От Наполеона до «Геликона»

Этот адрес оказался знакомым едва ли не всем французским историкам, занимающимся наполеоновскими походами. «Вы из Москвы? Как там Княжеский дворец на улице Никитская?» Уточнение не заставляло себя ждать: да-да, тот самый, напротив французского театра, где танцевали на балах наполеоновские офицеры.

Речь шла о доме № 26, на углу Большой Никитской и Леонтьевского переулка. В первые годы XIX века он принадлежал Г. Н. Орлову, с 1806 года перешел к полковнику Ренкевичу, а с июля 1812-го тому самому страстному театралу-любителю генерал-майору Познякову, о котором говорит в «Горе от ума» Чацкий:

А наше солнышко, наш клад,
На лбу написано театр и маскерад?
Дом зеленью расписан в виде рощи,
Сам толст, его артисты тощи…

Перед самым началом Отечественной войны он успевает построить длинный корпус по Леонтьевскому переулку с полуротондой во двор, где могла размещаться знакомая Грибоедову сцена.

Пожар счастливо обошел позняковскую усадьбу, и сюда после гибели в огне Апраксинского театра на Арбатской площади интенданты Наполеона перенесли спектакли французского театра. Вокруг полыхала Москва. Наступали холод и голод. На улицах ночи напролет горели костры, у которых грелись солдаты. Но Наполеон отдал категорический приказ открыть театр с ежедневными спектаклями. Молодые офицеры должны были иметь хоть какое-то развлечение в оставленном жителями враждебном городе, благо задержалась в Москве французская гастролировавшая здесь раньше труппа, а вместо погибших или безнадежно испорченных костюмов и декораций можно было использовать награбленное добро из соседних домов и церквей.

Но и этого развлечения для молодых офицеров Наполеону представляется мало. Интенданты получают следующий приказ: устраивать балы, где офицеры могли бы развлечься танцами с теми же француженками. О русских партнершах не могло быть и речи. Даже с выловленными по городу отдельными, в том числе крепостными, музыкантами отношения не складывались. Не помогали ни деньги, ни угрозы. И что самое удивительное – французские офицеры с полным пониманием относились к подобному проявлению русского патриотизма.

Выбор интендантов падает на находившийся по другую сторону улицы и также не пострадавший от пожара «Княжеский дворец». Сохранилось описание нарядной анфилады парадных покоев и танцевального зала с колоннами. Это был главный дом городской усадьбы древнего дворянского рода Стрешневых.



Театр «Парадиз». Большая Никитская, 26


Тщеславием, стремлением считаться знатностью, богатством в России еще с XVII века никого нельзя было удивить. И все же именно Стрешневы выделялись своей, как говорилось столетием позже, спесью, желанием показать значительность своего рода, хотя единственным реальным поводом для фамильной гордости оставалось то, что супруга Михаила Федоровича Романова Евдокия Лукьяновна происходила из Стрешневых. И тем не менее. В своем приобретенном подмосковном имении Покровском (Стрешневе) бережно хранили они сложнейшее родословное древо, составляющее главное украшение барского дома и позволявшее наглядно увидеть все родственные связи Стрешневых. Сама по себе покупка Покровского-Стрешнева в 1664 году Родионом Стрешневым свидетельствовала не о хозяйственном расчете, но прежде всего об удовлетворении тщеславия. Основной клин находился здесь под лесом, почему сельскохозяйственного значения село и не имело. Главные богатства единственного сына Родиона были разбросаны по разным уездам, но в общей сложности составляли около 130 с половиной тысяч десятин.

Ивана Родионовича Стрешнева не стало в 1739 году. Его наследство разошлось между тремя сыновьями, из которых старший, генерал-майор и гвардии майор, женатый на княжне Н. А. Шаховской, средний, сенатор, женатый на А. Н. Шереметевой, явно преуспели по службе больше младшего, Петра Ивановича, оказавшегося недолгим фаворитом царевны Натальи Алексеевны, родной сестры Петра II, дочери царевича Алексея. Петр Иванович сначала состоял при Петре II гоф-юнкером и почти сразу получил должность камер-юнкера царевны. Именно ему и достается Покровское-Стрешнево, где он начинает заниматься строительством настоящего дворца, используя очень хорошего архитектора.



Дом Глебовой-Стрешневой. Зрительный зал театра «Геликон»


Продолжить службу Петру Ивановичу удается только в царствование Елизаветы Петровны, но все же он достигает в 1750-х годах высшего военного чина – генерал-аншефа. Неудача постигает его в отношении наследников. Сыновья рано умирают, все состояние и фамильные амбиции переходят к дочери Елизавете Петровне. Она сама выбирает себе супруга – будущего генерал-аншефа Ф. И. Глебова, как злословила Москва, только потому, что «с его стороны никакого себе противства не ожидала».

Весь свой домашний обиход Елизавета Петровна устраивает по образцу придворного. Достаточно сказать, что на верхней площадке парадной лестницы гостей встречал бюст хозяйки на фоне уже упоминавшегося чрезвычайно раскидистого родословного древа. В 1772 году супруг приобретает по ее выбору дом на Никитской улице. Сразу после кончины супруга она добивается права для себя и своих потомков называться Глебовыми-Стрешневыми, что подтверждается императорским указом 1803 года, деятельно пополняет фамильную портретную галерею, подбирает соответствующий состав гостей в своем доме. В частности, одним из таких гостей Елизаветы Петровны становится Н. М. Карамзин. В период своих самых больших литературных успехов писатель, обласканный хозяйкой, живет и в Покровском-Стрешневе.



Н. Матвеев. «Король прусский Фридрих Вильгельм III с сыновьями благодарит Москву за спасение его государства». 1852 г.


Елизавета Петровна слывет женщиной образованной. У нее в доме хорошая библиотека. Она хотя бы внешне отдает дань увлечению натурфилософией и имеет «камершкур» – камеру-обскуру, «аглицкий митроскур» – микроскоп, телескоп и даже электрическую машину. Между тем она отказывается дать внуку документы для поступления в военную службу под предлогом, что Стрешневых и так все должны знать. Внучки ходят у нее дома в затрапезных платьях и простых козловых башмаках. Они не имеют права садиться в присутствии бабушки и вообще появляться у нее на глазах, если она сама их не позовет.



Дом Глебовой-Стрешневой. Современный вид


В историю русского быта и культуры Е. П. Глебова-Стрешнева вошла еще и потому, что оставила подробнейшую бухгалтерию своего хозяйства. Благодаря этим тщательно сохраненным хозяйственным записям известно, что состоятельные помещики начала XIX столетия тратили на стол всей семьи 15 процентов доходов, к которым присоединялось еще 8–9 процентов на содержание дворовых. Самой значительной частью расходов – больше 18 с половиной процентов – неизменно оставались платежи по займам. Немногим ей уступали траты на ремонт домов в Москве и Покровском-Стрешневе – около 18 процентов. Пять процентов забирали налоги, четыре – всяческого рода подарки и около двух – судебные тяжбы. В общей сложности это составляло около 70 процентов. На средства же, которые составляли чистую прибыль, Елизавета Петровна неизменно увеличивала свою земельную собственность, так что к моменту смерти в конце 1837 года ее имущество, по оценке наследников, составляло около 4 миллионов рублей, всего же в четырех уездах она имела больше десяти с половиной тысяч душ крепостных, четыре дома в Москве и один в Ярославле.

Может быть, именно потому, что так мечталось о престиже породненной с царствующим домом семьи, о достойном продолжении рода, все усилия Елизаветы Петровны были тщетными. Оба ее сына умирают молодыми: младший, Дмитрий, – в 1816 году бездетным и неженатым, старший, Петр, – девятью годами раньше, оставив сыновей Федора и Евграфа и двух дочерей, над которыми и проявляла свой властный нрав Елизавета Петровна. Никто из них не смог удовлетворить тщеславия бабки. Одна из внучек непонятным образом вышла замуж за «купца Томашевского», почему ее имя в семье вообще перестали упоминать, вторая стала женой генерал-майора В. Ф. Бреверна.

Бабка не дожила до того страшного дня, когда снова прервалась мужская линия теперь уже Глебовых-Стрешневых. В 1864 году полковник в отставке Ф. П. Глебов-Стрешнев будет ходатайствовать о передаче фамилии мужу племянницы – «за отсутствием иных мужских представителей семьи». Речь шла о ротмистре кавалергардского полка князе Михаиле Шаховском. Разрешение было получено, но только для старшего в роде – Шаховской-Глебов-Стрешнев.

Унаследовав от дяди и дом на Большой Никитской, и Покровское-Стрешнево, Е. Ф. Шаховская-Глебова-Стрешнева неожиданно развивает бурную строительную деятельность, не забывая, впрочем, и о прямой выгоде от своих предприятий. В глазах Москвы она прежде всего известная и щедрая благотворительница – одна из попечительниц Александровского убежища для увечных воинов, которое располагалось по соседству с ее подмосковной вотчиной, в селе Всехсвятском, одна из попечительниц приюта имени князя В. А. Долгорукова с сиротским отделением для живущих и воскресным классом технического рисования, который находился в Казанском переулке на Якиманке.

В Дамском попечительском о тюрьмах комитете Е. Ф. Шаховская числится среди директрис, тогда как в числе членов-благотворителей здесь были и тетка К. С. Станиславского, и жена П. М. Третьякова. Пресса тех дней описывала именно этот род деятельности состоятельных дам.

Наконец, Шаховская выступает и как вице-председательница Московского совета детских приютов, располагавшегося в бывшем тургеневском доме на Остоженке (№ 37). В том числе и при ее участии было построено рядом с тургеневским барским домом четырехэтажное здание склада-аукциона для хранения и продажи пожертвованных на приюты вещей. Кстати сказать, в этой же роли выступает и ее муж, достигший в 1889 году чина генерал-лейтенанта – гласный Городской думы, попечитель Коммерческого училища, один из почетных опекунов в Опекунском совете ведомств и учреждений императрицы Марии.



Парадная лестница. Дом Глебовой-Стрешневой.


Вся эта человеколюбивая, как ее тогда называли, деятельность не мешала Е. Ф. Шаховской-Глебовой-Стрешневой найти доходное применение своим владениям на Большой Никитской. Сначала она приобретает соседний с ее родовым домом участок, на котором строится по проекту архитектора Константина Викторовича Терского здание театра «Парадиз» (ныне Театр имени В. В. Маяковского). Нельзя не вспомнить, что именно Терскому принадлежит и проект нынешнего здания Театра оперетты, построенное для Русской частной оперы Зимина в 1894–1905 годах.



Дом Глебовой-Стрешневой. Интерьер


Выдержанный в псевдорусском стиле «Парадиз» предназначался для временной аренды дававших большие доходы отдельных концертов, спектаклей, гастрольных выступлений.

…1 мая 1899 года – первая встреча А. П. Чехова с его «Чайкой». Настоящей «Чайкой», поставленной только что родившимся Художественным театром. О приезде на премьеру 17 декабря 1898 года нечего было и думать. Мешало не столько здоровье, сколько память о постигшей пьесу неудаче в Петербурге. Чехов проводит зиму в Ялте, нервничает, тоскует, ждет известий о своем детище. «Только что сыграли „Чайку“, успех колоссальный, – пишет В. И. Немирович-Данченко в посланной сразу же после спектакля телеграмме. -

С первого акта пьеса так захватила, что потом следовал ряд триумфов. Вызовы бесконечные. На мое заявление после 3-го акта, что автора в театре нет, публика потребовала послать тебе от нее телеграмму. Мы сумасшедшие от счастья».

Чехов приезжает в Москву только в апреле. Сезон окончен, но мхатовцы любой ценой хотят подарить автору возможность встречи с его произведением. На один день снимается зал «Парадиза», и здесь – без декораций, без зрителей и даже без зрительских мест (ряды были вынесены) – труппа играет «закрытый спектакль для моей особы», как назовет его А. П. Чехов в письме Максиму Горькому. 9 мая ему же Чехов напишет: «Чайку» видел без декораций; судить о пьесе не могу. Но в общем ничего, захватило. Местами даже не верилось, что это я написал».

С «Парадизом» связана судьба талантливейшего русского симфониста В. С. Калинникова. Сильно нуждаясь, он в годы учебы в Московской консерватории подрабатывал на жизнь в оркестре театра. Оркестровая яма была холодной, промозглой, кругом гуляли сквозняки. У молодого музыканта открылась чахотка, которая в скором времени свела его в могилу. И тем не менее годы «Парадиза», по словам самого композитора, остались в его жизни лучшими, радостными годами.

Не удовлетворяясь сразу приобретшим в Москве популярность «Парадизом», Е. Ф. Шаховская-Глебова-Стрешнева решила для той же цели использовать и значительную часть родового дома. Согласно проекту 1798 года, здесь был построен интересный ансамбль служб, редкий – в то время единственный в своем роде – из сохранившихся до наших дней. Сам по себе он представляет уникум, который необходимо тщательно сберечь.

Спланированный в виде обращенной внутрь двора подковы, он правым крылом выходил на улицу и служил флигелем. Затем следовали каретный сарай и конюшня, имевшая на втором этаже жилье для дворни. Жильем служило и левое крыло. А в центре подковы находился проезд на второй, черный, двор, где располагались остальные хозяйственные помещения.

Дом переделали по проекту архитектора Ф. Н. Кольбе, объединили с флигелем, заново декорировали. Со двора делается корреспондирующее с «Парадизом» крыльцо в псевдорусском стиле. Внутри дома в парадной анфиладе оборудуется вместительный зрительный зал, предназначенный одновременно для балов и концертов (ныне – Дом культуры медицинских работников и опера «Геликон»).

На рубеже ХIХ-ХХ столетий «Парадиз» получает в Москве название Интернационального театра, потому что именно в нем проходят гастроли европейских знаменитостей. Здесь знакомились с московской публикой Сара Бернар, Б. Поклен, Э. Росси и «божественная», по восторженным откликам современников, «великая», по словам Станиславского, итальянка Элеонора Дузе, оставившая воспоминания именно об этом зале. Здесь она получила в подарок от одного из зрителей «Детство» Л. Н. Толстого, и ради этой книги, ставшей для нее любимой, актриса выучила русский язык. А обслуживавший персонал запомнил необычность поведения Дузе перед спектаклем. Итальянка обязательно садилась где-нибудь в уголке на пол и, поставив себе на колени, съедала большую тарелку верхом спагетти с острым сыром, словно занятая своими мыслями, и иногда по ее щекам текли крупные слезы – она уже жила в образе.

В 1920 году «Парадиз» перешел к вновь образованной В. Э. Мейерхольдом труппе Театра революционной сатиры, летние выступления которого, словно по традиции, непременно проходили и в Покровском-Стрешневе.

После 1917 года начинается расцвет и самого старого дома. Именно здесь размещается Российское театральное общество, переименованное затем в ВТО, бессменной председательницей которого была народная артистка Александра Александровна Яблочкина. В воспоминаниях одного из первых актеров МХАТа, а в дальнейшем одного из помощников К. С. Станиславского в создании музыкального театра, Владимира Васильевича Тезавровского «наш дворец на Никитской» рисуется особенно празднично, радостно и торжественно. «Представьте себе, как по этой великолепной, почти дворцовой, в один широкий марш лестнице поднимались Ермолова, Яблочкина, Остужев, Пров Садовский, Владимир Иванович Немирович-Данченко, сам Константин Сергеевич (Станиславский), Качалов, Артем, Москвин – всех не перечтешь. Все они выступали в Колонном зале, как мы его называли, и зачастую с теми работами, которые не решались или в силу различных внешних обстоятельств не могли исполнить на открытых площадках и сценах. Это был дом для постоянного общения – где еще мы могли встречаться? – узнавания друг друга, а тут еще несколько трупп иностранных, как немецкая „Колонне линке“, венгерская, татарская, польская. Несколько раз проходили вечера чтения и постоянно лекции о психологии творчества Сигизмунда Кржижановского. Печатать его не печатали (и так до конца жизни), но именно здесь узнавали. Чтения обычно проходили не в Колонном зале, но в гостиной, расположенной окнами на улицу. Каждый уголок имел свое предназначение, и мы, старшие, не смогли привыкнуть к замене „нашего дома на Никитской“ новым помещением ВТО на верхних этажах углового дома на Пушкинской площади. Там возникла публичность, нарочитость, здесь жила актерская семья».

В. В. Тезавровский пишет, как забавлял всех «потаенный» характер «их дома»: вход в арке подворотни, низкий первый этаж, запутанные повороты и неожиданно в боковой стене коридора открывающаяся лестница с перспективой нарядной парадной анфилады.

Всероссийское театральное общество было вытеснено основанным в 1930 году Клубом театральных работников при ЦК профсоюзов работников искусств (будущий ЦДРИ, переведенный затем в Старопименовский переулок, позднее на Пушечную улицу). Здесь же помещался клуб «Киноработник» и до 1936 года Клуб иностранных рабочих.

1936 год ознаменовался массовым наступлением партии на культуру, вытеснением профессионалов художественной самодеятельностью. Одновременно с пертурбациями в доме на Никитской закрывается Общество старых большевиков и 18 театров в одной только Москве. В доме Шаховской-Глебовой-Стрешневой вместе с началом «ежовщины» открывается Центральный дом культуры медработников, иначе, как привыкли говорить москвичи, Дом медика. И это новая интересная страница. Четыре секции художественной самодеятельности из существовавших шестнадцати получают звание народных коллективов – в том числе симфонический оркестр и вокальный коллектив. В 1980-х годах здесь работает 12 народных университетов, семинар по проблемам искусственного интеллекта, общественный институт ювенологии, литературное объединение, в начале 90-х складывается коллектив оперного театра «Геликон».

Сегодня «нашему дому на Никитской» предстоит ремонт. Но вот только ли ремонт? Не сыграют ли с ним, как и с большинством памятников архитектуры и культуры Москвы, злую шутку сиюминутные интересы претендующих на мемориальное здание «хозяйствующих субъектов»? Трудно забыть, как в преддверии перестройки старого здания МХАТа покойные Олег Ефремов, Евгений Евстигнеев, Владлен Давыдов, Ангелина Степанова яростно доказывали в кабинете председателя ВООПИК В. Н. Иванова необходимость полного выпатрашивания театра К. С. Станиславского, гримуборных и подсобных помещений ради пресловутой «новой технологии» работы актеров, не говоря о постановке спектаклей. В результате вся старая «начинка» – мемориальная, единственно ценная для последующих поколений, исчезла (оригинальные осветительные приборы по этому случаю распродавались прямо на улице за гроши всем желающим), вот только удалось ли по «новой технологии» создать спектакли и роли, хотя бы издали приближающие к «Чайке», «Анне Карениной», «Дням Турбиных»? Ответ за зрителями и теми подлинными театралами, которые проводили ночи в очередях у билетных касс в Камергерском один раз в месяц. Дальше оставалось читать и перечитывать до самоварного блеска начищенную и навсегда привинченную к стене у касс медную доску: «Все билеты проданы». В тот МХАТ приходили не развлекаться, не искать поводов для смеха – переживать и учиться ценностям жизни.

Судьба дома Шаховской представляет действительно непростую задачу именно для архитекторов. По возможности проявить уникальный архитектурный ансамбль второй половины XVIII – хотя бы в наиболее выразительных фрагментах, сохраняющихся со стороны двора. Но сохранить и переделки второй половины XIX столетия – слишком велико в данном случае значение культурного памятника. И, само собой разумеется, отдать должное московским врачам, тем более в их нынешнем шатком и необеспеченном положении.

Какой выход? Общественный совет? Но практика показала, как умело они составляются и как могут лоббироваться в них любые решения под флагом «общественности». Скорее – гласность. Москвичи должны знать, какими сокровищами располагает их город, и иметь возможность высказывать свое мнение. Передача на «Эхо Москвы» еще раз в этом убедила. Голоса слушателей боролись не за собственные выгоды, наживу и амбиции – для них главным и единственно возможным был оборот «МЫ», «НАМ» – Москве и всем людям.







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке