Глава 17

Самостоятельное чтение и занятия

Не может быть никаких сомнений в том, что Адольф был в то время убежден, что ему судьбой предназначено стать архитектором. Как он сможет найти себе практику даже после такой скрупулезной самостоятельной учебы, не имея возможности предоставить какие-либо рекомендации и дипломы, – это никогда не волновало его. Мы почти не говорили об этом, так как мой друг был абсолютно уверен, что ко времени завершения его учебы обстоятельства изменятся (либо мирным путем, либо насильственным вследствие «революционной бури») до такой степени, что формальная квалификация больше не будет иметь значения, важны будут лишь реальные способности.

«То, что в то время я служил своей страсти к архитектуре с некоторым фанатизмом, было естественным. Наряду с музыкой она казалась мне королевой искусств. При таких обстоятельствах заниматься ею было не «работой», а величайшим удовлетворением. Я мог читать или делать наброски до глубокой ночи и никогда не уставал. Это укрепляло мою веру в то, что моя прекрасная мечта о будущем – пусть даже на это уйдут годы – в конце концов станет реальностью. Я был почти убежден в том, что однажды я сделаю себе имя как архитектор».

Это он написал в «Майн кампф».

Так, Адольф отчетливо видел перед собой свое будущее. В Линце он уже одержал победу над тем, что он называл предвзятым, несправедливым и идиотским отношением к нему школы, окунувшись с головой в изучение предмета по собственному выбору, так что ему не было трудно сделать то же самое здесь, в Вене, где он столкнулся со схожей ситуацией. Он проклинал старомодную, закосневшую бюрократию в академии, где не понимали истинное мастерство. Он говорил о препонах, которые были хитроумно расставлены – я помню его собственные слова, – с единственной целью погубить его карьеру. Но он еще покажет этим некомпетентным, престарелым дуракам, что может двигаться вперед без них. Из его оскорбительных залпов в адрес академии у меня сложилось впечатление, что эти преподаватели, отказав в приеме молодому человеку, невольно породили в нем больше рвения и энергии, чем когда-либо породило бы их преподавание.

Но моему другу пришлось столкнуться с другой проблемой: на что ему жить в течение тех лет, когда он будет учиться? Пройдет еще много лет, прежде чем он сможет добиться положения архитектора. Лично я сомневался, выйдет ли когда-нибудь что-то из индивидуальных занятий моего друга. Правда, он учился с невероятным трудолюбием и решимостью, которые, как кто-то мог бы подумать, находятся за пределами сил ослабленного и недокормленного организма. Но его устремления не были направлены к какой-то практической цели. Наоборот, время от времени он терялся в обширных планах и теориях. Проводя сравнение со своими музыкальными занятиями, которые шли точно по плану, я мог только сделать вывод, что Адольф забрасывает сети слишком широко и вытаскивает все, что имеет лишь отдаленную связь с архитектурой. И он делал это к тому же с величайшей тщательностью и точностью. Как все это может вообще привести к какому-нибудь итогу, не говоря уже о том, что все больше и больше новых идей охватывали его и отвлекали от профессиональной подготовки.

Контраст между его бесконечными бессистемными трудами и моими четко регламентированными занятиями в Консерватории никак не способствовал нашей дружбе, потому что занятия каждого из нас дома неизбежно вели к трениям. Когда вдобавок ко всему профессор Боскетти прислал мне несколько учеников, наши разногласия стали острее. Он сказал, что теперь можно увидеть, что его преследуют неудачи, против него составлен огромный заговор – у него не было возможности зарабатывать деньги.

Однажды вечером – думаю, это было после урока с одной из моих учениц – я ухватился за возможность попытаться убедить его оглянуться вокруг в поисках какой-нибудь выгодной работы. Конечно, если повезет, можно давать уроки молодым девушкам, начал он. Я сказал ему, что профессор Боскетти прислал мне этих учениц без всякой инициативы с моей стороны. Жаль, что их нужно было учить гармонии, а не архитектуре. Кстати, продолжал я более твердо, если бы я был таким одаренным, как он, я бы давно уже поискал себе какую-нибудь работу на неполный рабочий день.

Он слушал меня с интересом, почти так, будто все это не имеет к нему никакого отношения, и тогда я высказал все. Например, рисование – это то, чем он реально мог заниматься, ведь даже его учителя это признавали. А что, если поискать работу в какой-нибудь газете или в издательстве? Наверное, он смог бы иллюстрировать книги или делать рисунки для газет. Он уклончиво ответил, что он рад тому, что я приписываю ему такое умение, но газетные иллюстрации лучше всего оставить для фотографов, так как даже самый лучший художник не может быть так быстр, как фотограф.

Тогда как насчет работы театрального критика? – продолжал я. Это была та работа, которую он на самом деле выполнял, потому что после каждого посещения театра приходил к нам домой с очень суровой и радикальной, но все же интересной и всесторонней точкой зрения. Почему я должен оставаться единственным жителем Вены, который выслушивает его мнения? Он должен постараться связаться с какой-нибудь влиятельной газетой, но ему придется позаботиться о том, чтобы не быть слишком предвзятым. Он хотел знать, что я под этим имею в виду. Я ответил, что итальянские, русские и французские оперы тоже имеют свое право на существование. Следует принимать и зарубежных композиторов, ведь искусство не имеет национальных границ. Мы начали горячо спорить, так как всякий раз, когда музыка становилась темой для обсуждения, я стоял на своем, ведь я говорил не только за себя, а ощущал себя представителем института, студентом которого я был.

И хотя я полностью разделял восторг Адольфа перед Рихардом Вагнером, тем не менее не мог заставить себя отвергать всех остальных. Но Адольф был бескомпромиссен. Я до сих пор прекрасно помню, что, разволновавшись, бросил Адольфу слова финального хора из Девятой симфонии Бетховена: «Seid umschlungen, Millionen, diesen Kuss der ganzen Welt» («Сплетитесь, миллионы, в этом всемирном объятии»). Произведение мастера должно принадлежать всему миру. Так что, заметил Адольф, здесь есть проблема еще до того, как он начнет работать театральным критиком, и этот план был тоже похоронен.

В этот период Адольф очень много писал. Я обнаружил, что он писал главным образом пьесы, точнее драмы. Он брал сюжеты из германской мифологии или немецкой истории, но едва ли какая-нибудь из этих пьес была действительно закончена. Между тем на них можно было бы, наверное, сделать какие-то деньги. Адольф показывал мне некоторые свои черновики, и меня поразил тот факт, что он придавал большое значение великолепию постановки. За исключением драмы о появлении в Германии христианства я не могу вспомнить ни одной из этих пьес. Помню лишь то, что все они требовали огромных постановочных затрат. Вагнер сделал привычной для нас идею вычурных постановок, но идеи Адольфа умаляли все, придуманное этим мастером. Я знал кое-что о драматических постановках и не замедлил высказать свои сомнения. Я объяснил ему, что с таким художественным оформлением, которое варьирует от небес до ада, ни один режиссер не возьмется ни за одну его пьесу. Ему следует быть гораздо скромнее во всем, что имеет отношение к декорациям сцены. Короче, ему лучше было бы писать не оперы, а простые пьесы, быть может комедии, которые пользуются популярностью у публики. Самым выгодным делом было бы написать какую-нибудь непритязательную комедию. Непритязательную? Этого было достаточно, чтобы привести его в ярость. Так что эта попытка тоже закончилась провалом.

Постепенно я стал понимать, что все мои усилия тщетны. Даже если бы мне удалось уговорить Адольфа предложить свои рисунки или литературные произведения редактору какой-нибудь газеты или издателю, он вскоре поссорился бы со своим работодателем, так как терпеть не мог любое вмешательство в свою работу и, по-видимому, для него не имело бы значения то, что ему за нее платят. Он просто не мог выносить, когда кто-нибудь отдает ему распоряжения, потому что получал достаточно распоряжений от самого себя.

Позже, когда мы уже расстались, Адольф нашел в Вене очень характерное для него решение этой проблемы, которое дало ему возможность зарабатывать на скромную жизнь и при этом оставаться хозяином самому себе. Так как его талант больше подходил для рисования произведений архитектуры, нежели людей, он делал весьма точные и аккуратные эскизы знаменитых построек Вены, таких как церковь Святого Карла, здание парламента, церковь Марии-ам-Гештаде и тому подобных объектов, раскрашивал их и продавал, когда у него была такая возможность.

В «Майн кампф» он выразил это так: «В то время я работал (он имеет в виду 1909 и 1910 гг.) на свой страх и риск художником: делал карандашные наброски и писал акварели. Этого было едва достаточно, чтобы прожить, но было полезно для избранной мною профессии». Другими словами, он предпочел голодать, чем отказаться от своей независимости.

Не будучи экспертом, я не могу высказать свое мнение о той учебе, которой тогда занимался Адольф. К тому же я сам был слишком занят, чтобы получать какое-то реальное представление о его работе. Однако я заметил, что он все больше и больше окружает себя специальными книгами. Особенно я помню большой том по истории архитектуры, потому что он любил выбрать в ней наугад одну иллюстрацию, закрыть под ней подпись и сказать мне, что это такое, например собор Шартре или дворец Питти во Флоренции.

У него была чудесная память: она никогда не подводила его и была, конечно, большим преимуществом в его работе.

Он без устали трудился над своими рисунками. У меня было впечатление, что он уже в Линце выучил основные принципы черчения, хотя бы только по книгам. Не помню, чтобы Адольф когда-нибудь пытался применить на практике то, что он узнал, или чтобы он когда-нибудь посещал занятия по архитектурному черчению. Он никогда не проявлял никакого желания общаться с людьми, которые разделяли его собственные профессиональные интересы, или обсуждать с ними общие проблемы. Вместо того чтобы встречаться с людьми, имеющими специализированные знания, он сидел один на своей скамейке в парке Шёнбрунн неподалеку от Глориетт (нарядное парковое сооружение в форме триумфальной арки в стиле классицизма, построено в 1775 г. и установлено в парке дворца Шёнбрунн в честь победы в 1755 г. в сражении при Колине (Чехия), которую одержали австрийские войска над прусскими войсками Фридриха П. – Пер.), ведя воображаемые диалоги с самим собой о прочитанных книгах. Эта необычная привычка изучать какой-то предмет, очень глубоко проникать в саму его сущность и при этом избегать любого контакта с его практическим применением, эта особая самодостаточность напоминала мне об отношениях Адольфа со Стефанией. Его безграничная любовь к архитектуре, его страстный интерес к строительству оставались в своей основе простым интеллектуальным времяпрепровождением. Точно так же, как он, бывало, мчался на Ландштрассе, чтобы увидеть Стефанию, когда ему нужно было какое-то ощутимое подтверждение своих чувств, он убегал от необоримого воздействия своих теоретических изысканий на Рингштрассе и восстанавливал свое внутреннее равновесие среди ее великолепия.

С течением времени я начал понимать одностороннюю любовь моего друга к Рингштрассе, хотя, на мой взгляд, воздействие таких построек, как кафедральный собор Святого Стефана или Бельведер (дворцовый ансамбль в Вене, построен в 1714—1722 гг. архитектором Хильдебрандтом в качестве летней резиденции принца Евгения Савойского; в настоящее время здесь размещаются музеи австрийской галереи Бельведер. – Пер.) – они более старинные и более оригинальные по стилю, – было более сильным и убедительным. Но Адольф совсем не любил барокко, так как, на его вкус, этот стиль был слишком богат украшениями. Здания на Рингштрассе были построены после сноса городских укреплений, то есть во второй половине прошлого века, и были далеко не одинаковы по стилю. Вместо этого были представлены почти все стили. Здание парламента было построено в классическом, или, скорее, псевдоэллинистическом, стиле, здание городского совета – в неоготическом стиле, а Бург-театр, объект особого восхищения Адольфа, был построен в стиле позднего ренессанса. И все же у них была одна общая деталь, которая особенно привлекала моего друга, – их парадность. Реальной причиной этого растущего интереса к этим зданиям, использование Рингштрассе в качестве площадки для его профессиональной подготовки, был тот факт, что эти здания предыдущего поколения давали ему возможность без труда изучать историю их строительства, делать их повторные чертежи, так сказать, своими собственными руками и вспоминать жизнь и достижения великих архитекторов этой эпохи – Теофила Хансена, Земпера, Хазенауэра, Зиккардсбурга и ван дер Нюлля.

Я с опаской обнаружил, что новые мысли, впечатления и проекты дезорганизовывали профессиональную учебу моего друга. Пока эти новые интересы имели какую-то связь с архитектурой, они просто становились частью его общего образования, но имелось много такого, что было диаметрально противоположным его профессиональным планам и, более того, политика все крепче притягивала его к себе. Я иногда спрашивал Адольфа, какая существует связь между далекими проблемами, с которыми мы сталкивались во время наших посещений парламента, и его профессиональной подготовкой. Обычно он отвечал: «Строить можно только тогда, когда созданы политические условия для этого». Иногда его ответы были довольно грубыми. Так, я помню, однажды он ответил на мой вопрос, как предлагает решить некую проблему: «Даже если бы я нашел решение этой проблемы, то не рассказал бы о нем тебе, потому что ты не понял бы его».

Я перестал задавать ему вопросы о его профессии. Мне было удобнее спокойно идти своей дорогой и демонстрировать ему мое собственное понимание того, как достичь своей цели. В конце концов, я не дошел даже до начальной ступени реального училища и учился только в школе, находившейся в ведении местного совета, но все равно теперь был студентом Консерватории точно так же, как и любой юноша, зачисленный в высшее учебное заведение. Учеба моего друга шла в противоположном направлении. В то время как подготовка к профессии обычно с течением времени становится все более и более специализированной, учеба Адольфа становилась более общей, более расплывчатой, более абстрактной и далекой от чего-либо практического. Чем упорнее он повторял свой собственный девиз: «Я хочу стать архитектором», тем более туманной становилась его цель в действительности. Это была типичная позиция молодого человека, которому на самом деле профессия стала бы помехой, его истинное призвание – в достижении того, что он чувствует.

В «Майн кампф» он написал: «С ранней юности я старался правильно читать, и самую лучшую поддержку мне оказывали моя память и понимание прочитанного. И если взглянуть с этой точки зрения, то период моего пребывания в Вене был особенно плодотворным и ценным… Я бесконечно и основательно читал. Какое бы время у меня ни оставалось после работы, я посвящал его учебе. Сейчас я убежден, что творческие идеи изначально появляются в юности, если вообще появляются. Я провожу различие между мудростью, приходящей с возрастом, которая действенна как результат обширного жизненного опыта, и неистощимой продуктивностью юности, когда идеи не продумываются как следует из-за их многочисленности. Они являются строительным материалом для будущих планов, из которых более старый и мудрый человек берет камни, обтесывает блоки, а затем приступает к возведению здания при условии, что так называемая мудрость старика и продуктивность юноши не были подавлены».

Так что у моего друга были книги, всегда книги. Я не мог представить себе Адольфа без книг. Они стопками высились вокруг него. Ему нужно было иметь под рукой книгу, которую он в настоящий момент прорабатывал. Даже если он не читал ее именно в тот момент, она должна была быть поблизости. Когда бы он ни выходил из дома, обычно под мышкой у него была книга. Это часто было проблемой, так как он скорее отказался бы от природы и чистого воздуха, чем от книги.

Книги были его целым миром. В Линце, чтобы достать книги, которые ему были нужны, он записался в три библиотеки. В Вене он так усердно пользовался придворной библиотекой, что однажды я абсолютно серьезно спросил его, уж не намерен ли он прочесть всю библиотеку, что, разумеется, навлекло на меня несколько грубых замечаний. Однажды он повел меня в библиотеку и показал большой читальный зал. Я был почти ошеломлен этой огромной массой книг и спросил его, как ему удается брать то, что ему нужно. Он начал объяснять мне, как пользоваться каталогом, что запутало меня еще больше.

Когда он читал, вряд ли что-то могло отвлечь его, но иногда он отвлекался сам, потому что как только он открывал книгу и начинал говорить о ней, то я должен был терпеливо слушать независимо от того, интересна мне эта тема или нет. Время от времени в Линце даже чаще, чем в Вене, он всовывал книгу мне в руки и требовал, чтобы я как его друг прочитал ее. Для него не имело значения то, что я должен был сам расширять свой кругозор, потому что ему нужен был кто-то, с кем он мог обсудить книгу, даже если этот кто-то был всего лишь слушателем.

Что касается того, как следует читать книгу, то этой теме он посвятил три страницы в «Майн кампф»: «Я знаю людей, которые бесконечно «читают» книгу за книгой, но которых я не удостою эпитетом «начитанный». Да, у них огромный запас «знаний», но их мозг не знает, как распределить и классифицировать их».

В этом отношении мой друг, без сомнения, сильно превосходил среднего читателя. Чтение начиналось для него, когда он выбирал себе книгу. Адольф особенно чувствовал поэтов и авторов, у которых было что-то ценное сообщить ему. Он никогда не читал книги, чтобы просто провести время; это было чрезвычайно серьезное занятие. У меня не раз складывалось такое впечатление. Как он расстраивался, если я не принимал его чтение всерьез и играл на рояле, когда он занимался!

Интересно было то, как Адольф выбирал книгу. Самой важной была страница, на которой было напечатано содержание. Затем он просматривал всю книгу, не с первой страницы до последней, а извлекал суть. После этого он тщательно упорядочивал ее и классифицировал в своей памяти. Я часто задавал себе вопрос, осталось ли у него еще место в голове, но казалось, чем больше информации он поглощает, тем лучше работает его память. Это было чудом: в его мозге действительно было место для целой библиотеки.

Как я уже упоминал, выдающееся место среди его книг занимали легенды из немецкого героического эпоса. Каким бы ни были его настроение или внешние обстоятельства, он всегда возвращался к ним и читал их снова, хотя уже знал их наизусть. Том, который у него был в Вене, мне кажется, назывался «Легенды о богах и героях: сокровища германо-немецкой мифологии».

В Линце Адольф начал читать классику. О «Фаусте» Гете он однажды заметил, что в нем содержится больше, чем способен постичь человеческий разум. Однажды мы увидели редко исполнявшуюся вторую его часть в Бург-театре с Джозефом Кайнцем в заглавной роли. Адольф был очень взволнован и долго говорил о спектакле. Естественно, что из всех произведений Шиллера «Вильгельм Телль» оказал на него самое сильное воздействие. С другой стороны, и об этом странно рассказывать, ему не очень понравились «Разбойники». На него произвела очень сильное впечатление «Божественная комедия» Данте, хотя, на мой взгляд, он был слишком молод, когда прочел ее. Я знаю, что он интересовался Гердером, и мы вместе смотрели «Минну из Баргельма». Ему нравился отчасти Штифтер, я полагаю, потому, что в его сочинениях он увидел знакомую картину родного ландшафта, тогда как Розеггер произвел на него впечатление «слишком народного».

Время от времени он выбирал книги, которые тогда были в моде, но только чтобы сформировать суждение о тех, кто их читает, а не о самих книгах. Гангхофер ничего для него не значил, в то время как он сильно хвалил Отто Эрнста, с произведениями которого был знаком. Из современных пьес мы видели «Весеннее пробуждение» Франка Ведекинда и «Маэстро из Пальмиры» Вильбрандта. В Вене Адольф прочитал пьесы Ибсена, которые не произвели на него большого впечатления.

Что касается философских трудов, у него всегда при себе был Шопенгауэр, позднее Ницше, хотя я мало об этом знаю, так как он считал этих философов, если можно так выразиться, своим личным делом, частной собственностью, которой не хотел делиться ни с кем. Эта скрытность была, возможно, следствием того, что мы разделяли любовь к музыке, и это давало нам более стоящий общий интерес, чем философия, которая для меня была довольно трудной темой.

В отношении чтения моего друга я хотел бы в заключение подчеркнуть то же самое, о чем я уже упоминал при описании его профессиональных занятий: он читал непомерно много и с помощью своей необыкновенной памяти скопил запас знаний, который был гораздо выше стандартного уровня двадцатилетнего молодого человека, но он избегал какого-либо фактического обсуждения этой темы.

Когда он побуждал меня прочитать какую-либо книгу, он заранее знал, что я никогда не буду ему равным в любом споре, и возможно даже, что он выбирал книги, которые рекомендовал мне прочитать, помня об этом. Его не интересовало ни «еще одно мнение», ни какой бы то ни было спор об этой книге.

Его отношение к книгам было то же самое, что и его отношение к миру вообще. Он с жаром поглощал все, что попадало к нему в руки, но очень старался держаться на безопасном расстоянии от всего, что могло бы подвергнуть его испытанию.

Безусловно, он был исследователем, но даже в своих книгах находил только то, что удовлетворяло его требованиям. Однажды, когда я спросил его, действительно ли он намеревается завершить свою учебу лишь при помощи книг, он посмотрел на меня с удивлением и гаркнул: «Разумеется, тебе нужны учителя, я это вижу. Но для меня это лишнее». Дальше в ходе нашего разговора он назвал меня «интеллектуальным хапугой» и «паразитом за чужим столом». Мне всегда казалось, а особенно в период нашего совместного проживания в съемной комнате в Вене, что он не ищет в своих кипах книг чего-то конкретного, вроде принципов и идей для собственного поведения; напротив, он лишь искал подтверждение тех принципов и идей, которые у него уже были. По этой причине его чтение, за исключением, наверное, германской мифологии, не было вопросом образования, а было чем-то вроде проверки самого себя.

Я помню, как в Вене он пространно излагал свои многочисленные проблемы и обычно заканчивал свою речь ссылкой на какую-нибудь книгу: «Видишь, человек, который написал это, придерживается точно такого же мнения, что и я».






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке