламейном? Какие возможности останутся у нас в этом случае? Представить себе, что Гитлер отправляет в свой генштаб подобный вопрос, просто невозможно. Сама мысль о том, что битва может быть проиграна, уже была объявлена табу. Процесс принятия решений в Германии был в этом смысле совершенно иррациональным»[101].

    Жизнеутверждающий оптимизм, не допускающий самой мысли о возможном поражении, полезен спортсмену на соревнованиях, но при планировании военных операций генералам подумать о том, что делать в случае неудачи, совершенно необходимо. Возможно, что подобное поведение генералитета, да и практически всего немецкого высшего руководства обусловливалось нравами, царящими в самой Германии.


    Примечания:



    1

    Блюментрит Г. Московская битва // Роковые решения. М.: Воениздат, 1958.



    2

    Rudel H.-U. Stuka-Pilot. — New-York: Ballantine Books, 1963.



    3

    Карель П. Восточный фронт. Кн. 1. — М.: Иографус. Эксмо, 2003.



    4

    Мягков М. Ю. Вермахт у ворот Москвы, 1941–1942. М.: РАН, 1999. С. 189.



    5

    Там же. С. 193.



    6

    Совершенно секретно! Только для командования. / Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Сост. Дашичев В. И. — М.: Наука, 1967.



    7

    Buff W. Vor Leningrad: Kriegstagebuch Ost, 29. September 1941 — 1. September 1942. Kassel: Volksbund Deutsche Kriegsgraberfursorge, 2000.



    8

    Buff W. Vor Leningrad: Kriegstagebuch Ost, 29. September 1941 — 1. September 1942.



    9

    Buff W. Vor Leningrad: Kriegstagebuch Ost, 29. September 1941 — September 1942.



    10

    Buff W. Vor Leningrad: Kriegstagebuch Ost, 29. September 1941 — September 1942.



    11

    Buff W. Vor Leningrad: Kriegstagebuch Ost, 29. September 1941 — September 1942.



    12

    Бидерман Г. В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета. — М.: Центрполиграф, 2005.



    13

    Бидерман Г. В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета.



    14

    Бидерман Г. В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета.



    15

    Бидерман Г. В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета.



    16

    Бидерман Г. В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета.



    17

    Бидерман Г. В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета.



    18

    Бидерман Г. В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета.



    19

    Бидерман Г. В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета.



    20

    Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. Таллинн-Москва: АО «Скиф Алекс», 1994.



    21

    Адам В. Катастрофа на Волге. Смоленск: Русич, 2001.



    22

    Совершенно секретно! Только для командования / Стратегия фашистской Германии в войне против СССР.



    23

    Ширер У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента. — М.: Центрполиграф, 2002.



    24

    Ширер У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента.



    25

    Бивор Э. Сталинград. — Смоленск.: Русич, 1999.



    26

    Адам В. Катастрофа на Волге.



    27

    Rudel H.-U. Stuka-Pilot.



    28

    Адам В. Катастрофа на Волге.



    29

    Меллентин Ф. В. Танковые сражения 1939–1945 гг.: Боевое применение танков во Второй мировой войне. — М.: ИЛ, 1957.



    30

    Бивор Э. Сталинград.



    31

    Вельц Г. Солдаты, которых предали. Смоленск: Русич, 1999.



    32

    Совершенно секретно! Только для командования. / Стратегия фашистской Германии в войне против СССР.



    33

    Rudel H.-U. Stuka-Pilot.



    34

    Совершенно секретно! Только для командования. / Стратегия фашистской Германии в войне против СССР.



    35

    Rudel H.-U. Stuka-Pilot.



    36

    Rudel H.-U. Stuka-Pilot.



    37

    Совершенно секретно! Только для командования. / Стратегия фашистской Германии в войне против СССР.



    38

    Вельц Г. Солдаты, которых предали.



    39

    Там же. С. 270.



    40

    Казаков В. Б. Боевые аэросцепки. М.: ДОСААФ, 1988.



    41

    Казаков В. Б. Боевые аэросцепки.



    42

    Видер И. Катастрофа на Волге. М.: Прогресс, 1965.



    43

    Адам В. Катастрофа на Волге.



    44

    Ирвинг Д. Взлет и падение люфтваффе. М.: Яуза, 2006.



    45

    Ирвинг Д. Взлет и падение люфтваффе.



    46

    Решетников В. В. Что было — то было. — М.: Эксмо, Яуза, 2004.



    47

    Вельц Г. Солдаты, которых предали.



    48

    Адам В. Катастрофа на Волге.



    49

    Сайер Г. Последний солдат Третьего рейха. — М.: Центрполиграф, 2002.



    50

    Сайер Г. Последний солдат Третьего рейха.



    51

    Там же.



    52

    Васильчикова М. И. Берлинский дневник 1940–1945. — М.: Наше наследие, 1994.



    53

    Сайер Г. Последний солдат Третьего рейха.



    54

    Сайер Г. Последний солдат Третьего рейха.



    55

    Сайер Г. Последний солдат Третьего рейха.



    56

    Там же.



    57

    Сайер Г. Последний солдат Третьего рейха.



    58

    Сайер Г. Последний солдат Третьего рейха.



    59

    Сайер Г. Последний солдат Третьего рейха.



    60

    Сайер Г. Последний солдат Третьего рейха.



    61

    Штейдле Л. От Волги до Веймара. — М.: Прогресс, 1975.



    62

    Штейдле Л. От Волги до Веймара.



    63

    Штейдле Л. От Волги до Веймара.



    64

    Вересаев В. В. Записки врача. На японской войне. — М.: Правда, 1986.



    65

    Штейдле Л. От Волги до Веймара.



    66

    Штейдле Л. От Волги до Веймара.



    67

    Штейдле Л. От Волги до Веймара.



    68

    Штейдле Л. От Волги до Веймара.



    69

    Штейдле Л. От Волги до Веймара.



    70

    Там же.



    71

    Адам В. Катастрофа на Волге.



    72

    Вельц Г. Солдаты, которых предали.



    73

    Вельц Г. Солдаты, которых предали.



    74

    Запп Ф. Сталинградский пленник. — СПб.: Петербург-XXI век, 1998.



    75

    Запп Ф. Сталинградский пленник.



    76

    Там же.



    77

    Вельц Г. Солдаты, которых предали.



    78

    Вельц Г. Солдаты, которых предали.



    79

    Бивор Э. Сталинград.



    80

    Манштейн Э. Утерянные победы. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1999.



    81

    Беликов В., Овсянников Н., Утенков А. До свидания, мальчики. Мы не были сволочами! М.: Яуза, ЭКСМО, 2006.



    82

    Фритцше К. Цель — выжить. Шесть лет за колючей проволокой. — Саратов, 2001.



    83

    Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка. — М.: ЭКСМО, 2009.



    84

    Чуйков В. И. Сражение века. — М.: Советская Россия, 1975.



    85

    Штейдле Л. От Волги до Веймара. — М.: Прогресс, 1975.



    86

    Зенгер Ф. фон. Ни страха, ни надежды. — М.: Центрполиграф, 2003.



    87

    Людников И. И. Дорога длиною в жизнь. — М.: Воениздат, 1969.



    88

    Родимцев А. И. Гвардейцы стояли насмерть. — М.: ДОСААФ, 1969.



    89

    Бивор Э. Сталинград.



    90

    Бамм П. Невидимый флаг. — М.: Центрполиграф, 2006.



    91

    Бамм П. Невидимый флаг.



    92

    Бамм П. Невидимый флаг.



    93

    Бамм П. Невидимый флаг.



    94

    Бамм П. Невидимый флаг.



    95

    Винцер Б. Солдат трех армий. — М.: Прогресс, 1971.



    96

    Бамм П. Невидимый флаг.



    97

    Винцер Б. Солдат трех армий.



    98

    Винцер Б. Солдат трех армий.



    99

    Винцер Б. Солдат трех армий.



    100

    Бамм П. Невидимый флаг.



    101

    Германия проиграла войну осенью 1941-го. Интервью Бернда Вегнера // «Эксперт». № 16–17 (702). 26 апреля 2010.








    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке