Приложения

Как известно, архив Западной группировки 33-й армии до сих пор не найден. Железные ящики с донесениями из штабов дивизий и боевыми приказами до сих пор лежат где-то в Шпыревском или Шумихинском лесу. И пока документы не найдены, последние дни Западной группировки, судьба штабной группы 33-й армии и командующего генерал-лейтенанта М.Г. Ефремова до конца неизвестны. Новые и новые публикации не столько проясняют обстоятельства гибели командарма и штабной группы, сколько увеличивают количество возникающих вопросов, усугубляют их сложность. Не все вышедшие оставили свои воспоминания. Некоторые не сделали этого осознанно. Многие вообще не хотели вспоминать о том, что зимой — весной 1942 года они были в окружении под Вязьмой. Другие теряли самообладание и контроль над собой, когда им напоминали об этом. Психика у людей разная. Другие же оставили воспоминания. Кроме них, здесь публикуются также донесения, написанные бойцами и командирами в те апрельские дни, по выходе их из окружения. Стилистика документов сохранена.

Здесь свидетельства, в которые трудно поверить. В продолжение начатой в книге темы автор счел необходимым дать некоторые комментарии.

Из воспоминаний B.C. БОДРОВА, бывшего начальника артиллерии 113-й стрелковой дивизии

33-я армия наступала от Наро-Фоминского направления, овладела Боровском и Малоярославцем и преследовала противника в западном направлении. Примерно в конце января армия фронта вышла на рубеж Мосоловка — Ореховня — Износки.

Директивой фронта было приказано: привести войска в порядок, подтянуть тылы и быть готовыми перейти в дальнейшее наступление в общем направлении на Вязьму.

В первых числах февраля наша 33-я армия перешла в наступление, форсировала реку Угру и подошла на подступы к Вязьме. Соседним армиям нашего фронта этого сделать не удалось. Воспользовавшись этим, гитлеровцы подтянули свежие резервы, предприняли контратаки по обоим флангам нашей армии и, соединившись, отрезали нас от остальных армий фронта. Наши тылы были отрезаны, и мы оказались в окружении.

Но командующий 33-й армией генерал Ефремов не привык оглядываться назад, и армия продолжала наступать на Вязьму. Противник подтянул свежие силы и приостановил наше дальнейшее наступление. Перерезав железную дорогу Вязьма — Лосьмино, армия заняла круговую оборону на подступах к городу Вязьме на линии ст. Колотовка — Лосьмино — Волоста — Знаменка — Дмитровка — Казенки — Рыжково, то есть в треугольнике: железная дорога Вязьма — Москва, Вязьма — Брянск и западный рукав реки Угры.

Ставка Верховного Главнокомандования нам приказала удерживать занимаемое положение, привлечь на себя большие силы противника с тем, чтобы облегчить остальным армиям переход в наступление и одновременно вызволить нас из окружения.

33-я армия под Вязьмой в полном окружении вела ожесточенные бои в течение двух с половиной месяцев. Противник решил уничтожить части нашей армии. Подтягивая все новые силы, он каждый день, как правило утром и вечером, предпринимал атаки с различных направлений.

Все важнейшие направления артиллерией были пристреляны, атаки отбивались успешно. Но трудно было частям армии выдержать десятикратное превосходство противника, он непрерывно подтягивал свежие силы. Кольцо нашего окружения начало все более сжиматься, наши тылы отрезаны. Мы испытывали голод и большой недостаток в боеприпасах; снарядов еле хватало на два дивизиона всей артиллерии армии. Остальную артиллерию сосредоточили парком в центре окружения армии. Средств связи было недостаточно, для связи с войсками использовались все имеющиеся средства. Кольцо нашего окружения с каждым днем все больше и больше сжималось, и в начале апреля вся наша группировка простреливалась артиллерийским, а в некоторых направлениях и пулеметным огнем противника. Армия продолжала упорно сопротивляться, отвлекая на себя резервы противника, сковывая эти резервы и предотвращая переход немцев в общее наступление.

Усмотрев безнадежность положения в быстрой ликвидации нашей группировки, гитлеровское командование решило предъявить нам «ультиматум», но этот «ультиматум» был скорее похож на просьбу. Командующий гитлеровскими войсками этого направления написал воззвание к командующему армией генералу Ефремову, которое они сбросили с самолета в центр нашего окружения. В этом воззвании они слезно просили нас о прекращении «героического» сопротивления и высылке нашего парламентера в Лосьмино для переговоров. Получив этот ультиматум, генерал Ефремов вызвал меня и спрашивает мое мнение. Мы тут же решили на их ультиматум ответить мощным огневым налетом артиллерии по штабу гитлеровского командования, который был расположен в Лосьмине.

После этого наступило затишье, а затишье, как говорят, всегда бывает перед бурей. Мы были уверены, что противник предпримет новые атаки. Так и оказалось. Через несколько дней гитлеровцы подтянули свежие силы и примерно двадцатикратным превосходством нанесли нам концентрический удар: один в направлении Тякино — Желтовка — Аракчеево; второй — Тетерино — Аракчеево. Таким образом, наша группировка была расчленена на две части: северную, в составе 113-й стрелковой дивизии и нескольких отдельных отрядов, и южную, основную. Штаб дивизии — Стуколово. Я оказался в Северной группировке. 11 апреля эта группировка заняла круговую оборону на рубеже Манулино — Горбы — высота севернее Тетерино — Аракчеево — Колотовка. Таким образом, мы оказались в двойном окружении: одно внутреннее, между 113-й стрелковой дивизией и главными силами армии, другое — внешнее, глубокое, между нами и основными силами фронта до реки Вори.

Выход из окружения

Командарм генерал Ефремов принял решение основными силами выходить в направлении Буслава — Слободка и далее на восток за реку Ворю, при этом все тяжелые средства артиллерии, автотранспорт и т. д. привести в негодное состояние и оставить. С главными силами следовало много больных и раненых, эвакуация их заранее была невозможна.

Прикрывать выход армии должна была 113-я стрелковая дивизия, как более боеспособная. Мне лично М.Г. Ефремов поручил руководить прикрытием выхода из окружения главных сил армии. Выход совершался в разгаре весны (апрель), все реки начали вскрываться. Прикрытие главных сил армии нами осуществлялся до рубежа Буслава — Песково — Федотково.

Противник в направлении Слободки сосредоточил крупные силы, где и завязались сильные бои, в которых генерал Ефремов с оружием в руках геройски погиб. Связь арьергарда с основными силами армии была потеряна, и в ночь на 14 апреля 113-я сд с отрядами при ней начала осуществлять выход из окружения самостоятельно.

Организацию и руководство выходом мне пришлось взять на себя, ибо командир 113-й сд полковник Миронов был ранен, а потом убит в этих боях. Я с передовым отрядом начал пробиваться вперед, а комиссар дивизии Коншин остался возглавлять тыловую часть; но вскоре эта тыловая группа была отрезана противником, и Коншину с небольшой группой удалось пробиться к нашим партизанам Смоленщины.

13–14 апреля мы получили радиоперехват, в котором сообщалось, что наши войска обороняются по реке Воре, в нескольких районах, в частности в Бочарове, имеют плацдарм на западном берегу реки Вори. Имея эти данные, мы решили выходить в направлении Абрамово — Кобелево — Бочарово, где и присоединились к нашим войскам, оборонявшимся на реке Воре.

Начали переправляться через Угру южнее Федоткова. Ледяной покров был настолько слаб, что подламывался под людьми. Противник со стороны Федотково — Прудки — Абрамово открыл сильный ружейно-пулеметный и артиллерийский огонь. Мы несли большие потери. Начальник штаба 113-й стр. дивизии подполковник Сташевский возглавлял одну из колонн, вгорячах дезориентировался излучиной реки южнее Абрамова и вместо движения на восток повернул обратно на запад, к противнику, где и погиб.

16 апреля, используя лесные массивы, мы вышли в район Кобелева, километров пять не доходя до реки Вори. Я помню нашу переправу через овраг юго-восточнее Абрамова: бушевала вода, противник из Абрамова и восточнее леса вел сильный ружейно-пулеметный огонь, а из района Дубровки его гаубичная батарея открыла огонь по оврагу и реки Угре; некоторые в одиночку бросались через бушующий овраг, но они потоком воды были вынесены в реку Угру, под огонь батареи противника. Пришлось вмешаться в это дело и организовать коллективный переход через овраг, гуськом держась друг за друга. В дальнейшем мы считали целесообразным выходить из окружения только ночью. Днем в лесном массиве мы привели себя в порядок, ночью по компасу возобновили выход и к утру 17 апреля сосредоточились в лесу, что в 3 километрах западнее Бочарова. Наше состояние было неважное. Усталые, голодные, холодные, мокрые и — в тылу вражеской группировки. Но мы чувствовали близость своих. Во время отдыха мы подверглись нападению резервного фашистского батальона. Завязался сильный бой. Дело было ночью, немцы, в лесу и ночью, смертельно боялись принимать бой нашей Советской армии, и особенно партизан, а поэтому они в панике и с криком разбежались. В этом бою со мной случилось большое несчастье: я дважды был ранен, причем в обе ноги. Конечно, эти ранения я скрыл от отрядов, знали только двое близких моих товарищей: капитан Байдалов и старшина Величко, которые и помогали мне в дальнейшем управлять отрядами и совершать движение. О перевязке и думать было нечего, хотя врачи были при мне. В этом бою, как и в прочих, особенно отличились своей храбростью капитан Гринев (ныне командир артполка), капитан Байдалов и старшина Величко (ныне старший лейтенант запаса, живет на Украине).

И вот наступил для нас решающий, короткий, но самый тяжелый переход. Надо было перейти линию фронта обороны главных сил противника и соединиться с нашими войсками у Бочарова, хотя у меня полной уверенности о наличии наших войск в Бочарове не было. Войска фронта знали о нашем выходе, но точно района выхода не знали. Связь отсутствовала.

Переходя линию фронта фашистских позиций, мы открыли стрельбу из всех видов оружия, чтобы создать панику; немцы растерялись и тоже в панике открыли беспорядочный огонь и начали освещать местность ракетами. Наши войска в Бочарове приняли нас за наступающих немцев и тоже открыли по нам ружейно-пулеметный огонь. Делая перебежки, мы натолкнулись на проволочный забор между нашими и немецкими позициями. Личный состав отрядов преодолевал его через расстеленные шинели, а меня перекатывали «котом». Наши войска, услышав русский крик, прекратили ведение огня. В этот последний и решающий момент нашего выхода из окружения потери были велики.

С преодолением проволочного забора мы в расчлененных строях вышли к берегу реки Вори. Она широко разлилась, и мы увидели плавающие льдины — это река Воря освобождалась от ледяного покрова. Мы все, измученные, легли за укрытиями на берегу. Наших войск не было видно. Отдохнув, тт. Байдалов и Величко повели меня для осмотра реки. После осмотра я решил набрать длинных шестов и при помощи их на льдинах переправить всех на противоположный берег реки Вори. Придя в расположение нашего отряда, я хотел отдать приказание искать шесты, но все люди спали крепким сном, их невозможно было разбудить; говоря откровенно, я дошел до истерики. Но тут радость — до нас донесся отдаленный голос: «Товарищ Бодров?» Все люди встали как по команде и в один голос закричали: «Здесь!» Оказалось, что за нами пришли из батальона 5-й гв. стрелковой дивизии, который занимал этот плацдарм. Радости не было конца, все обнимались и целовались друг с другом. Мне доложили, что по землянкам разместили более 400 человек, остальной личный состав отрядов по переправам батальона переехал на восточный берег реки Вори.

Итак, мы у своих. Нас приняли очень хорошо. Дали выпить водки и немного покормили (много было нельзя — мы были сильно истощены) и расположили в землянках спать.

Мои ноги отекли, и только здесь я в первый раз получил медицинскую помощь.

Наши страдания закончены, мы в кругу своей родной советской семьи.

Но каково было огорчение: через час меня будят и докладывают, что немцы готовят наступление и начальство приказало отправить нас на восточный берег реки Вори, в глубь расположения наших войск. Так и не удалось отдохнуть.

Чем характерна эта Вяземская операция.

Мы два с половиной месяца ведем бои в окружении. Тылы отрезаны. Несем большие потери, пополнения нет. Испытываем голод. Питание возможно только по воздуху, но время года лишало авиацию посадочных площадок. Боеприпасов нет. Самолеты У-2 не могли обеспечить нас хотя бы минимально. Летали только ночью и доставляли минимальное количество продовольствия и 10–15 снарядов за рейс. У населения этих районов тоже все запасы иссякли.

Жертвы были велики, но задача Родины выполнена!

Мы в течение двух с половиной месяцев сковывали все резервы немцев. Все события Западной группировки 33-й армии я восстановил в памяти. Кроме того, у меня сохранилась карта этого района, которую я вынес из окружения.

Мне по долгу службы приходилось следить за нашей периодической печатью, в частности за журналом «Военная мысль». Я не встречал, чтобы эта важнейшая операция была где-либо описана, хотя бы по типу Демянской группировки немцев (Военная мысль. 1947. № 9).

Эта операция 33-й армии более поучительна, чем операция 16-й армии немцев, по многим причинам.

Во-первых: силы 16-й армии немцев в три раза превышали силы 33-й армии.

Во-вторых: немцы имели Рамушевский коридор, коммуникации немцев не были полностью нарушены, в то время как 33-я армия такого коридора не имела, была в полном окружении и всякое сообщение было парализовано.

В-третьих: они имели возможность беспрепятственно применять все силы авиации, мы этой возможности не имели; у нас применялись только самолеты У-2, и то в ограниченном количестве.

Героизм, проявленный солдатами, сержантами, офицерами, политработниками, генералами Красной армии, входившими в то время в состав 33-й армии, героем-генералом М.Г. Ефремовым, будет долго помнить советский народ и его вооруженные силы.


Видимо, эти воспоминания были написаны генерал-лейтенантом артиллерии Василием Семеновичем Бодровым уже много лет после войны. Но в архивах сохранился другой документ, написанный тогда еще полковником B.C. Бодровым в апреле 1942 года. Сразу по выходе из окружения он составил следующее донесение:


1. Доношу, что я с отрядом командиров и бойцов частей 33-й армии в количестве 80 чел., в том числе штаб и штабная батарея 113-й сд, 18.04.42 из окружения вышел. Общие потери выражаются примерно 60–70 чел.

2. 113-я сд к исходу 9.04 имела в своем составе: 1288 сп, отряды — подполковника Карилова, подполковника Гладченко, майора Гуртовенко, капитана Бриг, капитана т. Климова. Оборонялась на фронте: Медведево, Никитинки, Морозово, Кузнецовка, Сталино, Тякино, Манулино, сев. — западная опушка леса, что южнее Ломовка, Горбы и лес южнее и далее на Аракчеево; граница с другими частями проходила Безымянное, выс. 228, 8, Молодены и Семешково.

КП 113 сд был в лесу полтора км вост. Стуколово.

3. 10.04.42 г. 5.30 противник после артиллерийской подготовки при поддержке танков повел наступление с двух направлений: а) Бесово, Мелихово — на Манулино, Тякино, Жулино, Ново-Жулино и Неонилово; его силы 1300–1500 чел. при 4-х танках; б) Цинеево, выс. 228, 8 — на Аракчеево, Желтовка; его сила, ориентировочно, до 700 чел. при 4-х танках.

После упорных боев, несмотря на большие потери со стороны противника (было подбито 5 танков), ввиду превосходства в силах, противнику удалось к 15.00 10.04.42 г. завершить кольцо окружения 113 сд (кроме группы Гуртовенко).

4. Согласно шифротелеграмме т. Ефремова, 113 сд в ночь на 11.04 прорвалась на фронте между Желтовкой и Жулино и двинулась на ю.-в. лесами южнее ю.-в. Неонилово. В лесу 1,5 км зап. Дмитровка установили связь с т. Ефремовым, получили ориентировку, которая сводилась к тому, что мы оказались во втором кольце окружения: противник занял Дрожжино, Молодены и Дмитровку.

113 сд 12.04 овладела Молодены.

5. 12.04 приказано КП 113 сд перейти Семешково. Там нас встретили работники штарма — майор Толстиков и ст. батальонный комиссар Давыдов, вручили приказ по армии на отход: 113 сд удерживает Федотково, Медведево, Молодены и Лутное, прикрывая отход частей 33 армии. Ночью 12.04 полковник Миронов был вызван к т. Ефремову в Науменки для уточнения задач.

6. До утра 13.04 все распоряжения по дивизиям были отданы, и утром КП 113 перешел в Науменки.

На указанном рубеже 113 сд с переменным успехом сдерживала противника до 15.00 14.04; противник подтянул новые силы и при поддержке артиллерии и танков начал теснить 113 сд, КП перешел лес южнее Шпырево. Связь с армией с утра 14.04 была потеряна.

7. Во время перехода на новое КП в Жолобово нас встретил военком 160 сд (ст. батальонный комиссар — фамилию не знаю) и ориентировал нас в следующей обстановке: 338 сд во главе с т. Ефремовым, преодолев сопротивление противника, прорвалась в ночь на 15.04; а 160 сд утром 15.04, встретив упорное сопротивление противника на дороге Буслава — Родня, успеха не имела, он же доложил, что находившийся при 160 сд полковник Самсонов был убит, в заключение просил командование 113 сд о совместных действиях.

Вечером 15.04 на совещании командования 113 и 160 сд было принято решение: вывод живой силы, применяя ночные марши лесами по следующему маршруту: исходное положение лес-1,5 км южн. Шпырево, по р. Семезга, лес 1 км сев. Песково — форсировать р. Угра с.-в. Пескове, лес с отметкой 177,8, лес между Кобелево — Гуляево с выходом Бол. Устье.

8. Движение совершалось одной колонной, и к утру 16.04 колонны достигли примерно линии отметки 157,8; после 3–4 часов отдыха колонны двинулись на юго-вост., но, встретив упорное сопротивление, вернулись обратно, для форсирования р. Угра между Абрамово и Федотково; в этом бою ранен в ногу полковник Миронов и я.

9. Сломив сопротивление противника, отряд примерно в 300 чел. форсировал р. Угра, овладел лесами зап. Абрамово; действием этого отряда руководил я и НШ 113 сд подполковник Сташевский с командирами штаба; остальные части и подразделения дивизии двигались с полковником Мироновым.

10. Приведя подразделения в порядок, двинулись с боями двумя колоннами дальше, противник со стороны Прудки и Абрамово применил танки и артиллерию, которые беспрерывно преследовали наше движение. Под действием арт. огня противника колонна подполковника Сташевского двинулась через р. Угра на юг, а я со своей колонной, приняв бой под Абрамово, обошел ее с юга и двинулся в лес южнее отметки 177,8, где сделал 4-х часовой привал, привел отряд в порядок и с наступлением темноты 16.04 перешел лес Кобелево; в ночь с 16 на 17.04 возобновил движение в направлении Гуляево, на линии Кобелево — Долженки мы встретили упорную оборону противника, под пулеметным огнем переправились через р. Канава; здесь я был ранен в другую ногу, утром 17.04 сосредоточились в лесу сев. Шлыково, весь день наводили переправу через р. Уйка, до наступления темноты форсировали ее и двинулись лесами на Бочарово; в лесу сев. Вауленки были окружены противником, предлагавшим нам сдаться; допустив его 60–70 метров, огнем 11 автоматов уничтожили западную группу противника, остальные бежали.

С 23.00 17.04.42 г. до 1.00 18.04 был совершен проход фронта под сильным пулеметным, минометным и артиллерийским огнем противника и своих войск, особенно было тяжело преодолевать линию проволочных заграждений.

В 1.30 мы установили связь со своими войсками в Бочарово.

Мы нанесли противнику большие поражения, особенно в бою Абрамово и лес зап., в лесу сев. Вауленки.

Вся материальная часть артиллерии ИЗ сд в разное время приведена в негодное состояние.

Из воспоминаний А. ТЕРЕШИНА, бывшего связиста 1134-го стрелкового полка 338-й стрелковой дивизии

Числа 20 января 1942 года после тяжелых наступательных боев под Москвой из г. Боровска наши части перебросили к месту прорыва (не помню населенный пункт). 20 января мы уже за линией фронта, взяли многие населенные пункты, в том числе и Савинки[142], в которых освободили наших пленных — 700 человек.

Ко 2 февраля наш полк взял Кобелево на р. Угре, Старые и Новые Луки[143], Буслаево[144], Беляево, Тетерино, Бугря[145], Кошелево, Дашково[146], Ястребово[147], Юрьево[148] и часть других пунктов и подошел к линии железной дороги Брянск — Вязьма. Наступление проходило очень быстро, немецкие войска или были уничтожены, или взяты в плен.

2 февраля мы уничтожили всю связь на линии железной дороги. Немец бросил на нас крупные воинские соединения и 4 февраля перешел в контратаку. К тому времени наша армия была уже отрезана от основного фронта, и мы вынуждены были оставить д. Юрьево и Ястребы, а 5 февраля — д. Дашково, отошли в лес к Кошелеву, где уже стояли в обороне. Наступательные бои наши кончились после попытки взять Красные Татарки, где стоял сильный немецкий отряд и несколько танков. После того как мы оставили Кошелево и Бугрю, отступили в Тетерино. Из Тетерина наш 1134-й полк отправили в Федотово (или Федотки)[149], где через несколько дней мы заняли оборону под Чертановом. С этих пор до конца, до гибели армии я находился в самых страшных боях. Мое подразделение занимало оборону на опушке леса, метрах в 500-х от Чертанова. Однажды ночью наш небольшой отряд был отрезан с тыла немецкими танками и пехотой, которые взяли деревню (не помню название).

Из деревни весь резерв примкнул к нам в лесу, и у нас создалось очень тяжелое положение, но благодаря одному майору[150], фамилию которого я не помню, знаю, что он до нас был в этих местах партизаном, нас вывели той же ночью лесом в д. Пески[151]. Под Чертановом погибло много наших товарищей, взорвали пушку нашего полка. Положение создалось безвыходное: нет питания, нет или очень мало боеприпасов, и командование нашего полка решает прорываться мелкими группами через линию фронта. Когда мы прибыли в Кобелево, нам предложили встать в оборону, где уже стоял один полк не нашей дивизии, и мы расположились в д. Бабинки[152]. Здесь мы долго стояли и вели оборонительные бои. В совхозе «Кобелево» постройки были кирпичные, что очень нам помогало: когда немец пошел в наступление, то танки его взрывались от мин, которые ставили наши саперы, а пехоту крошили из пулеметов и винтовок. Пулеметы у нас еще были четырехствольные. Иногда немец ходил в день по шесть атак, и все же Кобелево взять не удалось.

И вот однажды с правого фланга он взял две деревни и с тыла через д. Луки ворвался в Бабинки и совхоз. Здесь завязался последний бой за Кобелево. Нам поручили во что бы то ни стало спасти рацию и полковые документы, и вот мы бросились с пушкой к мельнице. Несколько немецких автоматчиков преградили нам путь. Мы их уничтожили. Наших тоже много полегло. И все же в бою (есть чудо) какими-то судьбами мы очутились вне сектора обстрела. Немцы были заняты боем в самом Кобелеве и не погнались за нами. Мы пробились и пошли лесом у Лук, пробрались в Беляево. От двух полков нас пробралось 5 человек: старший писарь полка, я, радист мой Бонасов, Горюнов и лейтенант Коношиец, а утром, на второй день еще к нам пришел повар полка, фамилию которого не помню (днем он укрылся на сеновале, а ночью выбрался из Кобелева и пришел к нам в Беляево). До нашего прихода в Беляеве стоял взвод боепитания. Всего с нами насчитывалось 18 человек. В то время в Беляеве стал другой полк нашей дивизии. Нам предложили влиться в этот полк.

Но мы решили послать гонца в штаб нашей дивизии, который находился в Тетерине. Наш посыльный возвратился и привез приказ, чтобы полк не расформировывать, а пополнить из санбатов. Командиром полка назначили того самого майора, который вывел нас из Чертанова в Пески и который в Беляеве в то время находился на излечении. Вскоре он был убит и мы его похоронили в с. Науменки. После оставления Беляева мы отошли в Желтовку. Я с рацией дней семь жил в Науменках, после чего обратно прибыл в Желтовку и в ней находился до последнего дня, то есть до 13 апреля 1942 года. В ночь на 14 апреля мы оставили все три деревни: Желтовку, Науменки и еще населенный пункт, название которого я не помню.

Желтовку я почему-то долго считал Жлобином. Клянусь моими погибшими товарищами, здесь нет ни одного вымышленного слова.

Конечно, у меня нет доказательств моей правоты, но, думаю, и то достаточно, что я в 33-й армии находился с первого дня рейда и до последнего и что от десятков тысяч ее состава в плен немец забрал всего около 5 тысяч с небольшим. А что я остался жив, то на войне все бывает: кто-то погибает первым, а кто-то пройдет все невзгоды и испытания и гибнет последним. Я же 14 апреля 1942 года, раненный в левую ногу и контуженный, очнулся в плену с пустым уже наганом в окоченевшей руке[153].

Я не помню связистов в Желтовке, кроме нас. Мы за время пребывания в Желтовке стояли на трех квартирах, первый раз почти на краю деревни у одинокой старухи, потом в середине деревни, где мы по радио принимали сводки Совинформбюро, которые затем распространялись по частям. Этот дом стоял недалеко от мостика. А потом уже на последней, третьей квартире, где закопали рацию. Еще связисты были в лесу, в землянках, где мы перед прорывом брали одну рацию. Немцев пленных не видел или забыл. Профессора Жорова не помню, может, и приходилось видеть.

Из воспоминаний А.П. АХРОМКИНА, офицера связи штаба 33-й армии

В состав 113-й стрелковой дивизии прибыл в составе ОБС, в котором был до октябрьского вяземского прорыва немцев. 644-й ОЛБС обслуживал штаб фронта. 113-я сд была правофланговой дивизией 43-й армии.

При отходе к Наре нашу 113-ю сд передали в состав 33-й армии (октябрь 1941 года), где мы до конца декабря находились в обороне по реке Наре на левом фланге 33-й армии. Командиром дивизии был полковник Миронов, начальником штаба — майор (позднее подполковник) Сташевский.

В 113-й дивизии я был начальником узла связи, а в начале ноября меня откомандировали в штаб 33-й армии офицером связи, где я находился при штабе до 15 апреля 1942 года.

С 9 февраля по 1–3 апреля штаб 33-й армии находился в д. Желтовке, в доме председателя колхоза, а 3 апреля переехал в с. Дрожжино, в дом напротив старой церкви. Числа 10 апреля на село Дрожжино немцы бросили более 10 танков. Весь состав штаба армии под обстрелом перешел через речку в лес по направлению Шпырево — Науменки — Семешково. Части 113-й стрелковой дивизии были отрезаны от штаба армии, дивизия находилась в деревне Стуколово и в лесу около деревни в землянках.

С 12 на 13 апреля командующим армией принято решение выходить тремя группами на прорыв через занятую врагом территорию на основную линию фронта. В центральной группе находились: командарм М.Г. Ефремов, начальник артиллерии генерал-майор Офросимов, главный хирург армии Жоров, пом. прокурора армии[154], зам. начальника политотдела армии Владимиров, председатель ревтрибунала, начальник узла связи армии полковник Ушаков, начальник особого отдела Камбург, я и другие работники штаба.

Разведчикам была поставлена задача: в Шпыревском лесу снять посты охранения немцев и без боя пройти до своих расстояние 18 километров через Ключики на д. Жары. Но незамеченными (без яростного боя) пройти эту позицию немцев в Шпыревском лесу не удалось.

Позиция немцев здесь, в лесу, проходила по противопожарной просеке, где у немцев было построено много дзотов. Вынуждены были около 700 раненых оставить в Шпыревском лесу и с боем прорываться через эту просеку.

Перед штурмом просеки командующий армией дал команду: «Вперед!» — и личным примером увлек за собой всю группу. Прорвались, от просеки отошли километра 2–3. Стало светать. Немцы прекратили преследование. На одной из лесных полян был построен весь личный состав прорвавшейся группы. Перед строем выступил генерал-майор Офросимов, который сказал: «Немцы в листовках пишут, что наш командующий нас бросил, улетел на самолете, но вы сами видите, что командарм с нами». И дальше поставил нам задачу. В группе находилось около 700 человек, из них около 300 бойцов-автоматчиков. Много было командного состава, вооруженного только личным оружием, то есть пистолетами да трофейными «парабеллумами».

Группа шла по намеченному маршруту. При подходе к д. Ключик (деревушка в лесу домов пять-шесть) решили уничтожить этот гарнизон, но деревню взять не смогли, так как она была сильно укреплена. У немцев было много минометов и противотанковых пушек. Немцы открыли ураганный пулеметный огонь, сделали несколько выстрелов из минометов и орудий. Мы понесли большие потери. Отступили. Считаю необходимым сообщить такой случай: перед деревней Ключик нас снова стала преследовать большая группа автоматчиков[155], когда мы все перешли через большую (длинную) поляну в лесу. Все залегли и повели ответный огонь. Здесь командующий дал команду зарываться в снег и сказал еще: «Головы ниже, а то пули — дуры, могут и задеть!» А сам встал на колени за небольшим деревом.

До линии фронта оставалось около 4-х километров. Был явно слышен бой, который вели наши дивизии, находящиеся на реке Угре. При подходе к большой дороге, идущей из села Слободка, нас встретили три танка противника. Группа была вынуждена вернуться обратно в лес через речку Ключики. Когда подошли к речке (это было уже около 10-ти часов утра), вода поднялась и мы переходили речку вброд. Мы предложили командарму перенести его через речку, но он отказался и вместе с нами переходил по грудь в ледяной воде, под обстрелом танков, находившихся на берегу. В этот период погибли радисты вместе с рацией. Штаб армии (группа командарма) остался без связи. Почти целый день группа ходила по лесу, чтобы затерять свои следы и оторваться от немцев, что удалось сделать только к вечеру. Была команда сделать привал для отдыха. Командование армии приняло решение изменить маршрут и выходить в расположение 43-й армии. Проводником был местный председатель колхоза, хорошо знавший местность[156]. В группе осталось 300 человек, из них 200 автоматчиков.

Я получил лично от командира задание: с началом движения проверить, все ли пойдут с группой. Пошли в один след все до единого, о чем, когда догнал командарма, я и доложил ему. Вечером, когда стали на отдых, профессор Жоров дал командарму фляжку со спиртом, чтоб он выпил[157]. Михаил Григорьевич сделал несколько глотков (выпил очень мало), ему подали два сухаря и кусок вяленой колбасы. Он один сухарь отдал мне и отломил кусок колбасы, сказав при этом: «Бери и кушай, офицер связи. Ты ведь со мной также не ел целый день». У меня, действительно, вторые сутки как кончились продукты, и я ничего не ел.

После вечернего привала группа пошла в юго-восточном направлении. Ночью по одному переходили большую дорогу (вероятно, Кобелево — Климов Завод) очень осторожно. На дороге патрулировали немецкие танки и бронетранспортеры. Проходили мимо артпозиций, была слышна немецкая речь, но шли очень тихо и прошли благополучно. Двигались прямиком по лесу 1,5–2 километра, потом вышли на тропку. Группа вышла на опушку леса. На опушке леса пересекли небольшой овраг, южный склон которого был уже без снега. Разрешили сделать привал. Категорически было запрещено разговаривать и особенно курить. Командарм, накрывшись плащ-палаткой, при свете карманного фонарика стал, ориентируясь по карте, искать наше местонахождение.

Не прошло и пяти минут, как по отдыхающей группе с расстояния 50–70 шагов ударил немецкий пулемет. Крик раненых. Оказалось, что рядом было пулеметное гнездо. С криком «Ура!» и с мощным автоматным огнем наши бойцы бросились вперед, но попали под перекрестный огонь пулеметов, находившихся в дзотах. Вероятно, пройти никому не удалось.

Группа старшего командного состава спустилась в овражек — решили пройти несколько левее. Но в это время стало уже светать, группа была обнаружена, и нас стали преследовать. Группа стала отходить в глубь леса. До реки Угры, где проходила линия обороны, оставалось немногим более 1 километра. В лесу вдали стоял двухэтажный деревянный рубленый дом. Было видно, как из него выбегало все больше и больше немцев. Это была казарма. Примерно в 300 метрах от казармы в западном направлении, с севера на юг, проходила облесившаяся вырубка — густой ивняк возрастом около 15 лет. На краю ее наша группа в 35–40 человек, многие из которых были ранены, приняла бой. Кончились патроны. Группа отошла к густому подлеску и вела огонь.

Около командующего были его адъютант майор Водолазов, начальник особого отдела Камбург, я и еще один офицер связи — Никаноров Иван, врач Иван Иванович Хомяков. Я находился рядом с командующим, когда к нам подошел адъютант командующего майор Водолазов и предложил мне, Ивану Никанорову и личному врачу командующего Ивану Ивановичу Хомякову проминать тропку в лес по чаще для отхода группы. Командующий, присев на колено, стоял за сосенкой, стрелял, а рядом с ним вел огонь начальник особого отдела, которому я отдал последнюю коробку патронов от имеющегося у меня «парабеллума».

Когда мы втроем прошли метров 200–300, между нами и основной группой появились немецкие автоматчики. Иван Иванович был ранен и приказал мне с Ванюшкой Никаноровым отходить. Под автоматным огнем пересекли небольшую поляну и залегли в кустах. Немцы побоялись выходить на открытое место и не стали нас больше преследовать[158]. Они начали заходить с тыла к нашим оставшимся товарищам. Это были последние минуты, когда я видел живым и здоровым своего командарма. Потом постепенно бой стал затихать.

Мне кажется, что Михаил Григорьевич погиб именно в то самое утро — 15 апреля. Подтверждается это тем, что минут через 40 или через час стрельба уже прекратилась.

Когда мы с Никаноровым стали пробиваться по лесу к группе, нас встретили председатель ревтрибунала и пом. прокурора армии Зельфа[159]. Они посоветовали собирать разрозненных бойцов и выводить их на запад, под Дорогобуж, где находилась конная группа генерала Белова. Когда я спросил их, где нам найти командующего, то они ответили: «Искать его нет необходимости»[160].

Нас собралась группа из 4-х человек. Мы вновь сделали попытку перейти реку Угру, чтоб пробиться к своим, но перейти ее было невозможно, так как Угра сильно разлилась[161]. Тогда мы решили продвигаться всей группой к г. Юхнову, чтобы выйти из подковы Угры.

Утром, недалеко от того места, где сейчас стоит обелиск погибшему командарму М.Г. Ефремову (близ деревни Горнево), мы зашли в расположение артиллерийской части противника. У нас ни у кого уже не было патронов. Нас окружили более сотни немцев, и мы оказались в плену.

К обеду нас привели в церковь села Слободки, а к вечеру туда же принесли и тело командарма. Он был захоронен с юго-восточной стороны церкви.

Убитых и раненых оставалось на пути много. Вспоминаются более близкие товарищи: ст. лейтенант Иван Зигун, зам. нач. шифровального отдела штаба армии, застрелился в 300 метрах от дер. Ключик в западном направлении. После потери радиостанции вечером на привале начальник особого отдела армии Камбург застрелил начальника связи армии полковника Ушакова. Действия начальника особого отдела командарм не одобрил, но было уже поздно[162]. Мне неизвестна судьба командира 113-й стрелковой дивизии полковника Миронова и начальника штаба 113-й стрелковой дивизии подполковника Сташевского. Одни говорили, что они оба убиты при выходе из землянки около деревни Стуколово. Другие говорили, что Миронов командовал южной группой. В плену я видел полковника Дубинчика, начальника отдела кадров 113-й стрелковой дивизии и полковника Капустьяна — нач. оперативного отдела штаба армии. В деревне Желтовке, где стоял штаб армии, в 1968 году была жива еще Ефросинья Емельяновна с сыном Мишей, которая рассказывала, что ей присылали письма еще два офицера связи. Ведь мы все 6 человек жили у нее. Букин приезжал с группой учеников из Москвы.

Из писем А.П. АХРОМКИНА

…По вопросу гибели командарма — я считаю, что он погиб в то самое утро, то есть 15 апреля 1942 года, когда я с ним расстался, то есть когда мы трое отошли, чтоб протаптывать дорогу для отхода всей группы. Подтверждается это тем, что минут через сорок или час стрельба прекратилась и часов в 17.00–18.00, то есть через 1,5–2 часа, мы с Никаноровым встретили председателя ревтрибунала и зам. прокурора армии Зельфа. Оба были одеты в хромовые пальто. Когда я спросил их: «Где нам искать командующего?», то они ответили: «Искать его нет необходимости» — и посоветовали мне собрать разрозненных бойцов и пробиваться на запад, где находился кавкорпус генерала Белова…


…К деревне Ключик наша группа подходила с юго-запада. От леса через деревню Ключик по лугам была изгородь, из которой сделана была переправа, по которой вся группа перешла через речку.

Была команда взять Ключик, но взять не смогли, потому что немцы повели сильный пулеметный огонь, несколько выстрелов дали из минометов и орудий.


…Группа западнее Ключик направилась на северо-восток на деревню Жары, где был уже слышен бой наших дивизий 33-й армии, которые должны были оказать нам помощь в выходе. Когда мы прошли 600–700 метров, то вышли на поле и, пройдя по нему метров 200–300, увидели на дороге три танка, которые стали преследовать группу. Мы стали срочно отходить обратно к реке, но уже восточнее деревни Ключик.

Танки вели огонь с бугра, и когда группа переходила речку, то многие погибли, а также остались трупы на поляне от речки до леса. Кажется, тогда погибли 20–25 человек. Когда зашли в лес, то обнаружили, что в группе пропал радист с рацией. С этого момента группа осталась без связи…


…Последний раз я видел генерал-майора Офросимова 14-го апреля вечером, уже после отхода от деревни Ключик. Был ли он с нами утром 15 апреля, сказать не могу. Вели бой. Я был с командующим. Рядом был майор Водолазов и начальник особого отдела Камбург.

После вечернего привала наша группа пошла на прорыв в юго-восточном направлении, переходили большак очень осторожно. По дороге (это, очевидно, дорога Кобелево — Горнево) патрулировали танки и бронетранспортеры. Категорически было запрещено разговаривать и курить. От дороги шли все прямиком по лесу 1,5–2 километра, потом вышли на тропку. При движении с левой стороны была уже слышна немецкая речь, но все обошлось благополучно. Когда группа вышла из леса, был небольшой овраг. Командующий разрешил сделать привал, а сам стал ориентироваться по карте. На опушке леса снега уже не было, тогда как в лесу его было больше чем полметра толщиной. Вся группа села отдыхать, кто-то даже прилег, а командующий, закрывшись плащ-палаткой, стал рассматривать карту, освещая ее карманным фонариком. Прошло менее 10-ти минут отдыха, когда по группе был дан огонь из пулемета с расстояния не более 50-ти метров. Крики раненых и мощное «Ура!», а при этом сплошной огонь группы нарушил утреннюю тишину. На северо-востоке был чуть-чуть заметен рассвет. Большая часть группы перескочила через овраг и пошла на прорыв. До реки Собжи, где проходила линия обороны, было немногим более 10 метров. С нашей стороны повели огонь, но, боясь поразить нас, стреляли выше, по лесу.

Группа человек около 35 осталась в овраге, пытаясь обойти огневую точку противника, но куда бы ни пошли — всюду огонь. Было принято решение командующим — отходить обратно в лес на запад. Стало уже светло, когда мы отходили, то был виден тот самый дом, о котором я уже писал. Определить, двух- или одноэтажное здание это было, ночью я не смог. Было видно через лес, но мне кажется, что дом был высоким. Когда мы проходили по крупному сосновому лесу, то видно было, как из этого дома бежали к нам немецкие солдаты. Примерно метрах в 300 от этого здания в западном направлении с севера на юг проходила облесевшая вырубка густым сосняком возраста около 15-ти лет, на краю которой наша оставшаяся группа приняла бой. Около командующего нас было: адъютант командарма майор Водолазов, врач Иван Иванович, начальник особого отдела Камбург, я и Иван Никаноров — офицер связи 338-й стрелковой дивизии.

Когда майор Михаил Водолазов приказал нам протаптывать дорогу, тогда мы, трое, от них отошли и видим, что там, у них, командующий за сосенкой присел на колено, а рядом с ним вел огонь из маузера начальник особого отдела, которому я отдал последнюю коробку патронов от имевшегося у меня пистолета. Когда мы отошли метров на 150–170, по нас с юга ударили из автоматов. Иван Иванович был ранен и приказал нам с Ванюшкой Никаноровым отходить. Метров через 20–25 оказалась поляна, которую мы успели перебежать и залечь в кусты. По нас было дано несколько очередей, но немцы побоялись выходить на открытое место, и нас не стали больше преследовать, а пошли обходить с тыла оставшихся товарищей. Это были последние минуты, когда я видел живым своего командарма…


…Смерть полковника Ушакова произошла на моих глазах вечером 14 апреля, перед тем как идти на последний прорыв к своим. Что его застрелил начальник особого отдела армии Камбург — да, это верно. Дело было так: когда стало темнеть, группа оторвалась от преследования немцев и решила сделать привал — все очень устали[163]. Камбург пригласил Ушакова отойти в сторону, потом слышим слова: «Вот тебе за потерю радиосвязи…» — и прозвучал выстрел. Командующий этим был недоволен. Я не могу судить, прав был или не прав Камбург и достоин ли был такой расправы Ушаков[164], но как и при каких обстоятельствах был убит Ушаков, я могу всегда подтвердить…

Из воспоминаний В.П. ГУДА, бывшего связиста 1138-го стрелкового полка 338-й стрелковой дивизии

Штатная численность роты связи была 42 человека. Но было у нас в роте и по 45 человек. Например, числился у нас, видимо, чтобы получать довольствие, начальник связи полка капитан Кузовков.

Когда прошли Боровск, у нас в роте было и двадцать, и восемнадцать человек. Потери были большие. Кто ранен, кто убит. Каждый вечер в штаб полка относили строевую записку, где отмечали наличие списочного состава и потери за истекший день.


Сколько может солдат выдержать без сна? Двенадцать? Шестнадцать? Двадцать четыре часа? А если это изо дня в день?

А знаете, как на посту спали? Спали… Когда не поспишь двое-трое суток, уснешь и на посту. Но, если командир заметит или начальник караула, все, могут расстрелять как изменника. Так вот, на ходу, как известно, спать можно. Ноги двигаются, а ты — спишь. Но тут самое главное — что? Винтовку не выронить. Так вот ее, винтовку, в этом случае пристегивали поясным ремнем, чтобы она на снег под ноги не упала. Пристегнул винтовку, руками ее обнял и идешь, спишь. Минут пять, глядишь, и поспал таким образом, пока в сугроб не ткнешься и не завалишься вместе с пристегнутой винтовкой.


До середины апреля мы просидели в обороне. С одной стороны — Знаменка, с другой — Вязьма.

Я помогал старшине роты возить солдатам еду. Доставлять на передовую кашу надо было рано-рано, чтобы успеть до обстрела.

На нашем участке у них стоял закопанный в землю танк. Стрелял очень метко. Зазеваешься и — только котелки летят в стороны.

Кормили нас на первых порах, даже в окружении, хорошо. Мы даже получали свои сто грамм. Но потом, во второй половине марта, начались тяжелейшие дни. Все как-то начало обрываться. Сначала поели всех лошадей. Убитых тоже из-под снега откапывали… А потом и хомуты поварили. За самовольное убийство лошади — трибунал. Начали опухать от голода. А как было? Ляжешь вечером спать, а утром встанешь, нажмешь на мышцу, а ямка — остается. Искали в полях снопы необмолоченной ржи. Однажды нашли мешок льняного семени. Варили его. Получалась такая тягучая масса, вроде киселя. Где что попадалось, то и ели.

Я сам не пил и не курил. И свою пайку отдавал всем. По очереди. Может, за это меня так и любили. Вот вроде молодой был, голова еще неразумная была — семнадцать лет! — а не додумался ж кому-то из друзей отдавать то, что мне не нужно было. А — всем, по очереди.

Сидим в землянке, командир говорит: «Налей, сынок, сто грамм. А то убьют, там не нальют».

Хороший был командир. А выжил он или нет, не знаю. Почти все погибли.


Кузовков раньше, до войны, работал на радиостанции им. Коминтерна. В Москве. Однажды вечером приходит. Маршальские сто грамм. Он меня называл как попало. А в этот раз вдруг назвал Володей, по имени. Это было зимой. Перед взятием Наро-Фоминска. Река Нара. Наверное, Нара. На реке олешник. Баню колхоз строил. И не успел двери поставить. Там — мы давно приметили — немцы пост выставили. В той бане. Баня — с той стороны реки. Так вот пришел Кузовков и говорит: «Мы, Володя, должны с тобой взять языка. Я дал слово командиру полка, что возьмем».

Как же, думаю, мы возьмем языка, когда его уже неделю вся полковая разведка взять не может? Сколько ребят из разведроты погибло…

А Кузовков уже заранее все спланировал. Присмотрел все дороги и стежки.

Мы к тому часовому должны были так подойти, чтобы он не поднял шума.

Пошли. Кузовков — впереди. Я — за ним. Замерли. У немца карабин. Глядим, поставил он свой карабин к стене, присел. Видать, хорошенько перед сменой макарон покушал… Мы его в этот момент и схватили. А как было дело. Я первый выскочил. Шустрый был, быстрый. Выскочил и схватил карабин. Тут и Кузовков подбежал. Когда я схватил его карабин, он, немец тот, даже не встал. Не сообразил даже, что произошло. Не сопротивлялся. Отвели его. Я хорошо понимал по-немецки. В школе у нас преподавала немецкий немка из Поволжья.

Немец тот много дал хороших сведений.

Я получил орден Красной Звезды.


Когда нас отрезали, сообщили об этом командиры. Сказали, что ничего страшного нет, соседние 43-я и 49-я армии скоро пробьются к нам. И правда, уже слышна была канонада. К нам пробивались.

Я так думаю, что, если бы пошли на прорыв раньше, вышли бы. Хотя бы половина, но — пробились бы. Было нас десять тысяч, может, чуть больше. Пять тысяч бы вышли! Вышли. А тут три месяца нас держали в окружении. Дождались, пока все дороги распустило, когда все переправы залило паводком, когда немец подтянул танки и окружил основательно. Иные подразделения — даже двойным кольцом. Когда мы от недоедания обессилели. А ведь во время прорыва идти надо, день и ночь идти. Иногда бежать по нескольку километров. Вот почему раненых бросали. Раненого товарища нести — сила нужна.


В Тетерине, когда начался отход, я бросил в колодец два замка от 76-мм дивизионных пушек. Пушки оставляли. Патронов не было. Менялись. За шинель — пять патронов. Обойма. За закрутку табаку — патрон.


Генерал Ефремов — отец солдатский. Не оставил бойцов.

Он же был ранен не в последние дни. Когда штабная группа была отбита от основных сил, он уже был ранен. Надо было идти любыми силами — на Темкино.

Зря Ефремов пошел на восток. Белов пошел на Киров и — вышел! Сталин его потом на армию поставил. И Ефремов бы вверх пошел. Может, фронт бы дали.


Еду нам сбрасывали по воздуху. Брикеты с кашей и концентратами.

На войне отступать — не позор. Можно отступить, а потом контратаковать и свое взять. И с лихвой.


Десант. Какую он роль сыграл, не знаю. Был какой-то батальон. Может, в марте они и высадились. На нашем участке выброски десанта не было. Не почувствовали мы, что прибыл десант, что нам легче стало. Как в яму прыгнули эти парашютисты. Как в яму.


Командиром нашего 1138-го стрелкового полка был майор Московский. Потом был другой. Фамилии его не помню.

На выходе. Никакого приказа на выход мы не слышали. Командиры до нас этого приказа не донесли. А он был. Движение нашего полка началось 17 апреля. Бой начался. Из Горбов мы отступили в Тетерино. Через поле.

Тетерино — большая деревня. Немцы уничтожали ее из орудий. Бах! — и дома нет.

17 апреля. Пошли и госпиталя. Раненые на санях, в розвальнях. Обозы пошли, а танки — по саням!

Мне казалось, что и генерал застрелился 17 апреля. А теперь думаю — 18-го, утром. Потому что 17-го к вечеру мы сидели с начальником финчасти нашего полка. Он меня потом бросил. Ну, пусть. На его совести. Утром немцы подогнали громкоговорители. И — по-русски. Кричали: «Генерал, сдавайся!» И дальше говорили, что, мол, вот такой-то командир батальона сдался, живой теперь, невредимый, сытый и в тепле… «Сдавайтесь!» Мишка Кошель и говорит мне: «Смотри, Володька, генерал!» И мы побежали смотреть. Мишка был нашим связным. Ему около 18 лет. Я — за ним.

Охрана. Солдаты, офицеры. Все с автоматами.

Генерал сидел на пне. Шинель наброшена на плечи, не в рукавах. В шапке. Или в папахе. Не помню. «Сынки, — говорит, — я виноват перед вами. Не вывел. Идите самостоятельно. Пробивайтесь. В партизанские отряды. Оружие не бросайте, вы еще нужны Родине. Не бросайте оружие».

18 апреля, часов в 12.00, он и застрелился. Тогда еще лед шел. С верховьев Угры.


С ним была всегда женщина. Она была в шинели. Среднего роста. Стройная. Красивая. Звала его по имени и отчеству — Михаилом Григорьевичем. Лет тридцати.


Мне кажется, что генерал застрелился в Шпыревском лесу. Был бой в Шпыревском лесу. Бой… Боже, какой там был бой! Нам уже нечем было отбиваться. Нечем.


Старшину моего убило в Тетерине. Подольский. Петя Никулкин. Рассказывал мне, что в Подольске где-то возле мельницы жил. Было ему тогда года двадцать три. Может, двадцать два. Бывало: «Володя, давай споем». И:

— А в терем тот высокий нет хода никому!..

Где он погиб, там был переулочек. Ночевали. Из Горбов мы отошли 13-го числа апреля. Поселились в Тетерине в одном доме. Там Настя и Галя. Две девочки, сестры. Настя влюбилась в Петю.

Шпырево и Тетерино рядом.

Похоронил я его. Как там похоронишь? Так, прикрыл сверху.

Ему точно в лоб пуля ударила. Затылок так и вырвало. Я заплакал. Забрал у него документы. Так положено. Всегда у убитых документы забирали. Куда их потом дел, не помню.


Лет двадцать назад я встретил своего однополчанина. Поехал в гости в Борисов. Я был тогда завотделом Брестского райисполкома. Директор Борисовского лесхоза. Потом он переехал в Червень. Он постарше меня.

Сидели в компании, слово за слово начали разговор о войне. Говорят, слышу, о знакомых местах. Я ему одно слово сказал, что он даже вздрогнул. А какое слово… Название одной деревни за ним поправил. Мы — одного полка. Договорились встретиться — и не встретились. Не судьба.

Я прочитал в газете ваше объявление: «33-я генерала Ефремова…» — так сразу и подскочил.


Как я выжил.

Пошли в лес. Нас было двое. Я и начальник финчасти полка капитан Беззубко, из Донецка. Ходили мы по траншеям, по землянкам. Так скитались примерно дня три. Ночевали в землянках. Угра разлилась. Не перейти ее, не переправиться. Угра в том месте все время крутится. Ты ее перешел, а она — опять перед тобою.

Из воспоминаний В.В. СМИРНОВА, бывшего разведчика 160-й стрелковой дивизии

В ночь на 14 апреля 1942 года, мокрые и голодные, мы остановились на боевой привал под Вязьмой во вражеском окружении. Немцы к тому времени заняли деревни Науменки, Морозово, Шпырево и, конечно, боялись нас преследовать в Шпыревском лесу. По звукам артиллерийской канонады было ясно, что наш соседний полк, 1128-й, продвигается на восток[165].

Стояла непроглядная темень, от порывистого ветра шумел лес. То тут, то там в кострах потрескивали смолистые поленья, и искры летели в мутное небо. Прижимаясь к огню, полуголые люди сушили свою истрепанную одежду.

— Вот это правильно! — раздался голос недалеко от костра. — Так мы и холод победим!

Я повернулся. На меня смотрел человек с усталым лицом, с отеками под глазами, с раненой, на перевязи из бинта, рукой. Командующий, мелькнуло в моих мыслях, и я вытянулся в струнку, затаив дыхание.

— Вольно. Здорово, орлы! — произнес он и вошел в круг бойцов.

— Здравия желаем!

— Это — по-солдатски, — глубоко вздохнул Михаил Григорьевич. — Я очень доволен вами. Не теряйте солдатской смекалки. Не бойтесь врага.

У костра Ефремов пристально вглядывался в наши заросшие щетиной грязные лица. И вдруг, глядя на пожилого старшину, сидевшего с нами, сказал:

— Где-то я вас встречал, старшина. Кажется, до войны. Но где — никак не припомню.

Тот сперва немного растерялся, но потом напомнил ему какой-то эпизод.

Это было в 1920 году. Тогда Ефремов командовал отрядом бронепоездов. Он получил приказ из штаба 11-й армии атаковать Баку. На реке Самур ударная рота атаковала землянки мусаватистов. К Ефремову привели офицера, высокого роста, с усами. Держался он с достоинством. Отрекомендовался поручиком. Ефремов, разглядывая документы, спросил его:

— Вашего отца, случайно, не Потапом Никитиным зовут? Он не из-под Армавира ли?

— Так точно-с! — ответил удивленный офицер.

Год назад полк, которым командовал М.Г. Ефремов, занял станицу Урюпинскую. Комполка квартировал в доме Потапа Никитина.

— Значит, вы Никитин?

— Так точно-с, он самый!

— Вот мы и встретились. Двадцать лет прошло… Сами на войну пошли или по призыву?

— По своему желанию. За свое Отечество стою.

— Верное решение, Никитин. — Генерал все время с интересом разглядывал старшину. — Ради такой встречи и по маленькой пропустить не мешало бы.

— Не велика беда, — сказал Никитин и тут же предложил: — Для полноты удовольствия давайте, товарищ генерал, чайку горяченького попьем — все приятнее на душе будет.

Пока чай грелся, генерал рассказал нам историю взятия Баку и то, как ему член Реввоенсовета Кавказского фронта Орджоникидзе вручил орден Боевого Красного Знамени. Рассказал он об этом без всякой рисовки, простецки, как солдат солдату.

В час ночи в лесу неожиданно загрохотало — рвались вразброс снаряды и мины.

— Значит, с утра немец начнет прочесывание леса, коль бьет из артиллерии, — заключил генерал. — Пора, товарищи, в путь.

По бездорожью, через овраги, минуя болото, по кустам, описав полукруг километра в два, главная колонна приблизилась к дороге Буслава — Беляево.

— Немецкие танки впереди! — закричали в голове колонны.

— Ложись! — прозвучала команда.

Прошли минуты напряженного ожидания. Оказалось, что танковый десант немцев вновь замкнул кольцо вокруг наших подразделений. Нас отсекли от части прорвавшихся войск.

Ефремов сидел на пне и говорил комдиву 160-й стрелковой дивизии:

— Мы сильно оплошали. Отстали от 338-й. Комдив, ведите группу прорыва напролом! Другого выхода нет.

Атака была неожиданной. От взрывов и ружейно-пулеметного огня вздрогнул воздух. Немецкие танки загорелись, а солдаты, бросив вездеход, кинулись наутек. Они стреляли нам во фланги.

— Бегом! Бегом! — торопили нас командиры.

Тяжело было бежать по полю. Небольшому, выпуклому, покрытому глубоким снегом. Много там нашего брата осталось.

Пот с меня лил градом. Душа изнемогала от усталости. Но я летел через поле, а потом прыгнул в кусты на той стороне. Пули так и стригли ветки. Казалось, автоматчик стреляет рядом. Я схватился за автомат и гранату — все оказалось при мне, ничего не потерял. Подумал: что будет, то и будет. И побежал дальше, через кусты к большому лесу. Крик, стоны, стрельба…

Сколько я так бежал, не помню. Упал от изнеможения. Может, даже уснул. И сколько проспал, не знаю. Встал, пошел дальше. Вскоре примкнул к группе старшины Васильева. Старшина хорошо знал Темкинский район. Он и повел нас.

Переползая через реку Истру, уже на нейтральной полосе я был тяжело ранен в голову. Утром меня подобрали стрелки лыжного батальона, которые стояли в обороне под Угрюмовскими высотами.

Как дальше развивались события, мы узнали из письма, спрятанного в дупле дерева на месте последнего боя рядовым Александром Ивановичем Сиротиным: «Наша группа, в которой находился командующий, была небольшая: около двух взводов. Командовал сам генерал Ефремов. Рано утром на опушке леса группу атаковали немцы. Боеприпасов у нас почти не было, имели по нескольку патронов на винтовку. Мы оказывали сопротивление врагу как могли. Оторвались от противника и ушли в глубь леса. Командарм Ефремов в этом бою вторично и тяжело ранен в тазовую кость»[166].

В неравном бою ефремовцы гибли, но врагу не сдавались. С командармом осталось всего семеро: адъютант Иванов, снайпер Арефьев, старшина Апанасенко, рядовой Яремчук, одесский рабочий Балобан, вестовой Колтушев и студент-медик Зильберштейн. С раненым генералом они пробирались через овраги в дальний лес. Два дня лежали на морозе лицом к Ефремову, согревая командарма своим дыханием. На третью ночь подошли к селу Слободка и забрались в церковную пристройку.

На рассвете цепи фашистов окружили отважную восьмерку. Превозмогая боль, упираясь рукой в бревенчатую стену, генерал выговорил:

— Ребята, бьемся до последнего.

Эсэсовцы упорно стремились овладеть пристроем, но всякий раз их встречал меткий огонь отважных. Когда в стволе остался один патрон, Ефремов собрал остатки сил и сказал своему адъютанту:

— Иванов, останешься живым, расскажешь нашим. Фашистам нужен генерал Ефремов. Но этому не бывать!

Из воспоминаний И.В. ЯКИМОВА, бывшего шифровальщика штаба 33-й армии

С августа 1941 года по апрель 1942 года мне посчастливилось служить помощником начальника шифровального отдела штаба 33-й армии.

После двухмесячного наступления армии от Москвы в конце января 1942 года для освобождения города Вязьмы была создана ударная группа в составе трех дивизий[167] и ряда спецчастей. Для руководства ударной группой была создана оперативная группа во главе с командующим армией генерал-лейтенантом М.Г. Ефремовым. В состав группы входили почти все начальники служб армии, в том числе группа офицеров 8-го отдела армии в составе пяти человек, куда вошел и я.

В феврале 1942 года в тылу врага уже действовал 1-й кавкорпус Белова. Кроме того, в марте нам на помощь был высажен воздушный десант на парашютах — 4-й ВДК Казанкина. Всего в окружении оказалось тысяч 40–50. Это была громадная сила, но через небольшое время мы оказались без боеприпасов и продовольствия. Зима, все вокруг сожжено, масса раненых. Но бои не прекращались ни днем ни ночью. Как правило, воевали только ночью. С криками «Ура!» бросались на врага.

К началу марта на каждую винтовку выдавалось по 5 патронов в день[168], а на орудие — один снаряд. Попытки сбросить нам боеприпасы на парашютах были малоэффективными, иногда сбрасывали на парашютах сухари, концентраты, но, как правило, большая их часть оказывалась у врага. В марте почти вся техника была выведена из строя, так как не было горючего, снарядов и т. п. Практически мы оказались совсем безоружными.

Весь период нахождения армии в окружении связь с нашим вторым эшелоном, Западным фронтом и Ставкой осуществлялась только шифром, проводной связи не было. Мы, работники 8-го отдела, были настолько перегружены работой, что приходилось спать за столом, сидя в землянке. Работали по 20 часов, кроме того, редкую ночь или день не приходилось отбивать немцев, прорвавшихся к штабу армии. К концу марта нас из пяти человек осталось трое: старший лейтенант Зигун Иван, младший лейтенант Кузнецов и я. Кузнецов погиб при прорыве из окружения, судьбу Зигуна Ивана не знал я до последнего момента[169].

У меня нет слов, чтобы выразить всю меру мужества, отваги и патриотизма наших бойцов и командиров в этой ужасной обстановке. Был случай, когда на одном из участков, не помню, какой дивизии, немцы перешли в наступление. Один станковый пулеметчик, сибиряк, отразил эту атаку. После боя перед позицией этого пулемета было около 200 немецких трупов. Этот пулеметчик награжден орденом Ленина, хотя в то время наградами нас не баловали[170]. Этот случай произошел тогда, когда у нас еще было немного боеприпасов. В последнее время у нас, кроме стрелкового оружия, ничего не было, да и то без боеприпасов. Немцы в это время поливали нас свинцовым дождем, снарядами, бомбами. Но, несмотря на это, моральный дух в основном был очень высок. Потом, не надо забывать обстановку в это время в стране, на фронтах.

Наступила весна, но мы все одеты были по-зимнему: валенки, ватные брюки и фуфайки, а сверху шинели, шапки. Вот в такой форме мы бродили по весенним ручьям и болотам. В такой же форме были и генералы, в том числе и Ефремов, но, помню, у него были сапоги на ногах.

Кстати, о воспоминаниях и размышлениях Жукова о 33-й армии. Во многом я с ним не согласен. Вся исходящая и входящая информация в адрес Ефремова шла через мои руки и из первых рук. Кроме того, я находился около Ефремова, а не в Москве.

Опишу коротко замысел Ставки и Западного фронта. После неудачной попытки штурмовать Вязьму от Жукова был приказ закрепиться на занятых рубежах, принять меры по очистке наших тылов от немцев. Эти попытки продолжались весь период нашего окружения. Сначала это делали наши вторые эшелоны, им на помощь в разное время выделялось несколько танковых бригад. Потом для помощи нам подключили справа — 5-ю армию Говорова, слева — 43-ю армию Голубева. Но все эти попытки ни к чему не приводили, кольцо нашего окружения сжималось. Если вначале наш «пятачок» по окружности составлял более 200 километров, то к концу он простреливался пулеметным огнем.

Где-то в середине марта Ефремов стал предлагать Жукову вывести войска из окружения, но последний категорически отверг это предложение, заявил, что любой ценой необходимо удержать плацдарм на западной стороне реки Угры[171]. Тогда Ефремов обратился к Сталину, последний дал указание Жукову решить этот вопрос, но Жуков был неумолим. Помню, что первые указания и распоряжения Жукова в адрес Ефремова были с указанием полного титула командарма, но в последнее время были почти просьбы: «Михаил Григорьевич, держитесь, нам нужен плацдарм».

В первой декаде апреля 1942 года немцы на штаб армии с самолета сбросили пакет с ультиматумом о капитуляции, через час меня вызвал генерал Ефремов, вручил мне пакет ультиматума и спросил, сколько потребуется времени, чтобы зашифровать и передать по рации на имя Жукова и в Ставку. Я назвал время, и Ефремов приказал доложить о выполнении этого дела. Ультиматум был отклонен. Жуков дал указание подготовить войска к выходу из окружения, произвести тщательную разведку и сообщить маршрут выхода, чтобы поддержать нас огнем. Посланная разведка не вернулась, а ровно через 24 часа, как было указано в ультиматуме, немцы, после ожесточенной артподготовки и бомбежки, пошли на штурм — мотопехота с танками. Началось физическое истребление почти безоружных людей. Через несколько часов немцы расчленили наши дивизии, взаимосвязь была нарушена, управление дивизиями потеряно. К концу первого дня штурма все три радиостанции были выведены из строя, радисты погибли. Прервалась шифросвязь с фронтом и Ставкой. По распоряжению Ефремова нами были уничтожены шифродокументы, и мы перешли в его личное подчинение. Меня и Зигуна командарм использовал в самых крайних случаях для ведения разведки.

После потери управления войсками оперативная группа штаба армии присоединилась к одной из дивизий, какой — не помню, мы стали пытаться пробиваться из окружения, но немцы были не дураки, они следили за каждым нашим шагом. Наши попытки прорваться в любом направлении были неудачными и с большими потерями. Помню, одна атака удалась, мы прорвали кольцо окружения, но до фронта оставалось еще километров 15–20, насыщенных немецкими войсками.

В этой атаке погибло почти все командование армии, да и почти вся наша группа, которая насчитывала вначале 250–300 человек. Возможно, не все погибли, но с нами не вышли. Раненые не подбирались, помощь им, как правило, не оказывали, некому было, да и нечем. По лесам и болотам немцы гоняли нас, как зайцев. Винтовки наши использовались как дубинки. Было великим счастьем, если нам удавалось отбить оружие у противника.

Примерно в половине апреля в группе Ефремова оставалось человек 50. В одно раннее утро с криками «Ура!» мы из небольшого леса через поляну бросились в атаку, но были встречены мощным огнем немцев, понесли большие потери и отошли назад. В этой атаке я был ранен в левую ногу осколком снаряда. Был тяжело ранен в грудь генерал-майор Офросимов, тяжело ранен адъютант Ефремова, майор (фамилии не помню), ему пуля раздробила переносицу. В это время за неудачную организацию разведки начальник особого отдела Камбург застрелил у всех на глазах начальника связи армии полковника Ушакова выстрелом в лоб. Помню, Ефремов сказал Камбургу: «Дурак!»

В этот же день, с наступлением темноты, вся наша «процессия» во главе с командующим выступила в поход. На самодельных носилках несли Офросимова, адъютанта и еще кого-то, вели тех, кто с трудом, но еще мог сам передвигаться. В том числе и я плелся где-то в хвосте. Куда шли — не знаю, но где-то в полночь напоролись на заранее подготовленную немецкую засаду[172], и нас стали расстреливать в упор. Кто остался жив, стали расползаться кто куда и как мог. В этот раз генерал Ефремов был тяжело ранен и через некоторое время застрелился. Я был вторично ранен, легко, в левую руку. С группой бойцов и сержантов (4 человека) мы стали продвигаться на восток, дошли до Угры, но она разлилась — было половодье[173]. Все, кто остался в живых, были измождены до предела, из них процентов 90 были ранены. На протяжении многих дней питались почти одним снегом. Самоубийство стало «модой», особенно среди комсостава. Примерно 25 апреля, на рассвете, на берегу реки Угры мы, спящие, были взяты в плен, а через месяц я с группой командиров бежал из вагона при отправке куда-то на запад.

С мая 1942 года по август 1944 года я был командиром партизанского отряда в Белоруссии. В армии служил до 1954 года, уволился в звании майора. В настоящее время являюсь персональным пенсионером республиканского значения, продолжаю трудиться.

Несколько слов о без вести пропавших. Когда мы прорывались на восток, это почти от Вязьмы до реки Угры, то видели ужасную картину: все леса и поля были завалены трупами наших бойцов и командиров. На протяжении осени 1941 года и зимы 1942 года трупы немцами не убирались. В армейском полевом госпитале и в дивизиях было очень много раненых, и все они были оставлены (брошены) на расправу врагу… Из этого ада было только два выхода: плен или гибель…

Так вот вся эта многочисленная масса погибших, брошенных и безоружных людей оказалась в списках пропавших без вести. Мои родители получили тогда извещение, что я погиб в районе города Вязьмы при выполнении боевого задания, а жена — извещение, что я пропал без вести.

За сорок один год из памяти выветрилось почти все: и люди, и события, и места. Не помню ни одного населенного пункта. В то время эти населенные пункты назывались таковыми относительно, в них имелось по нескольку полуразрушенных домов, местного населения оставалось очень мало. Я не помню населенные пункты, где размещался штаб ударной группы. За все эти годы у меня не было нужды вспоминать их.

Совершенно не помню маршрута выхода из окружения, карты в то время у меня не было. До ранения я находился вблизи командующего, после ранения, как правило, в хвосте колонны. В группе Ефремова я находился до последнего момента. Помню, двигались мы по опушке леса: слева был лес, справа — поляна с кустарником. Немецкая засада была впереди и слева, в лесу. Вторично я был ранен из засады, слева из леса. Я находился в хвосте колонны. Ефремов — впереди. Когда нас немцы расстреливали почти в упор — помню крики и стоны, живые побрели кто куда смог. Вот тут-то, наверное, и погибли генерал Офросимов, адъютант командующего и многие другие. Ефремов был тяжело ранен, но об этом я узнал от наших командиров, будучи в плену. Кто остался жив из этой группы, кто погиб, не знаю. Видеть это было невозможно, так как была темная апрельская ночь.

Командиров дивизий помню смутно или совершенно не помню. Запомнился мне разговор с командующим. Сколько за сутки поступало в адрес Ефремова шифровок, столько раз мы были у него с докладами. В один из таких докладов Ефремов спросил у меня, не является ли мне родственником командир дивизии Якимов (он назвал его «интеллигентик Якимов»). Я ответил, что нет, просто я его однофамилец.

Назову несколько товарищей из командования армии: начальник оперативного отдела полковник Киносян, начальник артиллерии армии генерал-майор Офросимов, начальник ВВС армии генерал-майор Клецков — Герой Советского Союза за бои в Испании, начальник связи армии полковник Ушаков, начальник политотдела армии полковник Яковлев, начальник особого отдела капитан 1-го ранга Камбург.

Я мог бы много написать и рассказать, но, как мне кажется, теперь это никому не нужно. Живых свидетелей того времени почти не осталось.

Вся переписка Ефремова с Жуковым и Сталиным проходила через мои руки. После ознакомления с ними Ефремова документы возвращались к нам в отдел тут же. Примерно в неделю раз мы все свои шифродокументы, входящие и исходящие, самолетом отправляли в 8-е управление штаба Западного фронта и в штаб 33-й армии (было такое указание). Все секретные документы штабов дивизий, по указанию оперативного отдела штаба армии, должны были также высылаться в штаб 33-й армии.

Должен признаться, что для меня нелегко об этом писать, будоражить свою память, царапать давно зажившие душевные раны.

Мне кажется, что для каждого, кто сумел пережить эту трагедию, это были самые мрачные дни в жизни.

Представьте себе, что эта небольшая группа наших войск в течение трех месяцев в окружении, изможденная холодом и голодом, почти безоружная, сдерживала, сковывала несколько немецких дивизий, нанося врагу ощутимый урон.

Иногда становится обидно, что вместо благодарности за подвиг каждого солдата кое-где получается наоборот. Надеюсь, что вы правильно меня поймете…

1983 год

Из объяснения майора А.Р. ТРЕТЬЯКОВА, начальника артснабжения 160-й стрелковой дивизии

1. Части Западной группировки армии по приказу командарма т. Ефремова двигались тремя колоннами.

В авангарде — 338 сд, подразделения 9 гв. сд и 973 ап.

В центре — штаб армии во главе с генералом Ефремовым, 160 сд и большое число раненых, которых было, по рассказам командиров, до 500 чел. тяжелораненых на повозках, легкораненые шли с винтовками как бойцы.

В арьергарде — колонна 113 сд.

Наша колонна начала движение в ночь с 13 на 14 апреля.

2. Маршрут нашего движения: Шпырево, лесом на Родня; пересекли дорогу Буслава, Беляево; Буслава, Родня; вошли в Шумихинский лес; пересекли дорогу Борисенки, Шумихино; Староселье, Мал. Бославка; пересекли шоссе Нов. Михайловка, Ключики и вошли в лес, что сев. Жары.

3. После боя колонна 338 сд в районе Ключики противником была разбита на три группы. В этом бою нами была утеряна связь с командармом т. Ефремовым. Вся система организации и руководства отдельными группами была нарушена. Я с 12 ранеными остался в лесу вост. Ключики, пытался связаться с командованием, но не успел. По рассказам отдельных командиров, пройти в район леса, занимаемого группой командарма, было нельзя, так как нужно было пересечь дорогу, находившуюся под сильным обстрелом немцев.

Тогда я решил пройти линию обороны противника, но где она была — я не знал. Причины, побудившие меня самостоятельно, с группой в 16 человек, искать пути перехода через линию обороны, были следующие: я имел отмороженные и опухшие ноги, двигался с трудом, догнать другие части не смог.

Дойдя со своей группой до восточной опушки леса сев. — вост. Жары, я обнаружил передний край обороны противника и в течение 16 апреля изучал систему обороны. Решил перейти рано утром 17.04 передний край обороны противника в пункте 800 метров сев. — вост. Жары. В 1.00 18.04 подошел вплотную к линии обороны. Она проходила по вост. опушке леса сев. — вост. Жары и Красный Октябрь, по дороге в Бол. Устье и далее на север к реке Угре. Окопы противника вырыты в одну линию по всей опушке леса. Некоторые участки дороги Бол. Устье, Жары имеют проволочные заграждения, наставлены рогатки, МЗП; через каждые 150–200 метров стоит пулемет и по два немецких часовых. В 50 метрах от опушки леса стояла мин. батарея противника, а в глубине леса, примерно в 800–1000 метрах, находились две пушечные батареи; километрах в двух были две гаубичные батареи.

Резервов в глубине обороны противника не видел[174]. В лесу и на дорогах сидят автоматчики и отдельные «кукушки».

Обследовав линию обороны, я решил пройти ее через проволочные заграждения. Так и сделал. Перешел проволочные заграждения, а по ту сторону их в кустах был встречен бойцами разведгруппы 43-й армии.

4. Из материальной части артиллерии 160 сд: 4 гаубицы закопаны в Александровском лесу, 4 зенитных орудия закопаны в лесу у Дмитровка.

Вместе с ними закопаны и боевые машины, а остальная материальная часть, т. е. 8 полевых пушек, вышли из строя в период боя с противником. Отдельные орудия, которые мы не смогли захватить с собой и не успели закопать, были подорваны нами.

Места, где были закопаны орудия, нанесены на схему, которая была сдана начальником артиллерии дивизии на КП командарма.

5. В районе леса Жары, Нов. Михайловка, Ключики, Мал. Виселево находится до 2000 человек частей 338 сд, 160 сд, 113 сд и подразделений 9 гв. сд.

6. Командарма т. Ефремова последний раз видел в ночь с 14 на 15.04 в лесу Ключики, Нов. Михайловка. По разговорам отдельных командиров, он организовал через проводников переправу раненых через переднюю линию обороны противника.

15–16.04 я видел командиров 113 сд, 338 сд и 973 артполка.

7. На дороге Буслава — Беляево при встрече с противником убит ст. бат. комиссар Давыдов[175]. Я лично видел, как был тяжело ранен полковник Ушаков[176]. Кроме того, по рассказам командиров, убиты нач. РО Гладченко[177] и другие командиры, фамилий многих я не знаю.

8. Я видел, как группа командиров, после того как они уснули, была захвачена в плен немцами. Помочь я им не мог ничем. Фамилий этих командиров я не помню, но знаю, что они были: отсекр. КСМ бюро, ветврач, зав. делопроизводством 973 артполка.

ЦАМО. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 177. Л. 57–59.

Из объяснения ст. батальонного комиссара КРИВОШЕЯ, ответственного секретаря дивизионной партийной организации 160-й стрелковой дивизии

Я получил задание возглавить отряд в лесу между Лутное и Молодены для прикрытия тылового рубежа. По прибытии в указанный район я получил задачу: отряд перекинуть в р-н Медведево и прочно удерживать этот пункт.

В ночь с 12 на 13.4 отряд занял оборону южнее Никитники в лесу.

13.04.1942 года немцы начали наступление силою до 500 чел. из Никитинки на Медведево. В течение дня отбито 4 атаки, за что личный состав отряда получил благодарность от генерал-лейтенанта Ефремова (по телефону из Науменки)[178].

В этот день немцы выбрасывали листовки, в которых они писали: «Ваше командование во главе с Ефремовым улетело на самолетах, а вы героически защищаетесь. У нас превосходство в силах и технике. Сдавайтесь…» Личная благодарность по телефону командарма сыграла исключительную роль в разоблачении фашистов и поднятии боевого духа наших бойцов и командиров. За день боя убито 98 немцев, взято 4 немецких пулемета.

Вечером 13.4 был получен приказ на прорыв. К этому времени штарм находился в лесу южнее Шпырево. Утром 14.04 на дороге Беляево — Буслава был сильный бой. К 12.00 в этот день стало известно, что генерал Ефремов с группой прорвался через эту дорогу. К 15.00–15.30 14.4 немцы из Беляево и Буслава подбросили автоматчиков и несколько танков и закрыли выход остальным частям.

По докладу майора Гуртовенко, батальонного комиссара Горбачевского (подив 113 сд) мне было известно, что при прорыве утром 14.04 был ранен Ефремов.

В середине дня немцы начали наступать на Федотково и Шпырево с севера и востока. К утру 15.04 части 113 сд, наступавшие севернее Песково, с боем переправились через р. Угра.

На восточный берег перешла группа под командованием полковника Бодрова, Сташевского. Наша группа в это время прикрывала бой севернее Шпырево в лесу. К вечеру 15.04 в нашем лесу набралось до 500 человек. В лесу южнее Шпырево находился госпиталь с ранеными.

Противник подтянул танки, вечером 15.04 огнем артиллерии, минометов и танками уничтожил раненых и обозы в лесу южн. Шпырево. Все остатки этих людей к утру 16.04 собрались также в нашем лесу.

Батальонный комиссар Горбачевский организовал партизанский отряд и ушел в направлении Ново-Жулино. Остальные бойцы также изъявили желание пойти в партизаны. Тут же организовались мелкие группы для выхода на восток. Одна группа решила остаться в лесу восточнее Лутное. Я организовал отряд в 60 чел. и пошел по маршруту: лес южнее Ступенка, лес севернее Барановка, лес западнее Колодези.

По пути движения группа два раза вела бой и рассеялась.

В лесу южнее Колодези встретил батальонного комиссара Новикова и ст. л-та Бадаева с группой в 11 чел., присоединился к ним. Группу возглавил ст. л-т Бадаев и вывел ее на Бочарово.

В лесу между Молодены и Лутное были сложены в штабелях более 1000 шт. парашютов, которые мною и тов. Бронштейн (инструктор ПУРМа) сожжены. Машины частично испорчены, там же закопан в землю типографский шрифт 881 дивизиона зенитной батареи и оружие 9 гв. сд закопано в Науменки и возле Дмитриевка. С 14.04 сведений о генерале Ефремове не получал.

ЦАМО. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 177. Л. 151–153.

Из доклада старшего лейтенанта БАДАЕВА, помощника командира разведывательной роты 113-й стрелковой дивизии

Маршрут — лес южн. Шпырево, р. Семезга, юго-западный берег р. Угра, лес юго-западнее Абрамово, севернее Дубровка, лес восточнее и далее на Кобелево, лес западнее Долженки, Колодези, Дорофеево, лес сев. Дорофеево, далее на юг, лес сев. Долженки, сев. окр. Замытское, далее на юго-запад через отм. 173,2, роща западнее Рудное, Шеломцы и далее по лесу на отм. 170,4, юго-западнее Бочарово и обратно на Шеломцы, Бочарово.

Вели бой в ночь на 15.04 и днем 15.04. Бой в районе Песково вели части 113 сд до 1000 чел. под командованием полковника Миронова. С боем форсировали р. Угра в 1,2 км южн. Федотково. В этот же вечер вели бой в лесу зап. Абрамово. Противник имел три танка и отдельные группы с автоматами, легкими пулеметами, которые старались окружить нас в лесу.

В результате боя группе удалось прорваться в лес сев. Абрамово, где вновь противник преследовал нас танками. Позже на Дубровку и Прокшино в направлении Абрамово вышли еще несколько танков и отрезали дорогу на восток.

Из леса сев. Абрамово часть группы во главе с полковником Бодровым начала прорываться в лес зап. Абрамово. Достигнув леса, группа была рассеяна. Полковника Миронова и подполковника Сташевского 15.04 видел лично в лесу сев. Абрамово; позднее слышал, что полковник Миронов ранен, а Сташевский убит. В ночь на 16.04 я возглавил группу в количестве 4 чел. Группа начала движение по упомянутому маршруту. За время движения наблюдали: в лесу сев. — зап. Кобелево обнаружены окопы и 3 дзота фронтом на юго-восток; Долженки: окопы и дзоты; Колодези, Дорофеево: окопы и дзоты; Замытское, Шеломцы — гарнизоны немцев, организованная круговая оборона.

Артиллерия в роще зап. Долженки — две батареи. Сев. — зап. Колодези — батарея, сев. Дорофеево — батарея, лес зап. и сев. — зап. Замытское — две батареи. Между Долженки и Рудное — батарея, там же радиостанция, лес сев. Рудное — батарея, лес вост. Шеломцы — батарея, лес вост. Гуляево — батарея. Танки курсируют по дорогам: Шеломцы — Березки, Кобелево — Гуляево — Шеломцы, Рудное — Замытское, Кобелево — Долженки — Замытское, Кобелево — Шеломцы. На переднем крае обороны противника много пулеметов, дзоты. Вырыты землянки с перекрытиями, подготовлены колья и колючая проволока. На опушке леса завалы и пни выс. 1–1,5 м, немцы строят улучшенную дорогу от Шеломцы на юг.

О Ефремове точных сведений не имею. От работника особого отдела армии тов. Редник слышали, что Ефремов застрелился.

ЦАМО. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 177. Л. 154–155

Из объяснения техника-интенданта 2-го ранга Т.Д. ЖЕЛУДКОВА 1292-го стрелкового полка 113-й стрелковой дивизии

Утром 13.04 группа с тов. Ефремовым взяла направление южнее Буслава на Шумихино, Ключик, но в это время дорога Беляево — Буслава была перехвачена противником. Поэтому повернули в лес западнее Буслава, где был убит полковник Самсонов. Группа, которую он возглавлял, потеряв руководство, распалась.

113 сд к исходу 13.04 главными силами сосредоточилась в лесу 3 км западнее. Полковник Миронов, после детальной разведки Беляево, Буслава, решил со своей группой двигаться вдоль южного берега р. Семезга, по лесам в направлении на Березки.

Утром 14.04 сев. Песково части вели бой и с боем вплавь форсировали р. Угра, но, попав под огонь, чел. 130–140 успели перебраться, а остатки группы с полковником Мироновым и Коншиным были отрезаны и остались на западном берегу р. Угра. В бою участвовало 3 танка противника.

Группу, перешедшую реку, возглавил полковник Бодров и Сташевский. Около д. Козлы к исходу 14.04 группа вела бой, в котором действовали 5–6 танков противника. В бою был убит Сташевский. Группа была рассеяна.

12 чел., пройдя по лесу сев. надписи «р. Угра», перешли через мост и огородами Замыцкое вошли в лес, и затем эта группа вышла южнее Валухово.

О Ефремове с 13.04 ничего не знаю.

В лесу западнее Стукалово подорвали матчасть артиллерии, а зенитные орудия зарыли в землю.

ЦАМО. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 177. Л. 124.

Из объяснения старшего лейтенанта П.В. АРХИПОВА, командира отдельного минометного дивизиона 160-й стрелковой дивизии

Я со своим дивизионом в количестве 50 чел. занимал оборону в Горбы до 11.04.42.

11.04.42 мне дан приказ подполковником Кирилловым (нач. 1-го отд. дивизии) отойти на соединение со 113 сд, которая сосредоточилась в лесу сев. — вост. Стукалово. Приказ был выполнен. Здесь, в Стукаловском лесу, находилось около 800 чел.

Из комсостава здесь были: подполковник Кириллов, полковник Миронов, ст. политрук Бизяев, политрук Решковский, лейтенант Талочко, ст. лейтенант Устинов.

Сборной группой командовал полковник Миронов.

В Стукаловском лесу дан приказ идти на прорыв по маршруту Нов. Жулино — Жулино.

Во время прорыва противник вел сильный минометный, пулеметный и автоматный огонь.

Из Желтовки, Жулино, Колодези линия обороны противника была прорвана, наши потери — небольшие.

Подполковник Кириллов был ранен. Дальнейший маршрут группа совершила лесом на Красное.

При форсировании р. Угра у Красное противник окружил нашу группу в лесу. Выбыло из строя до 50 % состава[179]. Был убит полковник Миронов.

Я видел, когда командира 113 сд несли раненого на носилках. При переноске он был убит пулей врага.

Командование принял комиссар 113 сд полковой комиссар (фамилии не помню), который дал распоряжение выходить отдельными группами в Шпыревский лес, для сосредоточения.

Я пошел с группой комиссара. В Шпыревском лесу остановились на привал — все уснули. После привала нас осталось 2 чел. — я и политрук Рожковский, остальные ушли. После этого я соединился с группой ст. лейтенанта Антоненко (9 гв. сд) и продолжали движение на восток.

26 и 27.04 услышали большую арт. канонаду. Определив, что артиллерия наша, по выстрелам которой мы ориентировались, вышли к р. Угра в направлении Косая Гора. Здесь были обстреляны пулеметным огнем (при переправе).

Здесь по течению реки на плоту уплыли ст. лейтенант Антоненко и политрук Рожковский. Я с группой в 6 чел. ждал до рассвета. Нам подали лодку.

Генерала Ефремова не видел.

Вышел с группой 28.04 в 49 армию.

ЦАМО. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 177. Л. 177–178.

Из свидетельств красноармейцев А.Т. ЧЕТВЕРГОВА, артиллериста 978-го артполка 160-й стрелковой дивизии, Н.В. РУЗАКОВА, связиста 113-й стрелковой дивизии, М.Г. МЯЧЕНКОВА, бойца 1136-го стрелкового полка 338-й стрелковой дивизии

Для выхода из окружения наша группа в количестве 50 человек под командованием бат. комиссара Кернса (обс 113 сд) собрались в Шпыревском лесу. Из комсостава здесь были ст. лейтенант Марок (адъютант), других фамилий не помним.

Отсюда наша группа под действием превосходящих сил противника вынуждена была пойти на Красное, по дороге часть группы растерялась (особенно при посылке в разведку).

Из Красновского леса пошли на восток. У д. Пожошка сделали засаду, в результате убили 2-х немцев и освободили 8 пленных красноармейцев, которые присоединились к нам. Мы ушли в лес Пожошка.

Отсюда мы пошли по направлению Косая Гора для переправы через р. Угра.

При попытке форсировать реку нашу группу обстреляли — наши, не узнав нас[180], и немцы.

Вся группа с комсоставом, за исключением нас троих, ушла в лес по направлению — обратно.

Мы втроем выждали прекращения огня на берегу реки, где и переправились (район Косая Гора, 49 армия — полк или дивизион) 27.04.42 г. Судьба остальных неизвестна.

Местонахождение генерала Ефремова нам неизвестно.

При обстреле нашей группы — бат. комиссар (комиссар обе) попал в глубокий разлив, видна была только голова. Поэтому мы не знаем, жив ли он.

Заграждений и дзотов не видели.

Слышали несколько раз гул моторов танков у большака Нов. Михайловка и скопление (по гулу моторов) у Ключики.


Пояснение к свидетельствам красноармейцев офицера штаба 33-й армии по розыску генерала М.Г. Ефремова майора Турантаева.

В 4.00 27.04 на левом фланге 5 гсд вышли из окружения санинструктор 1136 сп 338 сд Мария Григорьевна Мояченко, боец обс 113 сд Н.В. Рузаков, боец 973 ап 160 сд А.Т. Четвергов, которые докладывают следующее.

1136 полк до 12.04.42 был в обороне в районе Высокое. 12.04 полк снялся и начал выход в восточном направлении под командованием командира полка майора Андреева по маршруту Красное, Жолобово. 14.04, достигнув леса сев. Шпырево, группа во главе с адъютантом командира полка лейтенантом Марок оторвалась от полка и в составе 30 человек начала движение в направлении Песково, Впереди этой группы двигалась еще какая-то группа красноармейцев, которая, не доходя Песково, встретила автоматчиков и танки противника, завязала бой, понесла большие потери и к р. Угра подойти не могла. Группа Марок в бой не вступала и повернула обратно в лес в направлении Беляево, Высокое. Несколько дней ходили в лесах около населенных пунктов Щелоки, Реутово, Родня, Пожошка и далее начали выходить по маршруту Ключик, Мосеенки, Косая Гора. В лесу южн. Борисенки группа встретила одну женщину из местных жителей дер. Борисенки, которая им сообщила, что у нее на квартире живет немецкий офицер, который хорошо говорит по-русски, и она слышала, что немцы готовят наступление с рубежа Мал. Веселово, Бол. Веселово на Юхнов с ближайшей задачей перерезать большак Юхнов — Гжатск.

Для этой цели на зап. берегу р. Угра в районе Нов. Михайловка, Ключик, Мосеенки, Жары сосредоточиваются танки (сведения требуют проверки).

Вышедшие из окружения докладывают, что лично они танков не видели, но в деревнях Ключик, Нов. Михайловка, Мосеенки, Жары слышится шум моторов (по звуку определяют, что в этих деревнях имеется большое количество танков). 25–26.04.42 наблюдали несколько парашютных десантов по 10–15 человек, сброшенных в районе Борисенки. Проходя по лесу зап. Косая Гора, установили, что в этом лесу противника очень немного, но на вост. опушке леса имеются завалы, проволока, пулеметы и автоматчики. При подходе к р. Угра группа была обстреляна пулеметным огнем со стороны немцев и позже — с нашей стороны, под воздействием чего большая часть группы вернулась обратно в лес, а три человека во главе с тов. Мояченко осталась на зап. берегу реки, куда им была подана лодка с вост. берега.

Находясь в обороне в районе Высокое 8–9.04.42, 1136 сп имел данные, что с направления Вязьма в Знаменка сосредотачивается до 150 танков противника. Кроме того, было известно, что в Знаменка имеются сильные укрепления и оборонительные сооружения по зап. берегу р. Угра на север от Знаменка.

О генерал-лейтенанте М.Г. Ефремове никто из вышедших сведений не имеет.

ЦАМО. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 177. Л. 177–182.

Из объяснения сержанта А.И. КОНОНОВА, командира отделения 973-го артполка 160-й стрелковой дивизии

13 апреля 1942 года двинулись из-под дер. Желобково в составе армии, во главе с командующим генерал-лейтенантом тов. Ефремовым.

Первую линию обороны, Беляево — Буслава, проходили с боем, где были убитые и раненые. Следуя дальше, к Пожошке, были обстреляны автоматным и минометным огнем: тоже были убитые и раненые. После отхода от деревни Пожошки был привал, где я видел генерал-лейтенанта. Когда к утру подошли к реке (название не знаю), генерал-лейтенанта с нами не было; он ушел с группой вперед. Я находился в составе группы, насчитывавшей 400–500 человек, руководил которой батальонный комиссар 338-й дивизии. Были два майора, фамилии которых не знаю.

Мы пошли правее группы генерал-лейтенанта. 14-го днем у деревни Мосеенки (вблизи Жары) наша группа захватила немецкую кухню. Были убитые с обеих сторон. Здесь мы набрали продуктов и заняли оборону, но были окружены автоматчиками и вынуждены были отступить. Я попал с группой 7 человек во главе со старшим лейтенантом (фамилии не знаю), который нас повел. В лесу нас обстреляли автоматчики — одного бойца ранили, но он шел с нами. К вечеру мы углубились в лес и сделали привал. После привала я идти за той группой не смог (при переходе через речку я упал в воду и был мокрый). Я решил переночевать на месте привала и утром ушел дальше; со мной остался один красноармеец. Утром мы присоединились к группе 9 чел., с которыми ходили 3 дня. Дальше эта группа разошлась. Я и сержант Добротворский, с которым я был вместе до перехода последней линии обороны, зашли в деревню Красный Холм[181], немцев в ней не было. Жители были. Сведений никаких не получили. От деревни Красный Холм мы пошли на юг, группа примерно в 30 чел. Обойдя 3 км, встретили водную преграду, откуда вся группа вернулась обратно. Я и сержант Добротворский остались здесь. Вечером к нам подошла группа в составе 11 чел. во главе с майором — командиром полка 338 дивизии (фамилии не знаю). Я узнал от него, что ни одна наша группа еще не вышла и что генерал-лейтенант ранен.

Утром (на второй день) эта группа от нас опять ушла и нас осталось опять двое. Решили идти прямо на восток. Перейдя последнюю линию обороны, зашли в лес, где прожили два дня. Вокруг нас были зенитные установки и тяжелая артиллерия, которые все время вели огонь в сторону наших войск. Здесь к нам утром подошла группа 11 человек. Днем двигаться не было возможности, мы решили дождаться до вечера. Вечером нас атаковали автоматчики: некоторых взяли в плен. Ст. лейтенанта ранили. Он вышел 26 апреля и сейчас находится в госпитале 49 армии. Я опять остался с сержантом Добротворским. Подходя к реке Угре, мы зашли в расположение немцев, где я потерял сержанта. Я пошел поляной. Встретив траншею, только перешел ее, был окликнут немцем, который дал пять выстрелов по мне; я убежал в сторону реки. Подошел к берегу, где было разбитое здание школы Роляки[182], из обломков которого я сделал плот и переправился через реку. Был обстрелян нашими автоматчиками.

Когда переплыл, пошел лесом, не зная, что здесь расположены наши части. В лесу был остановлен 102 батальоном 49 армии — 2 часа ночи 26 апреля.

Немцы прокладывают на дорогах подвоза деревянный настил — в тылу и на линии фронта.

ЦАМО. Ф. 338. Оп. 8712. Д. 177. Л. 185.

Из объяснения красноармейца Я.И. СЕМЕНОВА, повара военторга 33-й армии

12 апреля 1942 года я вместе с работниками военторга (Косой и другие) находился в Шпыревском лесу. Генерал-лейтенант Ефремов в это время находился в деревне Шпырево, для которого вечером 12.04 был приготовлен ужин. 12.04.1942 года деревня Буслава была занята войсками генерал-лейтенанта Ефремова, и этого числа тов. Косой отдал приказание двигаться на деревню Буслава. 13.04 утром, не доходя до дер. Буслава, на опушке леса северо-западнее я лично видел техника-интенданта 1-го ранга Николая Бунина, раненного в плечо и ногу. Его вели под руки майор Водолазов, тов. Косой. Шли и другие командиры, фамилий их я не знаю. Направление они взяли обратно в Шпыревский лес к месту, где располагался медсанбат. С тех пор нигде я больше указанных товарищей не встречал.

Я вместе с л-том Торопыгиным, политруком Кузнецовым, майором Гуртовенко и другими товарищами повернули обратно в Шпыревский лес, так как немцы сильно обстреливали опушку леса. К этому времени деревня Шпырево уже была занята немцами. 14–15.04.1942 года наша группа пробивалась к своим на восток. Пробиться нам не удалось, и мы вынуждены были повернуть обратно в дер. Шпырево. Не доходя полкилометра до дер. Шпырево, заняли оборону и оборонялись до 17 апреля, после чего наша группа разбилась на мелкие группы. Я вместе с товарищами Кузнецовым, Торопыгиным и их бойцами направился лесами на восток, к реке Угре, где были обстреляны и снова повернули в направлении на дер. Шпырево. По пути движения ночью под 18.04 я отстал от товарищей, остался один и с того времени никого из них не встречал.

Утром 18 апреля 1942 года я встретил лейтенанта, старшего сержанта и шофера 160 сд (фамилии их не помню), и тогда нас стало четверо. Решили двигаться на юг по компасу. Двигались все время исключительно лесами. В населенные пункты не заходили, ввиду чего местность не могу назвать. По пути нашего движения на юг нас беспрерывно обстреливали немцы. В бой с немцами мы не вступали. Вышли к своим 26 апреля 1942 года в районе 49 армии за городом Юхновом (в 15 км). Вместе со мной вышли л-т, ст. сержант, шофер. Все с оружием, последнее было отобрано в 49 армии.

Из объяснения майора П.Ф. ТОЛСТИКОВА, старшего помощника начальника оперативного отдела 33-й армии

Согласно приказу командарма № 027 для соединения с Восточной группировкой части ударной Западной группы 33 армии должны были к исходу дня 12.04.1942 года занять исходное положение в районе Шпырево, Жолобово. Но 338 сд, выступив в ночь на 12.04.1942 года, к сроку на исходное положение не вышла, в результате чего наступление было отложено на 13.04.1942 года. В ночь в 13.04 на 14.04 части 160 и 338 сд начали марш в своих направлениях (по приказу № 027).

Командарм, Офросимов, Владимиров, Камбург, Ушаков, Олехвер, Жоров, Водолазов и я шли в голове колонны главных сил 160 сд. Легкораненые двигались в колонне, а тяжелораненые — на подводах в хвосте колонны главных сил. Обозы раненых охранялись арьергардами дивизий. Ответственность за раненых была возложена на полковника Самсонова, выполнявшего обязанности зам. командующего по тылу. Я цифры раненых не помню, приблизительно тяжелораненых было человек 300. Арьергард Западной группировки составляла 113 сд, усиленная подразделениями 160 и 338 сд. Материальная часть и спецмашины были разобраны и закопаны на участках дивизий. При подходе к дороге Беляево — Буслава авангард колонны был встречен пулеметным и автоматным огнем из окопов у дороги. В результате боя противник был уничтожен и колонна продолжила движение в направлении Родня, отм. 191,5.

Противник, подтянув силы из Беляево и Буслава, на рассвете 14.04 обрушился огнем на обозы, идущие за главными силами. В завязавшемся бою с арьергардами колонны противник уничтожил много состава. 14.04.1942 года днем в лесу восточнее Родня на поляне авангард был встречен огнем пулеметов и автоматов. Главные силы развернулись, сбили противника, после чего продолжали движение. В лесу севернее Шумихино в ночь с 14 на 15.04 боем уничтожили засады противника на дороге Малая Буслава — Староселье и продолжили движение лесом на Ключик. 16.04 утром вышли к высоте 191,6 (северо-западнее Нов. Михайловка).

Командарм с группой старшего ком. состава штарма был в середине колонны главных сил. Здесь командующий приказал мне выйти в голову колонны. Выйдя в голову колонны, перебежали вместе с ней дорогу Кобелево — Климов Завод. Сосредоточились в лесу восточнее Нов. Михайловка, не встретив сопротивления противника. Всего перешло дорогу около 60 человек. Посланная назад для связи разведка сообщила, что колонна главных сил прошла по лесу севернее Ключик. Я с группой пошел по лесу, вышел на свежую тропу и услышал стрельбу в направлении высоты 179,5 (на Жары). Рассчитывая, что там ведет бой колонна главных сил, пошел туда. Подойдя к высоте с севера, встретил наших красноармейцев, сообщивших мне, что Ефремов здесь и наши ведут бой. Наша группа развернулась и начала наступать на высоту. В районе высоты был лагерь противника. В результате боя на высоте уничтожено до 60 солдат и офицеров противника. Далее наступали на Мосеенки. Западнее Мосеенки встретил начальника разведотдела штарма Гладченко и батальонного комиссара Фетисова и выяснил, что здесь не главные силы Западной группировки армии, а часть сил авангарда (подразделения 160 и 338 сд) с полковником Кучиневым.

Часам к 16.00 16.04 мы овладели Мосеенки, группа человек 15 наших бойцов ворвалась в Жары, разогнала находившихся там немецких обозников, а потом была из Жары выбита. В Мосеенки нами сожжен склад с боеприпасами. Под нажимом противника на Мосеенки с запада наша группа пошла в лес восточнее, с наступлением темноты перешла поле и вошла в большой лес. Попытки в ночь с 16 на 17.04 перейти в направлении Красный Октябрь, Красная Горка отражались сильным пулеметным и автоматным огнем противника с берега реки Собжа. В ночь с 17 на 18.04 мы пошли по восточному скату высоты 180,5, лес южнее и вышли на южную окраину Павлово. Вышло со мной 10 человек. С высоты 180,5 мне помогали идти красноармейцы. В Павлово бойцы 238 сд 49 армии по распоряжению командира полка положили меня в землянку, где я пролежал день 18.04.1942 года.

Связь с Ефремовым потерял в лесу восточнее Нов. Михайловка 16.04.1942 года. Командарм и перечисленная выше группа командиров были здоровы. Больше о них сведений не имею. Представителю 49 армии и оперуполномоченному 238 сд я сообщил о положении Западной группировки 33 армии и данные о противнике, наблюдаемые мною на пути. Мною доставлены документы: подлинник боевого приказа № 027, боевая характеристика 160 сд, ключи и кодировки карты, прогноз погоды, карта, личное оружие и автомат.

ЦАМО. Ф. 388. Оп. 8712. Д. 177. Л. 70–72.

Из объяснения военюриста 1-го ранга А.А. ЗЕЛЬФЫ, заместителя военного прокурора 33-й армии

С получением приказа главкома Западного направления о выходе из окружения путем прорыва вражеского кольца, 11.04.1942 года командармом-33 была поставлена боевая задача: войскам Западной группировки прорвать вражеское кольцо окружения и соединиться с частями 43 армии. В это время командарм Ефремов со штабной группировкой численностью до 400 человек находился в деревне Науменки. В этой группе были товарищи Ефремов, Камбург, Олехвер, Толстиков, Водолазов, Кузнецов, комендант со своим помощником, фамилию которого не помню, главный хирург Жоров, полковой комиссар Владимиров, генерал-майор Офросимов, полковник Ушаков, интендант группы Скловер[183], начальник авиации п/п-к Гончаров, вет. врач Ходанович, я и другие командиры. Вооружение нашей группы — винтовки и около 10 шт. автоматов.

Из деревни Науменки мы вышли 11.04, а 12.04.1942 года были в Шпырево. 13.04 дали первый бой противнику около дер. Буслава, прорвались и по лесам мимо деревень Родня, Пожошка ночью 14.04.1942 года вышли в лес северо-западнее Шумихино. В бою около дер. Буслава убиты 14.04.1942 года интендант Скловер и п/п-к Гончаров. О Скловере официально докладывали командующему, а Гончарова я лично видел убитым 16.04.1942 года. На рассвете в Шумихинском лесу нашу группу атаковала большая группа автоматчиков противника, которая рассеяла нашу группу. Здесь я с пятью красноармейцами и ст. лейтенантом 160 сд Титковым расстались с группой командарма Ефремова и больше с людьми командарма не встречались, за исключением профессора Жорова. Я с пятью товарищами после боя в Шумихинском лесу пошли по лесам мимо деревень: Борисенки, Староселье, Новая Лука и добрались до реки Угра южнее Козлы. В реке Угра наловили бревен, связали плот и по реке Угра на этом плоту поплыли вниз по течению мимо деревень: Старая Лука, Бабинки, Кобелево, Синяково, Костюково[184], где нас ружейно-пулеметным огнем обстреляли, в результате был ранен один красноармеец. 23.04 на рассвете мы доплыли до дер. Малое Устье и высадились к частям 53-й сд 43 армии, где сдали раненого в ПМП 53 сд. Питались мы до боя под Буславой продуктами, сброшенными нашей авиацией. До района Буслава шли за нами и обозы, и везли раненых. После боя под Буславой обозы отстали, а вместе с ними и продукты. Питаться приходилось где что найдет, кониной убитых лошадей и т. д.

Из слов других товарищей, убиты: п-к Самсонов, п-к Ушаков. Докладывали, что убит полковой комиссар Владимиров[185].


В архиве майора Советской армии С.Д. Митягина, который всю свою жизнь посвятил поискам погибшего во время выхода из окружения 33-й армии отца, капитана 338-й стрелковой дивизии Д.Н. Митягина, сохранилось письмо А.А. Зельфы. В нем бывший заместитель военного прокурора 33-й армии дает описание своего пребывания в окруженной группировке и выхода из окружения. Вот фрагмент этого письма, датированного 1964 годом.


Приступая к описанию печальной повести двадцатидвухлетней давности, прежде всего хочу извиниться… за мой дубовый, казенный язык. Сорок лет военной службы, многолетняя работа над судебно-следственными документами наложили отпечаток на стиль моего письма.

Понимаю задачу так: дать канву, основанную на известных мне правдивых фактах, а вы эту канву украсите золотыми узорами, которые расскажут потомкам о последних днях жизни и деятельности командарма-33 генерал-лейтенанта тов. Ефремова Михаила Григорьевича.

В начале февраля 1942 года, по приказу свыше, «для руководства работой военных прокуратур», на самолете У-2 под аккомпанемент трассирующих автоматных очередей я перелетел вражеские коммуникации и приземлился на снежном аэродроме в расположении Западной группировки 33 армии, окруженной в районе города Вязьмы.

Командующий армией генерал-лейтенант тов. Ефремов М.Г. информировал меня о состоянии войск, которое было весьма тяжелым и бесперспективным[186].

Войска занимали около 40 населенных пунктов, солдатский паек — на грани голодного; артиллерия, за неимением снарядов, бездействовала, автомашины не работали (не было горючего); не было танков и авиации.

Спустя некоторое время стало совершенно ясно, что, если не будет оказана помощь продовольствием, боеприпасами и людьми, окруженная группировка перестанет существовать как боевая единица[187].

Шло время, помощь не поступала. Изнуренные непрерывными боями войска, находившиеся в снежных окопах, едва сдерживали натиск вражеских войск. Положение с каждым днем ухудшалось. Поедали последних лошадей, павших от истощения. Поступали больные и раненые, остро нуждавшиеся в самом необходимом. В такой обстановке мы жили, дрались и стояли насмерть.

Приближалась весна. Противник начал проявлять более активные действия. Снежные окопы перестали быть укрытием для войск. Положение становилось весьма критическим.

И вот в начале апреля (возможно, в конце марта) 1942 года поступил приказ: пробиваться на восток собственными силами. И мы двинулись на прорыв.

…Возможно, вас не интересует обстановка, сложившаяся к моменту попытки к прорыву, но мне кажется, что декорация поможет вам украсить и приблизить к естественным условиям действующих лиц, в частности главное действующее лицо — генерала тов. Ефремова М.Г.

Люди проявляют героизм в беде, и, в зависимости от тяжести обстановки, оценивается поведение людей, принимавших участие в ликвидации опасности.

Пригревало апрельское скупое солнышко, подтаивал наш снежный аэродром. Отлетал последний самолет в тыл армии.

Числа 7–8 апреля 1942 года, перед самым выходом в прорыв, армейский хирург профессор тов. Жоров И.С. заболел гриппом. Я высказал соображения командующему тов. Ефремову о том, что в медицинском мире профессор Жоров является ценным ученым и будет более целесообразно отправить его в тыл, тем более что он болен[188]. Михаил Григорьевич как-то нехотя, но все же с моими доводами согласился. Об этом решении командующего передали Жорову, который отказался от предложенной перспективы и заявил: «Я армейский хирург и не имею права оставить войска в таком тяжелом состоянии, тем более при наличии около двух тысяч больных и раненых»[189].

На вторичное предложение отправиться в тыл профессор Жоров категорически отказался. Решение Жорова не покидать войска явно понравилось Михаилу Григорьевичу. Он как-то мягко улыбнулся и сказал: «Молодец, профессор!»[190]

Числа 9–10 апреля 1942 года вся Западная группировка двинулась на прорыв. Дивизии пошли самостоятельным путем, а наша штабная группа, укомплектованная из остатков батальонов (связи, саперного, команды автоматчиков особого отдела и др. разрозненных подразделений) во главе с командующим двинулась своей дорогой[191].

Всем было ясно, что эта малочисленная группа только с ручным оружием была не способна к активным боевым действиям, поэтому наша задача сводилась к тому, чтобы в плотном кольце противника нащупать щель, через которую просочиться к своим[192]. Шли лесами, где еще лежал глубокий, тяжелый снег, затруднявший движение.

В ночь на 14 апреля 1942 года в лесу нас встретили пулеметным огнем. Мы отбивались от невидимого противника до рассвета.

В этом бою была тяжело ранена девочка 16–17 лет по имени Валя — работница столовой военторга. Михаил Григорьевич лично распорядился об оказании ей медицинской помощи (она очень кричала и плакала) и приказал на носилках сопровождать ее с войсками.

16 апреля на рассвете разгорелся бой у одной деревни (забыл название), которую мы пытались захватить в поисках продовольствия.

Не знаю, что случилось: или я потерял сознание, или просто забылся, но, когда пришел в себя, группы командующего не оказалось[193]. Наверное, они решили, что я убит. Больше Михаила Григорьевича я не видел.

Как держал себя в бою Михаил Григорьевич, можно подтвердить таким фактом.

Числа 14–15 апреля нас внезапно встретили сильным пулеметным огнем из вражеских танков, вкопанных в землю. Бойцы залегли, отстреливались, но не поднимались. Тогда Михаил Григорьевич поднялся во весь свой внушительный рост, с пистолетом в руках, впереди цепи, с выкриком «Товарищи! Бей фашистов!» пошел спокойным шагом вперед. За ним поднялись бойцы, и мы одолели простреливаемый со всех сторон участок боя сравнительно с небольшими потерями.

Мы намекнули Михаилу Григорьевичу, что он, как командующий, не имеет права так безрассудно рисковать. Позже, возвращаясь к этому вопросу, Михаил Григорьевич сказал: «А что мне остается делать, как командующему? Пулю в рот!» Тогда я не придал значения этим роковым словам, но мне казалось, что в боях он искал смерть.

Могу привести еще такой эпизод. Михаилу Григорьевичу стало известно, что командир дивизии (кажется, 113 Забайкальской) ранен в руку с повреждением кости и находится в лазарете. Он обратился ко мне и сказал: «Прокурор, разыщи комдива и передай, чтобы он командовал дивизией, в противном случае будет расстрелян»[194].

Я заметил, что при наличии костного ранения вряд ли целесообразно вступать в командование дивизией. На это замечание Михаил Григорьевич ответил так: «Командиру дивизии не нужны руки, ему нужна голова». Через несколько дней этот комдив в бою был убит[195].

Сопоставляя отношение Михаила Григорьевича к девочке Вале и требование к командиру дивизии, можно понять, что в его сердце вмещались отеческая забота о людях и неумолимые требования, вытекающие из жестоких законов войны.

Когда я отбился от группы командующего, мое одиночество стало особенно тяжелым. И тут я набрел на носилки, на которых лежала мертвая девочка Валя. Окропив слезами труп Вали, я заковылял куда глаза глядят, влившись в общий поток людей, идущих в никуда.

Числа 18–19 апреля 1942 года подошел к реке Угре, на противоположном берегу которой расположена деревня Козлы, занятая немецкими войсками.

Маленькая речушка в результате весеннего паводка превратилась в непреодолимое препятствие, и перед нами встал мучительный вопрос: что делать? Как вырваться из вражеского железного кольца?

В тот день с небольшой группой офицеров (3–4 чел.) подошел профессор Жоров, которому я несказанно обрадовался. Обсуждая вместе план прорыва, мы приняли решение, которое, казалось бы, не имело никаких перспектив на спасение.

Мы решили прорваться по реке Угре в сторону Юхнова, на пути к которому в 15–20 километрах, по нашим предположениям, должны быть наши войска. Но на чем прорываться? Необходимы плавсредства. И тут родилась идея: соорудить плот. Такой «плот» был сооружен из 6–8 бревен, связан веревками, свитыми из кальсон и рубах, и поясными ремнями. В 24 часа 20–21 апреля 1942 года проф. Жоров И.С. с 3–4 офицерами разместились на этом «плоту» и поплыли по течению в сторону города Юхнова. Операция не удалась. Вся группа была захвачена немцами. Как все это произошло, что было после — лучше расскажет сам тов. Жоров.

На следующий день я, три солдата и один офицер, на таком же точно «плоту», по тому же маршруту, с теми же надеждами поплыли по реке Угре в сторону города Юхнова.

На середине реки наш неуправляемый, без руля и ветрил «плот» закружило, завертело и понесло по своеобразным законам течения разбушевавшейся реки. Стало как-то жутковато: справа и слева враги, впереди неизвестность. Шансы на спасение сузились до размеров едва заметных даже под микроскопом большой мощности.

Приходили мысли, что мы попали между Сциллой и Харибдой, но положение уже нельзя было изменить. Плот несло независимо от нашего желания.

Продолжаем плыть. Над водой торчат одни лишь головы. Холодная вода давала себя чувствовать, коченели пальцы. Плывем вдоль высокого берега, покрытого мелким кустарником, слышим немецкую речь, очевидно наблюдательных постов. Что стоило фрицам глянуть вниз, и нам пришлось бы в лучшем случае разделить участь профессора Жорова.

Но темная ночь скрывала нас от вражеских глаз, и мы благополучно миновали особо опасные места. Путешествие продолжалось, наступил предательский рассвет. Вдруг раздался крик: «Хальт!» — и вслед автоматная очередь, в результате которой наш один солдат был ранен. Во время обстрела «плот» по изгибу реки резко повернул в сторону и мы скрылись.

Становилось светлее. Тревожили мысли, что ожидает нас впереди: враги? — все кончено. Свои? — спасение. Показалось солнышко, и вдруг раздался спокойный, четкий голос: «Стой! Кто идет?» Это оказались части не 43 армии, как об этом вспоминает тов. Жоров, а 50 армии, которой командовал генерал Болдин. Но как причалить к берегу, ведь «плот» неуправляемый. Но тут нам повезло: на пути следования показались кроны затопленных паводком деревьев, которые помогли нам, с помощью брошенной веревки, причалить к родным берегам. Спаслись и все остальные люди, испытавшие эту редкую по замыслу «прогулку».

Вот так и окончилось наше шестичасовое путешествие по реке Угре, которая нашла щель во вражеском кольце и спасла нас от смертельной опасности.

После месячного пребывания в госпитале — снова служба в рядах армии, длившаяся до 1953 года. В 1953 году я был уволен в запас, как говорится, с мундиром и пенсией, в звании полковника юстиции.

Насколько мне известно, с тов. Ефремовым оставались до конца: начальник артиллерии армии генерал-майор тов. Офросимов Петр Николаевич и начальник особого отдела армии тов. Камбург. Оба они погибли, но как и при каких обстоятельствах — данных не имею.

Версия Вершигора П.П. о том, что, перед тем как застрелиться, Ефремов помог покончить жизнь самоубийством ряду своих воинов, по меньшей мере абсурдна.

Командарм Ефремов не был похож на того трагика, который уговаривал Федю Протасова покончить жизнь самоубийством. Нет, он не мог агитировать товарищей на такой сложный психологический акт, который, кстати сказать, не всегда расценивается положительно.

Помню случай, когда на моих глазах два офицера покончили жизнь самоубийством, и, когда об этом стало известно тов. Ефремову, он как-то угрюмо прошептал: «Глупо». То, что впоследствии он сам разделил участь этих офицеров, это оправдывалось создавшейся обстановкой, которая поставила перед ним альтернативу: пленение или смерть, третьего не дано. Естественно, он принял последнее. Другого, оправдываемого, выхода, очевидно, не было. (Такая альтернатива стояла перед нами.)

В быту Михаил Григорьевич был прост и доступен. Не пил, не курил, и, когда за обедом намекнули на его скромность, он ответил примерно так: было время, когда он увлекался такой процедурой, но затем дал партийное слово не пить и не нарушал его до конца.

Однажды он рассказал нам, как перед отъездом на фронт его поучала теща: «Мишенька, береги себя, не подставляй голову под пули», — говорил иронически, с большим юмором. О других членах семьи при мне не вспоминал.

Часто слушал музыку, затем объяснял нам ее смысл. Чувствовалось, что он понимал и любил музыку.

Каким он был и остался в моей памяти: олимпийское спокойствие в бою; человек с непоколебимой, железной волей. Опытный военачальник. В быту скромен, прост в общении. В общем, он был человеком, заслуживающим, чтобы о нем сказали доброе слово…[196]

Из воспоминаний профессора И.С. ЖОРОВА, главного хирурга 33-й армии

15 марта в штаб армии на Большой земле была получена радиограмма от генерала Ефремова, в которой он приказал, чтобы начанарм Л.И. Лялин, главный хирург армии И.С. Жоров, главный эпидемиолог профессор М.Л. Капусто и главный терапевт А.А. Калачев вылетели к нему.

В ночь с 15 на 16 марта автор этих строк и профессор Капусто вылетели на самолете из Износок, но из-за сильного обстрела и снегопада летчик не смог обнаружить посадочных сигналов, и нам пришлось вернуться обратно. На следующую ночь мы опять вылетели и благополучно приземлились. Часов в 6 утра нас доставили к командующему армией. У него в это время находились начальник артиллерии армии генерал-майор П.Н. Офросимов и начальник оперативного отдела полковник И.С. Киносян. Командующего наш приезд обрадовал. Он тут же сказал мне: «Профессор, вы должны нам помочь. У нас имеются большие потери. Бойцы падают от истощения, много раненых, пополнения нет. В медсанбатах находится около 2700 человек. Надо быстро поставить на ноги по крайней мере 700–800 человек». Я попросил дать мне время для осмотра раненых.

Объездив и обойдя пешком все медсанбаты[197], я смог через два дня доложить командующему, что в течение 7–10 дней в строй можно будет вернуть минимум 1000 человек. Через две недели, благодаря напряженному труду медсанбатов, свое место в строю заняли 1100 человек, правда с не совсем зажившими ранами, но вполне боеспособных[198]. Следует подчеркнуть, что многие раненые настоятельно требовали выписки из медсанбатов в свои части. 1600 раненых и больных у нас осталось. Число их с каждым днем увеличивалось. Приближалась весна, которая могла помешать приему самолетов, и мы оказались бы в еще более тяжелых условиях. Генерал Ефремов попросил командование фронта с помощью транспортной авиации по возможности скорее вывезти раненых на Большую землю. Вскоре началась их эвакуация, но все же около 1000 человек раненых у нас осталось. Из них, правда, тяжелораненых, неспособных к самостоятельному передвижению, было немного. Кроме того, у нас имелось около 150 больных сыпным тифом. С ними находился армейский эпидемиолог профессор Капусто. Некоторое время спустя немцы перехватили конный транспорт, перевозивший сыпнотифозных больных, и всех их уничтожили. Был убит и профессор Капусто.

В селениях, которые раньше занимали немцы, продовольствия было очень мало. В боеприпасах мы тоже нуждались. Правда, авиация эпизодически сбрасывала нам хлеб, сухари, патроны и винтовки, но продовольствия далеко не хватало. Людям выдавали в сутки по 100–200 граммов сухарей. Лошадей кормили соломой с деревенских крыш. Вспоминаются тяжелые картины голода. Через деревню, где размещался медсанбат, проходил наш обоз. Лошади еле волочили ноги. Вдруг одна из них упала и не могла уже встать. Ее выпрягли и оставили посреди деревенской улицы. Тотчас из всех хат к лошади бросились раненые, прирезали ее, и через 30–40 минут от нее остались одни лишь кости: мясо пошло в котел.

Против наших бойцов, вооруженных автоматами, винтовками и пулеметами, противник использовал авиацию, артиллерию, минометы, несколько танков. И все же советские воины долго и очень упорно противостояли врагу.

Немцы наступали со всех сторон, и территория, занимаемая нами, все больше уменьшалась. Почти ежедневно, даже по два раза в день, в определенные часы вражеская авиация бомбила деревни, а там находились раненые и больные. Мы решили вывести их в леса. Разместились в палатках, землянках, шалашах. Продовольственное положение наше все ухудшалось. Вскоре стало известно, что нам приказано выходить на Большую землю к своим и что на помощь будет двинута часть сил 43-й армии. Предстояло пробиваться к ним навстречу.

7 апреля был дан приказ всем выйти в Желобовский лес. Днем уже основательно подтаивало, и ноги глубоко проваливались в снег. Особенно трудно было везти раненых и больных тифом. Истощенные лошади часто падали, их приходилось постоянно менять. Все, что нельзя было взять с собой, зарыли в землю или уничтожили. К 10 апреля мы были готовы к выходу. Раненых разместили на подводах. 11 апреля в последний раз выдали продовольствие — каждому около 200 граммов сухарей и немного сахару. Около 2 часов ночи 12 апреля начали движение. Я шел рядом с командующим и не знал, что делается впереди с войсками. В группе командующего имелись автоматчики. Были еще пограничники во главе с начальником отдела контрразведки Гамбургом. Не могу сказать точно о распределении воинских сил. Но мне было известно следующее: впереди шел авангард, затем следовали командующий с группой штабных офицеров, за ними раненые. За ранеными двигался арьергард, защищавший хвост нашей колонны. Вначале в распоряжении командующего имелась лошадь с санями. Но так как продвигаться по глубокому снегу было очень трудно, ее пришлось бросить, и командующему, у которого было больное сердце[199], пришлось пробираться пешком.

Примерно в 5–6 часов утра мы подошли к полянке шириной всего 50–75 метров. Уже чуть начало светать. Здесь оказалась немецкая засада, которая с двух сторон открыла огонь из пулеметов по колонне. В один миг на наших глазах полегло около 50 человек. Мы все были прижаты к земле. Но в эти минуты острой опасности командующий не растерялся. Высокий, широкоплечий, он не пригибаясь ходил под огнем противника. Через некоторое время его ранило в спину. Помню серую генеральскую шинель командующего и красное пятно у левой лопатки. Я сказал Михаилу Григорьевичу, что он ранен, но в ответ услышал: «Черт с ним, главное — перевести людей через поляну». Трассирующие пули, как рой светлячков, вились среди нас. Несмотря на это, генерал Ефремов ходил со своим автоматом, не наклоняя даже головы. Он совершенно спокойно подымал ползущих и заставлял быстро двигаться вперед, говоря при этом: «Братцы, вперед, здесь вы погибнете». В этом походе солдаты звали М.Г. Ефремова отцом.

Столь же мужественно держал себя генерал-майор Офросимов. Это был человек очень скромный, большой культуры и исключительно храбрый. Он ходил за командующим, поднимал бойцов и командовал им: «Налево, снять пулеметчиков», «Направо, снять пулеметчиков». С ними вместе шел подполковник Гончаров Малах (отчество забыл)[200]. Он был заместителем начальника военно-воздушных сил армии, тоже замечательный человек. Когда поблизости от нас упал замертво боец, Гончаров, имевший только револьвер, немедленно взял его винтовку и, крикнув «За мной!», побежал к немецкому пулемету, но, тяжело раненный в живот, сразу упал. Винтовка выпала из рук. Медсестре Чистяковой он отдал свои документы со словами: «Умираю за Родину».

Наконец преодолели эту злосчастную полянку. Немцы отошли, и в лесу стало тихо. Отдохнув, начали подводить итоги нашим потерям. Выяснилось, что погибли полковник Самсонов, начсандив 160-й дивизии товарищ Клейн и интендант, фамилию которого не помню. Героической смертью пал член Военного совета окруженной группы войск полковой комиссар А.Ф. Владимиров. Очевидцы его гибели рассказывали следующее: когда товарищ Владимиров был ранен, он, упав, выронил свой автомат. К нему бросились немецкие автоматчики, но он успел вынуть пистолет и, собрав последние силы, выстрелил и убил двух немцев. В окружении и в этом походе А.Ф. Владимиров проявил исключительную отвагу, пренебрежение к смерти. Он всегда был на тех участках, где приходилось особенно тяжело, и буквально не щадил себя. Не раз я говорил ему: «Товарищ Владимиров, зачем вы так поступаете, ведь вас убьют». — «Что же делать, положение наше такое тяжелое, что надо постоянно подбадривать людей». Когда вспоминаешь этого человека, невольно сравниваешь его с большевиками периода Гражданской войны, с теми горячими революционерами, которые в боях защищали советскую власть. Товарищ Владимиров был комиссаром-большевиком в лучшем смысле этого слова.

Пошли дальше. Шли днем и ночью. К сожалению, начало сильно оттаивать, а мы почти все были обуты в валенки. Некоторые реки (Угра, Воря) переходили по пояс в воде. В это время радиостанция вышла из строя, связь с командующим фронтом и соседней армией прекратилась. Мы шли по лесу, стараясь боев не принимать. Наша задача была выйти из окружения, а не драться немецкими войсками. Для этого не было ни сил, ни средств.

15 апреля генерал-лейтенант Ефремов мне говорил: «Товарищ профессор, сегодня будем пить чай с вареньем в штабе армии в Износках». Конечно, подобная перспектива при полном почти голодании уже в течение 7–8 суток казалась очень заманчивой, и мы были уверены в том, что это так и будет. «По прибытии в Износки нас ждет вознаграждение за все пережитое, — продолжал он, — хорошо отдохнем. Но после этого предпримем попытку взять Вязьму, уже с учетом допущенных ошибок»[201].

К вечеру 17 апреля мы сконцентрировались в лесу, по мнению командующего, километрах в трех-четырех от 43-й армии.

Примерно в час ночи был дан приказ двигаться тихо, колонной по одному в направлении шоссе. Но когда мы туда пошли, то попали под интенсивный обстрел. Все залегли. Нас начали освещать ракетами, обстреливать из минометов, слышались крики приближавшихся немцев[202].

Героизм, проявленный бойцами в те минуты, был исключительный. Автоматчики, окружив командующего, отстреливались от наступающего врага. Когда кто-либо из них выбывал из строя, его место сразу же без всякой команды занимал другой. Непосредственной зашитой группы командующего руководил Гамбург, погибший в ту ночь[203].

Ночь на 18 апреля была трагической для окруженной части нашей армии. Она понесла огромные потери и перестала существовать как организованное целое. Взрывом мины или снаряда меня контузило, и я потерял сознание. Очнувшись, пошел искать командующего. Кругом лежали убитые и тяжело раненные, брели в одиночку и группами солдаты и командиры. Одна из групп, к которой я присоединился, направилась лесами на восток. Через несколько дней нам встретилась группа бойцов и командиров. Они рассказали, что были свидетелями, как генерал-лейтенанта Ефремова ранило в область таза. Так как самостоятельно двигаться он не мог, то его переносили на примитивно устроенных носилках, что причиняло ему тяжелые муки. Состояние Ефремова быстро ухудшалось. Чувствуя, что он уже ничем не может помочь своим войскам, и не желая попасть тяжелораненым в плен, генерал Ефремов сказал: «Ребята, мое дело кончено, а вы продолжайте драться». После этого он выстрелил себе в висок[204]. Как мне стало известно впоследствии, труп командующего по приказу немцев перенесли в деревню Слободку и там похоронили. После освобождения этого района от фашистов останки генерала перевезли в Вязьму, где ему поставлен памятник.

Нашу группу, состоявшую из пяти человек, возглавлял комиссар отдельного минометного батальона тов. Лобастов. Мы подошли к реке Угре, которая уже разлилась. Начался ледоход. Решили использовать реку, чтобы по ней доплыть до города Юхнова, где находились наши войска. Стали строить плот. Для этого мы сняли с себя нижнее белье и, разорвав его на полосы, свили веревки. Ими связали бревна. В 11 часов вечера плот столкнули в реку, но, когда на него влезли, он погрузился, и мы оказались в ледяной воде, но все же поплыли. В пять часов утра плот перестал двигаться. Он застрял среди льда, и нельзя было его сдвинуть с места. Пришлось выбраться на большую льдину, но тут нас заметили с берега немцы и начали интенсивный обстрел. Все бросились в воду. Мы приложили огромные усилия, чтобы не утонуть. Это удалось, но мы остались без оружия, только в верхней одежде, насквозь промокшие. На нас были гимнастерки, шапки-ушанки, брюки и валенки.

В дальнейшем с нами произошло следующее. После обстрела мы поплыли туда, где находился наш плот, то есть где было мелко. Скоро нащупали под ногами почву, начали выбираться и, к счастью, нашли островок, метров 15 в диаметре. Там заметили воронку от снаряда и залезли в нее. Обстрел прекратился. Пять суток без всякой еды провели мы в этой воронке. По ночам собирали с нашего плота бревна, доски, соорудили маленький плот и по двое переплыли на другой берег Угры, где находился большой лес. Там собралась солидная группа бойцов. Наши многократные попытки перейти фронт были безуспешными, каждый раз мы теряли при этом людей. Стало ясно, что перейти через линию фронта не удастся и что надо двигаться в тыл на соединение с партизанами. Так как от недоедания мы продвигались очень медленно (делали километр или два в час), я предложил не останавливаться и ночью, но товарищи были настолько истощены, что решили отдохнуть еще и ночью.

И это было роковой ошибкой. Ночью нас, почти безоружных, окружили около 100 немецких автоматчиков, захватили и повели в лагерь военнопленных, который находился примерно в 5 километрах. В лагере скопилось около 500 раненых наших бойцов и командиров. Они были очень рады приходу русского доктора. Ведь их никто не перевязывал, раны гноились, все были в лохмотьях. На наших глазах были расстреляны два русских лейтенанта только за то, что они были политруками рот. Нам рассказали, что в лагере есть провокатор: «Бойтесь его, он высокий, в резиновых сапогах». Немцы не всех коммунистов расстреливали, но политработников и евреев уничтожали немедленно. Документы наши были уничтожены, но я не мог назваться под другой фамилией, так как мою многие знали, и изменил только имя и отчество. Я назвался Иваном Семеновичем. Жители Темкинского района до сих пор в письмах называют меня так.

Спустя два дня всех пленных из лагеря отправляли в Вязьму через станцию Темкино. Двигаться пешком я не мог: ноги опухли так, что валенки нельзя было снять, и их пришлось разрезать. Меня примостили на крестьянскую телегу. Когда колонна проходила в поселке Темкино мимо дома с надписью «Русский лазарет», меня сбросили с подводы и сказали, чтобы я остался в этой больнице. С помощью крестьянина (хозяина лошади) я пошел в больницу, а остальных погнали в вяземский лагерь. По-видимому, все мои товарищи там погибли.

Итак, я оказался в темкинской больнице, которая обслуживала русское население, в основном больных тифом. Главным врачом этой больницы состоял случайно попавший сюда советский патриот профессор Эдуард Львович Ромель, по национальности латыш (в настоящее время он работает в Москве). Пролежав в больнице два с половиной месяца, я физически окреп, подлечился[205].


Оставил профессор И.С. Жоров и другую редакцию своих воспоминаний. И эти, другие его воспоминания вызывают еще больше вопросов. Вот как, к примеру, профессор описывает эпизод гибели подполковника Гончарова-Малаха:


«Он был ранен в брюшную полость. Сразу упал. Винтовка выпала из рук. К нему подбежала медсестра Чистякова. Он отдал ей свои документы, отстегнул кобуру, вынул пистолет и сказал:

— Ребята, я выбит из строя. Вперед! Не задерживайтесь! — и тут же кончил жизнь самоубийством.

Это было у нас первое самоубийство. Когда я рассказал об этом командующему М.Г. Ефремову, он произнес: «Подполковник Гончаров-Малах умер как большевик».


Но самым «потрясающим» эпизодом выглядит описание профессором Жоровым смерти начальника связи 33-й армии полковника Ушакова:


«В ночь на 17 апреля стала известна потрясающая новость, а именно что мы преданы начальником связи полковником Ушаковым и группой так называемых «партизан». Мне лично, со слов командующего, стало известно следующее. Нас должна была выводить через лес тропинками группа партизан в восемь человек. В группе этих «партизан» был и начальник связи полковник Ушаков[206]. Эти «партизаны» вели нас туда, где отряд могли бы легче уничтожить немцы. Эти «партизаны» были предателями во главе с полковником Ушаковым. Он имел задание передать командующего живым в руки немцев[207]. Один из предателей покаялся в своих проступках и сообщил об этом предательском плане Камбургу[208]. Когда об этом стало известно начальнику особого отдела капитану Д.Е. Камбургу, то он принял меры к ликвидации этих «партизан» и Ушакова, отправившихся якобы «разведать» последний участок дороги. Этих предателей поджидали наши бойцы[209].

В очень тревожном состоянии мы ждали, и вдруг все явственно услышали возглас: «Смерть предателям Родины! Нет им места на земле!» — и тут же услышали выстрел один, а затем ряд выстрелов. Командующий, которому Камбург доложил о происшествии, рассказал мне, что в Ушакова выстрелил один из раскаявшихся предателей, но промахнулся. Когда Ушаков понял, что разоблачен и окружен, он застрелился. Часть партизан-провокаторов была уничтожена, часть убежала…»[210]


Примечания:



1

Теперь этот квартал стал частью города Тарусы. Здесь расположены проспект Пушкина и улица Шмидта. И Порт-Артуром его называют разве что только в исторических путеводителях.



2

Левандовский Михаил Карлович (1890–1937) — командарм 2-го ранга. Арестован вместе с другими выскопоставленными военными в 1938 г. и вскоре расстрелян. Его показания легли в основу обвинений, выдвинутых против П.Е. Дыбенко. Последний едва не утащил за собой М.Г. Ефремова.



14

Там же.



15

Тимошенко Семен Константинович (1895–1970) — Маршал Советского Союза (1940). Дважды Герой Советского Союза. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Окончил Высшие академические курсы. Во время войны заместитель наркома обороны. Командовал Сталинградским, Северо-Западным фронтами. Как представитель Ставки, координировал действия Ленинградского, Волховского, Северо-Кавказского и других фронтов, а также Черноморского флота. Награжден пятью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, пятью орденами Красного Знамени, тремя орденами Суворова 1-й степени, орденом «Победа».



16

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1048. Л. 169.



17

То, что Сталин читал это письмо М.Г. Ефремова, подтверждает резолюция, сделанная рукой К.Е. Ворошилова на обороте письма: «Т. Сталину. Направляю копию записки Ефремова на мое имя. К. Ворошилов. 19.IV.38». А также разговор, который вскоре состоялся в кабинете наркома обороны, в котором участвовали Сталин, Ефремов, Ворошилов, Микоян и следователь НКВД по делу П.Е. Дыбенко и в ходе которого, по существу, была решена судьба М.Г. Ефремова.



18

Там же. Л. 252.



19

ЦАМО. Ф. 25887. Оп. 39. Д. 1372. Л. 582.



20

Гордов Василий Николаевич (1896–1951) — генерал-полковник (1943). Герой Советского Союза. В армии с 1918 г. В Гражданскую войну командир полка. Окончил курсы «Выстрел», затем Военную академию им. М.В. Фрунзе. В начале войны — генерал-майор. Начальник штаба, а затем командующий 21-й армией. С июля по август 1942 г. — командующий Сталинградским фронтом. В октябре 1942 г. он принял 33-ю армию, в которой было еще много офицеров и солдат, воевавших под командованием генерал-лейтенанта М.Г. Ефремова. В апреле 1944 г. — 3-ю гвардейскую, с которой и закончил войну. После войны командовал войсками ряда военных округов, в том числе Приволжским, куда прибыл в июле 1945 г. Награжден двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, тремя орденами Суворова 1-й степени, орденом Кутузова 1-й степени, орденом Красной Звезды. В 1947 г. арестован вместе с женой Т.В. Гурьевой-Гордовой. Жена дала на него показания, которые и стали формальной причиной того, что 24 августа 1950 г. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его, а также бывшего Маршала Советского Союза, к тому времени разжалованного в генерал-майоры, Григория Ивановича Кулика и генерала Филиппа Трофимовича Рыбальченко к расстрелу — за «антисоветскую деятельность, за изменнические и террористические намерения». Где приведен в исполнение приговор и где закопаны их тела, неизвестно.



21

Петровский Леонид Григорьевич (1902–1941) — генерал-лейтенант. В армии с 1918 по 1938 г. В Гражданскую войну командовал полком. В 1922 г. окончил Военную академию РККА. В 1928 г. — Курсы усовершенствования высшего командного состава. В 1938 г. уволен из рядов РККА и арестован. Ему помог случай: вскоре после ареста (7 декабря 1938 г.) в должность наркома НКВД вступил Л.П. Берия и начались чистки в рядах самих чистильщиков, а также пересмотр многих дел. В 1940 г. — комкор, командир 63-го стрелкового корпуса Приволжского военного округа. Корпус переброшен на запад и вошел в состав 21-й армии. В июле блестяще контратаковал Рогачев и Жлобин, отбив у немцев эти города. В августе 1941 г. был назначен командующим 21-й армией. Но в должность вступить не успел. Корпус находился в окружении. При выходе из окружения 17 августа Петровский был убит во время прорыва. Награжден орденом Красного Знамени, орденом Отечественной войны 1-й степени (посмертно), Красной Звезды. На могиле Петровского в деревне Старая Рудня Жлобинского района Гомельской области установлен памятник.



142

Правильно — Савино. Расположено на реке Воре на границе нынешних Смоленской и Калужской областей.



143

Правильно — Лука и Новая Лука.



144

Правильно — Буслава.



145

Скорее всего, имеется в виду деревня Горбы.



146

Правильно — Дашковка.



147

Правильно — Ястребы.



148

Правильно — Юрино.



149

Правильно — Федотково.



150

Некоторое время партизанские отряды и группы действовали самостоятельно. Затем командарм принял решение влить их в полки Западной группировки 33-й армии. В 1134-й стрелковый полк влился партизанский отряд «Народный мститель», командовал которым В.И. Ляпин. Отряд насчитывал 489 человек, из них 38 партизан были награждены к тому времени правительственными наградами. (Из воспоминаний бывшего командира партизанского отряда «Народный мститель» батальонного комиссара В.И. Ляпина.)



151

Правильно — Песьково.



152

Возможно, имеется в виду деревня Борисенки. Именно сюда к исходу 16 марта 1942 г. вышли остатки несколько дней дравшихся в окружении 1134-го стрелкового полка и 364-го корпусного артполка. Командовал отрядом стрелкового полка капитан Логвинов — 54 человека. Артиллеристов вел майор Маштаков — 76 человек, в основном офицеры.



153

Бывшего связиста 1134-го стрелкового полка всю жизнь терзала совесть, что он попал в плен. О том, как попадали в плен раненые и как они гибли, см. воспоминания А.П. Ахромкина, И.В. Якимова.



154

Помощником прокурора 33-й армии был военюрист 1-го ранга Александр Александрович Зельфа. Из окружения вышел при странных обстоятельствах. См. его объяснения, которые он дал сразу по выходе на позиции 43-й армии.



155

Заметьте, А.П. Ахромкин акцентирует внимание на «большой группе автоматчиков». При этом говорит: «…нас снова стала преследовать…» Значит, эта группа автоматчиков уже не раз подступалась к штабной группе. По всей вероятности, это и было спецподразделение из полка особого назначения «Бранденбург-800», которое целенаправленно преследовало именно этот отряд, в котором выходил командарм М.Г. Ефремов.



156

Как о том свидетельствует командир партизанского отряда «Народный мститель» В.И. Ляпин, проводником штабной группы по здешним лесам был рекомендованный им председатель колхоза из деревни Лытьево Яков Алексеевич Сорокин.



157

Не могу отделаться от мысли: не была ли эта фляжка со спиртом своего рода поцелуем Иуды?



158

Как вспоминают выжившие, немцы преследовали даже одиночек. Таким образом, этот случай по меньшей мере нетипичный. Если же посмотреть на него несколько иначе, через призму того, что автоматчики знали, кого они преследуют и где в данном случае находится главная цель их преследования, то все становится на свои места.



159

На этот эпизод обратили внимание исследователи темы гибели 33-й армии и командарма М.Г. Ефремова С.Д. Митягин и В.М. Мельников. Оба офицеры. Подробно исследовали события того периода. И тот и другой выпустили почти в один год книги: С.Д. Митягин — «Тайна Шпыревского леса»; В.М. Мельников — «Трагедия и бессмертие 33-й армии». Осторожный В.М. Мельников, ссылаясь на С.Д. Митягина, который, без сомнения, конечно же более глубоко изучил историю трагедии 33-й армии, в своем капитальном двухтомном труде пишет: «С.Д. Митягин считает, что многое из написанного Зельфой — выдумка. На протяжении многих десятилетий восстанавливая картину происшедшего в те апрельские дни 1942 года и разыскивая следы пропавшего без вести отца, в ходе многочисленных встреч с ветеранами 33-й армии, которым удалось тогда выйти из окружения, и в частности в беседах с бывшим старшим лейтенантом Владимиром Владимировичем Титковым (жил в Москве), ему удалось проверить многое из того, что описал Зельфа. Однако мало что из этого описания соответствовало действительности». И к этой проблеме мы еще вернемся в комментариях к отчету и воспоминаниям самого А.А. Зельфы.



160

Почему-то никто из исследователей не обратил внимание на этот эпизод, а именно на ответ Зельфы о том, что: а) командующего искать не надо, буквально: «Искать его нет необходимости»; б) пробиваться надо на запад, к Дорогобужу, где находится конный корпус Белова. Откуда родилась эта идея? Разве направление выхода из окружения 33-й армии обсуждалось в штабах или войсках? А.П. Ахромкин был не один. А.А. Зельфа тоже был не один. Я читал две редакции воспоминаний А.П. Ахромкина, которые, возможно, были написаны в разное время. В одной из них написано: «… они были оба одеты в хромовые пальто». Причем в этой редакции А.П. Ахромкин пишет, что фамилий председателя трибунала и прокурора армии он не помнит. Можно предположить, что эта редакция воспоминаний — первая. Он запомнил только, что оба были одеты в хромовые пальто и что шли они навстречу, то есть на запад. Вроде как к Дорогобужу, «где находилась конная группа генерала Белова». Можно предположить, что двое в хромовых пальто прекрасно знали о том, что произошло там, откуда они шли. Куда же они шли, если в конце концов оказались совершенно в другой стороне. См. объяснения А.А. Зельфы. К этой теме мы еще вернемся. Вынуждены вернуться.



161

А вот А.А. Зельфа реку Угру переплыл благополучно. На плоту. См. описание выхода из окружения А.А. Зельфы.



162

Странно выглядит и этот поступок Камбурга. Ведь не было причины так скоропалительно приговаривать полковника Ушакова и приводить приговор в исполнение. Подтверждений какой-либо вины полковника Ушакова никто из исследователей не обнаружил. Если Камбург застрелил начальника связи 33-й армии в приступе ярости или истерики, то это одно. А если Камбург искал только повод, чтобы уничтожить человека, профессионально разбирающегося в средствах связи?



163

Выстрел Камбурга прозвучал в тот момент, когда группа наконец-то оторвалась от тех самых автоматчиков из подразделения «Бранденбург-800», которые неотступно следовали за штабной группой. Формально же — после потери рации. Но разве полковник Ушаков потерял рацию? Рация ушла под воду вместе с погибшим связистом. И зачем Камбургу было отводить полковника Ушакова в сторону? О чем они в это время разговаривали? Если Камбург хотел разоблачить предателя, то не лучше ли это было сделать в присутствии других офицеров? Или Камбург опасался, что ему могут помешать свершить самосуд? В душу Камбурга теперь конечно же не заглянешь. И полковника Ушакова не спросишь. И кто-то, возможно, на это и рассчитывал.



164

А профессор И.С. Жоров не сомневался в виновности полковника Ушакова. Откуда у невоенного человека, у профессора медицины, такая уверенность? И почему не было никакого разбирательства? Почему о предательстве Ушакова не знал никто, кроме Камбурга и Жорова? Да и тела Камбурга, о котором говорят, что он погиб рядом с командармом, никто не видел. Никто из пленных, кто участвовал в похоронах генерала М.Г. Ефремова, не помнит его среди убитых. Почему же так занервничал Камбург, когда штабная группа снова оторвалась от автоматчиков?.. Почему именно в это время профессор Жоров потерял сознание, а когда, как он пишет в своих воспоминаниях, очнулся, то узнал, что командарм уже мертв? Почему Зельфа сказал Ахромкину, чтобы он не искал командующего? Темная какая-то троица… Прикончили полковника Ушакова, а потом и от командарма разбежались в разные стороны. А может, Ушаков что-то знал?



165

Воспоминания написаны примерно в 70-х гг. прошлого века. Не принято в те годы было писать о поражениях. Выходили воспоминания и размышления маршалов. Тема победы заполняла все, что касалось Великой Отечественной войны. О 33-й помалкивали. И не просто помалкивали, а замалчивали ту незнаменитую операцию, в ходе которой погибла 33-я армия, воздушно-десантная бригада и 39-я армия Калининского фронта. Вот отсюда и эта стилистика: не отступает на восток, а «продвигается на восток». Какой полк имеет в виду В.В. Смирнов, неясно. В 160-ю стрелковую д и визию входили три полка: 1293, 1295 и 1297-й стрелковые. В ночь на 14 апреля состоялся прорыв колонн 33-й армии через дорогу Беляево — Буслава. Часть войск прорвалась, а часть немцы отсекли. В.В. Смирнову, видимо, удалось вырваться из Шпыревского леса. Эпизод, который он вспоминает, относится к кануну прорыва. Это была ночь прорыва через дорогу Беляево — Буслава.



166

Как показала впоследствии во время эксгумации медицинская экспертиза, М.Г. Ефремов был тяжело ранен в седалищную кость и практически потерял возможность передвигаться. Версия гибели командарма, которую повторяет автор этих воспоминаний, является одной из многих. К сожалению, В.В. Смирнов обошел молчанием очень важный период своих злоключений — выход из окружения в группе старшины Васильева. Скромный русский солдат, он и не предполагал, что настанет время и воспоминания того, что пережил он сам во время выхода из окружения, станут бесценными. Пересказ В.В. Смирновым одной из версий гибели командарма подтверждает тот факт, что, когда умирает герой, его последние дни и часы жизни становятся легендой.



167

В ударную группировку 33-й армии, которую вскоре назовут Западной, вошли: 113, 160, 338 и 329-я стрелковые дивизии, а также 131-й стрелковый полк 9-й гвардейской стрелковой дивизии.



168

А в это время, согласно январскому приказу по 4-й полевой армии генерал-лейтенанта Хейнрици, немцы получали следующее количество боеприпасов: на каждую винтовку — 120 патронов; на каждый пулемет — 3 тысячи патронов. Невольно задумаешься о смысле затянувшегося пребывания под Вязьмой окруженной группировки. Командование Западного фронта не давало разрешения на выход, приказывало держаться и одновременно практически ничем не обеспечивало 33-ю.



169

О судьбе старшего лейтенанта И. Зигуна в своих воспоминаниях рассказал офицер связи штаба армии А.П. Ахромкин: «Ст. лейтенант Иван Зигун, зам. нач, шифровального отдела штаба армии, застрелился в 300 метрах от дер. Ключик в западном направлении». Таким образом, из всего 8-го отдела в живых остался один И.В. Якимов.



170

Должно быть, И.В. Якимов имеет в виду подвиг пулеметчика Григория Петровича Воротилина. 27 марта немцы до 300 человек при поддержке артиллерии и минометов повели атаку на Манулино. Дело доходило до рукопашной. Особенно отличился пулеметный расчет красноармейца Г.П. Воротилина. Он уничтожил более 40 солдат и офицеров противника. При осмотре трупов выяснили, что они относились к 455-му пехотному полку 255-й пехотной дивизии. Г.П. Воротилин за этот подвиг был награжден орденом Ленина. 29 марта 1942 г. ему было присвоено звание младшего сержанта.



171

Ценою стала 33-я армия.



172

«Заранее подготовленная немецкая засада» — это засада, подготовленная заранее. Время, когда писались эти воспоминания, было непростое. Всего не скажешь. И.В. Якимов — человек умный. Воспоминания его отличаются лаконизмом и точностью формулировок. Написаны с расчетом на то, что тот, кто будет искать, найдет в его словах именно тот смысл, который в них заложен. «Предатель» полковник Ушаков убит, «казнен» «разоблачившим» его начальником особого отдела армии. После этого конечно же все маршруты меняются. Иначе и быть не может. И вдруг группа командарма натыкается на «заранее подготовленную немецкую засаду». Если в штабной группе был предатель, а все ветераны и исследователи в один голос твердят, что был, то, выходит, он продолжал вести по тому маршруту, на котором ефремовцев и подстерегала та самая, «заранее подготовленная»… Кого же тогда убил Камбург? Не того ли, кто слишком много знал и мог в любую минуту поделиться этими своими знаниями с командующим? К сожалению, никто не знает, о чем разговаривали Ефремов и Камбург после расстрела полковника Ушакова. Ведь разговор между ними наверняка был. Какой?



173

Вот и И.В. Якимов со своими товарищами не смог переправиться через разлившуюся Угру. А Зельфа — смог…



174

Трудно теперь обвинять кого бы то ни было в том, что произошло с 33-й армией. Бессмысленно винить штаб Западного фронта и лично Г.К. Жукова. Жуков мыслил масштабами фронта, и судьба одной армии, четырех дивизий, в той ситуации действительно могла стать вопросом тактики, но не стратегии. Надо понимать то время. Бессмысленно винить и генерала Голубева. Хотя, как видим, оборона немцев была неглубокой, а разведгруппы, высланные 43-й армией на поиски группы М.Г. Ефремова, бродили по ту сторону проволочных заграждений… Приказы исполнялись по-разному. Потому что их исполняли не запрограммированные машины, а люди. Человеческий фактор. Страх. Усталость. Все это нужно учитывать. Уставали не только солдаты, но и генералы. Известен случай, когда генерал Жуков, проведя за картой и на передовой несколько бессонных ночей, уснул на целые сутки и его не могли разбудить, даже когда ему позвонил Сталин.



175

На самом деле старший батальонный комиссар Давыдов на дороге Беляево — Буслава убит не был.



176

Не был тяжело ранен полковник H.K. Ушаков. Возможно, он имел легкое ранение, но об этом тоже нет свидетельств. Видимо, майор Третьяков видел кого-то другого.



177

Также не был убит начальник разведотдела 33-й армии подполковник П.А. Гладченко. Он был ранен, из окружения вышел. Погиб в 1943 г. во время Смоленской наступательной операции.



178

Этот эпизод свидетельствует о том, что командарм М.Г. Ефремов до последнего владел ситуацией, имел связь с подразделениями, в том числе и с немногочисленными отрядами, которым были поручены важные участки. Командиры и солдаты это чувствовали, потому так стойко сражались и с такой волей шли на прорыв. В 33-й, как я уже сказал, не было случаев коллективной сдачи в плен.



179

Доклад старшего лейтенанта П.В. Архипова очень лаконичен, по-военному скуп — самая суть: прорвались, не прорвались, кто убит, кто ранен. О том, как во время форсирования реки Угры их обстреливали из орудий и минометов и в это самое время пошел лед, он не написал. Не написал и о том, как переворачивались под ранеными набрякшие кровью льдины… Все это они пережили.



180

Группу полковника B.C. Бодрова тоже наполовину выбили на колючей проволоке свои. Какие-либо выводы из этого делать бессмысленно. Так встречали выходящих. Да, так встречали. Бойцы, возможно, были предупреждены, проинструктированы. Но — так встречали. Единственное, о чем хочется сказать: каково было умереть от своей пули, когда позади все мучения, холод и голод окружения, страх попасть в плен и умереть от ран и обморожений…



181

Очевидно, имеется в виду деревня Красный Октябрь или Красная Горка.



182

Очевидно, имеется в виду деревня Рыляки близ Юхнова. В таком случае А.И. Кононов переправлялся не через реку Угру, а через реку Рессу.



183

Скловер Абрам Яковлевич — интендант 2-го ранга 338-й стрелковой дивизии.



184

Возникает естественный вопрос: каким образом А.А. Зельфа запомнил деревни, мимо которых проплывал? Спрашивал, что ли, жителей: какая это деревня?.. Или потом, когда писал рапорт, создавал легенду, глядя на карту?



185

Странным выглядит то, что А.А. Зельфа о смерти полковника Ушакова говорит «со слов других товарищей». Да, смерть полковника была необычной, и ставить ее в ряд с другими было просто нельзя. Тем более ему, прокурорскому работнику. И если он действительно встречался с Жоровым на Угре, то неужели же профессор не рассказал ему того, кто застрелил полковника Ушакова и за что. Из всего этого можно сделать вывод: Зельфа всячески пытается дистанцироваться от этой истории, которая — он это хорошо понимал — весьма и весьма темна.



186

Можно себе представить «радость» командарма, когда очередной самолет с Большой земли доставил в окруженную группировку, остронуждавшуюся в подкреплении, в медикаментах для раненых и больных, в снарядах для орудий, не эти необходимые грузы, а прокурора военюриста 1-го ранга А.А. Зельфу. Задачей группы было, в том числе, и расследование причин окружения Западной группировки 33-й армии и того положения, в которое она попала в результате окружения.



187

В 1964 г., когда писалось это письмо, тов. Зельфа А.А. расставляет очень правильные, объективно верные акценты. Но откуда же на столе у командующего Западным фронтом Г.К. Жукова появился документ, в котором — черным по белому: «Как показало следствие, никто, кроме командующего 33-й армией, не виновен в том, что его коммуникации противник перехватил. Жуков». С чьей компетентной подачи Жуков подписал этот текст, которого, видимо, и сам устыдился, потому и не отослал ни Ефремову, ни Сталину. Потому как не его это было убеждение. А теперь эту неотосланную телеграмму все кому не лень ставят в укор Маршалу Победы. Тут снова уместно вспомнить тон и смысл разговоров с командармом-33 тогдашнего начальника штаба Западного фронта генерала Соколовского. Нет, тут интрига более глубокая. Я думаю, что историки со временем растолкуют ее суть. Все тайное в конце концов становится явным.



188

Странное письмо написал А.А. Зельфа. И ухватиться-то не за что. Что и говорить, написано профессионально, отпечаток долголетней работы над судебно-следственными документами действительно чувствуется. В самом начале собирался «дать канву», потом пространно заговорил о «декорациях», о том, как «люди проявляют героизм в беде», и о том, как «пригревало апрельское скупое солнышко…», а когда, наконец, память натыкается на живой эпизод, нить рассказа рвется о «забыл название» или просто «забыл». Десять раз автор письма называет имя профессора И.С. Жорова. Слишком обильно для такого небольшого текста. Даже сообщил такую подробность, что уважаемый профессор перед самым выходом, то есть перед маршем на прорыв, заболел гриппом. Или это такой литературный прием — ввести в текст героя, который потом будет играть, возможно, главную роль? Есть такой литературный прием.

Только вот какая странность: в 1942 г., когда А.А. Зельфа писал рапорт об обстоятельствах выхода, имя профессора Жорова он упомянул лишь дважды. И о гриппе ни слова. А ведь можно было бы и о гриппе профессора. Момент-то героический. Ради войск отказался вылететь… Но промолчал. Не потому ли промолчал, что любой особист тогда, в апреле 1942 г., мог ухватиться за этот любопытный факт? Что и сам А.А. Зельфа еще не знал толком, где гуляет его товарищ «в хромовом пальто»? Как много все же любопытного в истории Зельфы — Жорова!..

С точки зрения А.А. Зельфы, профессор И.С. Жоров конечно же представляет собой в окруженной группировке наибольшую ценность. Гораздо большую, чем ценность, к примеру, любого из генералов (их в Западной группировке было несколько) и даже самого командующего. Если же отстраниться от обстоятельств войны, то как можно решить, что жизнь рядового пехотного Петра Иванова или лейтенанта Ивана Якимова стоит дешевле? На каких аптекарских весах все это взвешивал уважаемый прокурор? Или здесь действовали какой-то иной стандарт и иная шкала ценностей, о которой не знали ни Петр Иванов, ни Иван Якимов, ни сам командарм?



189

Если же взглянуть на отказ профессора И.С. Жорова вылететь из окруженной группировки с несколько иной стороны, то логика его поведения — остаться во что бы то ни стало — становится вполне понятной и последовательной. Его главная миссия только-только начиналась, и он должен был находиться теперь неотлучно при командарме. И сразу меркнут «золотые узоры» этой «канвы», сотканной двадцать два года спустя…



190

Все, дело сделано. С этого момента командарм начинает доверять профессору больше.



191

Ложь. Командарм шел в общей колонне. Штабную группу отбили в сторону впоследствии. Первый вопрос: почему Зельфа явно намеренно свидетельствует против фактов? При этом смещает число начала прорыва. Можно сразу заметить, насколько его свидетельства разительно отличаются от свидетельств остальных вышедших из окружения, в том числе офицеров штаба, которые имели доступ к полной информации.



192

Снова ложь! Зельфа упорно развивает идею особого пути штабной группы. Давайте поразмышляем на эту тему. Вначале я решил, что личное желание «малочисленной группой» выскочить в «щель», бросив на произвол судьбы дивизии и раненых, огромный обоз, бывший военюрист 1-го ранга выдает за решение штаба, а значит, за решение командующего. Тем самым он, вольно или невольно, бросает на генерала скверную тень. Сам при этом, понятное дело, остается в стороне. Для него, в конце концов, плот нашелся. Что касается этого посыла Зельфы, то документы свидетельствуют об ином. Согласно приказу командующего № 027 Западная группировка марш на прорыв должна была совершать следующим порядком: несколькими колоннами, в одном направлении, в авангарде 338-я и подразделения 9-й гвардейской стрелковой дивизии, 873-й артполк; в центре штаб армии, 160-я стрелковая дивизия и до 500 человек тяжелораненых на подводах, здесь же шли с оружием в руках легкораненые; в арьергарде 113-я стрелковая дивизия.

Манера говорить о самом главном вскользь. Ну что ж, тогда будем читать это письмо между строк более внимательно.

Исключаю стилистическую небрежность человека, сорок лет листавшего и создававшего судебно-следственные документы и прекрасно усвоившего истину: за каждой бумажкой, за каждой фразой, за каждым умозаключением — судьба человека, очень часто жизнь или смерть, позор или слава. В каждой фразе Зельфы, за исключением «литературных» пассажей, — четко сформулированная мысль очевидца, делающего совершенно определенные акценты и отступающего на обочину, в заросли общих фраз именно там и тогда, когда говорить о виденном и пережитом ему по неким соображениям не хочется.

Но вернемся все же к идее Зельфы об особом пути штабной группы. А может, он существовал, этот особый путь? Но — чья воля стояла за тем, что в конце концов штабная группа действительно оказалась изолированной и особо преследуемой автоматчиками из «Бранденбург-800»? Из штабной группы постепенно выбывали люди, которые были особо преданы командарму. Кого-то ранило, как лейтенанта Якимова. Кто-то, выполняя особое задание командующего, не смог вернуться назад, как майор Толстиков. Генерал Офросимов погиб. Полковник Ушаков убит Камбургом. Остались немногие. И — люди «в хромовых пальто», один из которых потом благополучно переплыл на плоту Угру, а другой остался на оккупированной территории и под чужим именем (!), тоже успешно, выжил в одной из деревень при госпитале. Правда, впоследствии поисковики, побывавшие в той деревне, ничего подобного, о чем тот расскажет в своей одиссее, не обнаружат.

Таким образом, возможно, этот особый путь, а точнее, особый маршрут для остатков группы командарма создавался. Кто его создавал? Кому это было нужно? Кому выгодно? Нужно это было понятно кому — немцам. Возможно, и скорее всего, их разведке. Такая работа — не для частей простых пехотных подразделений. Остается последний вопрос: кому это было выгодно? Из него вытекает и еще один вопрос: в чем заключалась выгода? Что покупало лицо, заинтересованное в смерти или плене командарма? Жизнь? Возможно. Жизнь — это немало. Если учесть, что даже грипп представлялся настолько сильной угрозой, что вошел в мемуары…



193

Как много комментариев требуют свидетельства Зельфы. Иногда создается впечатление, что он намеренно все запутывает. Другие очевидцы атаку на деревню Жары, где была отбита немецкая кухня, описывают иначе. И дату атаки называют другую. И среди убитых Зельфу не упоминают. А уж если бы увидели якобы убитым его, то обязательно доложили бы командарму. К тому же в своих объяснениях обстоятельств выхода из окружения, данных в апреле 1942 г., Зельфа свой отрыв от группы командарма описывает несколько иначе: «На рассвете в Шумихинском лесу нашу группу атаковала большая группа автоматчиков противника, которая рассеяла нашу группу. Здесь я с пятью красноармейцами и ст. лейтенантом 160 сд Титковым расстались с группой командарма Ефремова и больше с людьми командарма не встречались, за исключением профессора Жорова». Ох этот Жоров! Опять — он. И опять — как исключение. Но запомним эту фразу. К ней мы еще вернемся. А пока зададимся вторым вопросом: почему Зельфа «потерял сознание, или просто забылся» в своем письме, когда описывал момент отрыва от группы командарма?

Есть версия, основанная на свидетельствах очевидцев, что, когда стало ясно, что немцы знают о местонахождении командующего, что штабную группу цепко и жестко преследуют именно потому, что немцам нужен генерал М.Г. Ефремов, некоторые, в попытке выжить любой ценой, начали покидать группу под всякими предлогами, а попросту — разбегаться кто куда. Нет оснований предполагать, что военюрист 1-го ранга поступил в трудный момент подобным образом. Но и на факты глаза не закроешь. Помните, что рассказал офицер связи А.П. Ахромкин: «Когда мы с Никаноровым стали пробиваться по лесу к группе, нас встретили председатель ревтрибунала и пом. прокурора армии Зельфа. Они посоветовали собирать разрозненных бойцов и выводить их на запад, под Дорогобуж, где находилась конная группа генерала Белова».

И тут возникает третий вопрос: почему Зельфа умолчал о встрече с офицерами связи штаба 33-й армии Ахромкиным и Никаноровым?

И сразу четвертый вопрос: кто был вместе с Зельфой, когда они возвращались из леса, где только что затих бой и где, по предположениям Ахромкина, только что погиб командарм? И следующий вопрос, который задают многие исследователи, пятый: куда направлялся Зельфа со своим напарником, который тоже был одет в хромовое пальто?



194

Некоторые исследователи и военные историки упрекают командарма-33 в мягкотелости. Этот эпизод свидетельствует о том, что генерал М.Г. Ефремов мог быть и жестким, и по-жуковски бескомпромиссным.



195

Командиром 113-й стрелковой дивизии был полковник Константин Иванович Миронов. Полковник Миронов был ранен в Шпыревском лесу во время прорыва, а затем, при попытке перевести остатки дивизии и примкнувшие к ней отряды через реку Угру, убит. Судя по действиям 113-й дивизии, донесениям штаба дивизии, это был хороший командир. Исполнительный, требовательный к подчиненным. Всегда быстро налаживал связь со штармом. Оказавшись во время выхода в двойном окружении, прорвал блокаду и выполнил приказ, выйдя в район сосредоточения. Судя по спискам вышедших из окружения, больше всех вышло именно из 113-й стрелковой дивизии.



196

В своей книге «Трагедия и бессмертие 33-й армии» (М., 2006) полковник и историк В.М. Мельников так комментирует объяснение Зельфы 1942 г.: «С.Д. Митягин считает, что многое из написанного Зельфой — выдумка. На протяжении многих десятилетий, восстанавливая картину происшедшего в те апрельские дни 1942 года и разыскивая следы пропавшего без вести отца, в ходе многочисленных встреч с ветеранами 33-й армии, которым удалось выйти из окружения, и в частности в беседах с бывшим старшим лейтенантом Владимиром Владимировичем Титковым (жил в Москве), ему удалось проверить многое из того, что описал Зельфа. Однако мало что из этого описания соответствовало действительности. С.Д. Митягин в своем письме сообщал: «Ст. л-т В.В. Титков в Шумихинском лесу вовсе не «отбивался» от группы командарма. Он продолжал идти в этой группе до самого момента гибели Ефремова. А в тот момент, и лишь тогда, его «отсекли» от группы командарма. Очевидно, до этого же момента был в группе Ефремова и А.А. Зельфа, хотя он и отрицает это. […] Тогда возникают вопросы: 1. Почему Зельфа отрицает, что находился в группе командарма вплоть до его гибели? Почему? 2. Куда делся второй армейский чин в кожаном пальто, попутчик Зельфы? А может, это был главный хирург 33-й армии профессор И.С. Жоров? Он, говорят, тоже щеголял в хромовом пальто тогда там, в окружении. 3. Где мог встречаться Зельфа с Жоровым (как заявляет прокурор, они были автоматчиками отсечены еще в Шумихинском лесу от группы командарма) после 14.04.42? Жоров был с Ефремовым почти до конца. 4. В.В. Титков хорошо знал И.С. Жорова и отрицает, что у дер. Козлы при подготовке их вояжа на плотах в их группе находился и профессор Жоров, а вот сам Жоров настаивает на этом в своих воспоминаниях. 5. Что за секретный союз соединял Жорова и Зельфу? 6. Главный вопрос и главная тайна: какую роль сыграли Жоров и Зельфа в неудавшемся прорыве генерала М.Г. Ефремова из окружения?»

На все эти вопросы рано или поздно придется отвечать. Уже, разумеется, не Зельфе и не Жорову. Но если они не дают покоя уже третьему поколению исследователей и поисковиков, если упорно кочуют из издания в издание, из публикации в публикацию, то тайна должна быть раскрыта. Потому что с этим очень тяжело жить. В душе формируется ощущение, что 33-я армия во главе со своим командармом генерал-лейтенантом М.Г. Ефремовым все еще там, в холодных белых снегах под Вязьмой; она все пытается пробиться к нам и не может, и мы не можем ей помочь, не можем или уже не осмеливаемся ударить навстречу. А нам очень надо выручить их. Увидеть их глаза и лица. Нам нельзя предавать их.



197

Из книги Ю.Б. Капусто «Последними дорогами генерала Ефремова»: «Зачем из Желтовки, где располагался командарм, все время подаваться на Комаровку? Зачем вышагивать то и дело эти пятнадцать километров, что за прогулка? На пятом десятке?.. Городской человек, холеный, не привыкший к таким переходам. Какие дела у него в Комаровке? Митягин все время повторяет, что недалеко от Комаровки, в ельнике дом лесника-полицая, что там и проживал какое-то время фальшивый партизан под кличкой Майор с «фифочкой», сидящей на рации. Уж не связано ли все это вместе?»

Служебное положение профессора конечно же позволяло ему достаточно свободно передвигаться от одного населенного пункта к другому. Какие встречи происходили на тех дорогах, узнать теперь трудно.



198

Как это «вполне боеспособным» может быть человек «с не совсем зажившими ранами»? Более тридцати лет записываю воспоминания фронтовиков. И они не раз рассказывали, как их «выписывали» из медсанбатов такие вот профессора. Вытряхивали в окопы, зачастую не выдав на руки даже справки о ранении. Не хочу сказать этого о нашем профессоре, нет. Возможно, он действительно «в течение 7-10 дней» вылечил половину всех раненых и больных в Западной группировке 33-й армии. Ведь в строй они действительно встали.



199

Это первая информация о больном сердце М.Г. Ефремова. Профессору, как доктору, следует верить. Возможно, поэтому штабная группа шла с частыми привалами и не столь быстро.



200

Правильно — Гончаров-Малах.



201

Мог ли командарм говорить профессору такие слова? О новой попытке взять Вязьму, о новом наступлении? Конечно, мог. Но разве что в шутку. Чтобы поднять настроение профессора. Ведь генерал отвечал за жизнь всех вверенных ему людей, в том числе и за такую особо ценную жизнь, каковой, несомненно, являлась жизнь профессора. И вот вопрос: а что было бы, если бы М.Г. Ефремов внял совету А.А. Зельфы и отправил профессора на самолете через фронт вместе с ранеными? Что было бы с остатками армии? Со штабом? С командующим? Не сложилась бы их судьба по-иному?

Писательница Юлия Борисовна Капусто в своей книге «Последними дорогами генерала Ефремова» вывела профессора под вымышленным именем Бездымный. Очень точный псевдоним: его обладатель действовал тонко, осторожно, абсолютно без дыма… Ю.Б. Капусто о нем, в частности, пишет: «Специалист он был хороший, и командарм его привечал: не мальчик был командарм и наивностью не отличался, но у Бездымного был особый талант располагать к себе». Так что отношения у профессора с командармом действительно были близкие и говорить они могли обо всем. И профессор конечно же знал многое. Очень многое.



202

Не правда ли, даже под пером профессора медицины все очень отчетливо напоминает описание западни? Как будто немцы заранее знали о том, что именно здесь нужно ждать прорывающихся. Здесь и стрелковое оружие, и минометы, и осветительные ракеты для более уверенного действия в ночное время. Все приготовлено заранее. И не только обстрел на уничтожение, а — охват, окружение на захват.



203

Обстоятельства гибели начальника особого отдела 33-й армии капитана госбезопасности Камбурга неизвестны. Никто не видел его смерти, никто не видел его мертвым. Существует версия, что он застрелился. Мог и застрелиться. Мог и попасть в плен. Хотя среди пленных его тоже не видели. Правда, то, что не видели, — это уже другая история. Профессора тоже в плену не видели. Тот же профессор о Камбурге свидетельствует совершенно определенно: «Гамбург, погибший в ту ночь…» Хотя о том, что видел его в момент гибели или мертвым, тоже не говорит.



204

То, чего профессор не видел, описывает удивительно точно, с подробностями, свидетельствующими в пользу действительной достоверности описания реально происходивших событий. Командарм действительно скончался в результате пулевого ранения в область правого виска. Но тут возникает еще один вопрос: почему рана у командарма оказалась в области правого виска, тогда как он был левша? Во время боя в лесу он стрелял из автомата и винтовки с левого плеча. Как же еще может стрелять левша? Только с левой руки. Однако же последняя пуля, выпущенная из его личного ТТ, ударила ему в правый висок.



205

Умер Исаак Соломонович Жоров в 1976 г. Можно не обратить на этот факт никакого внимания. Случайность. А можно и бесконечно задуматься…



206

Ни о какой группе партизан никто из выживших не свидетельствует. Никто. Но известно, по нескольким свидетельствам, в том числе и батальонного комиссара В.И. Ляпина, бывшего командира партизанского отряда «Народный мститель», что проводником по местным лесам при командующем был Яков Алексеевич Сорокин, председатель колхоза из деревни Лытьево. Скорее всего, это выдумка профессора Жорова. Но не просто же так профессор фантазировал спустя десятилетия после событий апреля 1942 г. Можно предположить, он создавал версию виновности полковника Ушакова. И тут следующий вопрос: зачем профессору Жорову нужен в качестве предателя полковник Ушаков? Или полковник Ушаков стал козлом отпущения? И таким образом было отведено подозрение от истинных изменников и их умысла? Вопросы, вопросы…



207

Профессор Жоров, конечно же утверждая виновность полковника Ушакова, отдавал себе отчет в том, что выступает и от имени Камбурга, и от имени командующего 33-й армией. Никто больше не подтвердил его умозаключений. Да и вообще эта информация о передаче «живым в руки немцев» генерала М.Г. Ефремова — первая во всем множестве документов и свидетельств. И тут я с профессором согласен, но снова на уровне гипотезы; возможно, такое намерение кто-то из штабной группы имел, более того, возможно, рядом с командармом действовала целая группа, которая действительно имела задание взять генерала М.Г. Ефремова и передать его немцам.

А теперь давайте подумаем: под Вязьмой действовали не просто немецкие разведчики, а группа полковника Гелена, шпиона века. Стал бы поручать опытнейший разведчик столь сложное задание «партизанам»? Вряд ли. Он бы постарался сделать своими сообщниками самых преданных командарму людей. На такую роль полковник Ушаков конечно же вполне подходил. Но одному полковнику с таким заданием не справиться. Жоров пишет о «партизанах», которые якобы и составляли группу захвата под руководством начальника связи. Чушь. Кто бы поверил незнакомым «партизанам»?



208

Характерно, что в этой редакции воспоминаний профессор Жоров правильно пишет фамилию начальника особого отдела 33-й армии.



209

Не верю я в это. Не верю. Некогда им было заниматься оперативной работой подобного характера. Надо было пробиваться к своим, уходить с контролируемой немцами территории, а не устраивать засады и поднимать стрельбу в своем лагере. Ведь сам Жоров говорит о том, что приказано было соблюдать особые меры безопасности, запрещено было даже разговаривать. Не верю. Никто из очевидцев последних часов жизни командарма и действий штабной группы не свидетельствует об этом эпизоде. Никто. Более того, офицер связи А.П. Ахромкин дважды повторил иную версию убийства полковника Ушакова. Ее подтвердил, независимо от А.П. Ахромкина, шифровальщик И.В. Якимов. Согласно версии Ахромкина — Якимова, напоминаю: начальник связи 33-й армии был убит при следующих обстоятельствах. Перед тем как идти в последний прорыв, вечером, когда уже стало темнеть, штабная группа, оторвавшись от преследования, сделала привал. По словам Якимова и Ахромкина, Камбург отозвал полковника Ушакова в сторону и со словами «Вот тебе за потерю связи!» выстрелил тому в лоб. Командующий был возмущен действиями капитана госбезопасности. Тут возникает сразу несколько вопросов: почему Камбург произвел расстрел без согласования с командармом? Почему поднял стрельбу, когда было запрещено даже разговаривать? О чем разговаривали Камбург и Ушаков? Какая тайна ушла вместе с выстрелом Камбурга? Вот почему я не верю профессору Жорову.



210

Здесь профессор рисует картину, которая может отдаленно напоминать революционный суд или приговор в условиях военного времени. Повторяю: все очевидцы утверждают иное. Стрельбы, как свидетельствуют Ахромкин и Якимов, не было. Был один выстрел. Ушакова застрелил Камбург. И тут еще один вопрос: зачем профессору понадобилась ложь о самоубийстве полковника Ушакова? Попытаюсь пофантазировать и я. Легенда о самоубийстве полковника Ушакова — гениальная выдумка! Во-первых: если начсвязи стреляется, значит, он предатель, который уличен, «разоблачен» и загнан в угол. Во-вторых: Камбург не совершал ни самосуда, ни чего-либо другого, потому что не стрелял, он просто выполнял свои обязанности. А теперь давайте поверим свидетельствам офицеров связи Якимова и Ахромкина, из которых явствует, что профессор вдобавок ко всем многим его талантам еще и талантливый выдумщик. И здесь я задаю последний свой вопрос: какова же истинная роль в трагедии 33-й армии и ее командующего генерал-лейтенанта М.Г. Ефремова уважаемого профессора медицины И.С. Жорова?






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке