Глава 9

Гитлер – юный фольксдойч

Когда я вспоминаю политические мысли и представления молодого Гитлера, я слышу его голос, который говорит мне: «Ты не понимаешь» или «С тобой нельзя обсуждать такие вещи». Часто он осуждал меня и в более сильных выражениях, как, например, в случае, когда во время одного из его монологов я кивнул невпопад, он взорвался от негодования: «С политической точки зрения ты, Густл, ничтожество».

Дело в том, что для меня только одно имело значение в жизни – музыка. Адольф соглашался с тем, что искусство должно иметь приоритет во всех сферах жизни, но за годы, которые мы провели вместе, политика постепенно вышла на первое место, не мешая его успехам в области искусства. Можно об этом сказать так: годы, проведенные в Линце, прошли под звездой искусства; годы, прожитые в Вене, под звездой политики. Я чувствовал, что я единственный человек, полезный ему в сфере искусства. Чем больше упор делался на политику, тем меньше наша дружба могла дать ему. Он ни разу не позволил, чтобы у меня сложилось такое впечатление от его слов, так как он принимал нашу дружбу очень серьезно; может быть, он просто не сознавал этого факта.

Политика стала испытанием для наших отношений. По вопросам политики у меня практически не было своего мнения, а те, которые были, я не отстаивал с достаточным пылом и не навязывал другим, так что я для Адольфа был слабым партнером. Он любил обращать людей в свою веру убеждением, а я с готовностью и без всякой критики принимал все, что он пропагандировал. Я обращал внимание на различные вещи и время от времени мог обсуждать их с ним довольно мастерски, но мои познания не распространялись настолько, чтобы я мог стать его оппонентом; он посчитал бы это полезным для словесного поединка. По сути, я был подобен глухому на концерте симфонической музыки: я видел, что играют что-то, но не имел ни малейшего представления о том, что именно. Природа не снабдила меня таким телесным органом, который мог обсуждать политику. Это могло довести Адольфа до отчаяния. Он считал, что не может на свете существовать человек с таким отсутствием интереса и знания политики, как у меня. Однако он не оставлял меня в покое. Я помню, как часто по какой-то причине ему бывало нужно, чтобы я был с ним в парламенте, даже если мне это было совсем неинтересно и я предпочел бы, скорее, остаться у фортепиано. Но Адольф не соглашался с этим и заставлял меня идти, хотя он знал, что парламентские дела были скучны мне до слез. Но я, разумеется, не осмеливался сказать об этом.

Люди склонны предполагать, что политики выходят из крайне политизированного домашнего окружения. Это не было справедливо в отношении Адольфа Гитлера – наоборот. Это еще одно из многочисленных противоречий, существовавших в нем. Его отец любил говорить о политике и не делал секрета из своей склонности к свободомыслию, хотя не поддерживал разговоров против монархии. Будучи таможенным служащим Австро-Венгрии, он был очень принципиален в этом вопросе. Когда каждый раз 18 августа, в день рождения кайзера из рода Габсбургов, он надевал свою парадную форму, он от пробора в волосах и до подошв своих ботинок являл собой идеальный портрет государственного служащего.

Я полагаю, маленькому Адольфу приходилось мало слышать разговоров о политике, так как, по мнению Алоиса Гитлера, таким разговорам место в баре, а не дома. Если в гостинице страсти накалялись, дома об этом ничего не знали. Не могу вспомнить, чтобы Адольф когда-либо упоминал своего отца в связи со своими политическими взглядами.

Еще меньше свидетельств этому можно было обнаружить в квартире на Гумбольдтштрассе. Клара Гитлер была простая, набожная женщина, не интересовавшаяся политикой. Когда был жив ее муж, она, вероятно, слышала, как он спорит о политике с другими мужчинами, но она никогда не участвовала в этом сама и не повторяла смысл услышанного своим детям. Вероятно, несдержанному мужу и отцу казалось правильным, что его спокойной жене не должно быть известно то, что он выкрикивал в гостинице, чтобы не взбаламучивать спокойные воды семейной жизни. В семье Гитлер не были рады ни одному человеку, который приходил в гости с политикой. Не помню ни одного случая, чтобы в семье Гитлер говорили на политическую тему. Даже если какое-нибудь важное политическое событие вызывало по всему городу волнение, в этом тихом доме оно оставалось незамеченным, так как даже Адольф уважал заведенное правило.

Я был свидетелем единственной перемены в семейных обстоятельствах, когда фрау Клара в 1906 году переехала с Гумбольдтштрассе в Урфар. Это никак не было связано с прежней привычкой отца бесконечно менять место жительства, это было, скорее, практическим расчетом. Урфар, который теперь является частью Линца, был тогда отдельным небольшим городком сельского типа, излюбленным местом уединения для тех, кто живет на хорошую пенсию. Так как в Урфаре не взимались налоги на многие вещи, такие как мясо, там жить было дешевле, чем в самом Линце. Фрау Клара надеялась, что ее скромная пенсия, составлявшая ежемесячно 120 крон, которую она делила как 90:15:15 между собой и своими двоими детьми, растянется на более долгий срок. В любом случае она чувствовала себя больше дома, живя вблизи зеленых полей и пастбищ. Дом на Блютенгассе, 9 не изменился на тот момент, когда я пишу эти строки, так что часто, когда я иду вниз по этой маленькой улочке в стороне от большой дороги, за которой начинается сельская местность, я почти жду, что на изящном маленьком балконе появится фрау Клара. Для Адольфа жить «на другой стороне реки» в одном городе со Стефанией имело особенное значение. Наша вечерняя прогулка до дома по окраинам Урфара теперь занимала больше времени, хотя она, по крайней мере, давала Адольфу и мне дополнительную возможность для обсуждения многих неотложных дел. Наш маршрут пролегал по мосту через Дунай, а если что-то особенно занимало нас, мы ходили взад и вперед через Дунай до тех пор, пока разговор не подходил к концу или, если говорить более точно, пока Адольф не истощал возможности своего монолога, который я слушал.

Когда я думаю о тихом доме, в котором вырос Адольф, и вспоминаю, какое политическое давление на него оказывали, у меня всегда перед глазами встает одна и та картинка: вертящийся смерч, в центре которого есть абсолютно безветренное и спокойное место, и это спокойствие тем глубже, чем сильнее бушует смерч. Рассматривая политический генезис такой необыкновенной личности, как Адольф Гитлер, внешние воздействия следует отделять от внутренней предрасположенности, так как, на мой взгляд, последняя имеет гораздо большее значение.

В то время многие молодые люди имели тех же самых учителей, что и Адольф, переживали те же самые политические события, восторгались или возмущались тем, что они видели, и все же заканчивали просто как толковые торговцы, инженеры или директора предприятий и не становились политическими фигурами.

Атмосфера в реальном училище Линца была решительно пронемецкая. Втайне ото всех одноклассники Гитлера были против всех общественных институтов, патриотических речей, династических праздников и деклараций; они были против школьных религиозных служб и участия в процессиях праздника Тела Господня. В «Майн кампф» Гитлер изобразил эту атмосферу, которая была для него важнее самого образования: «Проводились сборы денежных средств в пользу Sudmark и Schulverein[4], эту идею подчеркивали васильки и черно-красно-золотые флаги. Звучало приветствие «Хайль!», а вместо австрийского гимна пели «Германия превыше всего», несмотря на предупреждения и наказания».

Борьба за сохранение германской нации в государстве на Дунае волновала молодые сердца; это и понятно, так как немецкой культурой, которая существовала в Австрии, теперь жили и славяне, и венгры, и итальянцы Австро-Венгрии. Линц был в основном немецким городом, далеким от воссоединенных пограничных территорий, но в соседней Богемии постоянно было неспокойно. В Праге не прекращались общественные беспорядки, и там было объявлено чрезвычайное положение. В Линце поднялось возмущение, когда австро-венгерская полиция признала, что не может гарантировать защиту домов немцев от толп чехов, если возникнет такая необходимость.

Будвайс тогда был еще городом с немецким населением, его администрация и большинство депутатов были немецкого происхождения. Одноклассники Адольфа, которые были родом из Праги, Будвайса или Прачатица, подпрыгивали от злости, когда их в шутку называли «богемцами», потому что они хотели быть немцами, как и другие. Постепенно волнения докатились и до Линца, среди населения которого было несколько сотен мирно работавших чехов. Эти люди никогда не были источником неприятностей, но теперь чех из ордена капуцинов по имени Юрасек основал общество чешской культуры «Сокол», начал проводить церковные службы в кирхе Святого Мартина на чешском языке и, кроме того, стал собирать средства на постройку чешской школы. Это вызвало среди населения Линца испуг, и многие люди увидели в деятельности этих фанатичных капуцинов первый шаг к вторжению чешской культуры. Все это, разумеется, раздувалось без всякой меры, но все равно эти действия чехов заронили в сонных жителях Линца чувство какой-то нависшей угрозы, и все они вступили в борьбу культур, которая бушевала вокруг.

«Всякий, кто знает душу молодого человека, поймет, что именно молодые люди с наибольшей радостью слышат призыв к борьбе. Эта борьба приобретает сотню форм… Они являются истинным отражением более масштабной борьбы в миниатюре, но часто ими движут более высокие и искренние убеждения». Это наблюдение Гитлера точно до такой степени, что можно положиться на то, как он описывает свое собственное политическое становление в «Майн кампф». Учителя-немцы в его реальном училище стояли на переднем краю оборонительной борьбы. Учитель истории доктор Леопольд Пётш был активным политиком. В муниципальном совете он возглавлял немецкую фракцию. Он ненавидел многонациональную империю Габсбургов, которая сохранилась для нас сегодня – какой поворот событий – в качестве модели многонационального государства, и говорил от лица молодежи.

«В конце концов, кто может оставаться верным династии кайзера, которая в прошлом и настоящем подчиняла интересы народов Германии своей выгоде?» – спрашивал Гитлер, и с этим его сын, ставший сторонником программы создания единой Германии, сошел окончательно и бесповоротно с пути, начертанного для него его отцом. Когда Адольф терял нить рассуждений в длинных взволнованных монологах – я едва мог проследить за ходом мысли в большинстве из них, – я замечал, что он повторяет одно слово: «империя». Оно всегда возникало в конце длинного разговора, и, если его раздумья о политике заводили его в тупик, из которого он не видел выхода, он всегда заявлял: «Империя решит этот вопрос». Когда я интересовался, кто будет оплачивать расходы по возведению всех колоссальных построек, которые он спроектировал на своей чертежной доске, ответ был: «Империя». И даже на те вещи, которые не вызывали широкого интереса, навешивался ярлык «имперских». Негодные технические приспособления и освещение в провинциальном концертном зале должны были входить в сферу ответственности имперского сценического дизайнера (и после 1933 года действительно появился человек, который именовался Reichsbuhnenbildner). Я помню, что Адольф Гитлер придумал этот термин в Линце, когда ему было семнадцать лет. Даже общества слепых или защиты животных должны были быть «имперскими» учреждениями.

В Австрии слово «рейх» (империя) обычно означало государственную территорию Германии, а жители этого государства назывались «имперские немцы». (Человек, говоривший на немецком языке и не живший на территории Германии, назывался фольксдойч.) Однако, когда мой друг употреблял слово «рейх», он имел в виду нечто большее, чем просто немецкое государство. И хотя он избегал давать свое более точное определение, было ясно, что слово «рейх» содержит в себе все, что мотивировало его политические убеждения, так что оно в действительности было очень емкое.

С той же страстью, с какой он любил германский народ и «рейх», он отвергал все иностранное. У него не было склонности познавать другие страны. Этот порыв, столь характерный для молодых людей с рюкзаками даже в те времена, не находил места в его личности. Даже присущий художнику интерес к Италии у него отсутствовал. Когда он разрабатывал свои планы и идеи для страны, этой страной всегда был «рейх».

В этой бурной «национальной» борьбе, которая была явно нацелена против австрийской монархии, на первый план выступили необычные грани его характера, особенно железная воля. «Национальная» идеология была закреплена в «неизменяемом» участке его мозга. Никакая неудача или движение назад не могли сдвинуть его с нее, и он до самой своей смерти оставался тем, кем всегда был, начиная по крайней мере с шестнадцатилетнего возраста, «немецким националистом».

Та здоровая беззаботность, которая отличает молодых людей, была совершенно чужда ему. Я ни разу не видел, чтобы он просто пролистывал какую-нибудь книгу; все следовало тщательно рассмотреть и изучить, словно это имело отношение к одной из его великих политических целей. Традиционные политические мнения ничего не значили для него: мир следовало преобразовать снизу доверху, все его составные части.

Было бы совсем неправильным сделать из этого вывод, что молодой Гитлер ворвался на политическую сцену, подняв флаг войны. Те важные решения, которые он нашел и которые нуждались в том, чтобы о них узнала общественность, он разъяснял по вечерам аудитории, состоявшей из одного простого человека, который ничего собой не представлял. Отношение молодого Гитлера к политике схоже с его отношением к любви, если мне будет позволено сделать сравнение, которое некоторые могут счесть бестактным. Чем больше политика занимала его ум, тем больше он сторонился каких-либо практических политических действий. Он не вступал ни в какую партию, ни в какую политическую организацию, не ходил на политические митинги и ограничивался одним мною в качестве слушателя своего мнения. То, что я видел в Линце, было «первым взглядом» на политику, и не более того, словно он уже подозревал, что со временем будет значить для него политика.

А пока политика для него была просто гимнастикой для ума. В этой осторожности я видел, что его нетерпение сдерживается способностью ждать. На протяжении нескольких лет политика оставалась для него чем-то, за чем нужно следить, критиковать, изучать, собирать.

Интересен тот факт, что молодой Гитлер в те годы был настроен очень антимилитаристски. Это противоречит следующему отрывку из «Майн кампф»: «Изучая библиотеку своего отца, я натолкнулся на различные книги военного содержания, и среди них было народное издание, посвященное Франко-прусской войне 1870—1871 годов. Оно состояло из двух томов иллюстрированных газет того времени и стало моим любимым чтением. Вскоре великая героическая борьба стала самым значительным внутренним событием для меня. И с того времени меня все больше и больше увлекало все, что было связано с войной и жизнью солдата».

Я предполагаю, что это «воспоминание» посчитали полезным поместить в «Майн кампф» в то время, когда эта книга писалась в Ландсбергской тюрьме в 1924 году, так как в течение того периода, когда я знал Адольфа Гитлера, его и в малейшей мере не интересовало что-либо хоть как-то «связанное с войной». Лейтенанты, которые сопровождали Стефанию, были ему как бельмо на глазу, но его отвращение было гораздо глубже. Само упоминание воинской повинности его «заводило». Нет, он никогда не стал бы солдатом по принуждению; если бы ему было суждено стать солдатом, то это было бы по его собственному желанию и уж точно не в австрийской армии.

Прежде чем закончить главу о политическом становлении Адольфа Гитлера, я хотел бы сделать критический разбор двух вопросов, которые кажутся мне более существенными, чем другие, в области его политических убеждений: отношение молодого Гитлера к еврейству и к церкви.

Проявляя уважение к еврейскому вопросу, когда жил в Линце, он писал: «Сейчас мне трудно – если не невозможно – сказать, когда слово «еврей» впервые заставило меня задуматься на эту тему. Я не припомню, чтобы в доме моего отца я вообще слышал это слово, пока он был жив. Думаю, что этот старый господин посчитал бы культурной отсталостью, если бы на этом слове делалось особое ударение. У него были более или менее буржуазные взгляды, которых он придерживался, сталкиваясь с самыми резкими националистическими настроениями, и это отразилось и на мне. И в школе ничто не побуждало меня изменить это уже принятое видение вопроса. В реальном училище я познакомился с еврейским мальчиком. Мы не доверяли ему и держали его на расстоянии, но только из-за его неразговорчивости, которая появилась после различных случаев, когда его дразнили. Я общался с ним не больше, чем другие. И только когда мне исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет, я заметил, что слово «еврей» стало звучать чаще, отчасти в связи с политикой. Я почувствовал легкое отвращение и не мог избавиться от неприятного чувства, которое всегда появлялось у меня, когда церковные крикуны затевали передо мной дискуссию. Но в других случаях эта тема не представляла для меня интереса. В Линце было очень мало евреев…»

Все это звучит очень правдоподобно, но в действительности не совпадает с моими собственными воспоминаниями. Образ его отца как человека либеральных взглядов мне не кажется соответствующим действительности. Стол, за которым проходили дебаты в гостинице, куда отец Адольфа имел обыкновение захаживать, собирал вокруг себя людей, которые обсуждали и идеи Шёнерера[5]. Отец Гитлера определенно должен был быть антисемитом. Что же касается школьных лет, Гитлер не упоминает, что в реальном училище были преподаватели, которые даже перед своими учениками не делали секрета из своей ненависти к евреям. В реальном училище Гитлер, вероятно, и познакомился с некоторыми политическими аспектами еврейского вопроса, и я действительно не думаю, что это могло случиться как-то иначе, так как, когда я познакомился с ним, он уже не скрывал своего антисемитизма. Я отчетливо помню, как однажды, когда мы прогуливались по Вифлеемштрассе и подошли к небольшой синагоге, он сказал мне: «Ей не место в Линце».

Я вспоминаю, что он уже был закоренелым антисемитом, когда приехал в Вену[6], но раньше он не придавал этому большого значения, хотя опыт, полученный им в этой области в Вене, вероятно, заставил его мыслить более радикально, чем раньше. По-моему, иносказательно Гитлер хочет дать понять, что даже в Линце, где доля еврейского населения была маленькой, этот вопрос не был неуместным, но серьезным размышлениям на эту тему он начал предаваться в Вене только после того, как увидел, насколько велико еврейское население в этом городе.

По-другому обстоят дела с вопросом о церкви. «Майн кампф» хранит по этому поводу молчание, за исключением краткого замечания о детских впечатлениях в Ламбахе: «Так как в свободное время я брал уроки пения в ламбахском церковном хоре, у меня была прекрасная возможность подпасть под чары пышного празднования церковных праздников. Что же могло быть естественнее, если я смотрел на господина настоятеля монастыря точно так же, как мой отец смотрел на деревенского священника, – это был наивысший идеал, к которому следовало стремиться в жизни. По крайней мере, в то время так оно и было».

Предки Гитлера, безусловно, ходили в церковь, как это принято у крестьян. Его семья в этом отношении разделилась: мать была набожной, преданной церкви прихожанкой, а отец – либерал, пассивный христианин. Конечно, вопросы, относящиеся к церкви, были ему ближе, чем еврейский вопрос, так как, будучи государственным чиновником, он не мог позволить, чтобы в нем увидели противника церкви в монархическом государстве, где трон и алтарь поддерживали друг друга.

Так как маленький Адольф был близок к своей матери, ее влияние сказалось в том, что он оказался вовлечен во все великие и чудесные вещи, которые представляла церковь. Маленький, бледненький хорист был истовым верующим. То немногое, что Гитлер говорит об этом периоде, говорит громче, чем пространные речи. Ему было знакомо великолепное здание; он чувствовал влечение к церкви, и его мать, безусловно, всячески поощряла это. Чем больше он склонялся к своему отцу в последующие годы детства, тем больше брало верх отцовское свободомыслие. Реальное училище в Линце, где религию преподавал Франц Шварц, не было бастионом веры, так как никто из учеников не принимал учителя всерьез.

Мои собственные воспоминания можно записать в нескольких предложениях. На протяжении всего периода, что я знал Адольфа Гитлера, он, по-моему, ни разу не ходил на мессу. Он знал, что я хожу туда каждое воскресенье вместе с родителями. Он не пытался отговорить меня, но иногда замечал, что не может понять этого во мне. Мать Адольфа ходила в церковь, но он не позволял ей заставлять его ходить туда. Это было не более чем замечание, но сказанное снисходительно, что случалось с ним редко. Не могу вспомнить, чтобы, когда Адольф встречал меня по воскресеньям у церкви кармелитов после мессы, он когда-нибудь неуважительно говорил о посещении церкви или имел какую-то позицию по этому вопросу. К моему удивлению, это никогда не было для него темой для обсуждения. И тем не менее однажды он пришел ко мне в большом возбуждении и показал мне книжку о церковных охотах на ведьм, в другой раз это была книга об инквизиции, но, несмотря на его возмущение по поводу событий, описанных в этих книгах, он не стал делать политических заявлений на эту тему. Возможно, подумал, что я для него неподходящая публика.

По воскресеньям его мать всегда ходила на мессу с маленькой Паулой. Адольф никогда не сопровождал ее, даже если она упрашивала его. Будучи благочестивой верующей, она, по-видимому, смирилась с тем фактом, что ее сын захотел идти по другому пути. Может быть, его отец сказал ей что-нибудь по этому поводу. В общем и целом я полагаю, что церковь не была не нужна Гитлеру, но она не могла ничего ему предложить. Он был националистом, преданным немецкому народу, ради которого жил и кроме которого для него не существовало никаких других народов.







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке