Глава VI

БЕЖЕНСТВО: ОТ КРУШЕНИЯ К НАДЕЖДЕ

1922 год принес эмиграции в Маньчжурии самые тяжелые испытания: окончательно рухнула власть белых в последнем оплоте Белого движения — Приморье.

Маньчжурию, особенно Восточную линию КВЖД, где теперь стали расселяться уссурийские казаки, и Харбин (большое число военных, а также гражданские беженцы) наводнили новые толпы людей, потерявших все — деньги, работу, средства к существованию, Родину…

Многочисленные воспоминания представителей старшего поколения дальневосточной эмиграции о пережитом, которые мне, к счастью, все же удалось собрать, как капля воды отражают общие чувства, мысли и чаяния людей (а их были десятки и сотни тысяч!), те трудности, страдания и лишения, которые им пришлось пережить… Но чего нет в этих воспоминаниях — так это пустых жалоб, бездеятельности, пассивности. Напротив, они наполнены движением, действиями и поступками людей, их усилиями вновь найти себя, настоящей борьбой не только за свое выживание, но и за то, чтобы наладить в новых условиях жизнь, обрести в ней достойное место. Люди, не брезгуя самой черной и неблагодарной работой, брались за все, что только могло обеспечить им средства к существованию и продвижение вперед. И самое главное — они не сидели сложа руки, а учились новым профессиям и занятиям, тяжело работали, настойчиво овладевали знаниями, мужественно боролись с лишениями, стойко преодолевали бесчисленные препятствия, тяжело трудились, чтобы создать будущее для себя и своих детей. В этом, видимо, и крылась причина их успеха. Воспоминания этих людей свидетельствуют, что они в трудных условиях стремились вновь обрести смысл жизни, найти себе достойное занятие, приобрести новое дело своей жизни.

Чтение этих впечатляющих документов заставляет нас страдать и сопереживать, сожалеть и восхищаться. Оно возвышает. Отдаешь дань уважения мужеству, стойкости, твердости характера, огромной жизненной силе этих людей — лучших представителей своего народа. Начинаешь испытывать чувство гордости за этих людей, за свою принадлежность к этому народу.

Наши отцы и деды, скажу я с полным основанием как историк проблемы, — испытывали не только физические, материальные лишения и трудности, гораздо более горшими были их моральные, нравственные муки — несправедливая утрата всей прежней жизни, прежних, совершенно личных, отнюдь не политических в первую очередь, порядков. Потеря всего прошлого при той неизвестности, которая окутывала их будущее.

Особую группу беженцев, их, пожалуй, основной костяк составляли в Китае русские военные — солдаты и офицеры Российской Императорской армии. Для выражения той горечи и даже отчаяния, которые испытывала эта категория беженцев, характерна статья "Обокраденные" в "Русском голосе" (1920) — это чувства людей, потерявших все.

"Я не говорю о пропаже имущества или потере близких людей, — говорит один из них, — нет. Я потерял свою родину, и когда найду ее снова или она обретет меня — Бог знает. Вот это самое чувство особенно гнетет меня".

Человек говорит о том, что ранее он был "социал-патриотом". Теперь он и — патриоты, а он "предатель родины" и он и называют его не только "реакционером", но и "прихвостнем буржуазии". "Вот маемся мы, в поисках работы, мыкаемся по городу, дрова в вагоны грузим, а в то же время прихвостнями буржуазии числимся… Теперь вы поймете меня и мое настроение. Обокраденный кругом, я чуть ли не ежедневно слышу толки о том, что красные творят национальное дело"…

Да. Люди страдали, терпели нужду и голод. Но боролись и выживали.

Живым примером такой стойкости в борьбе с трудностями первых лет эмигрантской жизни, высоких духовных качеств стала для меня жизнь и судьба верных друзей нашей семьи и семьи Тешиных — Альфонса Юлиановича и Елены Кесаревны Романовских.

Имя А. Ю. Романовского известно многим — по Харбину, Шанхаю и Пекину. Он был и преподавателем нашего Лицея Св. Николая.

Боевой офицер Российской императорской армии, участник Первой мировой войны, награжденный пятью боевыми наградами ("Анна" 4-й степени с особой надписью "За храбрость в дни Галицийских боев и на Карпатах"; "Станислав" 3-й степени, "Анна" 3-й степени, "Станислав" 2-й степени, "Владимир" 4-й степени — все с мечами и бантами), трижды раненный, Альфонс Юлианович после тяжелой контузии стал инвалидом, был демобилизован и освобожден от военной службы.

Описывая в своих воспоминаниях первый период своей гражданской жизни, уже после революции, он пишет: "…Во время своей службы в кооперативе я имел дело с посетителями разных взглядов на вещи, как житейские, так и политические. И часто приходилось слышать от некоторых из них неодобрительные отзывы об офицерах царской армии. Причем очень часто подчеркивалось: мы знаем, что ты бывший офицер и что все бывшие офицеры — контрреволюционеры, и все равно наступит день, когда со всеми ими мы расправимся.

При этих разговорах мое душевное состояние было не в пользу спокойной жизни на новых началах. Хотя в потемках своей души я не чувствовал своей какой-то вины перед народом, перед человечеством, перед новой властью. Но, под влиянием всех этих разговоров, чувствовал, отчасти, себя виноватым, что волею судеб пришлось мне защищать родину от внешних врагов, став случайно, из-за войны, офицером ускоренного выпуска и таким образом — участником так называемой империалистической войны. Всякая политика для нас тогда была чужда. Положа руку на сердце — мы шли и клали свои головы во имя защиты и спасения своей дорогой родины. Так было и так будет всегда при любой власти, у кого любовь к родине превыше всего.

…Но факт остается фактом, и я стал задумываться, каким образом после всех своих ратных трудов на поле брани обрести себе более спокойную жизнь. И уже в то время имел сообщение о КВЖД, что там русские живут и работают спокойно".

Уходя от "революционных" солдатских эксцессов, А. Ю. Романовский с семьей (жена, беременная вторым ребенком, дочь Ия полутора лет) постепенно передвигался на восток, имея намерение уехать в Маньчжурию.

В Чите во время тяжелых родов умирает жена, подарив ему вторую дочь — Галинку.

"Трудно передать всех моих переживаний в этот момент, — пишет он. — Представьте себе, в незнакомом городе, где не было ни родных, ни знакомых, я, молодой человек, не имея еще полных 25 лет, остался один с двумя детьми: одной около полутора лет, а другой всего несколько дней.

Но недаром говорит старая русская пословица, — "свет не без добрых людей". О моем положении прослышала одна военная семья из местного интендантства. Они приехали ко мне на квартиру, помогли в похоронах моей жены, забрали меня с дочерью Ией и новорожденной к себе и стали подыскивать воспитательницу к моим детям.

Поступил я на работу вновь в Интендантство, был назначен заведующим интендантскими складами. Привел в порядок могилку своей жены, поставил памятник и сделал на нем следующую надпись: "Здесь покоится прах жены штабс-капитана Романовского. Разлученный с тобой на земле, душой я вечно с тобой. Спи спокойно, мое дорогое золотце". Так, вероятно, и стоит по сей день [это было написано в 1971 г.! — Г. М.] эта запущенная могилка, заброшенная всеми. А может быть, от времени и следа уже от нее нет"…

В Харбин, в первый раз в командировку, Альфонс Юлианович попал в конце 1919 г. и был брошен здесь своей службой на произвол судьбы — с дочерьми и няней. Вынужден был уехать во Владивосток, где устроился заведующим Офицерским собранием формировавшейся здесь Пограничной стражи, и аккуратно высылал все свои средства на содержание детей в Харбине.

И тут… "Будучи в одном обществе, я встретил девушку, гречанку, на которую невольно обратил внимание, в мою душу запали ее черные выразительные глаза, и лицо, само по себе было приятное. Я стал за ней ухаживать. И во время очередной встречи почувствовал, что получаю взаимность. При общих разговорах вопрос не ставился кто и что она за человек. Но отношения наши становились все более дружественными, и в моем сердце затаилась мечта жениться на ней и этим актом найти мать своим детям. Но подходил я к ней с этим вопросом осторожно.

Но как-то невзначай я ей задал вопрос:

— Вы девица?

Последовал ответ:

— Нет, я вдова и имею от покойного мужа двух детей — сына трех лет и дочь четырех.

И рассказала всю историю своей житейской неудачи…

Когда я узнал историю о том, при каких обстоятельствах она стала вдовой, и ее семейное положение в настоящее время, мне стало ее жаль, но сердцу и не откажешь в его чувствах. А проблема соединить в одну семью четырех малюток, не повинных ни в чем, делом была серьезным, и нужно было подумать как ей, так и мне. Тем более, что ей было всего 20 лет, а мне, как я уже писал — неполных 25. Но жребий был брошен. По взаимному соглашению обе стороны решили взять на себя такую ответственность по воспитанию этих сводных детей. В один прекрасный день мы обвенчались, ее детей я усыновил и, согласно личного своего желания, в честь погибшего их отца присвоил им его отчество — Федоровичи, а не Альфонсовичи. И так получилась одна семья, в которой и горе, и радость пришлось делить пополам и иметь сплошную борьбу за свое существование…".

При эвакуации из Владивостока в Харбине обосноваться было невозможно. Удалось "зацепиться", с большими трудностями, в русском поселке при станции Цицикар. Елена Кесаревна часто просиживала до утра за иголкой, поддерживала семью шитьем, а Альфонс Юлианович весной начал было работать на дороге по лесонасаждению. Дело в том, что окружавшие Цицикар сыпучие пески заносили станцию, которая вся была в песчаных буграх, а улиц как таковых вообще не было, они все были занесены песком.

И тут А. Ю. Романовский описывает весьма характерное для КВЖД того времени явление:

"Управляющим дорогой был Остроумов, он часто наезжал, осматривал весь поселок и приказывал вести борьбу с этими сыпучими песками. Пошел я в качестве поденного рабочего. Полдня проработал, копал ямы, а после обеда зовет меня лесовод и говорит, что извините, но я Вас не могу держать на этой работе, так как учком протестует, что я Вас принял, а Вы — бывший офицер, и потому нельзя Вам дать работу на участке [А работы на участке, как отмечает автор, было очень много. — Г. М.]. И протягивает мне 30 копеек из своего кармана за полдня. Ясно, я этих 30 копеек не взял и поблагодарил, что он хотел дать мне работу, но раз протестуют, так и ладно".

Удалось взять за 120 руб. (на 20 % дешевле всех остальных) подряд на планировку одной из улиц поселка. Надо было, — пишет А. Ю., — с будущей улицы сначала убрать песчаные бугры, потом ее, уже с ровной поверхностью, распланировать, уложить на нее слой навоза, вновь покрыть песком, посадить деревья. "Тогда я пригласил из бывших офицеров, проживающих на станции Цицикар, 7 человек, а сам — восьмой. Взяли носилки деревянные с ящиками и лопаты и приступили к работе. Со стороны была картина непривычная. Обыкновенно на всех работах увидишь одних рабочих-китайцев, а тут появились на улице русские ребята, в гимнастерках, в брюках галифе и в сапогах. Железнодорожники прохаживались по улице, засматривались на эту необычную картину. И пошли разговоры: работают как львы.

Эту работу закончили и сдали за 15 дней, заработав таким образом на брата по 15 рублей. И вместо установленной поденной работы по 60 коп. в день каждый из нас выработал в день по 1 руб. Таким вот образом я попал в рядчики КВЖД.

Приезжал на нашу станцию управляющий дорогой Остроумов. Он имел привычку при своих осмотрах очередных станций ходить по закоулкам и задам поселка. Причем всегда бегом, а за ним следовала целая вереница служащих: начальник участка, смотритель и все другое начальство. На ходу он находил непорядки, распекал за грязь и т. д. Осмотрел принятые меры по укреплению песков, посадки деревьев признал правильными, планировку улиц таким способом утвердил. И приказал, чтобы, кроме этих работ, вокруг поселка со стороны, откуда дуют ветры и несут песок из дюн, установить деревянные щиты вышиной по три сажени каждый, чтобы задержать несущиеся пески и не дать им засыпать ж. д. поселок ст. Цицикар.

Эту работу мне, как уже рядчику, удалось заполучить тоже. Которую я и выполнил со своей вновь организованной рабочей группой из бывших офицеров. Так что на некоторое время мы нашли источник для своего существования", — так завершает Альфонс Юлианович описание этого первого этапа своей новой жизни (рукопись находится у автора).

Ноябрь—декабрь 1920 г. КВЖД забита беженскими эшелонами. Теплушки… Молодая мама в вагоне (мальчик спит в уголку на сложенном вдвое зимнем пальто) ночью вяжет крючком бесконечные пуговки. Час-другой — дюжина пуговиц. Получишь завтра пол-иены, значит, три бутылки молока для тебя. Посидеть всю ночь — то и четыре дюжины можно сделать. Но только свечи! Ведь фунт 50 сент.

Но не нужно акцентировать лишь одни страдания этих русских людей, напомню: только за границей они спасли свои жизни.

А такое нарочитое, сохраняющее определенный политический подтекст, подчеркивание страданий, якобы бедственного положения основной массы "белых" эмигрантов, хотя теперь, слава Богу, уже не "агонии", как писалось до сих пор, отчетливо просматривается и сегодня в работах некоторых современных российских историков.

Бедняки и несчастные люди были во множестве в этот период, да и позднее, также и в советской России. Право, стоит оглянуться и посмотреть, как жили в эти годы простые люди на советской родине. Хозяйственная разруха, террор против народа, реквизиции, поборы, массовые расстрелы крестьян, духовенства, аресты, страшный голод в Поволжье, унесший сотни тысяч, если не миллионы жизней как намеренный, искомый результат политики Ленина и РКП(б), утрата духовных ценностей, постоянное неизгладимое чувство страха, оставшееся в подсознании на многие последующие десятилетия… Многое можно еще к этому добавить.

Беженцы же, к счастью для них, ничего этого не испытали… Хотя они и жили на чужбине, но не испытывали гнета и унижения со стороны китайских властей. Они постепенно преодолевали трудности, добиваясь для себя спокойной и обеспеченной жизни.

Врач Н., который в условиях безработицы начал с того, что бесплатно обходил больных на Зеленом Базаре, а потом, когда они поверили в него, брал с них по 30 копеек за визит…

Новоявленные невольные "купцы", начинавшие с грошовой торговли вразнос, затем на лотке, потом открывавшие собственные лавки и магазины.

Домашние хозяйки, с их домашними столовыми, где было все так вкусно и очень дешево…

Нужда вызвала к жизни появление сначала в Железнодорожном собрании, затем в других городских ресторанах и кафе так называемых интеллигентных кельнерш, составивших эпоху в жизни Харбина. О дамах, часто из среды интеллигенции, бравшихся за эту нелегкую работу, слагали стихи. Когда многие из них стали оставлять свои рабочие места, что позволили возросшие заработки мужей, газеты особо отмечали это явление как примечательное для истории Харбина.

И упрочивалось благосостояние, росли предприятия, лавки, магазины, рестораны и кафе, постепенно крепчая и приобретая вид, в конце концов достойный своего иногда слишком громкого названия.

Вместе с тем совершенно очевидно, что оставалось и немалое число людей, не нашедших себя, не добившихся высоких заработков, остававшихся бедняками. В эмиграции оказалось и очень много инвалидов, детей-сирот, просто одиноких пожилых людей, которые постоянно нуждались в благотворительной помощи и получали ее (см. раздел Благотворительные организации российской эмиграции в Маньчжурии в моей работе "Российская эмиграция в Китае. 1917–1924 гг.", с. 62–71).

Но в целом уже в первые тяжелейшие годы российская эмиграция продемонстрировала громадную жизненную силу, умение и способность выживать в неимоверно трудных условиях. Она сумела возродить свою жизнь — напряженно трудясь, борясь за каждый кусок хлеба, изыскивая всевозможные средства к существованию. За какие-то два-три года эти люди, занимаясь торговлей, работая в промышленности, в сельском хозяйстве, сумели встать на ноги, в ряде случаев открыть собственные предприятия, создать крепкие сельские хозяйства самого разного профиля, вызвав в Харбине и на линии небывалый подъем легкой и пищевой промышленности, сферы бытового обслуживания, торговли и предпринимательства.

Вот факты, которые поражают, но это — абсолютная реальность!

В условиях беженства (как правило, потери всей собственности) к началу 1925 г. у российских владельцев в одном Харбине, благодаря их трудолюбию, настойчивости и предприимчивости, уже имелось: 5 коммерческих банков, 4 тепловые электростанции, 8 паровых мельниц, 66 заводов и фабрик (в том числе 10 водочных), более 260 различных мастерских, 12 транспортно-страховых компаний, 25 предприятий оптовой торговли, 44 торговых склада (в том числе 11 лесных), около 100 промтоварных и 180 продовольственных магазинов, более 150 предприятий общественного питания, 3 театра, 8 кинотеатров, 25 типографий и издательств, 32 гостиницы, 66 аптек, 34 книжных и писчебумажных магазинов, около 165 предприятий различных коммунальных услуг и пр., и пр. — всего более 1200 производственных, торговых и финансовых предприятий, культурных и иных учреждений, принадлежащих российскому капиталу.

Цифры, которые можно было бы назвать фантастическими, не будь они, повторюсь, совершенно реальными!

Все это подсчитано мною по книге: "Весь Харбин на 1925 год: Адресная и справочная книга". По образцу суворинских изданий: "Весь Петроград", "Вся Москва". Харбин, 1925, 470 с. Редактор-издатель — Сергей Тимофеевич Тернавский, проживавший по адресу: Сунгарийский пр., 25/118. кв. 1. Он выпускал такие объемистые ежегодники вплоть до 1927 г. Поистине, перед подобным титаническим трудом нужно снять шляпу!

Но это ведь только в одном Харбине! А сколько сотен таких предприятий было создано эмигрантами на всех трех линиях КВЖД и по всей Северной и Южной Маньчжурии? А в таких ее городах, как Гирин, Чанчунь, Мукден, Дайрен, Порт-Артур, всех других?.. А в Китае?

Этого до сих пор еще никто не подсчитал!

Можно подытожить так: энергия, инициатива и трудовая настойчивость российских эмигрантов в Маньчжурии в начальный период беженства — 1917–1924 гг. — не только позволили им выжить и постепенно укрепить собственное материальное положение, но и в значительной степени способствовали быстрому развитию всей экономической, общественной и культурной жизни края, внесли крупный вклад в дело его образования, науки, медицины, в развитие сельского хозяйства, торговли и промышленности. И сделано это было отнюдь не только в интересах одного русского, но и всех народностей и народов, населявших в тот период Маньчжурию и населяющих ее сегодня.

Всех назвать, конечно, просто невозможно… Но кто же были эти, хотя бы наиболее выдающиеся, представители российского капитала?

Но сначала отдадим долг памяти тем русским дореволюционным промышленным магнатам, купцам, золотопромышленникам, которые, разоренные советской властью, лишенные нажитых повседневным трудом средств и капиталов, прибыли в Харбин и уже не сумели здесь снова начать с нуля, основать новое дело. Все равно! — Честь им и слава!

Назову пока лишь некоторые имена:

Иван Васильевич Рязанцев, крупный промышленник Приуралья. Александр Петрович Самарин, крупный коммерсант, в Харбине одно время представитель Забайкальского Акционерного общества. Поликарп Матвеевич Емельянов, крупный золотопромышленник, миллионер. Константин Иванович Иваницкий, тоже золотопромышленник, алтайский миллионер. Иван Алексеев, крупнейший пароходовладелец на Амуре. Василий Лаврович Жернаков, крупнейший торгово-промышленный деятель Сибири.

Наиболее крупные фабрично-заводские предприятия, принадлежавшие в 20-х годах выходцам из России (по неполному списку): альбуминный завод (В. Ф. Ковальского), "Огнеглина", "Вегедека"; лесопильные — В. Ф. Ковальского, его же фанерный в Старом Харбине, Наследников Л. С. Скидельского, Бр. Воронцовых, Бр. Поповых, Бр. Шевченко и K°; Табачная фабрика (Т/Д Лопато С-вья), Соединенное Товарищество пивоваренных заводов, кондитерская фабрика "Виктория" (с 1923 г.), чайная фирма И. Ф. Чистякова; П. П. Деденев, Уссурийское Товарищество; "Якорь", парфюмерная и мыловаренные фабрики Торгового дома И. В. Кулаев и С-вья; Т/Д Бр. Головановы (овчинно-шубный); Тетюков и K° (паточный); П. А. Селиванов, Товарищество Техно-Химических заводов (свечные); "Альфа" Б. М. Сапиро (сыроваренный), М. С. Барский (чугунолитейный), другие.

Теперь коротко о некоторых из упомянутых выше предпринимателях.

Лесное дело. Владислав Федорович Ковальский начал свою деятельность в Маньчжурии с 1898 г., и в 1923 г. тоже праздновал 25-летний юбилей работы в крае, вместе с КВЖД. Под пятью лесными концессиями он имел 5410 квадратных верст леса. Здесь им были проложены 400 верст подъездных путей (в том числе 100 верст широкой колеи), на что израсходован 1 млн. золотых рублей. Устройство и оборудование принадлежавших ему заводов обошлось еще в 280 тыс. руб. Одних казенных сборов (налогов) фирма заплатила за эти 25 лет 1.232.000 зол. руб.

Фирма братьев Михаила Матвеевича и Дмитрия Матвеевича Воронцовых осуществляла свою деятельность в крае тоже с 1898 г. Начав с выполнения небольших подрядов по постройке КВЖД, она в дальнейшем специализировалась на поставке лесных материалов, став монополистом для Западной линии дороги (Харбин — г. Маньчжурия, до 1 млн. штук шпал в год) и построив лесопильные заводы на ст. Якеши и в Хайларе. Фирма располагала двумя обширными лесными концессиями на западных склонах Большого Хингана — Уркичихинской, к северу от Якеши, и Ядорской — по р. Иминголу, притоку р. Хайлар (Аргуни).

В 1917 г. братьями создан Первый государственный Трех Восточных провинций конский завод для разведения рысаков орловской породы. Проводилась и широкая работа по селекции местных высокопродуктивных монгольских овец и баранов новозеландской породы "ромней марш".

В 1925 г. Воронцовы учредили "Хайминское лесопромышленное товарищество", располагавшее хорошо оборудованными лесными концессиями с участием КВЖД и Цицикарского провинциального управления Китайской республики. Воронцовы были пионерами Захинганья, развивавшими здесь такие новые для этого района Маньчжурии отрасли хозяйства, как земледелие и рыболовство, а также молочное животноводство, коневодство, винокуренная промышленность, овцеводство. Ими применялись новые для края сельскохозяйственные машины и тракторы, были построены мельницы (Якеши, Хайлар), открыта сеть маслобойных (до 22) и сыроваренных заводов, продукция которых широко экспортировалась за пределы Маньчжурии; первый в Харбине рефрижератор.

Воронцовские винокуренные заводы в Хайларе производили до 100 тыс. ведер вина в год. Разносторонняя деятельность фирмы Бр. Воронцовых в Захинганье имела в 20-х годах огромное значение для становления экономики российских эмигрантов в крае. Фирма создавала необходимую опору для укрепления сотен хозяйств русских людей в Северной Маньчжурии и их последующего развития и процветания.

Все, что связано с деятельностью этой фирмы, мне близко.

На ней на Ядорской концессии, как я уже писал выше, доверенным лицом фирмы много лет подряд работал мой дед — Петр Павлович Меньшиков. Помню эти сплавы леса по стремительному горному Иминголу с его ледяной горной водой, громоздящиеся груды бревен в "заломах", мужество и отчаянность рабочих-сплавщиков. А когда Петр Павлович скоропостижно скончался в Хайларе от крупозного воспаления легких, Д. М. Воронцов принял большое участие в организации его похорон и морально поддержал семью в это трудное для нее время.

Кроме того, я располагаю воспоминаниями деда и отца о Воронцовых. Папа, в частности, пишет: "Много добрых слов следует сказать пионерам лесного дела в Маньчжурии. А такими были: на востоке — Скидельский, Ковальский и ряд местных промышленников, на западе — П. П. Шевченко, Д. М. Воронцов, М. Н. Дзюба, Я. П. Чижевский, Г. Я. Мелихов. Здесь на западе очень удачливым оказался Д. М. Воронцов (станции Якеши, Мяньдухэ), да и то после нескольких неудачных лет, когда он уже находился на грани разорения. В течение нескольких лет на его концессии не было достаточных для сплава дождей. А дело по инерции продолжалось, заготовки леса велись, затраты не останавливались. Выпавшие обильные дожди совпали с переходом КВЖД на золотой рубль, и Воронцов заработал колоссальные деньги, став одним из богатейших людей даже в Харбине, куда он переселился".

Относительно концессионной деятельности моего другого деда — Г. Я. Мелихова и его компаньонов — приведу попавшуюся мне на глаза сводку "Лесное дело. Торги": "15 июня 1915 г. в Управлении КВЖД состоялись торги на поставку дров и шпал для нужд дороги на пятилетие 1916–1920 гг. Распределение поставок было следующим. На Западной линии на участке Бухэду-Барим поставка шпал и дров была сдана товариществу "Г. Я. Мелихов, М. Н. Дзюба и Я. П. Чижевский" в количестве 40 тыс. кубов дров по цене 17 р. 50 к. за куб и 200 тыс. шпал по цене 781/2 коп. за штуку. Значительное количество получил и "т. д. Бр. Шевченко", который только в 1915 г. должен поставить 17 тыс. кубов дров. Также на Западной линии значительная поставка шпал сдана Д. М. Воронцову".

И. П. Шевченко имел лесные концессии вблизи Шитоухэцзы на Восточной линии (железнодорожная ветка) и в районе Бухэду-Ял.

"Нельзя не отметить, — писал журналист, — что, несмотря на изменившиеся условия и вздорожание предметов первой необходимости, цены, по сравнению с прежними годами, не повысились".

Из числа крупных предпринимателей в лесном деле, конечно, нужно назвать также и Леонтия Семеновича Скидельского. Свою карьеру он начинал служащим у железнодорожного подрядчика; затем стал заниматься подрядами сам — для российского военного ведомства в Приморье. Сюда, на Дальний Восток, его пригласил в начале 90-х годов Х1Х в. строитель Уссурийской железной дороги инженер А. Н. Урсати, инициатор привлечения в Приморье многих толковых и активных деловых людей. Человек громадной энергии и коммерческой инициативы, Л. С. Скидельский в 1903 г. получает на Восточной линии КВЖД (Харбин-Пограничная) четыре крупных лесных концессий, общей площадью 497 000 десятин, и распространяет свою деятельность также и на Маньчжурию. С этой поры лесное дело становится одним из главных направлений его кипучей деятельности. Важной инициативой предпринимателя явился сбыт леса из Приморья на английский рынок, что из-за конкуренции с европейским лесом было делом чрезвычайно трудным. Тем не менее он преуспел, и до 1925 г. Ливерпульский лесной рынок пользовался стандартом "Л. С. Скидельский".

На станции Океанская Уссурийской железной дороги этот пионер русской промышленности на Дальнем Востоке построил первый крупный фанерный завод. Бытовала шутка, что средства, полученные за рекламу этого предприятия, открывали единственную возможность существования для многих печатных изданий Дальнего Востока.

"Реклама фанеры Скидельского во всех литературных журналах Харбина и Шанхая — как ветка Палестины. Открывается в Шанхае или Харбине беллетристический альманах или сатирический листок — во всю объявленную страницу вырастает неувядаемая фанера Бр. Ски-дельских. Выпускается публицистический сборник — снова фанера Скидельских. Задумывается ли фантастическая газета или ежемесячник — первым делом бегут за фанерой. Без фанеры Скидельского… не просуществовали бы и дня многие скоропортящиеся дальневосточные издания!" — так писала "Заря".

В Никольске-Уссурийском и других пунктах Приморья Скидельский имел большое число предприятий: лесопильные, маслобойные, олифо-варенный заводы (Скидельский положил начало маслобойной промышленности Приморья), мельницы; принадлежавшие ему каменноугольные копи по реке Липовцы и в Сучане снабжали углем всю Восточную линию КВЖД. На лесных концессиях Скидельского в Маньчжурии была создана сеть вывозных рельсовых путей протяженностью в 240 верст и три лесопильных завода с распиловкой до 60 тыс. бревен ежегодно. Леонтий Семенович стал поставщиком более 80 % дров, необходимых КВЖД.

В 1912 г. Скидельский взял в аренду принадлежавшие дороге Чжалай-норские угольные копи, доведя их производительность до 6—10 млн. пудов угля в год. Фирма состояла пайщиком заводов "Портланд-цемент" в Приморье. Главным заведующим счетоводством всех предприятий Скидельского, доверенным лицом фирмы был И. С. Казанин — отец известного русского китаеведа и вообще изумительного, замечательного человека, моего первого консультанта по теме эмиграции — Марка Исааковича Казанина.

Подобная широкая деятельность основателя фирмы по развитию Дальневосточной окраины России получила в свое время высокую оценку Российского правительства: по Высочайшему указу Л. С. Скидельскому было пожаловано звание почетного потомственного гражданина Российской империи.

За период войны фирма выполнила различных поставок для военного ведомства на сумму около 50 млн. зол. руб.

Скончался Л. С. Скидельский 1 октября 1916 г. в Одессе. Каждая годовщина его смерти долгое время отмечалась харбинской общественностью.

Леонтий Семенович был родоначальником большой семьи: у него были четыре сына — Яков, Моисей, Соломон и Семен, семь внуков и внучек и большое число правнуков, из которых один — Роберт Борисович (сын Бориса Яковлевича) стал лордом Великобритании.

Сын Леонтия Семеновича — Соломон Леонтьевич Скидельский — с помощью горных инженеров Николая Ивановича Брусиенко, А. И. Лаврушина и других осуществил обследование другого богатейшего угольного бассейна Северной Маньчжурии — Мулинского каменноугольного месторождения (коксующиеся угли), организовав здесь Мулинское углепромышленное товарищество (МУТ) с участием государственного капитала Маньчжу-диго и добычей к началу 40-х годов нескольких сотен тысяч тонн угля в год. Важную роль в освоении месторождения сыграл выпускник С.-Петербургского Горного института С. Д. Оводенко. МУТ являлось крупнейшим горнодобывающим предприятием Северной Маньчжурии, сыгравшим огромную роль в развитии ее тяжелой промышленности. Оно давало работу тысячам российских эмигрантов в крае; им же принадлежал здесь ряд высших должностей.

Долгое время Управляющим Мулинскими копями был Н. И. Брусиенко — отец Софьи Николаевны Брусиенко-Игнатьевой, проживающей ныне в Челябинске и входящей в состав редколлегии исключительно интересного издающегося здесь журнала "Русская Атлантида", посвященного Харбину и миру русских людей в Маньчжурии.

В организации экспорта зерновой продукции Маньчжурии на европейские рынки инициатива принадлежала еврейским коммерсантам.

Глава экспортной фирмы "С. Соскин и K°" — Семен Харитонович Соскин начал свою работу в Маньчжурии в 1903 г. — в период, отмеченный особой кипучей деятельностью русских на Дальнем Востоке. Он стал пионером хлебного дела в Маньчжурии, приобретая, подчас с риском для жизни, зерно на Сунгари и по линии КВЖД. В 1905 г. он купил первый пароход "Саратов", и в дальнейшем стал развивать свое пароходное дело, имея к 1924 г. крупнейшее частное пароходство на Сунгари (4 парохода и 12 барж). В 1907 г. он организует первый экспорт бобов с Сунгари и в 1911–1912 гг. — в Европу — через Николаевск-на-Амуре.

Фирма расширяла свои экспортные операции: в 1917–1918 гг. — в Японию (до 10 млн. пудов хлебных грузов), открыла отделения в Ванкувере, Лондоне, Дайрене и Владивостоке, достигнув колоссальных оборотов. В 1920–1922 гг. ею было экспортировано в Европу более 40 млн. пудов хлеба (тарифов КВЖД за этот срок было выплачено свыше 10 млн. золотых рублей).

Семен Харитонович и его братья — Исаак и Наум — не только работали в фирме и банках, но были в Харбине крупными общественными деятелями — в делах Еврейской общины, общегородских и благотворительных, отличаясь высокой отзывчивостью к нуждам отдельных лиц и организаций и своей щедростью. Во время кампании помощи голодающим фирма на свои средства снарядила и отправила в 1921 г. в советскую Россию маршрутный состав с хлебом (30 вагонов зерна).

В тесно связанной с зерновым бизнесом мукомольной промышленности полностью господствовал российский капитал.

Владельцами Т-ва "Благовещенские Мукомолы" были братья Александр, Павел и Федор Опарины.

Александр Иванович Опарин окончил физико-математический факультет Петроградского университета. Вернувшись к семье в Амурскую область, он встал во главе крупнейшего здесь торгового и пароходного дела, золотых приисков, самого большого на Дальнем Востоке мукомольного предприятия — "Благовещенские мукомолы". Занимал в Благовещенске высокие выборные общественные посты — гласного городской думы и председателя Биржевого комитета. В Харбин перенес свою деятельность в 1918 г. Занимал ряд постов в Биржевом комитете; был товарищем председателя Еврейского банка, участвовал в организации торгово-промышленных съездов, руководил съездом северных и южных мукомолов; создал в Северной Маньчжурии сеть элеваторов. Известный спортсмен. Вместе с Б. В. Остроумовым создал и спонсировал Общество любителей конного спорта. Его лошади неоднократно занимали на ипподроме призовые места.

Крупным предпринимателем в этой области был также Михаил Дмитриевич Касаткин — в Маньчжурии с 1901 г., специалист-мукомол, владелец "Пассажа Касаткина", маслобойного завода и пр.; до 1923 г. — обладатель миллионных капиталов.

Товарищество Г. Н. Бузанов и Сюй Панцзы имело мельницу на Восьмом участке.

В 1923 г. была создана мукомольная фирма "Харбинские мукомолы".

Акционерное Общество Сунгарийских мельниц (фирма существовала с 1902 г., 14 отделений в одном Харбине!), имело паровые мельницы, крупорушки и прострушки производительностью до 10 тыс. пудов в сутки, собственную электростанцию, освещавшую значительную часть Пристани. У фирмы были склады в Харбине, Мукдене, Инкоу, Хайларе, Ханьдаохэцзы и Аньда. С этой фирмой была связана деятельность Аарона Иосифовича Кагана.

Родился он в г. Двинске, трудовую деятельность начал в Либаве, где служил в хлебной конторе; в 1897 г., как только был построен Великий Сибирский путь, уехал в Сибирь. Самое крупное свое дело развил в Новониколаевске (современный Новосибирск) — центре хлебной торговли Сибири того времени, став крупным поставщиком интендантства и главой известной по всей России "Алтайской промышленной компании". Позднее, в качестве пайщика "Русско-китайского вывозного общества", связанного с Владивостоком, ознакомился с Маньчжурией, куда приехал после событий 1917 г. Здесь быстро стал крупнейшим хлебным экспортером. Во Владивостоке он приобрел имущество "Русской мукомольной компании" (мельницы и склады), шахту "Тавричанка"; в Харбине — сахарный завод в Ашихэ, стал председателем правления "Русского мукомольного товарищества", членом правления знаменитых Сунгарийских мельниц… Тех самых, которые позднее, 31 марта 1931 г., своим длительным 15-минутным гудком известили об его трагической гибели на рабочем месте.

Скончался он скоропостижно — от кровоизлияния в мозг.

В основной отрасли экономики Северной Маньчжурии — маслобойной промышленности, остававшейся в течение длительного времени на низком технологическом уровне, подлинную техническую революцию совершила фирма Р. М. Кабалкина — "отца бобового экспорта Маньчжурии" — "Акционерная Англо-Китайская компания". Компания была создана в июне 1909 г. в Лондоне для экспорта в Европу продукции сельского хозяйства Маньчжурии и сконцентрировала свое внимание на бобовом масле.

К вопросу о постройке в Маньчжурии маслобойного завода Кабал-кин вернулся в конце 1912 г.; в 1915 г. компания получила из Англии машинные прессы для переработки бобов, производительностью 50 т в сутки. Но к началу 20-х отрасль испытывала большие трудности, завод практически стал; разрешить проблему позволила деятельность нового управляющего КВЖД инженера Б. В. Остроумова. Сын Р. М. Кабалкина — Яков Романович вспоминал в 1923 г.: "Благодаря решительному вмешательству Остроумова в судьбы маслобойной промышленности… удается благополучно изживать кризис". В 1923 г. на заводе были установлены английские рафинировочные машины, позволившие получать продукцию высшего качества, расхватываемую импортерами (известное масло "Ацетко").

Р. М. Кабалкин уехал в Палестину, где скончался в 1933 г. в возрасте 83 лет. Его сын оставался в Харбине, долгое время был председателем Харбинского Биржевого комитета.

Большую роль сыграли еврейские коммерсанты в развитии сахарной промышленности (фирма Льва Цыкмана) и, конечно, в оптово-розничной торговле края.

Имя Ильи Аароновича Лопато — родоначальника большой харбинской караимской семьи (караимы — малая народность в Крыму и Южной Украине) было широко известно в городе. Родился он в 1874 г. в г. Троки Виленской губернии в семье огородника. Юношей поступил в торговое дело и переехал в Москву, где работал в одном из лучших в городе табачных предприятий И. И. Ферика. Прошел здесь за 10 лет все ступени производства и сбыта табачных изделий. Организовал собственное дело и в 1904 г. приехал в Харбин. Здесь открыл небольшую фабрику и постепенно развивал ее. Пригласил в дело брата — Абрама Аароновича — и в 1907 г. организовал "Торговый дом Лопато Сыновья". Нашел компаньонов и в 1913 г. создал "Великобританское Акционерное общество А. Лопато С-вей" с правлением в Шанхае, где также была открыта табачная фабрика. В 1919 г. организует одно из крупнейших табачных предприятий Маньчжурии — в Мукдене — Союзную Табачную компанию.

Параллельно с большими производственно-торговыми операциями все время активно занимался общественной работой: городской уполномоченный, член, затем бессменный старшина Харбинского Биржевого комитета; в 1917 г. — председатель Союза коммерсантов Харбина и член Харбинского Исполнительного комитета. В 1919 г. организует и становится председателем Второго Общества взаимного кредита (позднее — Дальневосточный взаимный кредит).

В течение нескольких лет — член правления Русско-китайского политехнического института. В 1921–1922 гг. во время кампании помощи голодающим России работал в качестве казначея Харбинского Общественного комитета помощи голодающим (ХОПГ). В 1929 г. отметил 40-летие своей торгово-промышленной деятельности.

В Китае до сих пор сохранена его торговая марка и выпускаются сигареты с надписью на пачке — по-китайски и по-английски: Lopato.

Крупнейший в городе чаеторговец Илья Федорович Чистяков происходил из крестьян Рязанской губернии. Приехал в Маньчжурию в 1902 г. из Екатеринбурга, где вел чайное дело. В Харбине начинал с небольшими средствами, открыв маленькую чайную лавочку на Пекарной ул. Уже к началу Первой мировой войны превратил свое предприятие в миллионную фирму, имевшую отделения от Иркутска до Владивостока.

Крупный благотворитель. На средства Чистякова были построены в Харбине — Софийский храм (старый) и церковные дома при нем; храм в Уссурийском крае; храм в Мукдене на кладбище павших русских воинов — с памятным всем русским мукденцам куполом в виде древнерусского шлема. Он также пожертвовал церкви Харбинских Коммерческих училищ набор колоколов. За общественно-благотворительную деятельность был пожалован императором Николаем II званием коммерции советника.

Скончался 22 ноября 1922 г. и был погребен в ограде Софийской церкви.

Иван Васильевич Кулаев — харбинский старожил, крупный коммерсант (Т/Д И. В. Кулаев и С-вья) и домовладелец. 35 лет деловой жизни в Маньчжурии (мельницы, маслобойный завод, упомянутый выше "Якорь", парфюмерная и мыловаренная фабрика, "Дальневосточный ломбард").

Семья с 1918 г. в США, где после смерти Ивана Васильевича создала благотворительный фонд его имени, оказавший материальную помощь и поддержку многим русским эмигрантским ученым и литераторам. Автор интересной книги воспоминаний "Под счастливой звездой" (Тяньцзинь, 1938).

Теперь о памятных всем харбинцам городских водочных заводах и их хозяевах.

Наиболее известной фигурой в этой отрасли производства я, наверное, не ошибусь, если назову имя Герасима Димитриевича Антипаса.

Грек по происхождению, этот человек был патриотом родной Греции и глубоко любил Россию и русских. Большой специалист и знаток своего дела. Его продукция могла конкурировать с водкой лучших заводов России. Свою знаменитую водку № 50 Антипас стал выпускать в Харбине с 1920 г. В городе про эту водку и ее создателя ходило немало беззлобных шуток, но своим современникам Г. Д. Антипас был известен как человек глубоко религиозный и близкий к деятелям Православной церкви в Харбине, один из крупнейших благотворителей города. Староста Иверской церкви, церкви при Доме Милосердия архиепископа Нестора, попечитель этого приюта, Герасим Димитриевич постоянно материально поддерживал благотворительную работу владыки, которому и помог вначале создать этот крупный очаг благотворительной деятельности.

Антипас проявлял большую заботу об Иверской церкви, поддерживая материально все начинания причта, щедро отпуская средства на украшение и благолепие храма, соорудил в нем придел Св. Серафима Саровского. Затрачивал он большие деньги и на другие дела благотворительности. Я знаю, что имя Герасима Димитриевича и его деятельность были известны Заграничному Синоду и что митрополит Антоний наградил его за самоотверженную церковную работу несколькими грамотами.

Скончался Г. Д. Антипас 7 мая 1932 г. и был похоронен в ограде Иверской церкви у придела Св. Серафима Саровского.

Известную в Харбине водку "Нега" производил здесь (а позднее и в Шанхае) другой грек — Александр Николаевич Лазариди. В 1923 г. он объявил, что начинает также выпускать еще и водку "Богатырь" (интересно, помнит ли ее кто-нибудь и какую форму имела бутылка?).

Водочно-ликерный завод Евдокии Ивановны Никитиной открылся в городе в начале 1922 г. В рекламе его подчеркивалось, что мастер на заводе — от Петра Смирнова из Москвы.

Забавно отметить, что известным водочным заводом "Спритенка" в Харбине в действительности владел Сон Хошин, а заводом "Шанго" — Дорогунцева и Окунь. Впрочем, о некоторых российских и китайских производителях русской водки в Харбине еще пойдет речь ниже.

Что же касается всевозможных магазинов и складов, то в Харбине российскому капиталу принадлежало их множество — более 275. Из крупных мануфактурных магазинов готового платья и мехов в это время уже работали: Н. С. Петров и K°, Корелин и K°, Бр. Я. и А. Бент, И. М. Косовский, К. В. Балыков и П. С. Григорьев, Е. Т. Казачков, другие. Мое внимание привлекло большое число магазинов и салонов дамских шляпок и особенно некоторые их названия: конечно, "Антуанетт", "Элегант", "Modes Parisiennes", а также "Мария Григорьевна" (Базарная, 15), "Центральный магазин дамских шляп" и даже "Дальневосточная компания по продаже шляп". Всего же я насчитал их 34.

Из москательных магазинов — в связи с одним недавним моим приятным новым знакомством назову только один. Недавно в моей квартире раздался телефонный звонок. Молодым энергичным голосом звонивший представился:

— Я Георгий Феодосиевич Чернолужский!

Фамилия сразу же напомнила мне о магазине-складе Александры Харитоновны Чернолужской где-то в районе Новогородней улицы. Мы встретились. Приятный моложавый подтянутый мужчина. Оказалось, действительно, внук, с недавнего времени — москвич.

Жил на 1-й Линии Пристани, о которой подробно рассказал, учился в бывшей "Розовой" школе. В Союз семья вернулась в декабре 1963 г.; окончил Высшее военно-морское училище радиоэлектроники им. А. С. Попова в г. Петродворец (Петергофе), получил назначение на Северный флот, где прослужил 21 год, в том числе 6 лет в плавсоставе 9-й эскадры подводных лодок; участвовал в 7 дальних походах — "автономках". Демобилизовался в звании капитана 2-го ранга. Теперь живет и работает в Москве… Вот такой наш земляк-харбинец, которым мы, по-моему, можем гордиться.

Из харбинских обувных магазинов надо назвать "Бр. Атоян", "Конрос" (братьев Л. и Б. Тысменецких), "Бр. Г. и М. Эскины", Г. Я. Урицкого и другие. При этом надо иметь в виду, что очень много обуви шилось у мастеров на заказ.

Как обстояло в Харбине дело с обувью? Предлагаю читателю воспоминания на сей счет одного из известнейших в городе обувных мастеров по фамилии Лишка "Когда Харбин щеголял "в сапожках на рантах"":

"В Харбине я начал работать, — вспоминает он, — в лучшем тогда салоне обуви Г. Я. Урицкого на Конной улице. Конечно, на первом месте, особенно при инженере Остроумове стояли железнодорожники… Как Харбин тогда шиковал — вы знаете. Где только ни появлялся Остроумов, все стремились туда попасть и не отстать ни в чем друг от друга.

Сколько заказывали харбинцы? Точно уже не припомню, но инженер Остроумов, скажем, брал не меньше двадцати пар в год. Его супруга — по четыре-пять пар в месяц. Известно, дамы — к каждому платью надо было подобрать… И еще — балы. Вам известно, что тогда делалось, никаких преград своим модным аппетитам дамы не знали… Обычно я брал так же, как и сейчас, 20–25 рублей за пару мужской обуви и 15–20 за дамскую. Но перед балами требовали от меня срочности прямо невозможной, материалы шли самые редкие, и были случаи, что за пару туфель платили 75 иен.

Одно скажу — заказывали дамы безумно. Четыре-пять пар в месяц брала рядовая заказчица, не считая экстренной "бальной" обуви. Бывало, одной семье, где и мужчины понимали в обуви, в год три-четыре раза счет подаешь, каждый на 250–300 рублей. А это ведь за рядовую, так сказать, обувь".

Уже приобрели твердую репутацию и такие винно-бакалейные магазины, как "Густав Опиц", "Эрмис" М. П. Иосифиди (с 1921 г.). "Цхомелидзе" (в Харбине с 1924 г., пока еще без своего компаньона Микатадзе), "К. Ю. Лейтлов" (Гоголевская, 69); кондитерские "Зазунов и K°", "А. П. Ткаченко" — в Новом Городе и на Пристани, "Ламбадис"; винно-гастрономические магазины: "Бр. Гурченко", "С. Г. Ощепков и K°", С. Д. Тарасенко — который рекламировал продукты, полученные из СССР.

В городе работали 36 ресторанов, в том числе такие популярные, как "Мартьяныч", "Яр" (Б. И. Спивах), "Арсенич", "Стрельна" (Е. В. Симбуховского), "Помпея" и другие.

Русским принадлежали 32 гостиницы, 3 театра (не считая сцен собраний), 8 кинотеатров, 66 аптек и, что совершенно замечательно, — 34 писчебумажных и книжных магазина и 25 типографий и издательств. Среди них мне хочется упомянуть фотоиздательство "Изида". Вот его реклама:

"Фотоиздательство "Изида" А. Я. Шнейдер-Нагорского 1-е на Дальнем Востоке Издание фотографических книг, альбомов и картин. Издание рекламных фотографий. Принимаются к исполнению все виды фотографических работ, цинкографские, литографские и типографские работы".

А харбинские мастера художественной фотографии… Память сразу воскрешает такие имена, как П. Н. Абламский, Я. М. Лившиц, И. К. Кузин… Хотел бы рассказать о них подробнее, но по плану книги нужно снова говорить о Харбине. О некоторых итогах развития города к готовящемуся празднованию его 25-летия в июне 1923 года.

Как муниципальное целое Харбин состоял в то время по-прежнему только из тех двух районов, которые уже назывались выше. "Поселок Модягоу" по-прежнему сохранял свой полуофициальный статус. Старый Харбин к этому времени окончательно выпал из городской черты, и на него, как и на другие "городки"-пригороды Харбина — Госпитальный, Славянский, Остроумовский, Нахаловку, Гондатьевку, меры городского благоустройства практически не распространялись. Развитие их, однако, уже предусматривалось и начинало входить в муниципальные планы.

Поэтому население пригородов освещало свои дома керосиновыми лампами и свечами; город же освещался четырьмя(!) электростанциями (Главных Механических мастерских КВЖД, Русско-Азиатского банка, Бинцзянской и Акционерного Общества Сунгарийских мельниц). Позднее к ним добавились еще две: Общества электрических предприятий в Северной Маньчжурии и Трамвайная, а в Фуцзядяне еще и электростанция "Яобин". И так продолжалось вплоть до середины 30-х годов. Эта стихийно сложившаяся ситуация с электрическим освещением в Харбине создавала большие практические неудобства, а электрические столбы на улицах города несли на себе провода в несколько ярусов.

Улицы в основной части Харбина уже все были замощены, в пригородах — конечно, нет.

Водопровод в Харбине тех лет был лишь кое-где, в отдельных зданиях. Самое широкое распространение по-прежнему имели простейшие колодцы. И колоритная фигура китайца-водоноса являла собой обычную картину даже в самых "фешенебельных" (если это определение к ним подходит) кварталах города. "Водопровод, — говорилось в "Харбинской энциклопедии", — один из хороших проектов, которые городской совет предполагает выполнить к 22-му столетью".

Но если создание единой для города водопроводной сети действительно требовало очень крупных расходов и являло собой сложный в техническом отношении проект, то не поддаются разумному объяснению постоянные нелады с канализацией, если под нею иметь в виду хотя бы только коллекторы для стока дождевых вод. Поэтому постоянно после каждого сильного дождя затопленные улицы Пристани превращали Харбин в Венецию.

Например, летом 1923 г. Харбин оказался под водой после сильного ливня 6 июня. На углу Китайской и Сквозной, между домами Мичкова, Водянского и Глебова стояло на аршин воды. Моторы автомобилей захлебывались. Это был "день рикш и извозчиков", часто переправлявших пассажиров только с одного тротуара на другой. На Китайской один из владельцев магазина игрушек "поставил на линию" модель большого океанского парохода, а верхушку одной из мачт этого морского "гиганта" почему-то украшал "не допускаемый сейчас даже на Сунгари" красный флаг с белыми на нем буквами "Р.С.Ф.С.Р.", — как писала 7 июня газета "Рупор".

По этой причине в шутливой "Энциклопедии" отмечалось: "Канализация. В "Харбинскую энциклопедию" это слово попало ошибочно. Никакой канализации нет".

Больным вопросом для ХОУ долгие годы оставался трамвай. Вначале в горсовете, как мы уже знаем, горячо дискутировался вопрос о том, кому предоставить концессию — китайцам или японцам, затем можно говорить о попытках фактической реализации многочисленных, но остававшихся бесплодными проектов. Так, 10 апреля 1923 г. в Харбин прибыл инженер Берслей — главный инженер одной американской компании, выразившей желание взять на себя сооружение в Харбине трамвая. Он приступил к ознакомлению с концессионными данными и выполненными работами. Приободрившиеся городские власти пообещали пустить трамвай осенью того же года. Но дело по-прежнему не сдвинулось с мертвой точки. Трамвайная эпопея вызывала в городе злые шутки (появлялись статьи с заголовками "Трамвай, подпираемый банкетами", "Пора кончать трамвайную канитель" и пр.). В "Энциклопедии" в статье "Трамвай" говорилось: "Трамвай. — Будет подробно описан в особом приложении к энциклопедии, как только появится в Харбине. Пока даже в городском совете не знают, что это за штука. Никто никогда не видел".

Разочарование горожан было вполне понятно: трамвай был городу очень нужен. Широко дискутировался вопрос о возможных результатах его проведения в Харбине. Но действительность превзошла все ожидания: когда в 1928 г. трамвай в городе, наконец, пошел, он перевез 19 тыс. пассажиров.

Центрального отопления в Харбине, помимо крупных общественных зданий и коттеджей высокого железнодорожного начальства, Собора и Соборного дома и за малым иным исключением, также не было. Горожане зимой топили печи, заранее запасались дровами, углем, для чего существовали многочисленные дровяные и угольные склады. Зимой 1923 г. из-за сильных морозов печи стали злобой дня — проблеме дров и угля тоже был посвящен не один фельетон.

Недостатки этих отраслей городского хозяйства нашли отражение в пожелании в адрес П. С. Тишенко на новый 1923-й год:

Ах, Петр Семеныч, с Новым годом
Желаем вам от всей души!
Не ведать бед с водопроводом
(И водоносы хороши!).
Еще, папаша, вам желаем
Не знать ни горя, ни забот
С канализацией, трамваем…
И так Харбин не пропадет!..

При той ситуации с трамваем, которая сложилась в городе, основными видами транспорта оставались извозчики, оригинальные экипажи, называемые драндулетками (по определению той же "Энциклопедии" — "допотопное сооружение, случайно попавшее в Ноев Ковчег и поэтому сохранившееся до наших дней"), автобусы и автомобили.

Об извозчиках в Харбине я ранее уже говорил немало. В 20-е годы они изрядно "потускнели" из-за конкуренции с автобусами. Немного о драндулетках. Когда эти экипажи появились на улицах, они привлекли к себе немалое внимание харбинцев. О них в газетах публиковались даже специальные статьи (например — "Трактат о драндулетах" и другие).

Сошлюсь на полную точных наблюдений и юмора статью Б. Козловского "Городской транспорт" в "Политехнике", № 10, с. 202. Он пишет, что немало пренебрежительного вкладывали харбинцы в слово "дран-дулетка", но в действительности это был ладненький и хорошо приспособленный для езды по харбинским улицам легкий экипаж, хотя и тряский и не очень удобный, но зато дешевый, а следовательно, доступный для самого широкого круга пассажиров. Он имел два сиденья — одно откидное, для того чтобы было удобнее залезать в коляску; на нем располагался возница. Когда же пассажиров было два, поперек коляски клалась еще одна дощечка, шириной в 10–15 см с прибитыми к ней брусками, чтобы это "сиденье" не вывалилось из экипажа вообще. Драндулетки, как точно отмечает Б. Козловский, чаще всего нанимали китайцы, причем использовали они их, как говорится, "на все сто". "Бывало и так, — пишет он, — что на основных сиденьях сидели два взрослых пассажира, на руках которых были маленькие дети; третий взрослый пассажир с ребенком — на приставной дощечке, а возница садился на одну из оглобель или… бежал рядом с драндулеткой". Запрягали в эти экипажи и европейских лошадей, но, в большинстве случаев, неотъемлемой принадлежностью этого экипажа была низкорослая выносливая монгольская лошадка с аккуратно постриженной специальным лошадиным парикмахером гривой.

Были в Харбине и рикши, особенно в Фуцзядяне.

Серьезнее стоит поговорить об автобусах и автомобилях того времени в Харбине. Однако этот разговор я начну с другого — с больших долгов иностранцев Харбинскому общественному управлению и по оценочному сбору, и по промышленным налогам. Эти долги, складывавшиеся в огромные суммы, являлись большой проблемой для русского муниципалитета, всегда имевшего твердый, заблаговременно установленный бюджет.

Иностранные граждане, проживавшие в Харбине, задолжали ХОУ за ряд лет до 1923 г. всего более 600 тыс. зол. рублей. Из этой огромной, особенно по тем временам, суммы половина недоимок приходилась на одних японцев, которые были должны городу 301 072 зол. руб. Долги иностранцев — это и была та главная постоянная недоимка, по поводу которой в городе бытовала популярная шутка, что она — "побочная дочь П. С. Тишенко, причиняющая ему непрерывные огорчения". Особую позицию в этом вопросе продолжали занимать Соединенные Штаты, граждане которых, по наущению своего правительства и консульства в Харбине, не желали считаться ни с распоряжениями, ни с просьбами Городского совета и налогов городу вообще не платили. Более того, американский флаг иногда спекулятивно использовался некоторыми лицами для уклонения от уплаты налогов в городскую казну. Дело доходило до смешных вещей. Например, имел место случай, когда русские, владельцы автобусов, купленных ими у одной американской компании, вывесили на окнах своих машин флаги США и таким образом тоже пытались уклониться от уплаты налогов…

Городской совет довольно остроумным способом пресек эту попытку.

Автобусный и автомобильный парки Харбина в начале 20-х возрастали прямо, можно сказать, бурными темпами. Если в 1922 г. в городе было 60 машин, а пионер автоизвоза на своем "форде" возил в Модягоу за 30 коп., и места в его машине шли нарасхват, то в следующем году на улицах Харбина уже появились другие "шикарные" (как тогда писали) машины, составившие острую конкуренцию автобусу, — совсем так же, как тот ранее оттеснил в сторону извозчиков.

В 1923 г. в Харбине было уже 230–240 "моторов", т. е. число их за год более чем утроилось, и автобусы стали составлять значительно меньшую половину. Конкуренция между этими двумя видами транспорта приняла острые формы и временами протекала даже бурно. На бирже стали работать более 80 машин. От угла Коммерческой и Китайской автомобили отправлялись каждые три минуты (а это был, не будем забывать, всего лишь двадцать третий год!), и стоимость проезда постоянно снижалась. Летом автобусники приняли решение понизить проездную плату до вокзала до 10 сен (сен — вообще-то, одна сотая часть золотой японской иены, но часто под "сеном" имелась в виду просто копейка — в китайском ли серебряном даяне, либо русской мелкой серебряной монетой, по-прежнему, как мы видели выше, сохранявшей хождение в Харбине). Владельцы биржевых машин заблаговременно узнали об этом и сделали то же самое (у них ранее было 20 сен, а теперь тоже сделалось 10), но в любой конец!

В результате все авто оказывались занятыми, а автобусники не знали, что им и делать. Разгорелась настоящая война…

Попутно, в качестве курьеза, отмечу, что от этого двустороннего конфликта автовладельцев и автобусников невольно пострадал хозяин карусели в Городском саду Шумский. Прокатиться на карусели стоило гривенник, а за эти же деньги, как мы видим, можно было доехать с Пристани в Модягоу. Карусель почти перестала пользоваться успехом. "Не рассчитал Шумский дела, — писала газета, — автомобили подвели его".

В 1924 г. легковых биржевых машин в городе насчитывалось уже 145; авто, принадлежавших частным лицам, — 60, служащим — 60; автобусов было 105 (т. е. всего моторного транспорта — 400 единиц). В следующем году их ожидалось до 440 (фактически стало около 500). Автопарк Харбина, повторю, рос чрезвычайно быстрыми темпами для этого кризисного периода в мировой экономике начала 20-х годов.

За свою историю до 1945 г. Харбин пережил несколько строительных "бумов" (о некоторых я уже писал ранее). В трудные послереволюционные годы первым из них был бурный расцвет городского строительства 1921–1922 гг. В городе было построено до 50 крупных зданий и окончательно дооборудованы еще 150, возведенных летом и осенью 1921 г. Для такого масштабного строительства нужно было огромное количество стройматериалов, поступления которых в полном объеме местная харбинская промышленность обеспечить, конечно, еще была не в состоянии. Необходимый цемент привозился из Японии; кровельное железо поставлялось из Америки; воскресшая германская промышленность завалила рынок Харбина инструментом и гвоздями, совершенно подавив в конкурентной борьбе соответствующие отрасли японского производства; стекло поставляла в Харбин Бельгия, но японцы прибегали к нецивилизованным приемам конкуренции: до 80 % бельгийского стекла "нечаянно" билось при перегрузке в Дайрене…

Большие заслуги имели в этот период строительные фирмы Иосифа Леонтьевича Раппопорта ("Волга"), старейшего строителя Харбина — Андрея Гавриловича Глебова (его дом с красивым куполом находился на углу Китайской и Сквозной улицы) и другие, более мелкие — братьев Маркизовых, прочие.

А. Г. Глебов — старожил Харбина, известный в городе общественный деятель, потомственный строитель.

Родился он в 1872 г. в С.-Петербурге в семье крупного столичного строителя-подрядчика. Пошел по стопам отца и получил специальное строительно-техническое образование. Был приглашен на службу на Китайскую дорогу еще в 1897 г., ветеран ее постройки и строительства Харбина. Позднее занялся самостоятельными подрядами, приобретя репутацию добросовестного строителя. Про Глебова говорили, что он построил до одной пятой всего города. Помимо десятков жилых зданий, наиболее крупными его подрядами были сооружение Больницы Красного Креста, пристроек к зданию Правления КВЖД и харбинского вокзала. За больницу и постройку при ней, за собственные средства, часовни Андрей Гаврилович получил личную благодарность царя и звание почетного гражданина города. Он играл видную роль и в общественной жизни Харбина. С 1908 г. бессменно был уполномоченным ХОУ и два трехлетия — членом Городского совета, заведуя Строительным отделом. Во время Первой мировой войны — товарищем председателя Харбинского отдела Союза городов. До ликвидации в 1920 г. русского суда занимал должность почетного мирового судьи, председателя совета Дальне-восточно Общества взаимного кредита, члена правления Общества и Банка домовладельцев и землевладельцев.

Один из основателей (и акционеров) курорта Эрценцзяньцзы; организатор создания в 1923 г. в Харбине Русского Страхового общества.

Братья Маркизовы — Павел Степанович (12 сентября 1888 — 11 ноября 1975) и Фрол Степанович (3 августа 1893 — 21 мая 1974) родились в деревне Степенки около города Юхнова Калужской области и приехали в Харбин в 1918 году, демобилизовавшись с военной службы. Сначала работали у Скидельского, а в 1920 г. открыли свой "Склад леса, дров и угля Братьев Маркизовых" на Дачной улице в Модягоу (позднее на Приютской, № 15). Одновременно занимались строительными подрядами. Были подрядчиками строительных работ при сооружении Св. — Алексеевского храма в Модягоу, тесно сотрудничали с архиепископом Нестором в работах по его Дому Милосердия.

В 1944 году по возвращении из Шанхая подрядчиком стал и сын П. С. Маркизова — Леонид Павлович. "Склад дров и угля, — написал он мне в своем письме, — просуществовал до 1949 года. Вот когда я стал подрядчиком, то познакомился с Вашим папой и его помощником на Фанерном заводе Дмитрием Васильевичем Родиным, они оба старше меня, и до того, как я стал работать подрядчиком, мы не были лично знакомы, а затем у нас были хорошие деловые отношения".

К большому сожалению, семья рассеялась по всему белу свету. Павел Степанович в 1960 г. уехал в Брюссель, где и скончался. Фрол Степанович в 1955 г. приехал в СССР, жил и умер в Ташкенте.

Леонид Павлович в 1945 был незаконно арестован советскими органами, прошел сталинские лагеря, пережил потерю жены, двух талантливых сыновей… Но все эти тяжелые несчастья не изменили, однако, этого мужественного, доброжелательного и активного человека, являющего собой высокий пример твердости духа и человеческой стойкости.

Он полностью реабилитирован, стал кандидатом технических наук, Заслуженным деятелем науки и техники Республики Коми. Живет в Сыктывкаре, автор многих интереснейших воспоминаний — о Харбине, его прошлом, его музыкальной жизни, о Политехническом институте, князе Ухтомском и его семье, о Порт-Артурском мемориале и других статей, среди которых выделяется сильнейшая по аргументированности, спокойная и объективная, "Все остается людям", посвященная итогам 100-летней истории Харбина. Видимо, именно в силу этих своих качеств работа вызвала глупейшие политические нападки одной американизированной китаянки, занимающейся… литературой, на которые достойно ответила Е. Таскина (Проблемы Дальнего Востока, 1994, № 4).

Известными архитекторами Харбина были в этот период, кроме названных мною в первой книге, Юлий Петрович Жданов, А. А. Мясковский, о котором уже упоминалось выше, Владимир Андреевич Барри — проектировщик и строитель железобетонного харбинского виадука, соединяющего Новый Город с Пристанью и исправно в первозданном виде служащего городу и сегодня — т. е. уже более 70 лет; Александр Александрович Бернардацци; инженер Владимир Александрович Рассушин — создатель ландшафта нового, полностью обновленного в 1931 г., Городского сада на Пристани, другие.

В строительный бум в Харбине в начале 20-х ощутимую лепту внес и горсовет. Его Строительный отдел, возглавлявшийся энергичным Семянниковым, осуществил строительство каменных лавок в Новом Городе и на Старом базаре на Пристани (в 1921 г. дали доход в 28 096 руб.; в 1922 г. — 30 тыс. руб.), Гостиного двора на Пристани (доход в 1921–1922 гг. по 16 685 руб. ежегодно), Городских бань (с 1920), своих городских Механических мастерских (с 1922 г.), других сооружений. В 1923 г. город принял участие в возводимом Товариществом "Пассаж" во главе с Соскиным популярного Пассажа в Новом Городе.

Стала замащиваться булыжником (сохранившимся в рабочем состоянии вплоть до сегодняшних дней!) Китайская ул. — частями, участками, по которым временно прерывалось движение городского транспорта. Мне попалось объявление:

"Китайская улица закрыта с 28 апреля на месяц. От Конной до Биржевой она будет замащиваться чистым тесаным кубиком. Потерпите! Надо разобрать старую мостовую, произвести подсыпку и срезку земли, наложить три слоя — такелаж, шоссейный слой и кубиковый и залить все цементом. Мостовая будет служить без малейшего ремонта 15–20 лет [как мы видим, прослужил намного дольше: русские делали все весьма основательно. — Г. М.]. Жизнь же кубиковой мостовой — 60–70 лет".

Через полтора месяца приступили к замащиванию остальной части улицы — до Короткой. Это был уже 1924-й год.

Отмечу также, что важным событием 1923 г. стал и наем Городским Советом дома Мичкова и переезд его в это новое помещение.

От старого помещения Горсовета (угол Сквозной и Участковой) по Сквозной в течение нескольких дней дефилировала вереница телег — с ворохами папок, бумаг и мебелью переезжающего уважаемого учреждения в его новый Дом — на углу Сквозной и Китайской…

Горсовет занял в этом новом здании три этажа, соединенных между собой новинкою для Харбина — первым в городе лифтом. 19 сентября "Заря" сообщила: "Вчера городские уполномоченные впервые заседали в своем новом помещении Горсовета в доме Мичкова. Хоры были сплошь забиты публикой. Новоселье было отмечено огромнейшим тортом, доставленым из соседней кондитерской "Дальконт" [Китайская, 79. — Г. М.], рассчитанным на всех 60 уполномоченных"…

Хорошо работала и харбинская Автоматическая телефонная станция (АТС) Управления КВЖД — первая на всем Дальнем Востоке. Она обслуживала весь город и телефоны общего пользования на пассажирском вокзале станции Харбин-Центральный и в его товарной конторе, в здании Коммерческого агентства КВЖД в Мостовом поселке — обслуживавшиеся отдельными телефонистами (один разговор — 10 центов китайского доллара). Широкой известностью пользовался также и харбинский Адресный стол, имевший универсальные функции и тесную связь с паспортным режимом в городе.

Несколько слов о паспортном режиме, доставлявшем время от времени немало хлопот нашим дедам и отцам. После октября 1920 г. русские в Китае и Маньчжурии и подданные других государств, "кои не состоят в договорных отношениях с Китаем", обязаны были по достижении возраста для мужчин 18, а для женщин — 21 года — выбирать себе паспорт (фактически — временный вид на жительство) Китайской республики. Размеры его (казенная, сложенная в виде книжечки, бумага с печатями) в развернутом виде составляли примерно один метр на метр. В паспорт каждого вписывались все члены его семьи, включая малолетних детей, обязательно с их фотографиями…

Порядок получения этого вида на жительство был достаточно прост и беспрепятствен, продление срока его действия — тоже. Выдавался он вначале на три месяца, затем на год. Но по истечении этого срока документ приходилось периодически заменять на новый, что стоило 2 китайских доллара 10 центов для временного и 4 доллара 10 центов для годового вида. Данный порядок, конечно, ложился определенным финансовым бременем на малообеспеченные эмигрантские слои. Но не менее важной, но гораздо более хлопотной проблемой становились эти самые ф о т о г р а ф и и. Время от времени эмигрантские фотостудии в городе буквально захлебывались от наплыва клиентов и их детей и, конечно (не без того), жалоб на качество снимков, на которых те не узнавали самих себя (тоже тема многих фельетонов).

Но последуем дальше. Новые виды на жительство немедленно по их получении должны были быть прописаны в Адресном столе.

Для этого на каждое прибывшее или убывшее лицо домоправители обязаны были заполнять по два адресных листка и представлять их в соответствующий полицейский участок, который после проведения необходимых формальностей эти адресные листки доставлял уже в Адресный стол.

"Вдоль стен почти до потолка полки, а на них огромные, с железными ручками папки, с которых на посетителя смотрят большие черные буквы "А", "Б", "В"… Это сердце центрального адресного стола. В этих папках строго на своем месте лежат данные о каждом из… жителей Харбина", — так начинает журналист свое описание этого учреждения. Далее он пишет о том, что в городе больше всего фамилий было на букву "К", и папок на эту букву имелась целая серия. Самой распространенной фамилией в России были Ивановы, но в Харбине они уступили свое первенство Поповым; много было также и Степановых. Проблемой для Адресного стола было сходство инициалов, а часто — и имен-отчеств. Конечно, это учреждение широко использовалось для розысков людей и всевозможных справок. По нему, в частности, харбинские коммерсанты-кредиторы разыскивали своих неаккуратных должников.

Отлично поставлено было в городе и пожарное дело. Начало его было положено дорогой, и на первых порах оно входило в компетенцию полиции (помните сотника Казаркина, о котором я писал в первой книге?). Пожарные команды были созданы в Старом Харбине и на Пристани. Их хозяйством были бочки, ручные насосы и лошади (работали они на конной тяге). Брандмейстером старохарбинской пожарной команды был Константин Александрович Дубровин; имя первого начальника пристанской мне пока неизвестно. В 1900 г. обе они выделились в отдельную службу дороги и именно с этого года стали исчислять свою историю.

В 1906 г. эвакуировавшиеся из Южной Маньчжурии члены Телинского и Порт-Артурского пожарных обществ решили восстановить свою профессиональную деятельность в Харбине, по-прежнему на добровольных началах (т. е. не получая какого-либо жалованья).

Инициатором дела явился Александр Сергеевич Немировский, ставший первым брандмейстером этой добровольной пожарной команды. Было организовано общество с длинным названием — "Харбинское пожарное общество, соединенные Телинское, Порт-Артурское и Харбинское пожарные общества". Общество насчитывало в то время 50 членов; первым председателем его стал заведующий гражданской частью дороги полковник Заремба, начальником команды — прибывший в это время в Харбин начальник Одесской добровольной пожарной команды (с 1898 г.) Михаил Самойлович Барский, считавшийся подлинным создателем пожарного дела в Харбине (скончался в 1935 г.).

Новое правление, собрав средства, приступило к постройке собственного депо и каменной каланчи на безвозмездно предоставленном дорогою участке по Офицерской улице, на своеобразном высоком "мысе" новогородней возвышенности. Для тушения пожаров в многоэтажных домах была приобретена усовершенствованная перевозная лестница, а позднее — автомашина. Когда в Харбин, еще до революции, приехал бывший обер-полицмейстер Варшавы, большой знаток пожарного дела, генерал П. П. Мейер, он заявил, что Харбинская добровольная дружина стоит на одном из первых мест в ряду других подобного рода организаций.

С образованием в Харбине городского самоуправления (1908 г.) КВЖД свои пожарные команды передала городу. Пристанская позднее получила название Первая городская пожарная команда и в 1935 г. отметила свое 35-летие. Брандмейстером ее с того же года стал Игнатий Киприанович Янчилин, 15-летний юбилей работы которого харбинская общественность отметила 15 февраля 1923 г. Затем его сменил Бубелов, прослуживший к 1933 г. в пожарном деле 25 лет. Команда располагалась на просторном участке в конце Китайской улицы, недалеко от угла Полицейской, в двухэтажном здании (на первом этаже конюшни и служебные помещения, на втором — комнаты для дежурного состава). Во дворе находились несколько служебных квартир. Надо отметить, что город постоянно выделял своим пожарным командам крупные ассигнования, и в 1923 г. пристанская получила выписанную для нее из Германии пожарную машину "Магирус". Машина имела шесть рукавов, и высота ее струи достигала 25 сажен. После прибытия "Магируса" городской пожарный обоз на конной тяге постепенно ликвидировался.

Харбин и особенно Фуцзядянь (который тушила тоже русская пожарная команда) горели чрезвычайно часто, и работы у пожарных было очень много. Еще надо прибавить и активное участие русских пожарных в борьбе с эпидемиями чумы в 1910, 1920, 1922 и другие годы. Как справедливо отмечает П. Д. Голубович ("Политехник", № 10, с. 206), команды состояли в большинстве из русских и "являлись гордостью города благодаря самоотверженной работе, дисциплине и знанию дела".

Цвет бочек и "Магируса" городской команды был синий, а у Добровольной пожарной команды — красный…

Красный цвет был узурпирован русской революцией, став символом красного террора, насилия, в том числе и насилия над собственным народом, прикрывал творившиеся в стране издевательства — над людьми, над их верою в Бога — как бы он ни назывался — Иисус, Иегова или Аллах — и национальными обычаями — более всего русского народа. В действительности же, в первородном своем значении "красный" — это "красивый", это цвет праздника, радости, ожидания счастья! Так было поставлено революцией все с ног на голову…

И вот теперь я возвращаюсь к вопросу из предыдущей главы.

Итак, что именно говорило о том, что скоро, очень скоро наступит этот замечательный и радостный день — красный день календаря — Праздник Пасхи?

Внешние приметы — конечно, да. Это весеннее пробуждение природы. Она все более и более оживает, жарче припекает весеннее солнышко. Набухают почки. На улице уже совсем тепло.

По-моему, настоящее ожидание праздника начинается с Вербной недели, когда в доме появляются вербы и первые живые цветы — осязаемые предвестники Пасхи. Оно, это ожидание, укрепляется с каждым следующим днем Страстной седмицы, уже наполненным все новыми и новыми предпраздничными хлопотами, становится чем-то совсем очевидным, осязаемым, после говенья и очищения от всех своих грехов, святого Причастия… И чувство это радости и счастья все более укрепляется и поддерживается торжественными церковными службами в Великий четверток и Великий пяток — четверг и пятницу на Страстной неделе, нарастающей в доме и в городе предпраздничной хозяйственной суетой.

Харбин в предпасхальные дни…

Перед большими православными праздниками харбинская пресса всегда вспоминала о старинных русских обычаях, связанных с тем или иным торжеством, отдавала дань традициям, воспоминаниям о том, как проходил праздник раньше, на Родине. В особенности это относилось к Пасхе.

В эти предпраздничные дни появлялись специальные статьи, пасхальные стихи; выходили нарядные многокрасочные номера газет, а после 1927 г. — пасхальный журнал "Рубеж". Начиная с 1929 г. Пасхальная Заутреня из Кафедрального собора в Харбине транслировалась по радио на весь Дальний Восток, в том числе и на дальневосточные регионы СССР.

Статьи и стихи эти, конечно, невозможно перечислить, но вот несколько примеров. 1936 год: "Пасха в народных обрядах", полполосы — "Пасхальный заяц" — приносящий на Пасху подарки детям — шутливая дискуссия о происхождении, появлении зайца в пасхальной символике. 1937-й год: частично цитировавшаяся выше статья "Пасха в старой Москве"; 1940-й год: большое стихотворение Арсения Несмелова "Москва пасхальная", опубликованное в "Луче Азии", в котором есть такие строки:

Чуть, чуть, чуть — и канет день вчерашний,
Как секунды трепетно бегут!..
И уже в Кремле, с Тайницкой башни
Рявкает в честь праздника салют.
И взлетят ракеты. И все сорок
Сороков ответно загудят,
И становится похожим город
На какой-то дедовский посад!…

1945-й год. Пасха — 6 мая, совпадение с днем Георгия Победоносца — моим Днем Ангела. Заголовки статей в газете "Время": "На крыльях радости", "Светлое Христово Воскресение"…

И тут же статья "Стройте убежища малого размера"… Многие, наверно, помнят японскую кампанию "самообороны" в те времена…

Но вернусь к описываемым 20-м.

Пасха, год 1923. Огромное объявление в газете "Заря" и других: "Прием посылок во все города России".

Тут необходимо пояснение. Пасха 1923 года была особой — не потому, что она праздновалась железнодорожниками на КВЖД от среды до среды — с 4 по 11 апреля, а по той причине, что впервые советские власти разрешили принимать продовольственные посылки из Харбина и полосы отчуждения КВЖД родственникам в СССР. Но только с 10 до 20 мая!

Появлялись в Харбине и сами эти родственники, которым разрешался выезд в связи с громадным размахом кампании помощи голодающим в России, развернутой в Маньчжурии в 1921–1923 гг. В Россию шли десятки эшелонов с мукой, сахаром, продовольствием, медикаментами (см. об этом ниже в Главе VII), а взамен, обратно, вывозились родственники харбинцев и линейцев, но буквально за голову каждого советскому правительству уплачивались огромные деньги. Кстати сказать, в это время разрешили вернуться к сыну и престарелой 80-летней матери Б. В. Остроумова, привезшей с собой в Харбин и породистого бульдога, по кличке "Бонч" (сокращение от Бонч-Бруевича)…

Писатель Игорь Волков, беженец из СССР (1938), вспоминает, как там ему говорили бывшие харбинцы-железнодорожники: "Жаль, что вы не попадете на Пасху в Харбин. Только там вы почувствовали б, что такое православная Пасха".

А что он увидел бы?

…Еще идет Страстная седмица, а витрины магазинов, булочных и кондитерских, газетные страницы начинают пестреть рекламой, предлагающей всевозможные пасхальные подарки и все необходимое для праздничного стола. На десятках уже нарядных витрин — замысловато украшенные шоколадные яйца, разных размеров, пустотелые, с обязательным "сюрпризом" внутри — каким-нибудь простеньким подарком, шоколадные же зайцы, барашки, "бомбы". Продолжается пост, а в магазинах и на базарах усиливается спрос на скоромные продукты: мясо, дичь, домашнюю птицу, высших сортов рыбу, икру — хозяйки делают закупки к наступающему празднику. Наибольшим всеобщим спросом пользуются яйца. В писчебумажных и книжных магазинах — масса красочных поздравительных открыток с буквами "Х. В." — Христос Воскресе!

Великая среда. В церкви — главное воспоминание этого дня миро-приношение блудницы, которая, припав к ногам Христовым, омывает их слезами и мажет мирром. Сегодня вечером и церковь, в отличие от других дней, совершает таинство соборования не только тяжко болеющих, но всех желающих…

А дома? — Дом уже наполняют ароматы пекущихся печений, коврижек, но главное "таинство" — выпечка куличей — еще впереди. Сколько воспоминаний!..

Куличи — особенно трепетная забота мамы. У нас дома они всегда делались "тяжелыми", сдобными, в тесто клалось много яиц, специй, сдобы. Его долго замешивали, ожидали, когда оно "подойдет" — сначала в квашне, затем будучи разложенным в куличные формы и формочки разной высоты и размеров. Нельзя было шуметь в это время и, упаси Бог, хлопнуть дверью! Куличи "сядут". Следующий пик напряжения — выпечка. Тоже высокое искусство…

Наконец, украшение куличей. У нас — бралась белая салфетка, вымачивалась в "глазуровке" — густом растворе сахарной пудры — укладывалась на вершину кулича и обсыпалась многоцветными "маковыми зернышками" (не помню теперь, как их правильно называли!), сбоку кулича выводились крупные буквы "Х.В.". Восковыми фигурками, цветами куличи в нашем доме не украшали.

Великий четверг. День Тайной Вечери.

Дома красили отваренные вкрутую яйца, достигая в этом деле подлинных шедевров. А как красили! Непременно всей семьей, в стаканах, где разводился каждый цвет специальной краски для крашения яиц. Напоследок в эти стаканы наливалось несколько капель растительного масла, и яйца, которые опускали попеременно в разные стаканы, получались "мраморными", многоцветными. Часто мы разрисовывали их и вручную. В плоские плошки заранее сеялся овес, и в его проросшие зеленые ростки или в красивые корзиночки эти яйца укладывались — разумеется, с тщательным подбором цветов и рисунков. Еще одна милая семейная традиция…

Вся церковная служба этого дня — трепет принятия такого дара, как Тело и Кровь евхаристии. Чтение Двенадцати Евангелий. Весь путь Сына Божия к Голгофе. В Соборе величественное пение "Разбойника благоразумного" в исполнении Сенички Коростелева…

Чин богослужения, пришедший к нам из Иерусалимской церкви, включал в себя молитвы и службы, совершавшиеся в местах страдания Господа на его пути от Гефсимании до Голгофы. По ним совершался крестный ход, продолжавшийся всю ночь, а с наступлением ночной тьмы в нем зажигались свечи и светильники. Отсюда и обычай Церкви: верующие выходят из храма с зажженными свечами-четверговками и стремятся донести их живой трепещущий огонек до дома. А чтобы он не погас по дороге, китайцы, прекрасно знавшие русские православные обычаи, предлагали у всех церквей собственного изготовления бумажные фонарики…

Пламенем свечки делали на верхней перекладине косяка входной двери крест.

По старой улице моей течет, плывет поток огней.
Страстной четверг.
Густая мгла. Роняют звон колокола.
А я тону в реке огней,
Сливаясь, растворяюсь в ней.
И четверговую свечу от ветра оберечь хочу.
Ее взволнованный огонь
теплом мне дышит на ладонь.
И капелькой тягучих слез
на пальцы натекает воск.
Апрельский ветер, не спеши!
Мою свечу не потуши.
Мне радостно огонь живой
Из храма донести домой.
Но кто-то обогнал меня.
Но кто-то попросил огня.
И я по-доброму хочу
Зажечь погасшую свечу.
Страстной четверг,
Горящий свет. А мне всего двенадцать лет…
Чернеет бархатная мгла.
И надо всем — колокола.

Это безупречное стихотворение русской поэтессы, харбинки Веры Кондратович-Сидоровой из Омска как нельзя лучше передает настроение этого дня (газ. "Харбин", Новосибирск, № 2, апрель, 1992, с. 2).

В Светлую и Великую пятницу дома делались всевозможные сырные (творожные) пасхи — из обычного творога, творога из топленого молока, шоколадные. Заблаговременно заказанный творог укладывался под пресс, тщательно растирался с добавлением сливочного масла, крутых желтков, цукатов, изюма, ванили, других специй. Вся масса укладывалась в выстланные марлей деревянные формы в виде пирамидки и снова помещалась под пресс. Вкусноты они были, все эти пасхи, необыкновенной!

В церквах — служба святых страстей, вынос и целование святой Плащаницы.

А Великая преблагословенная суббота приближала Праздник вплотную, все наступало уже по-настоящему. Днем, по завершении литургии, церковь чудесно преображается: черное великопостное убранство быстро заменяется праздничным — белым. В церковных оградах освящаются принесенные верующими куличи, пасхи и крашеные яйца. Вечером под звон колоколов все идут в ярко освещенный и украшенный храм к Заутрене. Особенное не передаваемое словами настроение…

У всех прихожан внутри церкви и вокруг нее в руках свечи. Крестный ход трижды обходит вокруг храма, и несется ликующее "Христос Воскресе!", на что люди отвечают "Воистину Воскресе"! Свершилось! Всеобщая радость, ликование. "В пасхальную ночь и звери разговаривают", — гласит присказка.

Тут же все трижды христосуются друг с другом, и ни одна даже самая скромная девушка не отказывается от этого прекрасного обряда. Сегодня даже прилюдно поцеловаться — можно!

Разговляться по приходе с Заутрени начинают с кулича и яиц, которыми все члены семьи предварительно "бьются": кто окажется победителем.

Завтра — Воскресенье, первый день Пасхи и ответственнейший день пасхальных визитов.

О, эти пасхальные визиты в Харбине! О них и о самих визитерах можно написать книгу, и, наверное, не одну.

Сначала об обстановке, атмосфере. Первый день…

Дома. Нарядно убранная квартира. Хозяйка и весь женский состав семьи, остающиеся сегодня дома, накрывают стол. Лучший сервиз, хрустальные рюмки, бокалы. Наша семья была, вероятно, лишь ненамного выше среднего достатка, но стол уставлялся с утра добрым десятком вкуснейших яств и маминых кулинарных изысков. Водки — в графинчиках, вина и наливки — в бутылках. Наготовлено всего множество, но и визитеров ожидают немало.

Вся мужская половина семьи в это время приодевается и отправляется "делать визиты" — поздравлять с праздником друзей и знакомых.

На улице. Особенное весеннее праздничное оживление. По всем направлениям снуют, едут на извозчиках, на машинах нарядно одетые мужчины в черных костюмах или в пыльниках (так называли у нас плащи), обязательно с белыми кашне. Это и есть визитеры. У многих в руках списки, по которым они ходят из дома в дом. Они сегодня чрезвычайно заняты и деловиты. А то как же!

Заходят, поздравляют хозяйку и всех женщин и детей в доме, выпивают специальную крохотную "визитерскую" рюмочку, две… Закусывают. И откланиваются. Засиживаться сегодня некогда: ждет следующий дом, а у некоторых — намечены до сорока визитов…

Так что… хоть и по "наперсточку", но… К вечеру возвращаются домой часто, как говорится, "на бровях"…

И весь день отовсюду несется праздничный веселый нестройный перезвон. Сегодня "разрешенное время" — вход на колокольни всех церквей открыт для всех желающих позвонить, потрезвонить, "поиграть на колоколах".

По-моему, всех визитеров — и рождественских, и пасхальных — можно разделить на три категории:

— "старички" — старая гвардия — всегда и при всех условиях до конца сохраняли прекрасную форму;

— среднее поколение — как люди социально активные, с массой друзей и знакомых — они все-таки, подчас "увлекались", иногда перехватывали через край, к вечеру приходили домой пьяненькие, но, конечно, не до безобразия. Или же, в крайнем случае, их привозил извозчик:

— Это ваш барин?..

— Наш, наш!..

— третьи — это молодежь, студенты. Как правило, ходили по двое или по трое и, главным образом, по домам знакомых барышень, к своим "предметам". Раньше (раньше!) — молодые люди водку у нас совсем не пили, но всегда хорошо закусывали, доставляя истинную радость хозяйкам. Договаривались со своими пассиями о вечеринке на третий или следующие дни.

Приходили по знакомым домам и священники с крестом, в праздничном облачении, монашки с песнопениями, мальчики-христославы, певшие тропарь.

Второй день — дамский "чайный стол". В гости друг к другу приходят дамы. Тут в центре внимания успехи хозяйки в выпечке куличей, ее мастерство в приготовлении всевозможных сырных пасх, тортов, одним словом, сладкого. Устраивались настоящие дегустации…

Третий день — званые обеды.

Следующие дни — для детских праздников, утренников, для молодежных вечеринок. Танцы — со своими "предметами", "объектами" — какое удовольствие! Игры — в "бутылочку", с поцелуями, "в монахи" — тоже…

Весенние балы и обязательно — "Розовый" бал ХСМЛ. Качели. Карусель с "лошадками" в городском саду.

Красная горка. Свадьбы, свадьбы, свадьбы… Одним словом — Пасха!!!

Теплые воспоминания о Пасхе своего детства написала М. П. Таут в статье "Храня в душе воспоминания" // Русские в Китае, Екатеринбург, июнь 2001, № 21. Спасибо ей за нее!

Прибывающие одна за другой в Маньчжурию и Харбин волны беженцев чрезвычайно оживили местную российскую благотворительность, о которой я уже подробно писал ("Российская эмиграция в Китае", с. 62–71). Многочисленные российские благотворительные организации оказывали большую помощь беженцам в их благоустройстве; помогала и "волнообразность" прибытия беженцев: приехавшие раньше уже бывали в состоянии помогать вновь прибывшим. Однако беженство вскоре приняло такие размеры, что, как бы то ни было, одеть, обуть, накормить, дать кров и работу удавалось, конечно, далеко не всем. Оставалось большое число бедных, неустроенных людей; к тому же, многие из них были старыми, больными, одинокими или инвалидами, отчаявшимися во всех и во всем, были беспомощными малыми детьми. Все было совершенно так же, как многие годы оставалось и в России советов. Но с тем важным отличием, что Харбин никогда не знал детской беспризорности.

Безусловно, имела место дифференциация на бедных и богатых, как и во всем мире, но в этом процессе роль мощного буфера играл сильный "средний класс" в сообществе российских жителей Маньчжурии, уже раз, в 1917 году, предотвративший в Харбине попытку большевистской "революции". И в эти начальные 1920-е годы он, этот класс, тоже уже был в силах оказать посильную помощь слабым и малоимущим, помогая им встать на ноги.

Более того, эта помощь выходила далеко за пределы полосы отчуждения принимала и международный характер.

В 1920, 1923, 1928 гг. российская общественность бывшей полосы отчуждения всемерно отзывалась на бедствия голодающих китайских крестьян Северного Китая и — особенно — провинции Шаньдун, активно участвуя в развернутых здесь кампаниях помощи голодающим.

Страшное разрушительное землетрясение 1923 г. в Японии, приведшее к огромным жертвам и разрушениям, также вызвало волну сочувствия у многонационального населения Харбина, собиравшего средства для помощи пострадавшим. Однако особенно широко эти чувства сострадания, милосердия и сочувствия, присущие характеру русского и других народов, проявили себя в кампании помощи голодающим советской России, к рассказу о которой я и перехожу.

О чем писали газеты

"Клад" на Восьмом участке

"Мистификация о кладе старинных монет с арабскими начертаниями, якобы найденных на 8-ом участке в Мостовом поселке… Инженер Бу-чацкий: "Этот мифический клад — прямо несчастье для меня. Целый день не дают покоя, звонят по телефону…""

Заря, 1922, 22 ноября.

"Полынин, "король проектов", в Шанхае предложил заменить рикш педикэбами… Создано крупное общество, которому Полынин переуступил свои права. Общество в свою очередь назначило его главным директором-распорядителем с многотысячным окладом".

Заря, 1923, 1 июля.

Кампания в харбинской прессе по вопросу о том, нужны ли праздничные визиты? Анкета по этому поводу "Зари" [мнения сильно разделились. — Г. М.].

Заря, 1924, 14 апреля.








Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке