Глава 11

«Это началось в тот час…»

Это был самый впечатляющий час, который я пережил вместе со своим другом. Он настолько незабываем, что даже самые простые вещи – одежда, которая была на Адольфе в тот вечер, погода – и по сей день живы в моей памяти, как будто это событие неподвластно времени. Далеко от ярких огней города, на одинокой вершине горы Фрайнберг я увидел чудо небесного свода, словно он был недавно создан, и дыхание вечности взволновало меня, как никогда раньше. Заглядывая в прошлое, я понимаю, что ни речи Адольфа, ни его политические идеи, а тот единственный час на горе Фрайнберг запомнился мне в нашей с ним дружбе сильнее и отчетливее всего. Именно тогда решился вопрос о его жизненном пути. Конечно, из уважения к своей матери он делал вид, что по-прежнему, как и планировал, нацелен на карьеру художника, ведь даже такая цель была более конкретной, чем слова «Я собираюсь стать политиком». Решение стать политиком было принято в тот час на вершине горы над городом Линцем. Возможно, слово «решение» не совсем точно, потому что это был не сознательный шаг, а, скорее, осознание пути, по которому следует идти и который лежал за пределами его собственной воли.

Адольф стоял у моего дома в своем черном пальто; его темная шляпа была надвинута на лицо. Был холодный, промозглый ноябрьский вечер. Он нетерпеливо махнул мне рукой. Я как раз приводил себя в порядок после работы в мастерской и готовился идти в театр. В тот вечер исполняли «Риенци». Мы никогда не слышали эту оперу Вагнера и с нетерпением и огромным волнением предвкушали это. Чтобы занять себе стоячие места у колонн, мы должны были прийти рано. Адольф свистнул, чтобы поторопить меня.

Он кое-что рассказал мне об этой опере. Рихард Вагнер начал работу над ней в Дрездене в 1838 году и продолжал ее во время своего пребывания на Балтике. Интересно то, что он сочинял произведение о средневековом Риме в то время, когда изучал север. Он закончил «Риенци» в Париже, и, когда эту оперу впервые исполнили в Дрездене два года спустя, она сделала ему имя оперного композитора, хотя ей не хватало уникальности его более поздних произведений. После оперы «Риенци» Вагнер сосредоточил свое внимание на севере и нашел в богах германской мифологии свой особый мир. И хотя действие оперы «Риенци» происходит в 1347 году, она насыщена духом и ритмом революции, которая пронеслась по немецкой земле десятью годами позже.

И вот мы в театре, сгорая от восторга и затаив дыхание, вместе с Риенци становимся народным трибуном Рима и переживаем его последующее падение. Когда все закончилось, было уже за полночь. Мой друг, засунув руки в карманы пальто, молчаливый и замкнутый, шел по улицам к окраине города. Обычно, получив художественные впечатления, которые взволновали его, он сразу же начинал говорить, резко критикуя постановку. Но после оперы «Риенци» он долго молчал. Это удивило меня, и я спросил, что он думает об опере. Он бросил на меня незнакомый, почти враждебный взгляд и грубо сказал: «Замолчи!»

На узких улицах лежала холодная, сырая мгла. Наши одинокие шаги громко звучали по мостовой. Адольф выбрал дорогу, которая вела вверх к горе Фрайнберг. Не говоря ни слова, он пошел вперед. Он выглядел почти зловеще и был бледнее обычного. Поднятый воротник пальто усиливал это впечатление.

Я хотел спросить: «Куда ты идешь?» – но его мертвенно-бледное лицо было настолько страшно, что я подавил в себе этот вопрос. Словно толкаемый вперед невидимой силой, Адольф взобрался на вершину горы Фрайнберг, и только теперь я осознал, что мы больше не одни и не в темноте, потому что над нами ярко сияли звезды.

Адольф встал передо мной, схватил меня за обе руки и крепко держал их. Никогда раньше он этого не делал. По хватке его рук я почувствовал, насколько сильно он взволнован. Его глаза лихорадочно блестели от волнения. Слова не лились плавно из его уст, как бывало, а, скорее, вырывались, хриплые и бурные. По его голосу я даже еще больше мог понять, насколько сильно увиденное потрясло его.

Постепенно его речь успокоилась и слова потекли свободнее. Никогда, ни до, ни после, я не слышал, чтобы Адольф Гитлер говорил так, как тогда, когда мы стояли одни под звездами, словно были единственными людьми в мире.

Я не могу повторить каждое слово, произнесенное моим другом. Меня поразило нечто необычное, чего я раньше не замечал, даже когда он разговаривал со мной в моменты величайшего возбуждения. Было такое чувство, будто его второе «я» заговорило изнутри и взволновало его так же, как и меня. И это был не тот случай, когда говорящего увлекают его же собственные слова. Напротив, я, скорее, чувствовал, будто он сам с удивлением и душевным волнением слушает то, что вырывается из него с первобытной силой. Не буду пытаться толковать это явление, но это было состояние абсолютного экстаза и исступленного восторга, в котором он силой своего воображения перенес героя «Риенци», даже не называя его образцом или примером, в плоскость своих собственных честолюбивых замыслов. Но это было больше, чем простая адаптация; воздействие оперы было, скорее, всего лишь внешним импульсом, который заставил его высказаться. Подобно наводнению, прорывающему плотину, слова рвались из него наружу. Как по волшебству, он заставил появиться грандиозные, вдохновляющие картины собственного будущего и будущего его народа.

До этого я был убежден, что мой друг хочет стать человеком искусства – художником или, возможно, архитектором. Теперь все было не так. Теперь он устремился к чему-то более высокому, чего я не мог до конца понять. Это даже удивило меня, так как я считал, что профессия художника была для него наивысшей, самой желанной целью. Но теперь он говорил о мандате, который он когда-нибудь получит от людей, чтобы вести их из рабства к вершинам свободы.

В тот необычный час со мной разговаривал молодой человек, чье имя тогда ничего не значило. Он говорил об особой миссии, которая когда-нибудь будет на него возложена, а я, его единственный слушатель, едва мог понять, что он имеет в виду. Должно было пройти много лет, прежде чем я понял значение этого захватывающего часа для моего друга.

За его словами наступило молчание. Мы спустились в город. Часы пробили три часа ночи. Мы расстались у моего дома. Адольф пожал мне руку, и я удивился, увидев, что он пошел не в сторону своего дома, а снова повернул к горам. «Куда ты теперь направляешься?» – удивленный, спросил я его. Он коротко ответил: «Я хочу побыть один».

В течение следующих недель и месяцев он больше никогда не упоминал об этом часе на горе Фрайнберг. Сначала мне показалось это странным, и я не мог найти объяснения его необычному поведению, так как не мог поверить, что он совершенно забыл обо всем. На самом деле он никогда не забывал об этом, как я выяснил тридцать три года спустя. Но он ничего не говорил, потому что хотел сохранить этот час целиком для себя. Это я мог понять, и я уважал его молчание. В конце концов, это был его час, не мой. Я сыграл лишь скромную роль благожелательного друга.

В 1939 году, незадолго до начала войны, когда я впервые побывал в Байройте в качестве гостя рейхсканцлера, я подумал, что сделаю приятное своему хозяину, если напомню ему о том ночном часе на горе Фрайнберг. И я рассказал Адольфу Гитлеру все, что помнил об этом, предполагая, что огромный наплыв впечатлений и событий, заполнивших прошедшие десятилетия, отодвинули на задний план переживания семнадцатилетнего юноши. Но после нескольких слов я почувствовал, что он отчетливо помнил этот час и сохранил его в памяти во всех деталях. Он, было видно, оказался доволен тем, что мой рассказ подтвердил его собственные воспоминания. Я также присутствовал при том, как в Линце Адольф Гитлер пересказывал это продолжение оперы «Риенци» фрау Вагнер, в доме которой мы оба гостили. Таким образом, мои собственные воспоминания подтвердились дважды. Слова, которыми Гитлер закончил свой рассказ для фрау Вагнер, также были для меня незабываемыми. Он торжественно сказал: «Это началось в тот час».







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке