Глава 12

Адольф уезжает в Вену

Я давно уже заметил, что Адольф, когда он говорил об искусстве, политике или своем будущем, уже не удовлетворялся дружелюбным и знакомым, пусть и буржуазным Линцем и все чаще и чаще обращал свои взоры на Вену. Главный город Австрии, по-прежнему великолепный город империи и столица государства с населением 45 миллионов человек, Вена обещала ему исполнение всех его надежд на будущее. В то время, о котором идет речь, то есть летом 1907 года, Адольф уже знал Вену благодаря поездке, которую совершил годом раньше. В мае и июне 1906 года он находился там достаточно долго, чтобы прийти в восторг от всего, что особенно его привлекало: от придворного музея, Оперы, Бург-театра, великолепных зданий на рыночной площади, – но недостаточно долго для того, чтобы заметить бедственное положение и нищету, которые были скрыты за великолепными фасадами города. Эта обманчивая картина, созданная в основном его художественным воображением, сильно влекла его. В своих мыслях он уже был не в Линце, а в Вене, и его невероятная способность не замечать стоящую перед ним реальность и принимать за нее то, что существовало только в его воображении, теперь проявилась в полной мере.

Здесь я должен исправить небольшую ошибку, которую Адольф Гитлер допустил в «Майн кампф» в отношении своего первого пребывания в Вене. Он не прав, когда пишет, что ему еще не было шестнадцати лет, так как на самом деле ему как раз исполнилось семнадцать. Во всем остальном его рассказ полностью соответствует моим собственным воспоминаниям.

Я хорошо помню тот восторг, с которым мой друг говорил о своих впечатлениях от Вены. Но подробности его рассказа моя память не сохранила. Тем более удачно, что почтовые открытки, которые он присылал мне во время своей первой поездки в Вену, у меня сохранились. Этих открыток всего четыре, и помимо того, что представляют биографический интерес, они являются важными графологическими документами, так как они представляют собой самые ранние значительные образцы почерка Адольфа Гитлера, которые существуют в наше время. Это необычно зрелый, довольно плавный почерк, который едва ли можно было бы приписать восемнадцатилетнему юноше, тогда как неправильная орфография свидетельствует не только об отрывочных школьных знаниях, но и об определенном безразличии к такого рода вопросам. На всех открытках, которые он мне прислал, были изображены различные здания – и это важно. Другой молодой человек такого же возраста, безусловно, выбрал бы для своего друга открытки иного рода.

Первая из этих открыток, датируемая 7 мая 1906 года, являет собой шедевр открыточного производства того времени и, вероятно, стоила ему уйму денег. Она раскрывается как триптих, демонстрируя вид на Карлсплац, в центре которой стоит Карлскирхе (построена в Вене в 1716—1737 гг. во исполнение обета императора Карла VI, данного им во время чумы своему небесному патрону святому Карлу. Одно из наиболее значительных в Вене архитектурных сооружений в стиле барокко. – Пер.). Текст на открытке гласит:


«Посылая тебе эту почтовую открытку, я должен извиниться за то, что не написал раньше. В общем, я благополучно доехал и хожу по всему городу. Завтра иду на оперу «Тристан», а послезавтра на «Летучего голландца» и т. д. И хотя я нахожу, что все здесь очень красиво, хочу назад в Линц. Сегодня Штадт-театр.

Привет от твоего друга

Адольфа Гитлера».


На той стороне открытки, где изображен вид города, специально отмечена консерватория, которая, вероятно, побудила его выбрать именно этот вид, так как он уже подумывал о том, что когда-нибудь мы будем вместе учиться в Вене, и никогда не пропускал случая напомнить мне об этой возможности самым соблазнительным образом. На нижнем поле изображения он приписал: «Поклон твоим достопочтенным родителям».

Я хотел бы упомянуть, что слова «И хотя я нахожу, что все здесь очень красиво, хочу назад в Линц» относятся не к Линцу, а к Стефании, любовь к которой становилась тем сильнее, чем дальше он от нее находился. Безусловно, его пылкое стремление к ней удовлетворялось тем, что он, одинокий и чужой в этой бездушной столице, может писать эти слова, которые поймет лишь друг, разделяющий с ним его тайну.

В тот же день Адольф послал мне вторую открытку, на которой изображена Венская придворная опера. Очевидно, эта особенно удачная фотография, демонстрирующая часть интерьера здания, ему сильно понравилась. На этой открытке он написал:


«Интерьер здания не очень вдохновляет. Если экстерьер – сама мощь и величие, которые придают зданию значимость художественного памятника, то интерьер, хоть и требует восхищения, не производит впечатления как достойный экстерьера. Только когда мощные звуковые волны текут через зал, а шепот ветра уступает их ужасному реву, вот тогда можно почувствовать все великолепие и забыть о золоте и бархате, которыми перегружен интерьер.

Адольф Г.».


На лицевой стороне открытки снова дописано: «Кланяюсь твоим достопочтенным родителям». Адольф здесь совершенно в своей стихии. Друг забыт, даже Стефания забыта: ни привета, ни даже намека на него – настолько он ошеломлен своим недавним впечатлением. Неуклюжий стиль отчетливо показывает, что его способность выразить себя словами недостаточна, чтобы отдать должное глубине его чувств. Но даже эти слова, которые звучат как восторженное заикание потрясенного человека, раскрывают значимость пережитого им. В конце концов, самой большой мечтой нашего детства в Линце было когда-нибудь увидеть безупречную постановку в Венской опере вместо спектаклей нашего провинциального театра, которые оставляли желать лучшего. Конечно, Адольф метил этим пылким описанием в мое сердце, любящее искусство. Ведь что же могло сделать Вену для меня более привлекательной, если не восторженное эхо таких художественных впечатлений?

На следующий день, 8 мая 1906 года, он снова написал мне; даже удивительно, что он за два дня написал мне три раза. Причина становится ясна из содержания открытки, на которой изображена Венская опера снаружи. Он пишет:


«Я действительно стремлюсь в свой милый Линц и Урфар. Я хочу или должен снова увидеть Бенкайзера. Как он поживает? Так что я приезжаю в Линц в четверг в 3.55. Если у тебя будет время и тебе разрешат, встреть меня. Кланяюсь твоим достопочтенным родителям!

Твой друг,

Адольф Гитлер».


Слово «Урфар», в спешке написанное неправильно, подчеркнуто, хотя мать Адольфа все еще жила на Гумбольдтштрассе, а не в Урфаре. Конечно, это относилось к Стефании, равно как и кодовое слово «Бенкайзер». Фраза «Я хочу или должен увидеть Бенкайзера» характерна для стиля и характера Адольфа. Также важными являются слова «Если у тебя будет время и тебе разрешат, встреть меня». И хотя для него это было крайне необходимо, он уважал мой долг послушания родителям. И он не забывает послать им поклон с этой открыткой.

К сожалению, я не могу подтвердить, действительно ли Адольф возвратился в Линц в следующий четверг, или же эти слова должны были означать лишь его намерение удовлетворить его неудержимое стремление к Стефании. Однако его замечание в «Майн кампф», что первая поездка в Вену продолжалась всего две недели, неверно. В действительности он оставался там около четырех недель, о чем свидетельствует открытка от 6 июня 1906 года. На этой открытке, на которой изображены Франценсринг и здание парламента, написаны вполне обычные строчки: «Тебе и твоим достопочтенным родителям я посылаю с этой открыткой привет и наилучшие пожелания к празднику. С уважением, Адольф Гитлер».

С этим воспоминанием о своем первом посещении Вены, преображенным его острой тоской по Стефании, для Адольфа началось переломное лето 1907 года. То, что он пережил в те недели, было во многих отношениях схожим с серьезным кризисом двумя годами раньше, когда после длительного копания в своей душе он наконец свел счеты со школой и положил конец учебе. Внешне этот поиск нового пути проявлялся в опасных приступах депрессии. Мне слишком хорошо были известны эти его настроения, которые резко контрастировали с его экстатической активностью. Я понимал, что не могу помочь ему. В такие дни он был недоступным, необщительным и отдалившимся. Могло быть так, что мы не встречались день или два. Если я пытался навестить его дома, его мать встречала меня с огромным удивлением. «Адольф ушел, – говорила она. – Наверное, он тебя ищет». На самом деле Адольф в одиночестве бесцельно бродил по окрестным полям и лесам. Когда я наконец встречался с ним, он был явно рад, что я опять с ним. Но когда я спрашивал, что случилось, он отвечал лишь: «Оставь меня в покое» или резко «Я сам не знаю». А если я настаивал, он понимал мое сочувствие ему и тогда говорил более мягко: «Не важно, Густл, но даже ты не можешь помочь мне».

Такое состояние длилось несколько недель. Но однажды, когда прекрасным летним вечером мы гуляли у Дуная, это напряжение стало ослабевать. К Адольфу вернулся его прежний, знакомый мне тон. Я точно помню этот момент. По обыкновению, мы пришли, чтобы посмотреть, как Стефания под руку со своей матерью пройдет мимо нас. Адольф все еще находился во власти ее чар. И хоть он видел ее в это время почти каждый день, эти встречи так и не стали для него чем-то обыденным. Если Стефании, наверное, уже давно наскучило молчаливое, но совершенно обычное поклонение бледного, худощавого юноши, то мой друг тем больше терялся в своих полных желания мечтах, чем чаще ее видел. И тем не менее он был далек от романтических идей о тайном бегстве или самоубийстве. Он красноречиво объяснил мне состояние своей души: образ любимой преследовал его днем и ночью; он был не способен работать или даже ясно мыслить и боялся, что сойдет с ума, если такое положение дел продлится, хотя и не видел способа изменить ситуацию, за которую нельзя было винить Стефанию. «Можно сделать только одно, – кричал он. – Я должен уехать, далеко уехать от Стефании».

По дороге домой он объяснил свое решение во всех подробностях. Отношения со Стефанией станут для него более приемлемыми, как только он будет жить вдали от нее и не сможет видеть ее каждый день. Ему не пришло в голову, что таким образом он мог совсем потерять Стефанию – настолько глубоко был убежден, что уже завоевал ее навсегда. На самом деле ситуация была другая. Адольф, наверное, уже понимал, что если он хочет завоевать Стефанию, то ему придется поговорить с ней или предпринять какой-нибудь решительный шаг такого рода. Вероятно, даже он уже начал сознавать, что обмениваться взглядами на Ландштрассе – это немного по-детски. Тем не менее он инстинктивно чувствовал, что, если действительно познакомится со Стефанией, это может неожиданно уничтожить мечту его жизни. Он однажды сказал мне: «Если я представлюсь Стефании и ее матери, мне придется сразу же сказать ей, кто я, что у меня есть и чего я хочу. Мои слова сразу же положат конец нашим отношениям». Сознание этого и одновременно понимание, что он должен поставить свои отношения со Стефанией на прочную основу, чтобы избежать насмешек, были для него дилеммой, из которой он видел только один выход – бегство. Он тут же стал подробно излагать свой план во всех подробностях. Я получил точные инструкции, что сказать Стефании, если она, удивившись, спросит, что случилось с моим другом. (Она ни разу об этом не спросила.) Сам Адольф понимал, что если он хочет жениться на ней, то ему нужно будет предложить ей обеспеченную жизнь.

Но эта нерешенная и для человека с таким характером, как у моего друга, неразрешимая проблема его отношений со Стефанией была лишь одной из многих причин, которые подсказали ему уехать из Линца. Другой причиной было то, что он горел желанием вырваться из атмосферы, которая царила в его доме. Мысль о том, что он, молодой восемнадцатилетний человек, продолжает жить за счет матери, стала для него невыносимой. Эта дилемма, как я сам мог видеть, делала его почти физически больным. Он любил свою мать превыше всего: она была для него единственным человеком на земле, которого он считал для себя по-настоящему близким, и она отвечала ему тем же, хотя была глубоко обеспокоена необычным характером своего сына, какую бы гордость за него временами ни чувствовала. «Он не такой, как мы», – говорила она.

Однако она считала своим долгом исполнить желание покойного мужа и уговорить Адольфа выбрать надежную профессию. Но что было «надежным», учитывая своеобразный характер ее сына? Он плохо учился в школе и игнорировал все пожелания и предложения матери. Художником – вот кем, по его словам, он хотел стать. Это не могло удовлетворить его мать, так как, какой бы простой женщиной она ни была, все, связанное с искусством и художниками, казалось ей легкомысленным и ненадежным. Адольф пытался изменить ее мнение, рассказав ей о своем намерении учиться в академии. Это звучало лучше. В конце концов, академия, о которой говорил Адольф с все возрастающим воодушевлением, была на самом деле учебным заведением, где, как полагала его мать, он мог бы наверстать то, что пропустил в реальном училище.

Слушая эти домашние споры, я всегда поражался благожелательному пониманию и терпению, с которыми Адольф пытался убедить мать в своем художественном призвании. Вопреки обыкновению он в таких случаях никогда не сердился и не бывал вспыльчивым. Фрау Клара также часто отводила душу в разговорах со мной, так как и во мне видела художественно одаренного молодого человека с высокими целями. Лучше разбираясь в музыке, чем в непрофессиональных занятиях своего сына рисованием, она часто находила мое мнение более убедительным, чем его мнение, и Адольф был мне очень благодарен за поддержку. Но в глазах фрау Клары между Адольфом и мной была одна существенная разница: я выучился честному ремеслу, закончил профессиональное обучение без отрыва от производства и сдал экзамен на звание подмастерья. У меня всегда будет тихая гавань, в которой я могу найти себе пристанище, тогда как Адольф устремлен в неизвестность. Этот образ непрерывно мучил его мать. Тем не менее ему удалось убедить ее, что ему жизненно необходимо поехать в академию, чтобы учиться рисовать. Я до сих пор отчетливо помню, как он был доволен этим. «Теперь матушка больше не будет возражать, – сказал он однажды. – В начале сентября я точно поеду в Вену». Адольф также уладил с матерью финансовую сторону своего плана. Средства на жизнь и плата за учебу в академии должны были поступать из небольшого наследства, оставленного ему отцом, которым в то время распоряжался его опекун. Адольф надеялся, что, соблюдая жесточайшую экономию, он сможет прожить год. «Что случится потом, посмотрим» – так он сказал. Может быть, он заработает что-то продажей каких-нибудь своих рисунков и картин.

Главным противником этого плана оказался его зять Раубаль, который, будучи чиновником департамента государственных сборов и человеком с ограниченным кругозором, был не способен понять задумки Адольфа. Все это чепуха, сказал он, Адольфу давно пора уже научиться чему-нибудь подходящему. И хотя Раубаль после нескольких яростных ссор с Адольфом, в которых он всегда оставался побежденным, стал избегать дальнейших споров с ним, он все настойчивее пытался повлиять на фрау Клару. Многое об этом Адольф узнал от «малышки» – так он называл свою одиннадцатилетнюю сестренку. Когда Паула рассказывала ему, что Раубаль приходил к матери, Адольф впадал в ярость. «Этот фарисей отнимает у меня мой дом», – однажды заметил он в бешенстве. Очевидно, Раубаль также связался с опекуном Адольфа, так как однажды почтенный крестьянин Майрхофер, которому больше понравилось бы сделать из Адольфа пекаря и который уже нашел для него место ученика, приехал из Леондинга повидаться с фрау Кларой. Адольф боялся, что его опекун может убедить ее не трогать наследство. Это поставило бы точку на его переезде в Вену. Но этот план не осуществился, хотя в течение какого-то времени решение было под большим сомнением. К концу этой напряженной борьбы все были против Адольфа – даже, как это часто случается в многоквартирных домах, другие жильцы. Фрау Клара слушала эту болтовню, более или менее исполненную благих намерений, которая совершенно сбивала ее с толку.

Часто, когда Адольф в приступах депрессии бродил по лесам, я сидел с ней в маленькой кухоньке, сочувственно слушал ее сетования, изо всех сил пытался утешить несчастную женщину, при этом не оказавшись нечестным по отношению к своему другу и стараясь по возможности ему помочь. Я легко мог поставить себя на место Адольфа. Ему было бы достаточно просто – с его огромным запасом энергии – упаковать вещи и уехать, если бы уважение к матери не удерживало его. Он стал ненавидеть мелкобуржуазный мирок, в котором ему приходилось жить. Он едва мог заставить себя вернуться в этот ограниченный мир после часов, проведенных в одиночестве на воздухе. В нем всегда бродил гнев, тяжелый и необузданный. Мне со многим приходилось мириться в те недели. Но наша общая тайна, связанная со Стефанией, неразрывно объединяла нас. Нежное очарование, которое излучала эта недосягаемая девушка, успокаивало бурные всплески Адольфа. А так как его мать легко поддавалась постороннему влиянию, вопрос оставался нерешенным, хотя Адольф уже давно принял решение.

Вена звала его. В этом городе была тысяча возможностей для активного молодого человека вроде Адольфа, которые могли привести к самым большим высотам или к самым мрачным глубинам. Великолепный и в то же время жестокий город, который обещал все и отказывал во всем, – такой была Вена. Она требовала самой высокой ставки от каждого, кто приезжал туда. А этого и хотел Адольф.

Несомненно, пример отца был у Адольфа перед глазами. Кем бы он стал, если бы не поехал в Вену? Бедным, изможденным сапожником где-нибудь в бедствующем Вальдфиртеле. А посмотрите, что Вена сделала из этого бедного сироты, сына сапожника!

Еще со времени первого визита в Вену весной 1906 года эти довольно смутные мысли обрели конкретную форму в голове Адольфа. Он, посвятивший жизнь искусству, мог развить свои таланты только в Вене, так как в этом городе были сконцентрированы его самые выдающиеся достижения во всех областях. Во время своего первого, короткого пребывания в Вене он уже побывал в Венской придворной опере и видел «Летучего голландца», «Тристана» и «Лоэнгрина». По этим стандартам постановки в Земельном театре Линца казались провинциальными и слабыми. В Вене молодого человека ждал Бургтеатр с его классическими постановками. Там также был Венский филармонический оркестр, который по справедливости считался тогда самым лучшим в мире. Музеи с их неизмеримыми сокровищами, картинные галереи и придворная библиотека предоставляли бесконечные возможности для учебы и самосовершенствования.

Линц больше ничего не мог предложить Адольфу. Реконструкцию, которую следовало произвести в городе, он уже произвел – мысленно, – и не осталось никаких крупных, заманчивых проблем, которые он мог бы решить. А я всегда был там, чтобы сообщать о дальнейших изменениях в городе, таких как появление на главной площади нового здания банка Верхней Австрии и Зальцбурга или проект нового театра. Но он хотел смотреть на более грандиозные объекты: на великолепные здания в центре Вены, на огромную, поистине имперскую планировку Рингштрассе, а не на скромную маленькую Ландштрассе в Линце. Более того, его растущий интерес к политике не находил выхода в консервативном Линце, где политическая жизнь текла по четко определенному руслу. Не происходило абсолютно ничего, что могло бы представлять хоть какой-то политический интерес для молодого человека; не было ни напряженности, ни конфликта, ни беспорядков. Было большим приключением перебраться из этого безмятежного спокойствия в центр бури. Все силы государства Габсбургов были сконцентрированы в Вене. Тридцать народов вели борьбу за существование и независимость и тем самым создавали обстановку, как на вулкане. Как же будет ликовать юное сердце, бросившись безоглядно в эту борьбу!

Наконец настал великий миг. Сияя от радости, Адольф пришел ко мне в мастерскую, где у меня в тот момент было много дел. «Завтра я уезжаю», – коротко сказал он. И попросил меня проводить его на вокзал, так как он не хотел, чтобы это делала его мать. Я знал, как больно было бы Адольфу прощаться со своей матерью в присутствии других людей. Больше всего он не любил демонстрировать свои чувства на людях. Я пообещал ему прийти и помочь отнести багаж.

На следующий день я взял выходной и отправился на Блютенгассе за своим другом. Адольф уже все приготовил. Я взял его чемодан – довольно тяжелый – с книгами, которые он не захотел оставлять дома, и поспешил уйти, чтобы не присутствовать при прощании. И все же мне не совсем удалось этого избежать. Его мать плакала, а маленькая Паула, о которой Адольф никогда особенно не беспокоился, рыдала так, что сердце разрывалось. Когда Адольф догнал меня на лестнице и стал помогать нести чемодан, я увидел, что и у него мокрые глаза. Мы доехали на трамвае до вокзала, болтая о пустяках, как это часто бывает, когда хочется скрыть свои чувства. Меня глубоко взволновало прощание с Адольфом, и я чувствовал себя несчастным, когда шел домой один. Очень хорошо, что в мастерской меня ждало много работы.

К сожалению, наша переписка за тот период пропала. Я помню только, что в течение нескольких недель у меня совсем не было никаких вестей от него. И именно в те дни я острее всего почувствовал, как много он для меня значит. Другие молодые люди моего возраста меня не интересовали, так как я заранее знал, что они окажутся для меня лишь разочарованием, не имея почти никаких других интересов, кроме собственных мелких и поверхностных делишек. Адольф был гораздо более серьезным и зрелым, чем большинство людей его возраста. У него был широкий кругозор, а его горячий интерес ко всему уносил и меня за собой. Теперь я чувствовал себя очень одиноким и несчастным и, чтобы получить какое-то утешение, пошел на Блютенгассе повидаться с фрау Кларой. Беседа с кем-нибудь, кто любит Адольфа, должна была, безусловно, улучшить мое самочувствие.

Я думал, что Адольф уже написал своей матери, ведь, в конце концов, прошли две недели со дня его отъезда. Я возьму его адрес и напишу, согласно его инструкциям, о том, что произошло за время его отсутствия. На самом деле не так уж много и случилось, но для Адольфа каждая подробность была важной. Я видел Стефанию у Шмидторека, и она и в самом деле была удивлена, увидев меня одного, ведь, насколько ей было известно, в этом «романе» я играл лишь второстепенную роль. Главный герой отсутствовал. Ей это показалось странным. Что бы это могло значить? И хотя Адольф был всего лишь бессловесным, но более настойчивым и упорным поклонником, чем все остальные, она не хотела терять этого верного обожателя. Ее вопросительные взгляды застали меня настолько врасплох, что я почти поддался искушению заговорить с ней. Но Стефания была не одна, а, как обычно, в компании матери. К тому же мой друг дал мне строгие указания ждать, пока Стефания сама не спросит меня. Ну конечно, как только она поймет, что он уехал навсегда, воспользуется случаем перебежать в одиночку через мост, чтобы пылко умолять меня сказать ей, что случилось с моим другом. Может быть, произошел несчастный случай, или он снова заболел, как это было два года назад, или даже умер… Непостижимо! Во всяком случае, хотя этот разговор еще не состоялся, у меня было достаточно материала, чтобы написать письмо на четырех страницах. Но что же все-таки случилось с Адольфом? От него не было ни строчки. Фрау Клара открыла мне дверь и сердечно поздоровалась со мной; я видел, что она очень ждала моего прихода. «У вас есть вести от Адольфа?» – спросила она меня, еще стоя в дверях. Значит, он и матери своей не написал, и это заставило меня встревожиться. Вероятно, случилось что-то необычное. Наверное, в Вене все пошло не по плану.

Фрау Клара предложила мне стул. Я видел, что ей стало легче, когда она получила возможность открыть свою душу. Ах, это старая песня, которую я выучил наизусть! Но я терпеливо слушал. «Если бы только он как следует учился в реальном училище, был бы почти готов к поступлению в высшее учебное заведение. Но он никого не слушал. – И она добавила: – Он такой же упрямый, как его отец. Зачем эта безумная поездка в Вену? Вместо того чтобы держаться за свое небольшое наследство, он его тратит. А потом? Из его живописи ничего не выйдет. И за написание рассказов много не платят. А я не могу помочь ему. Я должна растить Паулу. Вы сами знаете, какой она болезненный ребенок, но все равно она должна получить приличное образование. Адольф об этом и не думает, он идет своим путем, как будто один в мире. Я не доживу, не увижу того дня, когда он добьется независимого для себя положения…»

Фрау Клара выглядела еще более измученной заботами, чем когда-либо. Ее лицо прочерчивали глубокие морщины. Глаза были безжизненными, голос звучал устало и покорно. У меня сложилось впечатление, что теперь, когда Адольфа здесь не стало, она опустилась и выглядела более старой и нездоровой, чем раньше. Она, несомненно, скрыла свое состояние от сына, чтобы облегчить для него расставание. Или, быть может, именно импульсивная натура Адольфа поддерживала в ней жизненные силы. Теперь, когда осталась одна, она показалась мне старой, больной женщиной.

К сожалению, я забыл, что произошло в течение последующих недель. Адольф коротко сообщил мне свой адрес. Он жил в 6-м районе на Штумпергассе, 29, подъезд 2, 2-й этаж, дверь номер 17, в квартире женщины с забавной фамилией Цакрис. Это было все, что он написал. Но я догадывался, что за этим упорным молчанием было что-то большее, так как я знал, что молчание Адольфа обычно означало, что он слишком горд, чтобы говорить.

Поэтому рассказ о его втором пребывании в Вене я цитирую по его собственному описанию в «Майн кампф», которое полностью соответствует действительности, и с этим согласны все.

«Я уехал в Вену с намерением сдавать вступительные экзамены в академию. Я отправился в путь, вооруженный толстой пачкой рисунков и убежденный в том, что сдать экзамены будет лишь детской забавой. В реальном училище я был, безусловно, лучшим учеником в классе по рисованию. А с тех пор мое умение сильно развилось, так что я был вполне доволен собой, и это давало мне гордую и счастливую надежду на самое лучшее…

И вот я был здесь во второй раз, в этом прекрасном городе, нетерпеливо, но с надеждой ожидая результатов вступительного экзамена. Я был так уверен в успехе, что весть о том, что меня не приняли, была для меня как гром среди ясного неба. Но все-таки случилось именно это. Когда я пошел к ректору и спросил, почему меня не приняли в школу живописи академии, этот господин сказал мне, что рисунки, которые я представил, ясно показали, что у меня нет способностей к живописи; мои способности лежат скорее в области архитектуры, и поэтому мне следует поступать не в школу живописи, а в школу архитектуры. То, что я никогда не учился в архитектурной школе и не получал никакого обучения в этой области, показалось ему невероятным.

Потерпев поражение, я вышел из монументального здания на Шиллерплац, впервые в своей молодой жизни будучи не в ладу с самим собой, так как то, что мне сказали о моих способностях, казалось, в одно мгновение открыло мне глаза на тот разлад, от которого я долго страдал, до сих пор ясно не понимая, почему и зачем он происходит.

Через несколько дней я внутренне знал, что стану архитектором. И тем не менее это был невероятно трудный путь, так как то, что я пропустил из упрямства в реальном училище, теперь жестоко мстило мне. Поступление в школу архитектуры зависело от посещения строительного техникума, а поступление в него требовало того, чтобы студент окончил среднюю школу. Я не отвечал ни одному из этих требований, и поэтому, насколько это можно было предвидеть, исполнение моей мечты стать художником было невозможно».

Ему было отказано в приеме в академию; он потерпел поражение еще до того, как приобрел какое-то положение в Вене. Ничего более ужасного с ним не могло произойти. Но он был слишком гордым, чтобы говорить об этом, и поэтому все скрывал от меня. Он скрывал это и от матери. Когда позже мы снова встретились, он уже в какой-то степени пережил этот суровый вердикт. Он вообще не упоминал об этом. Я уважал его молчание и не задавал ему никаких вопросов, потому что подозревал: что-то пошло не так в его планах. И лишь в следующем году, когда мы вместе снимали комнату в Вене, все эти обстоятельства постепенно стали мне ясны.

Способности Адольфа к архитектуре были столь очевидны, что могли бы подтвердить исключение: как много куда менее талантливых студентов можно было найти в академии! Поэтому это решение было таким же необъективным и бюрократическим, как и несправедливым. И все же реакция Адольфа на это унижение была типичной. Он не предпринял ни одной попытки добиться к себе особого отношения и не стал унижаться перед людьми, которые не поняли его. Не было ни возмущения, ни противодействия, вместо этого он совершенно замкнулся в себе. Это было упрямое решение справиться в одиночку с этой неприятностью, ожесточенное «сейчас или никогда!», которое он бросил господину на Шиллерплац точно так же, как за два года до этого он свел счеты со своими школьными учителями. Какие бы разочарования жизнь ни приносила ему, они были для него стимулом к тому, чтобы бросить вызов всем препятствиям и продолжать идти по пути, на который он ступил.

В «Майн кампф» он написал: «Так как меня обняла богиня нищеты и часто угрожала сломить меня, желание устоять росло и в конце концов победило».







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке