Манеж! Манеж…

Какой это был удивительный праздник – 27 декабря 1867 года в Москве! Манеж, превращенный в гигантский концертный зал, 700 человек оркестрантов и хористов, 12 000 зрителей и несмолкающие овации после каждого исполненного произведения. Москва приветствовала Гектора Берлиоза. Тяжело больной, подошедший к концу своих дней великий музыкант переживал свой самый большой триумф. Берлиоз писал в эти дни из Москвы: «Я просто не знал, куда деваться. Это самое громадное впечатление, какое я только произвел во всю свою жизнь…»

А вот строки из письма москвича, присутствовавшего на памятном концерте: «Дорогой друг, не суди строго, что не сразу взялся за перо. Понимаю твое нетерпение, но в голове и чувствах полнейший сумбур – сумбур восторга. Представь себе зрелище. Маститый, убеленный сединами старец, с потухшими очами и неверностию движений, занял место в оркестре. С немалым трудом вскинул он палочку и будто по ее мановению превратился в юношу, страстного и нежного, меланхолического и восторженного разом. Только что в его сухощавой согбенной фигуре была одна слабость лет и недуга, и вот уже она стала гибкостью и силой молодости. Поразительная метаморфоза творчества! Человечность и доброта – к ближнему, к людям, к миру – это и есть сила великого француза. Его страсти человечны, а человечность чутка и страстна».

Это была не первая встреча Берлиоза с русскими слушателями. Композитор уже побывал в России двадцатью годами раньше, в феврале – мае 1847 года. Причин для этой поездки было немало. Здесь и затруднительные материальные обстоятельства, которые композитор надеялся поправить, и живейший интерес к России, о которой столько говорилось среди западноевропейских музыкантов и с таким восторгом отзывался только что вернувшийся Ф. Лист. Берлиоз уже давно следил за развитием русской музыки и годом раньше выступил в печати с подробным разбором творчества М. Глинки, которого причислял к первым композиторам современности. Но главным, хотя и невысказанным, желанием Г. Берлиоза была попытка найти в России своих слушателей. Во Франции его больше ценили как музыкального критика. Понимание музыки симфониста-романтика приходило слишком медленно и трудно, принося Берлиозу множество горьких разочарований.

И вот наконец после долгого утомительного путешествия по снежным равнинам, в непривычных санях, со случайными и надоедливыми попутчиками Петербург, переполненный до отказа Большой театр, превосходный оркестр и особенно понравившийся композитору редкой стройностью своего звучания хор. Берлиоз напишет в своих «Мемуарах»: «После хора Сильфов возбуждение публики действительно дошло до высшей степени. Никто не ожидал музыки, тонкой, воздушной и легкой настолько, что надо было очень внимательно слушать, чтобы ее воспринять. Признаюсь, это была упоительная минута для меня. Я только немного беспокоился за состав военного оркестра, не видя его прибытия к апофеозу, которым должен был закончиться концерт. Обернувшись после скерцо „Фея Маб“, требовавшего исключительно глубокой тишины, я вдруг увидел всех моих музыкантов – их было 60 – стоящими в ряд на местах с инструментами в руках. Они прошли и встали так, что никто даже этого не заметил. Блаженный час!»



Манеж. Фрагмент скульптурного оформления.


Затем последовала Москва, концерт в существующем и поныне Колонном зале. Берлиоз сожалел, что в напряжении подготовки, беспрерывных репетиций не успел толком рассмотреть город, показавшийся ему исключительно любопытным по своей архитектуре. В памяти осталась весенняя ростепель на широких улицах, гостеприимные дома, где мгновенно возникали импровизированные концерты и звуки Глинки. В московском Большом театре Берлиоз слушает «Ивана Сусанина», насыщенного, по его собственным словам, «множеством изящных и очень своеобразные мелодий». Уезжая после двух с половиной месяцев гастролей, Берлиоз оставляет в России множество друзей, с которыми вступает в оживленную переписку. Прошло двадцать лет. Больной Берлиоз снова приезжает к русским слушателям как к источнику живой воды. Он уверен в любви и полном понимании его творений русской публикой. В программе концерта в Манеже – Глинка, Моцарт, Бетховен и собственные сочинения композитора. Перед нами московская газета тех дней: «Берлиоз в Москве. Нельзя не поздравить наших знатоков и любителей искусства с приездом этого замечательного и в высокой степени оригинального композитора. Высокий талант Г. Берлиоза, этого Виктора Гюго новейшей французской музыки, найдет, конечно, и у нас ценителей. То же революционное движение, ту же реакцию против старого, доселе классического и общепринятого Г. Берлиоз принес в музыку».


А. Бетанкур, Л. Карбонье, О. Бове. Манеж. 1817–1825 гг.


Трудно найти более живое и точное определение творчества Берлиоза, и это всего лишь одна из многих газетных рецензий. С не менее восторженной речью обращается к Г. Берлиозу П. И. Чайковский на специально устроенном торжественном обеде в его честь.

Берлиоз будет вспоминать о ней до конца жизни, и из России в последние минуты он получит известие об исполнении своих произведений в Москве и Петербурге, где ими дирижировали Милий Алексеевич Балакирев и Николай Григорьевич Рубинштейн. Берлиоз обратится благодарной памятью к русским слушателям и в своих «Мемуарах», которые закончит словами: «Какая из двух стихий может вознести человека до самой высшей из всех вершин: любовь или музыка? Это трудный вопрос. И все же я отвечу так: любовь не может дать представления о музыке, а музыка может дать представление о любви… Но зачем отделять одну от другой? Они два крыла одной души».

Прошло 135 лет.

Женщина плакала, не замечая слез. Не от едкой черной гари, окутавшей воскресным праздничным вечером весь центр Москвы. Не от огненного жара, поднявшегося десятиэтажным столпом у стен Кремля. «Как такое могло случиться? Наш Манеж… Наша история – и какая!» 14 марта 2004 года, день выборов президента России. В 21 час закрылся последний избирательный участок – в Калининграде. В 21 час 20 минут – пламя полыхнуло по всему периметру кровли Манежа.

По телевидению кто-то невнятно бормотал о коротком замыкании, об искре в вентиляторе и вообще о «продувке вентиляторов», которую рабочие решили самовольно провести. И еще о нарастающем числе пожарных расчетов – от 40, 70 до 100 (да где бы им всем вокруг Манежа разместиться?). И еще о пожарных вертолетах, которые, само собой разумеется, готовы, но от которых отказались пожарные. И еще о 25 нарушениях пожарной безопасности, которые числились по актам за зданием. И еще…

Вот только ни одна из версий проверке не подлежала: когда выгорело все, что могло сгореть, внутренность Манежа была вычищена до зеркального блеска – никаких следов, никакого материала для дискуссий.

А ведь Манеж был приговорен еще в ельцинские времена. Специалисты знали, москвичи догадывались, даже не имея информации, что шесть лет назад в недрах Моспроекта начал разрабатываться проект очередного торгово-увеселительного центра именно на его месте, но «в новых формах», с заглублением чуть не на 6 этажей под землю и с повышением наземной части. Так или иначе Москве предстояло лишиться очередного памятника.

Сгоряча телевидение проговорилось и о другом секретном обстоятельстве: два года назад уже появился договор (или велись переговоры о договоре) с некой австрийской фирмой, которая бралась за модернизацию Манежа. Мало ли, что без ведома москвичей и даже формального обсуждения с ними. И бредовая мысль, особенно в условиях, когда во всех школах преподается маловразумительный, но ко многому обязывающий предмет – «Москвоведение», отдают ли себе отчет штурмующие Москву архитекторы, что такое Манеж для России?

Пятилетие Отечественной войны 1812 года. Необходимость срочного сооружения эк-зерцирхауза – крытого помещения, где в любую погоду и время года мог маневрировать целый полк – 2000 солдат. 30 ноября 1817 года именно в нем проходит смотр сводного гвардейско отряда, прибывшего на празднование пятилетия победы. Автор проекта – знаменитый на всю Европу испанский инженер-строитель Аугустин Бетанкур решил фантастическую в истории строительного дела по сложности задачу – безопорное деревянное стропильное перекрытие на 45 метров. Реализовал проект не менее одаренный военный строитель, инженер А. Л. Корбонье. Не меньше поразила зрителей торжественного парада акустика грандиозного помещения: команда командира, не напрягавшего голос, была отчетливо слышна в каждом его уголке.



Г. Курбе. Портрет Гектора-Берлиоза. 1850 г.


Манеж положил начало ансамблю памятников русскому оружию. В 1820–1823 годах на месте русла заключенной в подземную трубу Неглинной разбивается Александровский сад. По линии площади устанавливается торжественная ограда с воротами по проекту Е. Паскаля и внутри сада воздвигается по проекту О. И. Бове Грот – памятник московским домам, погибшим в пожаре 1812 года. Об этом сегодня никто не вспоминает: в кладку Грота вкомпонованы белокаменные резные детали безвозвратно утраченных строений.

В 1825 году последовало решение дополнить архитектуру Манежа скульптурным декором по проекту того же О. И. Бове. В Александровском саду появился простой и строгий фонтан из серого песчаника в виде античного жертвенника. Здесь проходили парады, гуляния, и здесь можно было, по выражению К. Н. Батюшкова, «погрузиться чувствами в близкое и великое прошлое».

Манеж, окруженный предельно уважительным отношением москвичей, превращается в главный общественный зал старой столицы. В 1867 году Москва именно в нем принимает великого французского композитора Г. Берлиоза. Московский же критик Н. Д. Кашкин добавит: «Парижане могут быть благодарны России, оказавшей величайшему из французских композиторов те предсмертные почести, в которых отказала ему наполеоновская Франция».

Спустя пять лет Манеж становится центром празднования 200-летия со дня рождения Петра I. В грандиозной выставке принимает участие более 10 000 русских экспонентов и около 2000 иностранных. Ради нее прокладывается первая в Москве линия конки: от Белорусского вокзала до Красной площади. А результатом выставки становится образование Политехнического и Исторического музеев: родившуюся коллекцию никто не захотел разрознивать. Организатором ее выступило не правительство, а Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии. В составе выставки были сельскохозяйственный, технический, промышленный, педагогический, военный, медицинский и исторический отделы и функционировавший на нынешней Славянской (Варварской) площади Народный театр. Количество посетителей составило почти 800 000 человек.

В Манеже продолжали проходить народные гулянья, военные смотры, и только 1917 год положил конец его культурной роли. Здание на целых 40 лет было превращено в правительственный гараж. Только в 1957 году Манеж переделали под выставочный зал. Спустя 5 лет в нем разыгрались события, одинаково знаменательные для истории Советского Союза и русского искусства: фактическое объявление Н. С. Хрущевым возврата к сталинским методам руководства культурой.

Допущенное председателем Совета министров в непарламентарных выражениях оскорбление уже умерших мастеров 20-х годов и представленных на выставке 63 молодых художников «Новой реальности», единственного в истории искусства такого массового (около 2000 живописцев, графиков, скульпторов, дизайнеров, архитекторов) направления под руководством профессора живописи Э. М. Белютина, навсегда разделило Хрущева с деятелями культуры, молодежью и «младокоммунистами» – сторонниками реформ в руководстве партии.

История решила это противостояние в пользу «Новой реальности». В 1990 году в тех же стенах Манежа состоялась триумфальная выставка направления: около четырехсот участников, более тысячи представленных произведений. В составе культурной программы родилась опера «Геликон», участвовали десятки инструменталистов с исполнением произведений современной академической музыки, а также оркестры, в частности, под управлением Владимира Понькина, хора Московской патриархии.

В 90-е годы над Манежем нависла угроза превращения памятника в торговое предприятие. Почти сразу возникла идея его переоборудования, а главное – использования подземного (в русле реки Неглинки!) пространства. Пожар в день выборов мог привести к воплощению подобной тенденции в жизнь – не случайно буквально на следующий день после него главный архитектор города готов был предъявить москвичам уже завершенный проект. Но именно сегодня, когда стал понятен смысл возможной потери, слово – окончательное слово оказалось за теми, кто живет в столице, кто защищал ее в военные годы, кто приезжает со всех концов страны в нашу Москву. Лишать народ его истории, покушаться на историческую память нельзя!






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке