51. Юг в кольце

Белая Крымско-Азовская добровольческая армия растянулась редкой цепочкой небольших отрядов от низовий Днепра до Мариуполя. Ее командующий ген. Боровский находился в Крыму, формируя свои части. Практически был создан лишь один полноценный 1-й Симферопольский полк из добровольцев, явившихся сразу после прихода белых, другие части так и остались в зачаточном состоянии. Офицеров в Крыму было меньше, чем на Украине. Многих извел и разогнал матросский террор 1917–1918 гг. Для беженцев жизнь тут была дороже и скучнее украинской. Да и ехали в Крым не для того, чтобы воевать, а чтобы отсидеться. Сильны были иждивенческие настроения: раньше от напастей защищала Германия, теперь пришли союзники — защитят они.

Обстановка была неустойчивой. Пользуясь слабостью Крымского правительства, по всему полуострову бурлила анархия. В городах велась откровенная большевистская агитация. Рабочие поглядывали на белогвардейцев и правительство косо. Под контролем большевиков оказались профсоюзы и вовсю вели подрывную работу. Отвечали протестами, митингами и забастовками на все попытки наведения порядка, на арест коммунистических агитаторов, большевистских эмиссаров, выставляли властям ультиматумы, «отменяли» и срывали мобилизации. Было полно оружия. Образовывались шайки «зеленых». По ночам вовсю шла пальба. Убивали одиночных добровольцев, грабили прохожих. Формируемые части вынуждены были вместо фронта нести охранную службу в городах, производить облавы, патрулирование, обыски по изъятию оружия. На эти «беззакония» профсоюзы отвечали новыми забастовками и агитацией против "белого произвола".

Через Украину в Крым засылались красные комиссары, создавая подпольные ревкомы и вооруженные банды. 3 января начался мятеж в Евпатории с погромами, грабежами, резней «буржуев» и татар. Туда послали батальон Симферопольского полка, ряд других подразделений с артиллерией. Разбитые банды во главе с комиссаром Петриченко засели в каменоломнях, делая оттуда вылазки и наводя ужас на весь уезд. После нескольких стычек белогвардейцы сумели выбить остатки партизан из каменоломен, многих расстреляли на месте. Действия по наведению порядка также не способствовали притоку добровольцев. Многим интеллигентам претило выступать в роли карателей. А непосредственной угрозы своему существованию вроде не чувствовалось.

Дважды, 1 и 15 февраля, Деникин обращался к генералу Бертелло с просьбами занять хотя бы маленькими гарнизонами Сиваш, Перекоп, Джанкой, Евпаторию, Симферополь, Феодосию и Керчь для обеспечения порядка, чтобы находящиеся там белые войска можно было двинуть на фронт. Для перевозки войск французам даже были выделены 3 русских парохода. Но со ссылкой на недостаток сил этого сделано не было. Союзный гарнизон продолжал оставаться только в Севастополе, поскольку французы были заинтересованы в контроле над этой военно-морской базой. Несмотря на это, союзные начальники активно вмешивались в деятельность Крымского правительства и путались под ногами у деникинского командования. Мешали и проведению репрессивных мер против большевиков, главные гнезда которых разместились в Севастополе под защитой союзной «демократии». Командование французов противилось введению в Крыму военного положения, мешало мобилизациям.

Крымское правительство Соломона Крыма под давлением то Боровского, то профсоюзов, то французов вело себя крайне непоследовательно. То объявляло мобилизацию, то отменяло ее, то призывало офицеров, то признавало офицерскую мобилизацию необязательной, добровольной, да и сам Боровский оказался не на высоте. Он проявил себя прекрасным командиром в Первом и Втором кубанском походах, но как организатор оказался не на месте и для самостоятельной работы не подходил. А хозяйство ему досталось незавидное — мелкие формирующиеся части, раскиданные по Крыму, плюс фронтовые отряды, раскиданные на 400 км по степям. Вот он и метался между Симферополем и Мелитополем, не в состоянии ни за что толком ухватиться.

К февралю обстановка стала резко ухудшаться. Правда, Крым подчистили, пальба по ночам поутихла. Зато на севере к Екатеринославу вышли красные войска Дыбенко и соединились с Махно. Русский 8-й «корпус» в 1600 человек, начавший формироваться там еще при гетмане, с боями прорвался в Крым. Против добровольцев появились регулярные советские войска, а махновские отряды быстро стали расти, сливаясь вместе, принимать правильную организацию. Начались сильные бои у пос. Пришиб севернее Мелитополя. Впрочем, говорить о каком-то определенном фронте в Таврии было трудно. Война шла по всей территории. Например, в Аскании-Нова, за 200 км от основной линии фронта, был внезапной ночной атакой противника истреблен эскадрон кавалерийского полка Гершельмана во главе с командиром. Для усиления Крымско-Азовской армии Деникин решил перебросить из Одессы бригаду Тимановского, но, как уже отмечалось, ее не отпустило французское командование.

Когда в марте союзники неожиданно сдали Херсон и Николаев, левый фланг Крымско-Азовской армии оказался открытым, и красные появились с запада, накапливаясь на левом берегу Днепра. Под влиянием их успехов и бегства французов оживилась местная анархия. По степи загуляли новые банды… Скажем, жители большого, с 10-тысячным населением, села Чаплинка, возле самого Перекопа, начали совершать регулярные набеги на добровольцев и громить их обозы. Крымские профсоюзы требовали удаления Добровольческой армии и восстановления совдепов. Железнодорожники отказывались перевозить белогвардейские грузы. Само существование жиденького фронта в Таврии становилось бессмысленным — о едином фронте на Юге уже речи не было.

Решено было отводить войска в Крым… Но сделать это становилось непросто. И с севера, и с запада красные наступали уже крупными силами. Взяли Пришиб, шли от Каховки, отрезая фронтовые части от Перекопа. Началась эвакуация Мелитополя. Основная часть войск отступала к Бердянску, пробиваясь на соединение с Донецкой группой Добровольческой армии. Был разгромлен Сводно-Гвардейский полк, где батальоны носили названия старых полков Преображенский, Семеновский и т. п. Эта попытка возрождения русских традиций оказалась неудачной — кроме немногих настоящих гвардейцев, в полк набились как раз любители внешнего шика. Сдерживал натиск красных только ген. Шиллинг, с боями отступая от Мелитополя к Геническу с батальоном Симферопольского полка и горстью других войск. Второй батальон того же полка занял позиции у Перекопа.

К обороне Крым был не готов. Учитывая присутствие союзников, этот вариант всерьез даже не рассматривался. 26 марта главнокомандующий союзными войсками в Восточной Европе ген. Франше д'Эспре, посетив Крым, заявил, что Севастополь оставлен не будет, что русским надо продержаться 2 недели, после чего они получат существенную помощь. 29-го Шиллинг, бросив бронепоезд и несколько орудий, вынужден был оставить Чонгарский полуостров и отойти в Крым. У него не было даже взрывчатки, чтобы уничтожить за собой мост. Правительство срочно командировало туда гражданского инженера Чаева, и мост все-таки взорвали. Попробовали защищать Перекоп, собрав здесь все силы — 25 орудий, Симферопольский полк, разные зачаточные формирования, вроде Виленского полка (50 чел.). Наконец-то и союзники прислали подкрепление — одну роту греков, 150 штыков. Три дня красные пушки бомбардировали Перекоп, а 3 апреля пошли на штурм. Несмотря на подавляющее превосходство противника, он был отбит. Но выяснилось, что одновременно с лобовой атакой красные перешли Сиваш и выходят в тылы белогвардейцев. Эту идею подал Дыбенко хитрый батька Махно. Фрунзе в 20-м году лишь повторил его маневр. Любопытно, что бои за Крым весной 19-го очень похожи на репетицию осени 20-го, только меньшими силами. Тот же удар красных от Каховки, тот же прорыв отступающих белых через Чонгар, тот же Перекоп, обход через Сиваш. И так же, как полтора года спустя, белые отступили, пытаясь закрепиться у Юшуни, где в перешеек вкраплено несколько озер с узкими дефиле.

Командующий силами союзников полковник Труссон заявлял, что окажет содействие и техническими средствами, и войсками, но при условии, что будет удержана Юшуньская линия обороны. А никакой «линии» не было, даже окопов. Ходили в штыки или отстреливались, лежа в цепях. Через день подавляющими силами красных она была прорвана. Белогвардейцы еще пытались сопротивляться. Подошел отряд энергичного полковника Слащева, сорганизовавшего разбитые части и начавшего контрнаступление. Отбросили красных на 15 км, подступая к Армянску. Но силы были неравны, контрудар выдохся, и белые покатились назад. К тому же, воспользовавшись переброской всех защитников на Перекоп, красные начали высадку десантов через Чонгарский пролив и на Арабатскую стрелку. Создалась угроза полного окружения и уничтожения белых сил на Перекопском перешейке. Они начали отход на Джанкой и Феодосию. Крымское правительство переехало в Севастополь.

Между тем из Парижа уже было получено распоряжение о выводе союзных войск из России. И французы уже потихоньку начали эвакуацию. Только рекордно сжатые сроки, как в Одессе, не ставились. Дело в том, что в Севастополе сел на мель французский линкор «Мирабо», и требовалось выиграть время, чтобы закончить работу по его снятию. Труссон, назначивший себя военным губернатором, теперь заявлял, что распоряжений о защите Севастополя у него нет, что обороняться он сможет лишь 3 дня (у него было 3 тыс. чел. и несколько батарей), что для прочной обороны нужно не менее 10 тыс. чел., и надо выиграть время до их подхода. Правда, войска вскоре прибыли — 2 тыс. алжирцев и 2 тыс. сенегальцев. Но прибыли лишь по инерции старых приказов, чтобы продефилировать по улицам, прикрыть эвакуацию и снова сесть на корабли.

12.04 Труссон и адмирал Амет предложили коменданту крепости ген. Субботину и командующему русскими кораблями адм. Саблину, чтобы все учреждения Добровольческой армии немедленно покинули Севастополь. В дополнение французы фактически ограбили Крымское правительство, потребовав 10 млн. руб. "на расходы по Севастополю". Труссон вел себя крайне нагло, угрожая русским чинам арестами и приказав не выпускать суда из порта. В результате французам передали "на хранение" эвакуированные ценности Крымского государства с тем, чтобы из этих денег оплатить "расходы на нужды края", а остаток был бы передан одной из русских миссий в Европе. 16.04 ушли последние русские корабли, увозя белогвардейцев и беженцев в Новороссийск. Самые дальновидные и удачливые добрались с союзниками до Константинополя, образовав там первую, "одесско-севастопольскую" волну эмиграции, наиболее благополучную в материальном отношении, т. к. еще имели возможность как-то устроиться, найти работу. А французы попросту заключили с большевиками недельное перемирие, закончили снятие с мели «Мирабо» и ушли из Крыма.

Отступившие части несостоявшейся Крымско-Азовской армии, около 4 тыс. чел., сумели закрепиться на Акманайской позиции, на перешейке Керченского полуострова, прикрытые с моря огнем русских и английских кораблей. Восточная часть Крыма на этот раз осталась за белыми. А по остальной территории полуострова пошел Дыбенко, как средневековый завоеватель, ворвавшийся со своими ордами в чужое царство. Второй раз покатились по Крыму ужас и смерть. Например, офицеров и белогвардейцев этот бравый матросик, один из любовников Коллонтай, приказывал связывать проволокой по нескольку человек и такими «букетами» топил в море. Трофеи он взял богатейшие — много почти исправных кораблей, которые не смогли уйти своим ходом из-за мелкого ремонта (а все буксиры захватили французы), огромные запасы русского, германского и французского военного имущества, брошенные союзниками на складах. После этого часть красных войск осталась в Крыму против Керченского перешейка, а другая часть перебрасывалась в Донбасс — добивать казаков и Добровольческую армию.

А Деникин в тот момент был отнюдь не в состоянии помочь ни Крыму, ни наступающему к Волге Колчаку. Если зимнее наступление на Дон с севера кое-как удалось остановить, то в марте началась новая операция красных. Два концентрических удара наносились по флангам Вооруженных сил Юга России, 8-й и 13-й армиями в Донбассе, отрезая части Добровольческой армии от казаков, и 10-й армией из Царицына на Тихорецкую, отрезая Дон от Кубани. Сразу после освобождения Северного Кавказа на помощь донцам, для затыкания гигантских прорех их фронта были переброшены лучшие части — кубанская конница Шкуро, Дроздовский, Марковский, Корниловский полки. Возглавил эту группировку поначалу Врангель. Здесь завязались тяжелейшие бои. Соединенные силы 8-й и 13-й армий красных наступали в среднем течении Северского Донца. Численный перевес большевиков был подавляющим, план операции разработал Тухачевский, уже считавшийся выдающимся талантом. Но лавина красных частей нарвалась на стойкую оборону добровольцев. Они цеплялись за каждую естественную преграду — балку, реку, овраг, белое командование умело маневрировало конницей, быстро перебрасывая ее с одного угрожаемого участка на другой. Все атаки красных отбивались.

О напряженности сражения говорит тот факт, что прошедший две войны и уже отличившийся в гражданскую Врангель получил тяжелый нервный срыв и вынужден был взять отпуск по болезни. Его заменил Я. Д. Юзефович. В разгар боев он писал Деникину:

"С правого берега Дона надо убрать ядро Добровольческой армии корниловцев, марковцев, дроздовцев и другие части, составляющие душу нашего бытия, надо их пополнить, сохранить этих великих страстотерпцев — босых, раздетых, вшивых, нищих, великих духом. На своих плечах потом и кровью закладывающих будущее нашей родины… Сохранить для будущего… Всему бывает предел… И эти бессмертные могут стать смертными".

Но заменить их было некем, и «бессмертные» держались. Мало того, сами наносили красным поражения контрударами. Разметав большевистские полки, они вышли к пригородам Луганска, где располагался штаб 8-й армии, вынужденный бежать в Миллерово. Лишь всеобщая мобилизация шахтеров помогла красным отстоять город и ликвидировать прорыв. Но если здесь благодаря отчаянному героизму добровольцев удалось сорвать планы вражеского наступления, не пропустить красных в глубь Донбасса и предотвратить опасность взрыва среди большевистски настроенных шахтеров, то совсем иначе сложилась ситуация на восточном фланге фронта.

После разгрома 11-й армии две ее дивизии, назвав себя Особой соединенной армией, отошли в Сальские степи, заняв район между расположением донцов и добровольцев. Несколько раз их пытались разбить, но они уходили по степям, а затем возвращалась. «Столица» этой группировки, большое село Ремонтное то и дело переходило из рук в руки. В феврале произошла реорганизация красных войск в низовьях Волги. Из остатков 11-й и 12-й армий в Астрахани создавалась новая 11-я. А 10-я, существенно усиленная, перешла из Царицына в наступление на Тихорецкую. Казаки Мамонтова, доселе еще державшиеся против нее, начали пятиться. 10-я армия установила связь с "Особой соединенной" и подчинила ее себе под названием Ставропольской группы. Точно так же была включена в состав армии бесхозная Каспийско-Степная группа Жлобы. Сейчас эти части, оказавшиеся в стыке двух белых армий, пришлись очень кстати.

8 марта последовал комбинированный удар. 20-тысячная Ставропольская группа из 6-й кавалерийской и 32-й стрелковой дивизий рванулась на запад и пошла на Великокняжескую (Пролетарск), обходя части Мамонтова с фланга и тыла. Одновременно в лоб, на Котельниково, их атаковали 4-я кавдивизия Буденного и 37-я. Сопротивление казаков, оказавшихся в полукольце, было подорвано. Вслед за Северным рухнул и Восточный фронт Донской армии. Казаки спасались по степям, кто мог — отходили за Маныч. Великокняжеская пала. Красные части форсировали Маныч, и на подступах к Торговой (Сальск) Ставропольская группа соединилась с основными силами 10-й армии, создав здесь значительный плацдарм. К началу апреля большевики заняли Торговую, Атаманскую, разведкой вышли к Мечетинской. Между Доном и Кубанью осталась узкая, каких-нибудь 100 км, перемычка с единственной ниткой железной дороги. Сюда белое командование бросало все, что можно. Дошло до того, что в Екатеринодаре как последний резерв формировался офицерский отряд из тыловых учреждений, которому предполагалось придать несколько танков, только что привезенных англичанами. Для стабилизации фронта кубанские и добровольческие части перебрасывались сюда обратно с западного участка, отчего в Донбассе увеличивалась нагрузка на тех же «бессмертных», тех же "великих страстотерпцев".

Лишь с севера фронт оставался более-менее спокойным. В Донской армии после разгрома оставалось всего 15 тыс. чел., она срочно нуждалась в укреплении и переформировании. Но был здесь и благоприятный фактор. В тылу у красных сидело, как заноза, верхнедонское восстание. Область восстания была окружена заградотрядами. Все, кто хотел выйти из блокированных районов или попасть в них, уничтожались на месте. В окрестных станицах брали заложников. Хотя масштабы геноцида в еще не восставших местностях Дона большевики вынуждены были сократить, мириться с повстанцами они не собирались. Член РВС 8-й армии Якир приказывал:

"…Полное уничтожение поднявших восстание, расстрел на месте всех, имеющих оружие, 50-процентное уничтожение мужского населения. Никаких переговоров с восставшими быть не должно".

Хотя, для сравнения, повстанцы семьи большевиков репрессиям не подвергали. И пленных брали. И смертная казнь у них была отменена. Правда, пленным комиссарам, чекистам, трибунальцам от этого было не легче. Они натворили столько зла, что население отбивало их у конвоиров и расправлялось самосудами. Да и конвоиры таких пленных не жаловали, часто устраивая им "попытки к бегству".

На подавление восстания бросались все новые и новые части — школы красных курсантов, резервные полки, латыши-каратели, флотские экипажи, коммунистические дружины. Всего против казаков действовало до 25 тыс. штыков и сабель при подавляющем огневом превосходстве. Повстанцы к апрелю выставили на фронт около 35 тыс., организованных в 5 дивизий и 1 бригаду под командованием своих, станичных офицеров. У них уже было полное количество винтовок, 6 батарей, 150 пулеметов, взятых в боях. Но боеприпасов катастрофически не хватало. Патроны делились поштучно, по нескольку сот на дивизию. Каждый день шли бои под Каргинской. Красное наступление было отброшено от Еланской с большими потерями. Большевики все еще не оценили силу казачьего патриотизма и организации. Перебрасываемые сюда силы они вводили в бой отдельными частями, на разных участках — и терпели поражения.

С апреля восстание все больше привлекает внимание Москвы. 20.04.19 Ленин пишет Сокольникову:

"Верх безобразия, что подавление восстания казаков затянулось".

24.04 телеграфирует еще более откровенно:

"Я боюсь, что вы ошибаетесь, не применяя строгости, но если вы абсолютно уверены, что нет сил для свирепой и беспощадной расправы, то телеграфируйте немедленно. Нельзя ли обещать амнистию и этой ценой разоружить? Посылаем еще двое командных курсов".

25.04 о том же пишет Склянскому:

"Надо сговориться с Дзержинским о том, чтобы он дал самых энергичных людей, и не послать ли еще военные силы? Еще надо, если там плохо, пойти на хитрость".

Общая политика «расказачивания» оставалась между тем неизменной. Для примера можно привести телеграмму Ленина от 15.05:

"Кострома. Луначарскому. Двиньте энергичное массовое переселение на Дон из неземледельческих мест для занятия хуторов. Курсантов тоже пошлем".

Но казаки пока еще продолжали держаться и даже побеждать. 25.04, разгромив 1-й Московский полк, они заняли Букановскую и Слащевскую. Волновался не только Верхнедонской округ. Брожение началось в соседнем, Хоперском. В станице Урюпинской готовил восстание войсковой старшина Алимов. Оно должно было начаться 1.05, но накануне Алимов и его сторонники были схвачены и расстреляны. Не все соглашались быть карателями. В Усть-Хоперской восстал красный Сердобский полк, сформированный из самарских и саратовских крестьян. Прибывшего их усмирять комбрига подняли на штыки и перешли на сторону повстанцев, сдав им станицу. В Купянске восстала запасная бригада 8-й армии. Но тут мятежникам деваться было некуда, бунт подавили, 48 человек расстреляли. В начале мая была установлена связь с Новочеркасском по воздуху, аэропланами Донской армии. Было переслано письмо атаману Богаевскому с просьбой о немедленной помощи. Авиарейсы стали ежедневными. По мере возможностей тогдашних самолетов повстанцам стали поступать винтовочные патроны, по нескольку штук трехдюймовых снарядов в сутки.

А на Юге произошла еще одна короткая белогвардейско-грузинская война. Каждый солдат был на счету, почти все войска с этой границы Деникин перебросил на Кубань, к месту прорыва. На границе осталось лишь несколько рот очень слабенького состава. Этим воспользовались грузины. Они сконцентрировали под Сухуми 8 батальонов, конный дивизион и 4 батареи своей Народной гвардии. На пограничной реке Бзыбь стоял отряд англичан, выполнявший роль нейтральной силы, разделяющей стороны от столкновения. Они занимали единственную переправу — мост на Сухумском шоссе. Но грузины перехитрили миротворцев, тайно соорудили несколько паромов и переправились в другом месте. На их стороне выступили отряды «зеленых», русских крестьян-дезертиров, прячущихся в горах от деникинской мобилизации. Понятно, для них приход грузин был блатом, избавляя от преследований властей и угрозы попасть на фронт.

Обходимые с флангов и угрожаемые с тыла, малочисленные белогвардейцы без боя оставили Гагры и отступили в Сочи. Англичане рассердились на грузин, потребовали немедленно прекратить военные действия, и наступление было остановлено. Но Гагры Грузия оставила за собой. Дело в том, что до революции большое количество земли здесь принадлежало герцогу А. П. Ольденбургскому. Это он решил устроить на диком берегу курорт на уровне европейских. Основал здесь "климатическую станцию", разбив парки, осушив болото, благоустроив местность, создав пляжи, построив пансионаты и лечебницы. И одновременно для удобства добился включения Гагр в состав Черноморской губернии из состава Кутаисской. Сославшись на этот факт, грузины заявили, что раньше Гагры принадлежали к Кутаисской губернии, то есть относятся к Грузии. Граница установилась по р. Мехадырь южнее Адлера. Вот по результатам этой микровойны Гагры и сейчас принадлежат Грузии, а не России.






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке