Глава 16

Адольф перестраивает Вену

Мы часто видели старого императора в парадной форме, когда он ехал в своей карете из Шёнбрунна по Марияхиль-фештрассе в Хофбург (королевский дворец в Вене. – Пер.). В таких случаях Адольф не придавал этому большого значения, он также не ссылался на это позже, так как его не интересовал император как человек; он интересовал его лишь в государстве, которое представлял, в австро-венгерской монархии.

Все мои воспоминания о жизни в Вене усилены контрастом, и, таким образом, они более отчетливо врезались в мою память. Действительно, в ходе неспокойного 1908 года произошли два политических события, которые взволновали людей.

С одной стороны, император праздновал свой бриллиантовый юбилей. Франц-Иосиф взошел на трон в 1848 году, и с тех пор за все эти годы в стране были долгие периоды мира. С 1866 года – в течение сорока двух лет – Австрия не участвовала ни в одной войне, и редко можно было встретить ветерана, который мог описать сражения при Кёнигратце или Кустоцце, в которых он сам участвовал. Поэтому люди видели в кайзере скорее поборника мира, и приготовления к празднествам шли с огромным воодушевлением.

С другой стороны, произошла аннексия Боснии, и декрет об этом вышел в связи с юбилеем. Этот факт вызвал горячие споры среди населения. Это расширение внешней власти государства лишь обнажило его внутреннюю слабость, и вскоре появились все признаки войны. На самом деле события, которые произошли в 1914 году, могли легко произойти и тогда, шестью годами раньше. Не было простым совпадением то, что война 1914—1918 годов имела истоки в Сараеве.

В то время жители Вены, среди которых были и мы, двое никому не известных юношей, разрывались между верностью старому императору и тревогой в связи с угрозой войны. Везде мы замечали глубокую пропасть между общественными классами. Существовали огромные массы людей, принадлежавших к низшим сословиям, которые часто недоедали и влачили жизнь в нищенских жилищах без света или солнца. Принимая во внимание наш уровень жизни, мы без колебаний включили себя в эту категорию. Нам не было нужды выходить на улицу, чтобы изучать массовую нищету в городе – она была в нашем собственном доме. Наши сырые, осыпающиеся стены, мебель с клопами и неприятный запах керосина – все это было типичной обстановкой, в которой жили сотни тысяч людей в этом городе. Когда с пустым желудком шли в центр города, мы видели великолепные особняки знати с кричаще разодетыми слугами перед ними и роскошные отели, в которых общество богатых людей Вены – старая аристократия, промышленные магнаты и землевладельцы – сорило деньгами, устраивая шикарные приемы. Бедность, нужда, голод были с одной стороны, а беспечное наслаждение жизнью, сладострастие и непомерная роскошь – с другой.

Я слишком тосковал по дому, чтобы делать какие-либо политические выводы из этих контрастов. Но в не имевшем дома Адольфе, не принятом в академию и не обладающем шансами изменить свое жалкое положение, стало расти стремление к бунту. Явная социальная несправедливость, которая причиняла ему почти физические страдания, также разбудила в нем демоническую ненависть к этому незаработанному богатству, дерзкому и надменному, которое мы видели вокруг себя. Только яростно протестуя против такого положения вещей, он мог терпеть свою собственную «собачью жизнь». Надо сказать, что в таком его положении был виноват в значительной степени он сам, но он никогда этого не признавал. Даже более чем от голода он страдал от отсутствия чистоты, так как был почти патологически чувствителен ко всему, что имело отношение к его телу. Любой ценой он стремился содержать свое белье и одежду в чистоте. Никто, встретив этого тщательно одетого молодого человека на улице, не подумал бы, что каждый день он ходит голодный и живет в безнадежно кишащей клопами задней комнате в 6-м районе. В большей степени отсутствие чистоты окружающей его обстановки, в которой он был вынужден жить, нежели отсутствие пищи, провоцировало в нем внутренний протест против существующих общественных порядков. Старый имперский город, в котором царила атмосфера фальшивого очарования и иллюзорной романтики, а теперь демонстрирующий явные признаки внутреннего упадка, был той почвой, на которой развивались его общественные и политические взгляды. Все, чем он стал позже, родилось в этой умирающей имперской Вене. И хотя он писал позднее: «Название этого города сибаритов означает для меня пять лет нужды и страданий», это утверждение показывает лишь негативную сторону его жизни в Вене. Положительная сторона состояла в том, что его постоянный бунт против существующего общественного порядка создал его политическую доктрину, к которой мало что добавилось в последующие годы.

Несмотря на этот сочувственный интерес к бедности народных масс, он никогда не искал прямого контакта с жителями столицы. Он испытывал глубокую неприязнь к коренным венцам. Начнем с того, что он терпеть не мог их мягкий, хоть и мелодичный акцент и всегда предпочитал неуклюжий немецкий, на котором говорила фрау Цакрис. Кроме того, он ненавидел подобострастие и молчаливое равнодушие венцев, их вечную привычку кое-как доводить дело до конца, их легкомысленное расточительство. Его собственный характер был этому полной противоположностью. Насколько я помню, Адольф всегда был очень сдержанным просто потому, что не любил физического контакта с людьми, но все внутри его находилось в состоянии брожения и побуждало его к принятию радикальных и тотальных решений. Как саркастически он отзывался о пристрастии венцев к вину и как он презирал их за это! Только однажды мы пошли с ним в парк Пратер (знаменитый парк в Вене между Дунаем и Дунайским каналом, протяженность 5 км; впервые упоминается в 1162 г.; был излюбленным местом охоты императорской семьи; с 1766 г. открыт для посетителей. – Пер.), да и то лишь из любопытства. Он не мог понять, почему люди тратят драгоценное время на такую чепуху. Когда он слышал бурный хохот над какой-нибудь сценкой, он качал головой, полный негодования на такую глупость, и сердито спрашивал меня, понимаю ли я что-нибудь. По его мнению, люди, должно быть, смеялись над самими собой, что он вполне мог понять. К тому же он чувствовал отвращение к разношерстным толпам венцев, чехов, венгров, словаков, румын, хорватов, итальянцев и еще бог знает кого, гуляющих по парку. Для него Пратер был не чем иным, как Венским Вавилоном. Здесь существовало необычное противоречие, которое всегда поражало меня: все его мысли и устремления были направлены на то, чтобы решить проблему помощи массам, простым, порядочным, но неимущим людям, к которым он относил и себя, – они всегда присутствовали в его мыслях, – но в реальности он всегда избегал любых контактов с людьми. Пестрая толпа в парке Пратер была практически отвратительна ему. Сколько бы сочувствия он ни испытывал к «маленькому» человеку, он всегда держался от него по возможности на самом большом расстоянии.

С другой стороны, заносчивость правящих классов была в равной степени враждебна ему, и он еще меньше понимал апатию и смирение, которые в те годы охватили передовых представителей интеллигенции. Знание того, что конец государства Габсбургов неизбежен, породило – особенно среди традиционных приверженцев монархии – нечто вроде фатализма, который принимал все, что может произойти, с типично венским отношением в стиле «ничего не поделаешь».

Этот горько-сладкий смиренный тон также преобладал среди венских поэтов, таких как Рильке, Хофмансталь, Вильдганс, – эти имена никогда не импонировали нам не потому, что мы не могли оценить слова поэта, а потому, что настроение, которое подсказало поэтам их стихи, было нам чуждо. Мы приехали из сельской местности и были ближе к природе, чем городские жители. К тому же мы принадлежали к поколению, отличавшемуся от этих уставших и смирившихся людей. В то время как безнадежные социальные условия и их очевидная неизбежность вызывали в более старом поколении лишь апатию и полное равнодушие, молодое поколение они заставляли перейти в радикальную оппозицию и вызывали в нем энергичную критику. И Адольф тоже чувствовал необходимость критиковать и контратаковать. Он не знал, что означает смирение. Он думал, что тот, кто смирился, потерял право жить. Но он отделял себя от своих современников, которые в то время были очень заносчивы и беспокойны, и шел своим путем, отказываясь вступать в какую-нибудь из существовавших тогда политических партий. И хотя в нем всегда жило чувство ответственности за все, что происходит, он был одиноким человеком, принявшим решение положиться на себя и достичь своей цели.

Следует упомянуть еще одну вещь – посещения Адольфом рабочего района Майдлинг. И хотя он никогда не рассказывал мне, зачем именно ходит туда, я знал, что он хочет лично изучить условия проживания и быта рабочих семей. Его не интересовали отдельные личности, он только хотел знать особенности класса в целом. Поэтому он не заводил знакомств в Майдлинге; его целью было изучить профиль этого сообщества обезличенно.

Но как бы Адольф ни избегал тесных контактов с людьми, он тем не менее полюбил Вену как город; он мог вполне счастливо жить без людей, но не без города. И ничего удивительного, что те немногие люди, с которыми он позднее познакомился в Вене, считали его одиноким волком и эксцентричным человеком, а его грамотную речь, безупречные манеры и изящную осанку характеризовали как притворство или заносчивость, которые противоречили его явной бедности. На самом деле у молодого Гитлера не появились друзья в Вене.

С большим воодушевлением он относился к тому, что люди построили в Вене. Взять только Рингштрассе (улица в Вене, опоясывающая «внутренний город»; обоими концами упирается в Дунайский канал; буквально «кольцевая улица». – Пер.)! Когда он в первый раз увидел ее потрясающие здания, она показалась ему осуществлением его самых смелых художественных грез, и у него ушло много времени на то, чтобы переварить это ошеломляющее впечатление. Только постепенно он научился ориентироваться в этой великолепной выставке современной архитектуры. Мне часто приходилось сопровождать его в прогулках по Рингштрассе. Потом он подробно описывал мне то или иное здание, указывая на определенные детали, или объяснял его происхождение. Он буквально проводил перед ним часы, забывая не только о времени, но и обо всем, что вокруг него происходит. Я не мог понять причину этих длительных и сложных осмотров – в конце концов, он все уже видел раньше и знал об этом больше, чем большинство жителей города. Когда я иногда становился нетерпелив, он грубо кричал на меня, спрашивая, настоящий я ему друг или нет. Если я ему настоящий друг, то должен разделять его интересы. Потом он продолжал описание. Дома он рисовал для меня планы первого этажа и горизонтальные проекции или подробно излагал какие-нибудь интересные подробности. Он брал книги о происхождении различных зданий: Венской придворной оперы, парламента, Бург-театра, церкви Святого Карла, придворного музея, здания мэрии. Он приносил домой все больше и больше книг, и среди них был общий справочник по архитектуре. Он показывал мне различные архитектурные стили и особенно указывал мне на то, что некоторые детали зданий на Рингштрассе демонстрировали превосходное мастерство местных мастеров.

Когда он хотел изучить какое-то определенное здание, один только его внешний вид не удовлетворял его. Меня всегда поражало, насколько хорошо он был информирован о боковых дверях, лестницах и даже о запасных выходах и малоизвестных проходах. Он подходил к зданию со всех сторон; ничто он так не презирал, как великолепные показные фасады, предназначенные для того, чтобы скрыть какой-нибудь недостаток планировки. Красивые фасады всегда были подозрительны. Штукатурка, по его мнению, была плохим материалом, который ни один архитектор не должен был использовать. Он ни разу не обманулся и часто показывал мне, что та или иная конструкция, нацеленная чисто на зрительный эффект, просто блеф. Так, Рингштрассе стала для него объектом, посредством которого он мог измерять свои знания архитектуры и демонстрировать свои взгляды.

В то время также появились его первые схемы перепланировки больших площадей. Я отчетливо помню их. Например, он рассматривал площадь Героев (внешняя дворцовая площадь Хофбурга; в центре площади установлены памятники принцу Евгению Савойскому и эрцгерцогу Карлу; в 1938 г. жители Вены приветствовали здесь Гитлера. – Пер.) между Хофбургом и парком Фольксгартен (старейший общественный парк Вены, разбит в 1823 г. на месте разрушенных французами крепостных валов. – Пер.) как почти идеальное место для массовых митингов не только потому, что полукругом стоящие прилегающие к площади здания давали уникальную возможность вместить собравшееся множество народа, но и потому, что каждый человек в этой толпе получал огромное, грандиозное впечатление, куда бы он ни посмотрел. Я думал, что эти наблюдения были пустой игрой пылкого воображения, но тем не менее мне всегда приходилось принимать участие в таких экспериментах. Адольф также очень любил и площадь Шварценбергплац (на ней стоит конная статуя фельдмаршала К. Шварценберга, главнокомандующего войсками союзников в Битве народов при Лейпциге в 1813 г. – Пер.). Мы иногда ходили туда во время антракта в Опере, чтобы полюбоваться в темноте фантастически освещенными фонтанами. Это зрелище нам очень нравилось. Постоянно пенящаяся вода поднималась вверх, подкрашиваемая по очереди красным, желтым и синим светом различных прожекторов. Цвет и движение, соединяясь, создавали невероятное множество световых эффектов, зачаровывая фантастическим, неземным светом всю площадь.

Надо сказать, что во время пребывания в Вене Адольфа, находившегося под влиянием архитектуры Рингштрассе, также интересовали большие проекты: концертные залы, театры, музеи, дворцы, выставки. Но постепенно стиль его проектирования менялся. Во-первых, эти монументальные постройки были в определенном смысле настолько совершенны, что даже он с его необузданным желанием строить не мог найти места для внесения изменений или усовершенствований. В этом отношении Линц был совершенно другим. За исключением массива старой крепости он был недоволен каждым домом, который видел в Линце. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он планировал построить новое и более достойное здание старой городской мэрии Линца, которое было узковато, втиснутое среди домов на главной площади; и оно не было внушительным, так что в конце концов во время наших прогулок по городу он перестроил весь город. Вена – совсем другое дело не только потому, что ему было трудно воспринимать огромный город как единое целое, но и потому, что вместе с растущим политическим сознанием он стал все больше понимать необходимость безопасного для здоровья, подходящего жилья для населяющих город людей. В Линце его никогда не заботил вопрос о том, как эти люди, которых затронут его масштабные строительные проекты, отреагируют на них. А в Вене он начал строить для людей. То, что он объяснял мне во время наших долгих ночных дискуссий, что рисовал и планировал, уже не было строительством ради строительства, как в Линце, а сознательным проектированием, принимавшим в расчет нужды и потребности обитателей. В Линце это было чисто архитектурным строительством, в Вене – общественным. Так можно было бы назвать его путь развития. Это произошло также и благодаря чисто внешнему фактору: Адольфу жилось вполне комфортно в Линце, особенно в уютной квартире в Урфаре. Теперь же, в отличие от Линца, когда он каждое утро просыпался в мрачной, лишенной солнечного света комнате на Штумпергассе в Вене, он чувствовал, глядя на голые стены и унылый вид из окна, что строительство не было, как он раньше думал, вопросом внешнего вида и престижа, а, скорее, проблемой здоровья общества, проблемой того, как переместить население из их жалких лачуг.

«Рядом с дворцами на Рингштрассе болтались без дела тысячи безработных, а за пределами этой via triumphalis старой Австрии ютились в полумраке и грязи каналов бездомные». Этими словами в «Майн кампф» Гитлер заявил об изменении своей позиции, которая привела его от уважительного восхищения великой архитектурой империи к раздумьям над нищетой общества. «Даже сегодня я по-прежнему содрогаюсь, когда думаю о тех жалких лачугах, переполненных пансионах и многочисленных жилых кварталах, об этой картине отчаяния, грязи и гнева».

Адольф рассказывал мне, что прошлой зимой, когда еще жил в Вене один, он часто приходил в отапливаемые общественные помещения, чтобы сэкономить на топливе, которое его печка пожирала в огромных количествах, не давая много тепла. В отапливаемом помещении можно было сидеть бесплатно, и там было множество газет. Предполагаю, что Адольф в своих беседах с завсегдатаями этих мест получил первые гнетущие впечатления о том, в каких позорных жилищных условиях прозябают жители столицы.

Во время нашей охоты за жильем, которая ознаменовала мой приезд в Вену, у меня было предчувствие нищеты, душевных страданий и грязи, которые нас ожидали. Проходя через темные, дурно пахнущие дворы, идя вверх и вниз по лестнице, входя в убогие и грязные передние, минуя двери, за которыми в маленьких, лишенных солнечного света комнатах скученно жили взрослые и дети, я на всю жизнь получил незабываемое впечатление; и, как обратную сторону медали, в одном доме, который мог бы соответствовать нашим эстетическим и гигиеническим запросам, мы встретили тот апогей порока, который в лице обольстительной фрау в распахивающемся пеньюаре показался нам более отвратительным, чем нищета бедных людей. За этим последовали те ночные часы, в течение которых Адольф, шагающий взад и вперед между дверью и роялем, убедительно объяснил мне причины этих убогих жилищных условий.

Он начал с дома, в котором жили мы сами. На площади, которой хватило бы для обычного сада, стояли, тесно прижавшись друг к другу, три дома. Каждый мешал другому и лишал его света, воздуха и свободного пространства.

«А почему? Потому что человек, который купил землю, хотел извлечь как можно большую выгоду, и ему необходимо было строить как можно более компактно и как можно более высокие дома, потому что чем больше этих, похожих на ящики, отсеков он мог взгромоздить один на другой, тем больший доход он получал. Жильцу, в свою очередь, приходится извлекать из своей квартиры столько пользы, сколько он может, и поэтому он сдает в субаренду некоторые комнаты, обычно самые лучшие: возьмем, к примеру, нашу добрую фрау Цакрис. И субарендаторы теснятся вместе, чтобы предоставить место для съемщика комнаты. Так что каждый хочет получить выгоду за счет другого, а в результате все, кроме домовладельца, не имеют достаточного пространства для жизни. Квартиры в подвале – это тоже позор, потому что в них нет ни солнечного света, ни воздуха. Если это невыносимо для взрослых, то для детей это смертельно».

Лекция Адольфа закончилась гневными нападками на спекулянтов недвижимостью и домовладельцев-эксплуататоров. Слова, которые я впервые услышал тогда, до сих пор звенят у меня в ушах: эти «профессиональные домовладельцы», которые зарабатывают на ужасных жилищных условиях массы людей. Бедный жилец обычно никогда не встречается со своим домовладельцем, так как тот не живет в домах, которые являются его собственностью – не дай бог! – а живет где-нибудь в пригороде, в Хитцинге (этот «зеленый» район расположен в юго-западной части Вены, его часть находится в Венском лесу; здесь издавна строились богатые виллы; часть улиц района носит имена русских писателей – Тургенева, Гоголя, Достоевского, Толстого и Чехова. – Пер.) или Гринцинге (этот район Вены знаменит своими винными ресторанчиками. – Пер.) в роскошной вилле, где он наслаждается изобилием всего того, чего лишает других.

В другой раз Адольф строил свои рассуждения с точки зрения жильца. Каковы были минимальные требования такого бедняги к приличному жилью? Ему нужен свет – дома должны стоять обособленно. Должны быть скверы, игровые площадки для детей. Ему нужен воздух – должно быть видно небо, какая-нибудь зелень, скромный кусочек природы. «Но взгляни на наш дом, стоящий на задворках, – сказал он. – Солнце светит только на его крышу. Воздух – об этом лучше не говорить. Вода – на лестничной площадке есть один-единственный кран, к которому вынуждены ходить восемь семей с ведрами и кувшинами. На всем этаже лишь один общественный туалет, находящийся в антисанитарном состоянии, и к нему необходимо чуть ли не очередь занимать. Ну и сверх всего этого – клопы!»

Когда в течение последующих недель – тем временем я узнал, что его не приняли в академию, – я время от времени спрашивал Адольфа, где он был в течение дня, он отвечал: «Я работаю над решением жилищной проблемы в Вене и с этой целью выполняю некоторые исследования, поэтому мне приходится много ходить по городу».

В тот период он часто обдумывал свои планы и эскизы ночи напролет, но никогда не говорил об этом, а я больше не задавал ему вопросов. Но внезапно – думаю, это был конец марта – он сказал: «Меня не будет три дня».

Он вернулся на четвертый день смертельно уставший. Один бог знает, где он был, где спал и какой голод испытывал. Из его скудных рассказов я понял, что он приближался к Вене из какого-то удаленного места, возможно из Штоккерау (город недалеко от Корнойбурга, районного центра на левом берегу Дуная, Нижняя Австрия. – Пер.) или Мархфельда (самая большая равнина Нижней Австрии, длина 45 км, ширина 30 км, частично входит в состав районов Вены; славится как «огород Австрии». – Пер.), чтобы получить представление об имеющихся землях с целью решить вопрос перенаселенности города. Он опять работал целую ночь, а потом, наконец, показал мне свой проект. На первом месте у него были несколько простых поэтажных планов квартир для рабочих с минимумом требований: кухня, гостиная, отдельные спальни для родителей и детей, вода, проведенная в кухню и туалет и – в то время это было неслыханное новшество – ванную. Затем Адольф показал мне свои планы домов различных типов, аккуратно выполненные тушью. Я помню их так отчетливо, потому что эти планы и эскизы неделями висели на наших стенах и Адольф постоянно возвращался к этой теме. В нашем субарендаторском существовании без воздуха и солнца я более остро ощутил контраст между тем, что нас окружало, и привлекательными домами Адольфа, светлыми и просторными. Ведь когда мой взгляд отрывался от этих симпатичных эскизов, он падал на осыпающуюся, плохо покрашенную стену, на которой виднелись следы нашей еженощной охоты на клопов. Этот яркий контраст неизгладимо отпечатал в моей памяти грандиозные планы моего друга.

«Многоквартирные дома, сдаваемые в аренду, будут снесены». Этим энергичным заявлением Адольф начал свою работу. Я был бы удивлен, если бы все было иначе, так как во всем, что планировал, он напрягал все силы и терпеть не мог полумер и компромиссов – жизнь сама их внесет. Но его задачей было решить проблему радикально, то есть с основания. Частная спекуляция землей будет запрещена. Площади вдоль обоих берегов Дуная будут добавлены к пространству, которое появится после сноса рабочих кварталов, и через все это будут проложены широкие дороги. Обширные строительные площади будут обеспечены сетью железных дорог. Вместо больших железнодорожных вокзалов по всей территории будут разбросаны удобно расположенные и связанные с городским центром маленькие местные станции, которые будут удовлетворять требования отдельных районов и предлагать быстрый способ проезда от дома до места работы. Автомобиль в то время не рассматривался как важное средство передвижения. На улицах Вены по-прежнему преобладали фиакры, запряженные лошадьми. Велосипед очень медленно становился дешевым и практичным средством проезда. Только железные дороги в те времена были способны предоставить транспорт для масс населения.

Проект Адольфа ни в коем случае не затрагивал дома для одной семьи или дома, занимаемые владельцем, которые строят в наше время. Его также не интересовал небольшой поселок. Его замысел по-прежнему основывался на старом типе многоквартирного жилого дома, сдаваемого в аренду, но поделенного на части. Так, в качестве самой маленькой жилой единицы у него появился дом на четыре семьи, двухэтажный, с правильными пропорциями, в котором находились две квартиры на первом этаже и две на втором. Этот базовый дом являлся преобладающим типом домов. Там, где требовали условия, следовало соединять вместе от четырех до восьми таких домов, чтобы они образовывали жилые дома для восьми – шестнадцати семей. Но эти дома тоже оставались «близко к земле», то есть они по-прежнему имели только два этажа и были окружены скверами, детскими площадками и группами деревьев. Дом на шестнадцать семей был самым большим.

Спроектировав типы домов, необходимых для решения проблемы городской скученности населения, мой друг теперь мог обратить свое внимание на саму проблему. На большой карте города, которая была слишком велика для стола и которую нужно было расстилать на рояле, Адольф проложил сеть железных и обыкновенных дорог. На ней были обозначены промышленные центры и удобно расположенные жилые районы. Я всегда мешал ему, когда он был занят своим масштабным проектированием. В комнате не было ни одного свободного квадратного фута, который не использовался бы для этого. Если бы Адольф не преследовал свою цель с такой беспощадной решимостью, я бы относился ко всем этим занятиям как к интересному, но бесполезному времяпрепровождению. В действительности я был так подавлен нашими собственными неважными жилищными условиями, что стал почти таким же фанатиком, как и мой друг, и это, без сомнения, та причина, по которой так много подробностей осталось в моей памяти.

Адольф думал обо всем по-своему. Я до сих пор помню, что он был озабочен такой проблемой: будут ли в этой новой Вене необходимы гостиницы или нет? Адольф был таким же ярым противником алкоголя, как и никотина. Если человек не курит и не пьет, зачем ему идти в гостиницу? Во всяком случае, для своей новой Вены он нашел решение, которое было таким же радикальным, как и смелым: новый популярный напиток. Однажды в Линце мне пришлось заново отделывать несколько комнат в офисном здании фирмы Франека, который производил заменитель кофе. Адольф приходил ко мне туда. Фирма обеспечивала рабочих отличным охлажденным напитком, который стоил всего один геллер за стакан. Адольфу настолько понравился этот напиток, что неоднократно упоминал его. Он сказал, что, если бы в каждом доме был бы этот дешевый и полезный для здоровья напиток или похожие на него безалкогольные напитки, можно было бы обойтись без гостиниц. Когда я возражал, что венцы, насколько я их знаю, вряд ли откажутся от вина, он резко отвечал: «Тебя не спросят!» Это было все равно что сказать: «И у венцев не спросят».

Адольф особенно критиковал те страны – и Австрия была одной из них, – которые установили у себя монополию на табак. Таким способом, доказывал он, государство разрушало здоровье своих собственных граждан. Поэтому все табачные фабрики должны быть закрыты, а импорт табака, сигар и сигарет запрещен. Но он не нашел заменителя табака в пару своему «народному напитку».

В общем, чем ближе Адольф в фантазиях подходил к реализации своих проектов, тем более утопическим становилось все это дело. Пока это был только вопрос основных принципов планирования, все было вполне разумно, но когда продумывал детали его осуществления, Адольф жонглировал идеями, которые казались мне совершенно заоблачными. Вынужденный платить свою долю в размере десяти заработанных тяжелым трудом моего отца крон за комнату, населенную клопами, я полностью сочувствовал той его идее, что в его новой Вене не должно быть домовладельцев и жильцов. Земля должна была находиться в собственности государства, и дома не должны были быть частной собственностью, а должны были управляться домовым кооперативом. Никто не должен был платить арендную плату, а вместо нее – взносы на строительство дома или что-то вроде жилищного налога. Пока я еще мог следовать за ходом его мысли, но когда я робко спросил его: «Да, но таким способом ты не можешь финансировать такой дорогостоящий строительный проект. Кто будет за него платить?» – я спровоцировал самые бурные возражения. Адольф яростно бросал мне реплики, из которых я мало что понимал. Кроме этого я едва могу вспомнить подробности этих объяснений, которые состояли почти полностью из абстрактных понятий. Но что осталось в моей памяти, так это определенные повторяющиеся выражения, которые тем большее впечатление производили на меня, чем меньше они на самом деле значили.

Главные проблемы всего проекта должны были решаться, как выразился Адольф, «в буре революции». Впервые в нашем жалком жилище была произнесена эта фраза. Не знаю, может, Адольф вычитал ее в своих многочисленных книгах. Во всяком случае, когда полет его идей прекращался, часто неожиданно возникали смелые слова «буря революции» и давали новый стимул его мыслям, хотя он никогда не останавливался, чтобы объяснить их. Как я понял, это могло означать или все, или ничего. Для Адольфа это было все, но для меня – ничего, пока он своим гипнотическим красноречием не убедил и меня в том, что над уставшей старой землей должна разразиться мощная революционная буря для того, чтобы осуществилось все, что уже давно было готово в его мыслях и планах, подобно тому как после теплого дождя в конце лета повсюду начинают расти грибы.

Еще одним постоянно повторяющимся выражением было «идеальное немецкое государство», которое вместе с концепцией «рейха» было доминирующим фактором в его мыслительном процессе. Это «идеальное государство» в своих основополагающих принципах было и национальным, и социальным; социальным прежде всего в отношении нищеты многочисленного рабочего класса. Все более и более вдумчиво Адольф работал над идеей государства, которое будет отдавать должное общественным требованиям нашего времени, но эта идея оставалась нечеткой и во многом определялась тем, что он читал. Так, он выбрал термин «идеальное государство» – вероятнее всего, он вычитал его в одной из своих многочисленных книг – и предоставил будущему развивать это понятие в подробностях, которые на тот момент были набросаны лишь в общих чертах, но, разумеется, с «рейхом» в качестве конечной цели.

Также в связи со своими смелыми строительными проектами Адольф впервые взял себе в лексикон выражение, которое уже стало знакомой формулой того времени: «социальная реформа». Это выражение тоже включало в себя многое из того, что еще крутилось в его мыслях в неоформленном состоянии. Но жадное изучение политической литературы и посещение парламента, куда он таскал меня, постепенно придали выражению «социальная реформа» конкретное значение.

Однажды, когда грянет буря революции и родится идеальное государство, давно запоздавшая социальная реформа станет реальностью. Это будет моментом, когда нужно будет снести многоквартирные дома, сдаваемые в аренду «профессиональными домовладельцами», и начать со строительства его образцовых домов на прекрасных лугах за Нусдорфом (часть Вены, винодельческая область, где находятся многочисленные ресторанчики хойригер. – Пер.).

Я так подробно остановился на этих планах моего друга, потому что считаю их типичными для развития его характера и идей во время его пребывания в Вене. Надо сказать, я с самого начала понял, что мой друг не останется равнодушным к нищете массы населения столицы, так как знал, что он ни на что не закрывает глаза и что не в его натуре оставлять без внимания важное явление. Я никогда бы не поверил, что эти впечатления, полученные в пригородах Вены, так сильно всколыхнут всю его личность, так как я всегда считал своего друга художником и понял бы, если бы он пришел в негодование при виде большого количества людей, которые, казалось, безнадежно погибают в своей нищете, и все же остался бы в стороне от всего этого, чтобы не оказаться втянутым в бездну безжалостной городской судьбы. Я сталкивался с его впечатлительностью, его эстетизмом, его постоянным страхом физического контакта с незнакомыми людьми – он очень редко жал кому-либо руку, и этих людей было совсем немного, – и я думал, что этого будет достаточно, чтобы он держался от людских масс подальше. Это было справедливо только в отношении личных контактов, но всем своим переполненным сердцем он был в рядах бедноты. Это было не сочувствие в обычном смысле, которое он испытывал к неимущим. Этого было бы недостаточно. Он не только страдал вместе с ними, он жил для них и посвятил все свои мысли спасению этих людей от страданий и бедности. Несомненно, это горячее желание тотальной реорганизации жизни было его личным откликом на свою собственную судьбу, которая шаг за шагом привела его к нищете. Только благодаря своей благородной и масштабной работе, которая была предназначена «для всех» и взывала «ко всем», он снова находил свое внутреннее равновесие. Недели тяжелых мыслей и жестокой подавленности были позади; он снова был полон надежд и смелости.

Но в настоящий момент добрая старушка Мария Цакрис была единственным человеком, которого занимали эти планы. Если быть точным, она на самом деле не занималась ими, так как отказалась, как от дурной работы, от попыток навести порядок в этой куче планов, рисунков и эскизов.

Пока два студента из Линца регулярно платили ей за квартиру, она была довольна.

Что касается Линца, Адольф думал лишь о том, чтобы преобразить его в красивый, привлекательный город, необычные здания которого должны были поднять его из его незавидного, провинциального положения. Но Вену он хотел превратить в современный город с жилыми домами, в котором престиж и различия не имели значения, – это он оставлял имперской Вене. А имело значение то, что оказавшиеся на улице люди, отстраненные от своей собственной земли и своего собственного народа, должны снова обрести твердую почву под ногами.

Старый имперский город менялся на чертежной доске девятнадцатилетнего юнца, который жил в мрачной дальней комнате в пригороде Марияхильфер, и превращался в просторный, залитый солнечным светом, богатый город, состоявший из домов на четыре, восемь и шестнадцать семей.






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке