Глава 24

Утраченная дружба

Конкурсные экзамены в Консерватории закончились, и я сдал их очень хорошо. Теперь мне оставалось только провести в конце семестра концерт в Йоханнесзале, что – ввиду боязни сцены, исполнителей и дирижера – было нелегкой задачей, но все прошло хорошо. Гораздо более волнующим для меня был второй вечер, когда певец Росси спел сочиненные мной три песни, а также впервые исполнялись две части из моего секстета для струнных. Оба конкурсных испытания прошли с большим успехом. Адольф находился в артистической комнате, когда меня поздравлял мой преподаватель композиции профессор Макс Йентш. Глава дирижерской школы Густав Гутхайль также принес свои поздравления, а в довершение всего в артистическую вошел ректор Консерватории и сердечно пожал мне руку. Это было уже слишком для меня, для того, кто всего лишь год назад работал в пыльной обойной мастерской. Адольф сиял от восторга и, казалось, был искренне горд за своего друга, но я вполне могу себе представить, о чем он думал. Безусловно, он никогда с такой остротой не осознавал тщетность своего пребывания в Вене, как в тот момент, когда увидел, какого ошеломительного успеха я добился: я твердо стоял на пути, который вел меня к моей конечной цели.

Еще несколько дней, и семестр закончится. Я с огромным удовольствием предвкушал поездку домой, так как, несмотря на мою успешную учебу, ужасная тоска по дому не покидала меня все то время, что я провел в Вене.

У Адольфа не было дома, и он не знал, куда поедет. Мы обсуждали, как провести ближайшие месяцы. Фрау Цакрис зашла к нам в комнату и нерешительно спросила, какие у нас планы.

«Что бы ни случилось, мы останемся вместе», – немедленно заявил я. Я имел в виду не только то, что я останусь с Адольфом – это казалось мне само собой разумеющимся, – но и то, что мы оба будем продолжать снимать комнату у фрау Цакрис, с которой мы хорошо ладили. К тому же у меня уже все планы определились. Сразу же после окончания семестра я поеду в Линц и останусь со своими родителями до осени, когда и начну проходить свою восьминедельную подготовку в армейском резерве. Я хотел возвратиться в Вену самое позднее ко второй половине ноября. Я пообещал регулярно присылать фрау Цакрис свою долю квартплаты, чтобы она держала для нас эту комнату.

Фрау Цакрис тоже хотела уехать на несколько ближайших дней навестить родственников в Моравии и беспокоилась о том, что квартира останется пустой, но Адольф успокоил старушку. Он останется в квартире и подождет ее приезда, а затем сам может поехать на несколько дней в Вальдфиртель, чтобы навестить семью своей матери. Фрау Цакрис была очень довольна таким решением и уверила нас, что мы для нее самые хорошие жильцы: двоих таких милых молодых людей, которые вовремя платят за комнату и никогда не приводят домой девушек, не найти во всей Вене.

Когда мы были с Адольфом одни, я сказал ему, что, как альтист, постараюсь получить на следующий учебный год ангажемент в Венском симфоническом оркестре. Это настолько поправит мое материальное положение, что я смогу помогать и ему. Адольф, который в тот период был очень раздражителен, не ответил на мое предложение. Он не сказал мне ни слова о своих планах на будущее, но, учитывая свой собственный успех, я не обиделся на это. Более того, к моему величайшему удивлению, он не дал мне никаких указаний насчет того, чтобы информировать его насчет Стефании, но я все равно решил, что буду писать ему обо всем, что смогу узнать о ней. Адольф пообещал писать часто и держать меня в курсе всех интересных для меня событий в Вене.

Расставание было тяжелым для нас обоих; его дата, начало июля 1908 года, имеет особое значение. И хотя ладить с Адольфом не всегда было легко, несмотря на мой покладистый характер, наша дружба все равно всегда одерживала верх над личными противоречиями. Мы знали друг друга к этому времени уже четыре года и привыкли к особенностям друг друга. Богатые художественные впечатления, которые мы получили вместе в Линце, а также радость от чудесных экскурсий усилились и стали глубже благодаря времени, проведенному нами вместе в Вене. В этом городе Адольф был для меня словно частица дома; он разделил со мной самые приятные воспоминания о моем отрочестве и знал меня лучше, чем кто-либо другой. Именно его я должен был благодарить за то, что я учусь в Консерватории.

Чувство благодарности, усиленное дружбой, возникшей из вместе пережитых событий, прочно связало меня с ним. Я был более чем готов мириться в будущем с любыми его личными качествами, которые были следствием его импульсивного темперамента. Взрослея, я стал лучше понимать и больше ценить Адольфа как своего друга, что доказывает тот факт, что, несмотря на наше тесное жилье и несходство интересов, мы ладили друг с другом гораздо лучше в Вене, чем в Линце. Ради него я был готов пойти не только в парламент и в синагогу, но даже на Шпиттельбеггассе и бог знает куда еще; я уже предвкушал, как мы вместе будем проводить следующий год.

Естественно, я для Адольфа значил гораздо меньше, чем он для меня. То, что я приехал с ним в Вену из его родного города, возможно, напоминало ему – невольно – о его собственной непростой семейной ситуации и о явной безнадежности его отрочества. Хотя, надо сказать, мое присутствие также напоминало ему о Стефании. Прежде всего, он научился ценить меня как готовую слушать аудиторию. Он не мог желать себе лучшей публики, так как ввиду его потрясающего дара убеждения я соглашался с ним даже тогда, когда в глубине души придерживался совершенно другого мнения. Однако для него и всего того, что у него было в голове, мои взгляды не имели никакого значения. Я ему был нужен для того, чтобы он мог со мной разговаривать, – в конце концов, он не мог сидеть на лавочке в парке Шёнбрунн и выступать с длинными речами для самого себя. Когда его переполняла какая-нибудь идея и ему нужно было высказаться, я был ему нужен так же, как солисту нужен инструмент, чтобы выразить свои чувства. Этот, если можно так выразиться, «инструментальный характер» нашей дружбы придавал мне еще большую ценность в его глазах, чем того заслуживала моя скромная персона.

Итак, мы простились. Адольф в сотый раз уверял меня, как он не хочет оставаться один. Он сказал, что я могу себе представить, как тоскливо ему будет одному в комнате, в которой мы жили вместе. Если бы я уже не сообщил дату своего приезда родителям, я, возможно, несмотря на приступы мучительной тоски по дому, остался бы в Вене еще на пару недель.

Он проводил меня на Вестбанхоф; я погрузил свой багаж и присоединился к нему на платформе. Адольф терпеть не мог сентиментальность. Чем больше его что-то волновало, тем спокойнее он становился. И вот теперь он просто взял обе мои руки – для него это было совершенно необычно – и крепко сжал их. Затем он повернулся на каблуках и направился к выходу, может быть, чуть более поспешно и ни разу не обернулся. Я чувствовал себя несчастным. Я сел в поезд и был рад, что он тут же тронулся и не дал мне передумать.

Мои родители были рады, что их единственный сын снова оказался дома. Вечером мне пришлось рассказать им все о заключительном семестровом концерте. Глаза моей матери, сияющие от счастья, были мне самой большой наградой. Когда на следующее утро я появился в мастерской в синем фартуке с закатанными рукавами рубашки и приступил к работе, мой отец тоже остался доволен. Без всякой суеты он попросил меня выполнить один важный правительственный заказ.

В свободное время я сильно скучал по Адольфу. Я хотел бы написать ему о Стефании, хотя он не просил меня об этом, но мне так и не удалось увидеть ее. Возможно, она уехала отдыхать со своей матерью.

Так как в Вене еще оставались кое-какие дела, которые надо было уладить, я написал Адольфу и попросил заняться этим. Я должен был заплатить взносы Ридлю, казначею Союза музыкантов, а также я хотел, чтобы он забрал мою членскую книжку и переслал мне все публикации союза. Адольф самым добросовестным образом выполнил все это, что подтверждает художественная открытка от 15 июля 1908 года с изображением так называемого «Грабена» (фешенебельная торговая улица в центре Вены, одна из древнейших улиц города. Считается, что улица возникла на месте засыпанного рва римского военного лагеря, отсюда название, которое буквально означает «ров». – Пер.). На открытке написано:


«Дорогой Густл,

Я заходил к Ридлю три раза, но так и не застал его и смог заплатить ему лишь в четверг вечером. Прими мою самую искреннюю благодарность за твое письмо и особенно за открытку. Он выглядит очень прозаическим, я имею в виду фонтан. Со времени твоего отъезда я очень много работаю, иногда до двух-трех часов ночи. Я напишу тебе, когда буду уезжать. Я не очень стремлюсь к этому, если туда приедет и моя сестра. Здесь сейчас не очень тепло, иногда даже идет дождь. Посылаю тебе твои газеты и книжку. Самый сердечный привет тебе и твоим достопочтенным родителям.

Адольф Гитлер».


Фонтан, который Адольф называет «очень прозаическим», был сооружен в общественном парке. Скульптура, которая должна была украшать его, была сделана Ханаком (Ханак Антон (1875—1934) – скульптор, представитель экспрессионизма, член объединения «Венский сецессион». – Пер.) и называлась «Радость красоты» – это название Адольф счел ироничным ввиду невыразительности этой работы.

Замечание, касающееся его сестры, представляет интерес: он имеет в виду Ангелу Раубаль. Адольфу была неприятна мысль, что она тоже может поехать в Вальдфиртель, так как после его бурной ссоры с ее мужем он не хотел с ней встречаться.

Через несколько дней пришла еще одна почтовая открытка от Адольфа, которая датируется 19 июля 1908 года, с изображением цеппелина. Текст гласил:


«Дорогой друг,

Прими мою самую горячую благодарность за твою доброту. Сейчас мне не нужно присылать масло и сыр. Но я от всей души благодарю тебя за доброе намерение. Сегодня вечером я иду смотреть «Лоэнгрина». Самый сердечный привет тебе и твоим достопочтенным родителям.

Адольф Гитлер».


Вдоль края открытки написано: «Фрау Цакрис благодарит тебя за деньги и шлет привет тебе и твоим родителям». Я рассказывал своей матери о том, как сильно нуждается мой друг, и о том, что иногда он ходит голодным. Этого было достаточно для моей доброй матери. Не говоря мне ни слова, в течение того лета 1908 года она послала Адольфу несколько посылок с продуктами. Причиной, по которой он просил больше не присылать продукты, была его приближающаяся поездка в Вальдфиртель. Но гораздо важнее этого был тот факт, что он мог посмотреть «Лоэнгрина». В этом я его понимал.

Я задавался вопросом, что он мог делать один в нашей комнате, и часто думал о нем. Может быть, он воспользовался тем фактом, что теперь комната в его распоряжении, чтобы снова взяться за свои большие строительные планы. Он давно уже решил перестроить Хофбург (дворцовый комплекс в Вене, резиденция Габсбургов со времени правления Альбрехта I до 1918 г. – Пер.). Во время наших прогулок по центру города он всегда возвращался к этому проекту, идеи которого уже были сформулированы, и оставалось только переложить их на бумагу. Его раздражало, что старый Хофбург и придворные конюшни были построены из кирпичей. Кирпичи, по его мнению, были недостаточно прочным материалом для монументальных сооружений. Поэтому эти постройки нужно снести и заново отстроить в камне в одном стиле. Вдобавок ко всему Адольф хотел в пару великолепному полукругу колонн нового Бурга возвести такое же сооружение на другой стороне и таким замечательным образом оградить площадь Героев. Дворцовые ворота (наружные ворота Хофбурга в Вене, построены в честь Битвы народов под Лейпцигом на месте прежних, разрушенных в 1809 г. французскими войсками. – Пер.) должны были остаться. Две величественные триумфальные арки через Рингштрассе – вопрос о том, какие «триумфы» они призваны увековечить, Адольф предусмотрительно оставлял без ответа – должны были объединять прекрасную площадь и Придворный музей в одно целое. Старые придворные конюшни должны были быть снесены и заменены монументальным зданием, равным Хофбургу, которое соединялось бы двумя триумфальными арками со всем комплексом. Таким образом, по мнению моего друга, площадь Героев в Вене станет достойной любой столицы.

В своей вере в него я ошибался. Адольф беспокоился не о Вене, а о Линце. Возможно, для него это был самый лучший способ утолить то чувство горечи, которое породила в нем потеря родительского дома и отъезд из родного города. Линц, где он получил такие жестокие удары судьбы, должен теперь узнать, как сильно он его любил.

Пришло письмо, редкость для Адольфа, так как, чтобы сэкономить на почтовых расходах, он имел обыкновение писать на почтовых открытках. И хотя у него нет ни малейшего представления о том, «что он может мне преподнести», он чувствует желание поболтать со мной о своей жизни отшельника. На письме стоит дата: 21 июля 1908 года. Вот оно:


«Дорогой друг,

Возможно, ты удивлялся, почему я так долго не писал. Ответ простой. Я не знал, что тебе «преподнести» и что тебе будет особенно интересно. Во-первых, я все еще в Вене и останусь здесь. Я один, потому что фрау Цакрис гостит у своего брата. Тем не менее в моей отшельнической жизни все хорошо. Мне не хватает только одного. До недавнего времени фрау Цакрис всегда стучала рано утром в мою дверь, и я вставал и принимался за работу, тогда как теперь я должен полагаться только на себя. Случилось ли что-нибудь новое в Линце? Больше ничего не слышно от Общества реконструкции театра. Когда закончат строить банк, пришли мне, пожалуйста, почтовую открытку с его изображением. А теперь я должен попросить тебя о двух одолжениях. Во-первых, не сможешь ли ты купить мне «Путеводитель по городу на Дунае Линцу», изданный Краковицером. На его обложке портрет девушки из Линца, на заднем плане панорама Линца от Дуная с мостом и замком. Он стоит шестьдесят геллеров, которые я прилагаю. Пожалуйста, пришли мне его немедленно либо с взысканным сбором, либо с наложенным платежом. Я возмещу тебе расходы. Но убедись, что в нем есть и расписание пароходной компании, и карта города. Мне нужны несколько цифр, которые я забыл и которые не могу найти в путеводителе Ворла. И во-вторых, я попросил бы тебя, когда ты снова поедешь на пароходе, достать мне экземпляр путеводителя этого года. Его стоимость, какая бы она ни была, я тебе верну. Ведь ты сделаешь это для меня, правда? Больше нет никаких новостей, кроме той, что сегодня утром я поймал целую армию клопов, которые вскоре плавали в моей крови, и теперь мои зубы стучат от «жара».

По-моему, очень редко летом бывали такие холодные дни, как в этот раз. У тебя ведь то же самое, верно? А теперь с наилучшими пожеланиями тебе и твоим достопочтенным родителям повторяю еще раз свои просьбы и остаюсь твоим другом

Адольф Гитлер».


Адольфа так сильно интересовали его новые планы перестройки Линца, что из своих скудных средств он выделил мне шестьдесят геллеров, чтобы я купил ему путеводитель по городу издания Краковицера. Банк, который он упоминает, – это здание банка Верхней Австрии и Зальцбурга. Адольф очень беспокоился, чтобы это здание не отвлекало внимание от общего вида главной площади Линца. Я мог понять, что он с нетерпением ждет конкретных вестей от Общества реконструкции театра, потому что театр вместе с мостом через Дунай были его любимыми строительными проектами.

То, каким щепетильным был Адольф, несмотря на свою отчаянную бедность, видно не только по тому, что он вложил деньги на покупку путеводителя, но и по тому замечанию, что он возместит мне и ту небольшую сумму, которую я мог потратить на покупку путеводителя, который можно было купить на борту парохода.

Да, и клопы! Это злая ирония судьбы. Я был к ним практически невосприимчив, тогда как Адольф очень страдал от них. Когда я ночью обычно спал, он устраивал на них охоту, и как часто на следующее утро показывал мне аккуратно нанизанных на булавку клопов, результат его ночной деятельности. Что ж, еще один их отряд заплатил по максимуму.

В течение какого-то времени от него не было вестей, но потом пришло очаровательное письмо, датированное 17 августа 1908 года. Вероятно, это было самое откровенное письмо из всех, которые он мне присылал. Вот оно:


«Добрый друг,

Сначала я должен попросить у тебя прощения за то, что не писал тебе так долго. У этого есть свои хорошие – или, скорее, плохие – причины: я не знал, что тебе рассказать. То, что я пишу тебе сейчас, только показывает, как долго мне пришлось искать, прежде чем я смог собрать немного новостей. Во-первых, наша квартирная хозяйка фрау Цакрис благодарит тебя за деньги. А во-вторых, я хочу сердечно поблагодарить тебя за твое письмо. Наверное, фрау Цакрис тяжело писать письма (ее немецкий так плох), но она попросила меня поблагодарить тебя и твоих достопочтенных родителей за деньги. Я только-только выкарабкался из острого приступа бронхита. Похоже, что твой Союз музыкантов переживает кризис. Кто на самом деле печатал ту газету, которую я посылал тебе в прошлый раз? Я уже давно заплатил деньги. Тебе что-нибудь об этом известно? У нас сейчас прекрасная погода: дождь льет и льет. А в этом году после палящего зноя это поистине благословение небес. Но я смогу насладиться им лишь недолго. Наверное, в субботу или в воскресенье мне придется уехать. Я дам тебе знать, когда именно. Последнее время я довольно много пишу, главным образом днем и по вечерам. Ты читал последнее решение городского совета в отношении нового театра? Мне кажется, они намерены еще раз починить на скорую руку эту старую развалину. Так больше не может продолжаться, потому что они не получат разрешение у властей. Во всяком случае, все эти трескучие фразы глубокоуважаемых и всемогущих людей, рассчитанные на дешевый эффект, показывают, что они понимают в строительстве театра точно так же, как бегемот – в игре на скрипке. Если бы мой учебник по архитектуре не выглядел таким потрепанным, я бы упаковал его и послал им на такой адрес: «Общественный-Комитет-по-Реконструкции-Театра-для-Осуществления-Проекта-по-Реконструкции-Театра»[8]. Местному, родовитому, самому строгому и архидостойному похвалы комитету для окончательного строительства и необходимой наружной и внутренней отделки!

И на этом я заканчиваю. С самыми теплыми пожеланиями тебе и твоим достопочтенным родителям остаюсь твоим другом

Адольф Гитлер».


Это абсолютно типично для Адольфа. Даже необычное начало «добрый друг» показывает, что он находился в возбужденном состоянии. Затем следует скучное вступление, соответствующее характерному для него «взлету», которое он всегда использовал в своих ночных речах, чтобы приступить к проблеме.

Шутка насчет «приятной дождливой погоды», которая уже появляется под другой маской в его письме от 20 апреля того же года, повторяется, чтобы дать свободу нерешительному перу. Для начала он прошелся по нашей доброй старой квартирной хозяйке с ее мелодичным акцентом. Затем Адольф сделал попытку уязвить Союз музыкантов. Но это лишь предварительные небольшие стычки, чтобы заострить клинок, ведь теперь он со всей своей специфической горячностью выступает против Театрального общества Линца, которое не возводит новое здание театра, а предлагает обновить «старую развалину». Он резко обвиняет этих мелкобуржуазных ретроградов, которые уничтожают его любимый проект, который занимал его мысли не один год. Читая это письмо, я мог, так сказать, увидеть, как Адольф меряет шагами комнату между дверью и роялем, критикуя этих бюрократов городских советников. Он действительно совершил поездку, которую упоминает в письме, так как 20 августа, то есть три дня спустя, он прислал мне из Вальдфиртеля художественную почтовую открытку с изображением замка Вайтра. По-видимому, ему не очень понравилось у родственников, так как очень скоро мне приходит открытка уже из Вены с поздравлением с днем ангела.

Итак, все шло по плану: фрау Цакрис съездила в Моравию, а Адольф в Вальдфиртель. Пока жизнь на Штумпергассе снова текла по обычному руслу, я, к своему величайшему несчастью, должен был явиться в казармы 2-го пехотного полка. О том, что мне пришлось делать в течение тех восьми недель – или, если быть более точным, что со мной делали в этот период военной подготовки, – я предпочитаю умолчать. Эти восемь недель – пробел в моей жизни, но они в конце концов закончились, и 20 ноября 1908 года я мог сообщить Адольфу о своем приезде в Вену.

Я ему написал, что прибуду утренним поездом, чтобы сэкономить время, и приехал на Вестбанхоф в три часа дня. Я думал, что он будет ждать меня на обычном месте у барьера билетного контроля. Тогда он мог помочь мне донести тяжелый чемодан, в котором было кое-что и для него от моей матери. Неужели я его не заметил? Я снова пошел назад, но его, разумеется, не было у барьера. Я пошел в зал ожидания. Напрасно я озирался вокруг: Адольфа там не было. Наверное, он заболел. В своем последнем письме он писал мне, что его мучает его застарелая болячка, бронхит. Я оставил свой чемодан в камере хранения и, очень обеспокоенный, поспешил на Штумпергассе. Фрау Цакрис была рада видеть меня, но сразу же сказала, что комната занята. «А мой друг Адольф?» – с удивлением спросил я. С морщинистого лица фрау Цакрис на меня уставились широко раскрытые глаза. «А вы разве не знаете, что господин Гитлер съехал с квартиры?»

Нет, я этого не знал.

«Куда он переехал?» – спросил я. «Господин Гитлер мне этого не сказал». – «Но он, вероятно, оставил для меня сообщение, может быть, письмо или записку. Как иначе я с ним свяжусь?» Хозяйка квартиры покачала головой: «Нет, господин Гитлер ничего не оставил». – «Даже привет не передал?» – «Он ничего не сказал».

Я спросил фрау Цакрис, вносилась ли плата за комнату. Да, Адольф своевременно платил свою долю. Фрау Цакрис возвратила причитающиеся мне деньги, так как я уже заплатил за комнату до ноября. Она очень сожалела, что потеряла нас как жильцов, но ничего не поделаешь, и она предоставила мне ночлег на эту ночь. На следующее утро я пошел искать себе другое жилье, нашел небольшую, симпатичную, светлую комнату на Глазауэрхоф и взял напрокат пианино.

Тем не менее я очень скучал по Адольфу, хотя был убежден, что однажды он снова появится в моей комнате. Чтобы облегчить ему эту задачу, я оставил мой новый адрес у фрау Цакрис. Теперь у Адольфа было три способа связаться со мной: через фрау Цакрис, через деканат Консерватории или через моих родителей. Он, несомненно, избрал бы один из них, если бы хотел связаться со мной. Искать его через центральное регистрационное бюро в полиции мне, естественно, в голову не пришло. Проходили дни, неделя за неделей – Адольф по-прежнему не приходил. Что с ним случилось? Может быть, что-то вызвало отчуждение между нами и заставило его покинуть меня?

В мыслях я снова перебирал последние недели, которые мы провели вместе. Конечно, у нас существовали расхождения во мнениях, бывали ссоры, но с Адольфом это было обычное дело. С ним так было всегда. Но сколько бы я ни размышлял, не мог обнаружить ни малейшей причины для этого молчания. В конце концов, он сам много раз говорил, что, когда я осенью вернусь в Вену, мы должны опять поселиться вместе. Он ни разу не намекал на то, что нам надо расстаться, даже в минуты гнева. За эти четыре года наша дружба стала такой близкой, что считалась сама собой разумеющейся, и таким же было наше намерение оставаться вместе и в будущем.

Когда я размышлял над последними неделями, которые мы провели вместе, я мог только, наоборот, констатировать, что наши отношения были лучше, чем когда-либо до этого, ближе и более значимы. Да, те несколько последних недель в Вене, когда мы получили так много чудесных впечатлений в Опере, в Бург-театре и во время рискованного подъема на горное плато Ракс, действительно стали кульминацией нашей дружбы. Что могло заставить Адольфа покинуть меня без единого слова или знака?

Чем больше я ломал над этим голову, тем больше понимал, как много для меня значил Адольф. Я чувствовал себя одиноким, брошенным и, постоянно помня о нашей дружбе, просто не мог решиться обратиться к кому-то другому за дружеским общением. И хотя ценил то, что моя учеба от этого выиграет, тем не менее вся моя жизнь теперь казалась мне такой обыкновенной, почти скучной. Конечно, немного утешало то, что я мог слушать прекрасную музыку на концертах и в Опере, но угнетало то, что не было никого, с кем можно было бы слушать ее вместе. На каждом концерте, на каждой опере, на которые я ходил, я надеялся увидеть Адольфа. Может быть, он будет стоять у выхода в конце представления, поджидая меня, и я услышу снова его знакомый, нетерпеливый голос: «Ну, живей, Густл». Но все мои надежды увидеть его оказались напрасными, и тем временем кое-что прояснилось: он не хотел возвращаться ко мне. Он ушел от меня неслучайно, это также не было результатом мимолетного настроения или ряда неудач. Если бы он хотел найти меня, он, безусловно, сделал бы это.

Меня терзало то, что он захотел разрушить эту дружбу, которая так много для меня значила, без знака благодарности, намека на встречи в будущем, поэтому, когда я в следующий раз оказался в Линце, пошел повидаться с фрау Раубаль на Бюргерштрассе, чтобы взять у нее его адрес. Она была дома одна и приняла меня с заметной холодностью. Я спросил ее, где теперь Адольф живет в Вене. Она сердито ответила, что не знает, Адольф ей больше не писал. Так что и здесь меня ждала неудача, а когда фрау Раубаль стала упрекать меня, говоря, что отчасти именно из-за моих артистических амбиций Адольф, которому теперь уже двадцать лет, все еще не имеет ни профессии, ни положения, я просто сказал ей, что думаю, и решительно встал на защиту Адольфа. Ведь, в конце концов, Ангела всего лишь повторяла мнение своего мужа, а мое мнение о нем было не лучше мнения Адольфа. Так как этот разговор становился все более и более неприятным, я резко встал и ушел.

Закончился год, а я не получал вестей от Адольфа и ни разу не увидел его. Только благодаря исследованиям архивариуса из Линца, который изучал жизнь Адольфа Гитлера, мне суждено было узнать – сорок лет спустя, – что мой друг переехал с Штумпергассе, потому что арендная плата была для него слишком велика, и нашел более дешевое жилье в так называемом «мужском общежитии» на Мельдеманн-штрассе. Адольф исчез в туманных недрах столицы. Тогда для него начались те годы нищеты, о которых он сам говорит мало и в отношении которых нет надежных свидетелей, так как одно несомненно – на этом самом трудном этапе его жизни у него больше не было друга. Теперь я могу понять его поведение в то время. Он не хотел иметь друга, потому что он стыдился своей собственной бедности. Он хотел идти своей дорогой в одиночку и в одиночку переносить все то, что уготовила ему судьба. Это была дорога в пустыню. После нашего расставания я на своем опыте понял, что человек никогда так не одинок, как в толпе людей в большом городе.

Таким образом, наша замечательная юношеская дружба пришла к концу, который был каким угодно, только не прекрасным, но со временем я примирился с этим. На самом деле я начал ощущать, что этот внезапный конец нашей дружбы, который положил ей Адольф, имел гораздо большее значение, чем если бы она закончилась из-за нашего растущего безразличия друг к другу или если бы она перестала для него что-то значить. Конечно, такой конец мне было бы тяжелее перенести, чем это вынужденное прощание, которое на самом деле совсем не было прощанием.






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке