Загрузка...



  • Глава 1 «Государь всея Руси»
  • Глава 2 «Хочу aз на царство»
  • Глава 3 «Бунташный век»
  • Часть 2

    Эра Московского царства

    Глава 1

    «Государь всея Руси»

    Ослабление Орды позволило Дмитрию Донскому достаточно быстро преодолеть внутриполитические трудности, наступившие после нашествия Тохтамыша на Русь. После победы на Куликовском поле зависимость от ордынских ханов рассматривалась русскими людьми уже как временная. В своей духовной грамоте великий князь Дмитрий Донской писал: «А переменит Бог Орду, дети мои не будут давать выхода в Орду, и который сын мой возьмет дань на своем уделе, то тому и есть»[250]. Многозначительным свидетельством слабости Орды стала передача Дмитрием Донским по духовной грамоте права на занятие московского стола своему сыну Василию I (1389–1424) без согласия Орды. Достойный преемник своего отца, Василий Дмитриевич продолжил политику объединения русских земель вокруг Московского княжества. В 1392 г. была ликвидирована политическая самостоятельность Нижегородского княжества. В 1397 г. под власть Москвы временно попала обширная Двинская земля, принадлежавшая Великому Новгороду, а в самом Новгороде усилилось влияние московского князя. Василий I проводил решительный курс на подчинение центральной власти и удельных князей.

    Политическое объединение Руси было замедлено междоусобной войной, которая вспыхнула при сыне Василия Дмитриевича Василии II (1425–1462). Война продолжалась почти 30 лет и закончилась победой тех сил, которые поддерживали создание централизованного государства на Руси. Плодами победы центральной власти в полной мере воспользовался Иван III Васильевич (1462–1505), при котором формирование Российского государства пошло ускоренными темпами. В 1463 г. в состав владений Ивана III вошло Ярославское княжество. В 1474 с ростовский князь продал свое княжество московскому князю, а сам перешел к нему на службу. В 1478 г. был упразднен вечевой строй в Новгороде, а вечевой колокол — символ былой независимости республики — увезен в Москву. Все новгородские владения перешли под власть великого князя. Огромное значение для Москвы имело подчинение Псковской республики, хотя формально Псков сохранял свою независимость до 1510 г. В результате объединительных усилий Ивана III большая часть русских земель оказалась под властью великого князя. Одним из проявлений формирования единого централизованного государства стало утверждение в народном сознании и в письменных источниках понятия «Россия», которое заменило прежнее название «Русь».

    Совершенно противоположные процессы происходили в Золотой Орде. Во второй половине XV в. Золотая Орда окончательно распалась на отдельные самостоятельные улусы, между которыми шла постоянная междоусобная война. Самым большим и сильным улусом была Большая Орда, которая образовалась в 30-е гг. XV в. в степях между Волгой и Днепром. В 1443 г. получило самостоятельность Крымское ханство. Кроме этих крупнейших улусов, на обломках Золотой Орды образовалось еще несколько самостоятельных государственных объединений. В начале 20-х гг. в бассейне Иртыша и Тобола возникло так называемое Сибирское царство, а в степях Прикаспия — Ногайская орда. На территории бывшей Волжско-Камской Булгарии, на Средней Волге, в непосредственной близости от русских рубежей, во второй половине 30-х гг. XV в. образовалось Казанское ханство во главе с Улу-Мухаммедом. Несмотря на распад Золотой Орды, ордынцы продолжали оставаться могущественным и опасным противником. Военные силы Большой орды, которая претендовала на власть над Россией, составляли от 100 до 300 тыс. человек[251]. Немногим уступало Большой Орде и войско Крымского хана.

    Грозным соседом России на западе оставалась Литва. Еще при литовском князе Гедимине (1316–1341) в состав Литвы перешли обширные русские, белорусские и украинские земли. К XV в. уже подавляющее большинство территории Великого княжества Литовского составляли бывшие русские земли, образовавшиеся после распада Киевской Руси. В отличие от исконных литовских земель, они были заселены русскими православными людьми. Сближение Литвы и Польши во второй половине XIV в. привело в 1385 г. к заключению между этими государствами Кревской унии[252], которая была скреплена браком литовского князя Ягайло и польской королевы Ядвиги. В 1413 г на польско-литовском сейме в городе Городле была подписана новая уния[253]. На основании Городельского акта подданные великого князя литовского, принимая католичество, получали те права и привилегии, какие имели в Польше лица соответствующего сословия. Княжеский двор и администрация в Литве устраивались по польскому образцу, причем должности в них предоставлялись только католикам. Усиление католического влияния послужило началом окончательного разделения и вражды Литвы и Руси.

    Объединение русских земель вокруг Москвы вывело московское княжество во второй половине XV в. к границам Великого княжества Литовского, Крымского ханства, Большой Орды и Казанского ханства. Отношения с этими государствами стали главными во внешней политике Москвы. Политические задачи, которые стояли перед великим князем Иваном III, можно условно разделить на первоочередные и перспективные. Первоочередной задачей на западной границе была стабилизация отношений с Литвой и Ливонским орденом. На южной границе в первую очередь требовалось организовать надежную оборону, которая была бы способна сдерживать военное наступление Большой Орды. На восточной границе необходимо было ликвидировать тяжелые и унизительные условия мирного договора, который был заключен с Казанским ханством после разгрома русских войск 7 июня 1445 г. на берегу реки Нерли.

    Русские войска были разгромлены наголову казанскими войсками под командованием сына хана Улу-Мухаммеда Махмуда. Причем в плен попали сам великий князь Василий II и его двоюродный брат князь Михаил Верейский. В ставке казанского хана Улу-Мухаммеда великий князь согласился на унизительные условия мирного договора, по которым должен был выплатить огромную контрибуцию в размере 200 000 руб. серебром. Для ее сбора в русские города назначались казанские чиновники. Кроме того, одним из условий мирного договора было выделение русским великим князем в заокской Мещерской земле особого удела. Он должен был служить как бы буферным государством между Казанским ханством и Московским великим княжеством. Удел получил во владение сын Улу-Мухаммеда Касим, который формально стал «русским удельным князем». Наиболее унизительным пунктом договора было разрешение казанским татарам строить мечети в русских городах. В результате степень подчинения Москвы Казанскому ханству оказалась больше, чем прежнее подчинение Владимиро-Суздальской Руси Золотой Орде[254].

    В долгосрочной перспективе внешняя политика Ивана III была направлена на то, чтобы окончательно освободиться от татарской зависимости, а затем добиваться возвращения западнорусских земель, попавших под власть Литовского государства. В отношении Казанского ханства ставилась цель установления над ним протектората Москвы. Особое место во внешней политике Ивана III занимало Крымское ханство. О том, какое серьезное значение придавалось отношениям с Крымом, говорит тот факт, что крымские дела с 1474 г. стали записываться отдельно в специальные посольские книги[255]. Политика Ивана III в Крыму была направлена на достижение союза с крымским ханом, что позволяло вести успешную борьбу против Литвы, Большой Орды и Казанского ханства.

    Последовательность решения этих внешнеполитических задач была очевидна. Прежде всего, необходимо было освободиться от зависимости Большой Орды. Во второй половине XV в. к власти там пришел Ахмат-хан, которому удалось прекратить внутренние распри и объединить всю Большую Орду. В политические планы Ахмат-хана входило объединение большей части Золотой Орды и подчинение ей Руси. Безопасность южных границ обеспечивалась Москвой в основном военными средствами. Укрепление оборонительных рубежей на реке Оке позволило Ивану III успешно отбиваться от татарских набегов и пресекать попытки ордынцев прорваться в глубь русских земель. С начала 60-х гг. XV в. все сильнее стал проявляться военный перевес Московского княжества над татарами. Нагляднее всего он обозначился в ходе войны великого княжества Московского с Казанским ханством.

    Война началась по инициативе Москвы в конце августа 1467 г. Русские войска впервые после поражения на реке Нерли вышли в поход с наступательными целями против Казанского ханства, но так и не решились переправиться через Волгу. При первой же встрече с головным казанским войском они повернули назад. В ответ на эти действия казанский хан Ибрагим зимой 1468 г. совершил карательную вылазку на город Галич Мерский, который находился недалеко от границ ханства. Иван III оказался на этот раз лучше подготовлен к ведению военных действий. Он немедленно послал сильные гарнизоны во все пограничные города: Нижний Новгород, Муром, Кострому, Галич с приказом совершить ответные карательные нападения. Действия русских войск вынудили казанского хана отправить ответное войско на Галич и Муром. Русские полки остановили продвижение казанского войска под Муромом, а затем перешли в наступление. Под Нижним Новгородом они разбили войско мурзы Ходжи-Берды, а самого мурзу взяли в плен. После этого русский отряд совершил диверсионный рейд в тыл Казанского ханства. Отряд спустился по реке Вятке на Каму и начал совершать дерзкий грабеж купеческих судов, разорять местные села и городки.

    Весной 1469 г. Иван III разработал и попытался осуществить план захвата Казани. План предполагал взять столицу ханства «в клещи» путем наступления на нее двух отрядов с севера и с юга, т. е. с тыла. Причем оба отряда должны были прибыть водным путем по Волге. Формирование первого отряда шло на виду казанского хана в Нижнем Новгороде. Нижегородское войско должно было спуститься вниз по Волге до Казани. Формирование второго отряда шло скрытно за тысячи километров от театра военных действий в Великом Устюге. Устюжский отряд должен был пройти кружным путем по рекам 2 тыс. км. В начале он должен был по рекам Сухоне, Вычегде, Северной и Южной Кельтьме выйти в верховья Камы. Затем спуститься вниз по течению Камы в глубокий тыл татар. После чего на веслах подняться вверх по Волге до Казани с юга как раз в тот момент, когда северное нижегородское войско должно прибыть к Казани с севера. Неожиданное нападение с двух сторон, по мысли Ивана III, должно было привести к быстрому падению ханской столицы. Разработка такого плана свидетельствует о хорошем знании местности и подходов к Казани. Однако технически этот план оказался неосуществим. Точно рассчитать время одновременного подхода двух отрядов к столице при отсутствии возможности постоянно обмениваться информацией о своем местонахождении не удалось. План явно опережал свое время. Русские отряды прибыли к Казани в разное время и были разбиты по отдельности. Ивана III эта неудача не обескуражила. Он настойчиво продолжал войну с Казанским ханством, пока не вынудил хана Ибрагима заключить 2 сентября 1469 г. выгодный для Москвы мир. Война с Казанским ханством закончилась в целом успешно. Московское великое княжество почувствовало силу и готово было сразиться с Большой Ордой.

    Усиление Москвы вызывало беспокойство как у Литвы, так и у Орды. В 1471 г. представился удобный момент для совместного нападения короля Казимира IV и Ахмат-хана на Россию. В Новгороде правящая группа бояр во главе с Марфой Борецкой признала польского короля и литовского князя Казимира IV своим «господином» и заключила с ним соглашение. В Москве действия Новгорода были расценены как измена. Русское войско под командованием Ивана III двинулось к Новгороду. Казимир IV не решился выступить против Москвы, опасаясь, что русское, белорусское и украинское население Литвы не поддержит его. За помощью король решил обратиться к хану Большой Орды. Он прислал к Ахмат-хану посла «татарина Кирея Кривого» с богатыми подарками. Королевский посол убеждал Ахмат-хана, «чтобы вольной хан пожаловал, на великого князя руского пошел со всею Ордою своею понеже много истома земли моей от него». По сути, Казимир IV предлагал хану заключить военный союз против Ивана III. Не исключено, что помимо военного союза против Москвы, король добивался от Ахмата признания своего права на Новгород. Ахмат год продержал Кирея у себя, не давая ответа, «не бе бо ему с чем отпустить к королю его иных ради зацепок своих»[256]. Вероятно, хан в тот момент опасался нападения со стороны Крыма. В 1472 г. Ахмат все же решил пойти навстречу Казимиру и выступить в поход против русских земель. Но политическая ситуация к тому времени изменилась. Иван III нанес поражение войскам Новгородской республики и заключил мир на своих условиях, а «король в то время заратился с королем угорским»[257].

    Первые известия о походе Ахмат-хана были получены в Москве летом 1472 г. «Того же лета злочестивый царь ордынский Ахмат подвижеся на Рускую землю со многими силами, подговорен королем Казимиром литовским»[258]. Ахмат-хан отпустил из Орды Кирея Косого, а вместе с ним отправил своего посла, чтобы сообщить королю о начале похода на Москву. Войска хана шли «изгоном», скрытно, через литовские владения к городу Алексину. В войске Ахмат-хана находились местные проводники, которые «приведше его под Олексин городок с Литовского рубежа»[259]. В Москве точно не знали о направлении удара Ахмат-хана. Как только пришла весть о походе, были приняты обычные в таких случаях меры предосторожности. Великокняжеские полки заняли место на оборонительном рубеже реки Оки. В начале июля 1472 г. Иван III «прежде всех Федора Давыдовича отпусти с коломничи; а князь Данило да князь Иван Стрига со многими людьми к берегу посланы; потом же князь великий братию свою отпустил со многими людьми ко брегу»[260]. Масштабы оборонительных мероприятий были весьма значительными. Полки прикрыли практически все протяжение оборонительных укреплений на Оке от Коломны до Калуги. По сообщению Псковской I летописи, тогда было «на полуторастах верстах 100 и 80 тысящь князя великого силы русския»[261]. Главные силы, как и в прошлые ордынские походы, были сосредоточены от Коломны до Серпухова на прямом направлении к Москве. В районе Калуги русских войск почти не было. Здесь находились «безлюдные места», куда и подвели ордынцев «проводники». Видимо, обходной маневр Ахмад-хана со стороны «литовского рубежа» оказался, в какой-то мере, неожиданностью для русских воевод.

    В четверг 30 июля «прииде весть к великому князю», что хан «со всею Ордою» идет к Алексину. Этот небольшой город находился на высоком правом берегу Оки. Неприкрытый рекой от ордынского нападения город не мог оказать Ахмату серьезного сопротивления. По словам летописца, «в нем людей бяша мало, ниже пристрою городового, ни пушек, ни писчалей, ни самострелов». Однако первый приступ горожане Алексина отбили. На другой день штурм города возобновился. Ордынцы «приступили ко граду со многими силами, и тако огнем запалиша его, и что людей в нем было, все згореша; а котории выбежали от огня, тех изымаша»[262]. Осада Алексина задержала ордынцев. Пока они штурмовали городские стены, русские войска под командованием воевод Петра Федоровича и Семена Беклеймешева с «малыми зело людьми» скрытно успели подойти к Алексину с противоположной стороны и перекрыли броды через реку. Не подозревая об опасности, войска Ахмат-хана «вринувшись вcu в реку, хоясче преити на нушу сторону, понеже в том месте рати не было», но неожиданно встретили отпор, да «только стоял тут Петр Федорович да Семен Бейклеймешев». Завязался ожесточенный бой. Силы были неравными, «много бишася с ними, уже и стрел бяша у них мало, и бежати помышляху». В самый последний момент на помощь к воеводам со своими полками успели подойти князь Василий Михайлович Верейский и брат великого князя Юрий, а за ними пришли и главные силы великокняжеского войска. Своевременное сосредоточение русских полков против Алексина решило исход войны. Быстрый маневр полками оказался полной неожиданностью для Ахмат-хана. «И се сам царь прииде на брег и видев многие полки великого князя, аки море колеблюсчееся… и начат от брега отступати помалу»[263]. Русские войска не преследовали ордынцев, «ни един человек не бывал к ним за реку». Осторожность в конфликтах с Ордой была характерной чертой политики Ивана III. Не желая рисковать, он отпустил своих братьев и воевод, «а сам поиде к Москве и прииде в град в неделю месяца августа в 23 день»[264].

    Итоги войны 1472 г., несмотря на отсутствие генерального сражения, можно расценить как военное поражение Ахмат-хана. Власть Большой Орды была окончательно ослаблена. Это позволило Москве прекратить выплату дани или «выхода», что формально означало отказ от верховной власти хана[265]. В то же время Иван III не желал обострять отношения с ханом и пытался компенсировать выплату дани «богатыми подарками». В 1473 г. великий князь послал к хану своего посла Никифора Басенкова. Он был первым русским послом, который посетил Орду после неудачной попытки Ахмата совершить поход на Москву. Целью посольства было задобрить хана богатыми подарками. Басенкову это удалось, и 7 июля 1474 г. вместе с послом Ахмата он вернулся в Москву. В августе 1474 г. Иван III отправил новое посольство во главе с Дмитрием Лазоревым. Но повторить успех Басенкова ему не удалось. В октябре 1475 г. он «прибежал из Орды». Ахмат ждал от великого князя не подарков, а выплаты дани. В июле 1476 г. от хана прибыл посол Бочюка и стал звать Ивана III в Орду для объяснения причин невыплаты выхода. Великий князь в Орду не поехал, а посла Бочюку отпустил обратно со своим послом Матвеем Бестужевым. Судьба этого посольства неизвестна.

    Разрыв традиционных русско-ордынских отношений неизбежно означал начало большой войны, к которой обе стороны и начали готовиться. Планируя новое нашествие, Ахмат учитывал опыт, полученный им на «перелазах» через Оку возле Алексина. Русская оборона «берега» показала свою надежность. Шансов прорваться через широкую и полноводную реку, защищенную главными силами русского войска у Ахмат-хана не было. Решительные действия Москвы вообще ставили под сомнение возможность победить Россию силами одной Большой Орды. Все эти обстоятельства заставили Ахмата искать новое направление для похода, а также помощь сильных союзников.

    Для Ивана III необходимо было, прежде всего, предотвратить возможность военного союза между Большой Ордой и Польско-Литовским государством. Не менее важно было также воспрепятствовать образованию единого фронта ордынских улусов. Ключ к решению и той, и другой внешнеполитической задачи находился в Крыму. Начало «дипломатической игры» с Крымским ханом можно датировать 1472–1473 гг.[266] Первые шаги были сделаны с помощью некоего Хози Кокоса, связанного с крымским ханом Менгли-Гиреем. Хан сразу же откликнулся на дипломатическую инициативу Москвы. Он направил к Ивану III своего посла Ази-Бабу. Между великим князем и крымским ханом было заключено предварительное соглашение «в братской дружбе и любви против недругов стоять за одно»[267]. В марте 1474 г. в Крым отправился посол Никита Беклимишев с поручением заключить договор, который содержал бы пункт о военном союзе: «а другу другомъ быти, а недругу недругмъ быти». Не исключалась возможность, что хан Менгли-Гирей захочет вписать в этот пункт обязательство помощи ему в случае нападения Ахмата. В этом случае в наказе послу поручалось согласиться на это, но только при соблюдении двух условий.

    Во-первых, если одновременно будут вписаны обязательства об аналогичной помощи Менгли-Гирея Ивану III против Ахмата и, во-вторых, если хан поддержит великого князя в случае нападения на него короля Казимира IV. В случае же, — если хан потребует полного разрыва Москвой дипломатических отношений с его врагом Ахмат-ханом как необходимого условия заключения союза, послу предлагалось говорить следующее: «Осподарю моему пославъ своихъ въ Ахмату царю какъ не посылати? Или его послала къ моему государю как не ходити? Осподаря моего отчина съ нимъ на одномъ поле, а кочюете подле отчину осподаря моего ежелете; ино тому не мщно быть, чтобы межи ихъ посломъ не ходити»[268]. В ноябре 1474 г. Никита Беклимишев возвратился в Москву с крымским послом Довлетек-Мурзой. В марте 1475 г. в Крым отправилось посольство Алексея Старкова, которое получило аналогичный наказ, что и посольство Беклимишева. Но заключению военного союза препятствовало нежелание крымского хана порвать сложившиеся у него дружественные отношения с Казимиром.

    Поход Ахмат-хана на Крым в 1476 г. и временное свержение с ханского престола Менгли-Гирея прервали так удачно начавшиеся переговоры. Со ставленником Ахмата ханом Джанибеком вести переговоры было бесполезно. В конце 1478 г. Менгли-Гирей с помощью турецкого султана Мухамета II вернул себе власть, и переговоры между Москвой и Крымом возобновились. В 1479 г. они шли в Москве, в 1480 г. продолжились в столице крымского ханства Бахчисарае. Многолетние и терпеливые дипломатические усилия Ивана III увенчались успехом. В 1480 г. московский посол князь Иван Иванович Звенец подписал в Крыму союзный договор с ханом Менгли-Гиреем, в котором были названы оба «вопчих недруга» — Ахмат-хан и Казимир. Сущность договора формулировалась следующим образом: «А на Ахмата царя быть с нами за один: коли пойдет на меня царь Ахмат, и тобе моему брату, великому князю Ивану, царевичев твоих отпустить на Орду с уланами и с князми. А пойдет на тебя Ахмат царь, и мне Менгли-Гирею царю на Ахмата царя пойти или брата своего отпустити с своими людми. Также и на короля, на вопчего своего недруга, быти нам с тобою заодин: коли ты на короля пойдешь или пошлешь, и мне на него пойти и на его землю; или король пойдет на тобя, на моего брата, на великого князя, или пошлет, и мне также на короля и на его землю пойти»[269]. При этом Иван III сохранил за собой право посылать к Ахмату послов. Необходимость обмениваться посольствами с Ахматом объяснялась не зависимым положением Москвы от Большой Орды, а «близким соседством и традицией»[270].

    Заключение военного союза с Крымским ханством на условиях Москвы было крупным дипломатическим успехом великого князя Ивана III. Тем самым исключалась возможность совместного выступления против России двух самых сильных ордынских улусов — Большой орды и Крыма. Угроза возможного нападения Крыма заставила быть осторожнее короля Казимира и препятствовала заключению военного союза Литвы с Ахмет-ханом. Московско-крымский союз сохранялся вплоть до ликвидации Большой Орды в 1502 г.

    Между тем, пока велись переговоры с Крымом, обострилось положение на северо-западной границе. Осенью 1479 г. Ливонский орден начал подготовку к нападению на русские земли. Как явствует из переписки между магистром Ливонского ордена и немецкими прибалтийскими городами, готовилось вторжение в псковско-новгородскую землю с участием Ганзы и отрядов немецких наемников. Магистр ордена Бернгард фон дер Борх «собрал такую силу народа против русского, какой никогда не собирал ни до него, ни после»[271]. Весной и летом 1480 г. ливонские рыцари неоднократно нападали на псковские городки и волости. В войсках магистра насчитывалось до 100 000 человек войска из заграничных наемников и местных крестьян. Явно враждебной по отношению к Москве была позиция польского короля Казимира IV. Он активно вел подготовку к нападению на Новгород и установил связи с боярской оппозицией. Кроме того, Казимир послал своих послов к хану Большой Орды, «звати на великого князя», и к папе, «просить денег на подмогу». Папа «повеле» Казимиру взять деньги у церквей в Польше и Литве, «дабы ему теми деньгами, победя великого князя, привести Русь в их поганую латинскую веру». В 1479 г. Казимир обращался за помощью и к «немцам», но те тогда «отрекошася, зане не смеяху пскович; а псковичи о том и не ведали»[272].

    В январе 1480 г. великий князь Иван III получил известие, что в Новгороде «мнозе начата тайне колебатися и королем ляцким и князем литовским ссылаться, зовуще его с воинствоы в землю Новгородскую». Великий князь собрал войско и двинул его к Новгороду. Новгородцы не оказали сопротивления и открыли городские ворота. Иван III приказал арестовать, а затем пытать 50 человек «пусчих крамольников». Под пытками те признались, что «и архиепископ с ними бысть заедин, но долго тое таиша». Архиепископ Феофил, который ведал внешними делами, казной и судом, был пойман и привезен в Москву. Здесь его посадили под арест «в монастыре святаго Чуда архангела». Свыше 100 человек были казнены, «инных же с 1000 семей детей боярских и купцов» великий князь «разосла» по различным городам. 7000 семей Иван III «по городам на посады и в тюрьмы разосла и в Новгороде казни. И тако конечне укроти Великий Новгород»[273]. Угроза захвата Новгорода Литвой была устранена. Можно было переключить внимание на южные рубежи, где Большая Орда готовила поход на Москву.

    Непосредственную подготовку к нашествию на Россию Ахмат-хан начал зимой 1480 г. До этого хан был занят на восточных границах своего улуса, где он нанес поражение узбекскому хану и поставил под свой контроль Астраханское ханство. В 1479 г. Ахмат договорился с Казимиром IV о совместных действиях против Москвы. О военных приготовлениях в Большой Орде вскоре стало известно Ивану III. Весной 1480 г. великий князь отправил к берегу Оки «противо Татаром» своих воевод. Предосторожность оказалась не лишней. На правом берегу Оки, в районе реки Беспуты, появился ордынский разведывательный отряд. Убедившись, что весь оборонительный рубеж Оки уже прикрыт русскими войсками, ордынцы «поплениша Беспуту и отъидоша». В Москве, видимо, этот разведывательный отряд приняли за авангард ордынских войск, так как к Оке были немедленно посланы значительные силы. Быстрое выдвижение к берегу русского войска свидетельствует о том, что Ахмата ждали, и войска находились в мобилизационной готовности. Между тем, разведывательный ордынский отряд отошел от Оки. Новых нападений не последовало, и войска были возвращены в столицу.

    Стратегический план Ахмат-хана заключался в том, чтобы соединить свои силы с войсками Казимира IV, выбрать удобный момент и нанести решающий удар по Москве. Следуя этому плану, хан с войсками стал медленно продвигаться к русской границе, «иде тихо, ожидая от короля вести». Удобный момент для нападения вскоре представился. У Ивана III произошла размолвка с братьями. Князья Борис Васильевич и Андрей Васильевич подняли мятеж против политики Ивана III, направленной на ограничение прав удельных князей. Собрав многочисленную дружину, оба брата с женами и детьми выехали из своих уделов и направились к литовской границе. В Великих Луках братья потребовали от Казимира, чтобы он за них заступился. Король очень обрадовался этому обстоятельству и дал на содержание братьям и их семьям город Витебск[274]. Вслед за этим, король послал к Ахмату князя Кирея Амуратовича с сообщением, что «князь великий немирен с братьею, что брат его князь Ондреи и з братом со князем з Борисом из земли вышли со всеми силами, ино земля ныне Московская пуста», поэтому «ты б на него пошел, время твое, а яз нынче за свою обиду иду на него!»[275] Союзники, видимо, договорились встретиться «на осень наусть Угры»[276].

    Низовья реки Угры были очень удобным местом встречи. Из Литвы сюда вела прямая дорога, прикрытая со стороны московских владений Угрой. Ахмет-хан имел возможность подойти сюда, минуя Рязанское княжество, по окраинам литовских владений. Для ордынцев это был безопасный и удобный путь, который позволял достигнуть русских рубежей без потерь. Возможно, что Ахмат принял решение повернуть к Угре после того, как на правый фланг оборонительных укреплений на Оке, в Тарусу и Серпухов, пришли главные силы русского войска. «Слыша же царь Ахмат, что на тех местех на всех, куда прити ему, стоят противу ему с великими князи многыя люди, и царь поиде в Литовъскую, хоте обойти чрес Угру»[277].

    Внутриполитическая ситуация диктовала Ивану III выжидательную тактику. Требовалось время, чтобы примириться с братьями и привлечь их полки к военным действиям против Ахмат-хана. План войны обсуждался на большом совете в Москве. В нем приняли участие сам Иван III, его дядя князь Михаил Андреевич Верейский, мать великого князя «инокиня Марфа», митрополит Геронтий и все бояре. На совете «положиша тако: на Оку к берегу послати сына своего великого князя Ивана Ивановича до брата Андрея Ивановича меншаго и с ними князей и воевод с воинством, колико вскоре собрати мосчно; а низовые воинства с ханом Урдовлетем до со князем Василием Звенигородским послати наспех плавною на град Болгары, зане тамо людей мало; и тако учиниша. А князь великий Иван Васильевич остася в Москве ожидати верховых воинств»[278].

    Как только были получены сведения о приближении ордынцев к Дону, Иван III во главе войска вышел к Коломне. Союзник России крымский хан Менгли-Гирей напал на Литовскую Подолию, чтобы отвлечь Казимира от совместных действий с Ахматом. Другой отвлекающий удар был нанесен в тыл Большой Орде. Зная, что Ахмат оставил тыл незащищенным, Иван III приказал крымскому царевичу Нордоулату, воеводе Звенигородскому и князю Василию Ноздреватому, «со многою силою» сесть на суда и плыть вниз по Волге, чтобы разгромить беззащитную Орду. Тактика отвлекающих ударов была обычной для военного искусства Ивана III. Она соответствовала новым представлениям о ведении войны, которые произошли в конце XIV в.

    Выдвижение русских войск к берегу Оки заставило Ахмата повернуть от верховьев Дона к Угре. Получив об этом известие, Иван III начал перегруппировку русских войск. Из Серпухова и Тарусы полки переводились еще западнее, к Калуге, и непосредственно на берег реки Угры. Необходимо было опередить ордынцев и успеть раньше их выйти к Угре, чтобы занять и укрепить все удобные для переправы места, броды и «перелазы». Фланговый маневр Ахмат-хана представлял серьезную опасность, но позволил Ивану Васильевичу выиграть время. Передышку великий князь использовал для того, чтобы уладить отношения с братьями. Он приехал в Москву «на совет и думу, к отцу своему митрополиту Геронтию и к матери своей великой княгине инокине Марфе, и к дяде своему князю Михаилу Андреевичу Верейскому, и к всем своим бояром, все бо тогда быша во осаде на Москве»[279]. На совете было принято решение стоять «крепко за православное христианство противу бесерменства». Тогда же в Москву к Ивану Васильевичу прибыли послы от князей Андрея и Бориса с просьбой «о мире». В столице великий князь пробыл недолго. 3 октября он пришел «с малыми людьми» в город Кременец, который располагался примерно в 50 км позади русских полков, стоявших вдоль берега Угры. Отсюда было удобно руководить всей обороной берега и направлять подкрепления, подходившие из разных городов страны. Именно военной целесообразностью, а не трусостью, как считали многие, объяснялся выбор Иваном III позиции позади Угры, в Кременце. Здесь же находился стратегический резерв из войск, которые привели братья великого князя Андрей Васильевич Большой и Борис Васильевич.

    Чтобы выйти к Угре, Ахмат-хан форсировал Оку в пределах литовского княжества, где не было русских полков, а река не представляла серьезной преграды. Ордынская конница появилась на берегах Угры в начале октября 1480 г. Ахмат «приступиша к берегу к Угре, хотеша перевоз взяти»[280], чтобы дальше двигаться на Москву. Перевоз находился близ устья Угры, в районе Калуги. Здесь заблаговременно были сосредоточены значительные силы русского войска под командованием сына великого князя, Ивана Ивановича Меньшого. На них-то и обрушился со своими главными силами Ахмат, пытаясь прорваться через русскую оборонительную линию. Сражение на переправе через Уфу началось 8 октября и продолжалось 4 дня. Ордынцам так и не удалось переправиться через реку. Оборона Уфы показала преимущество русских войск в организации и вооружении в сравнении с ордынцами.

    Во второй половине XV в. в вооружении русской армии произошли важные перемены. В связи с развитием дворянской поместной конницы основным наступательным оружием становятся сабля и лук, хотя копья еще остаются на вооружении многих пехотинцев. Наибольшее распространение получают единообразные копья с узколистными наконечниками, с пером удлиненно-треугольной формы, с массивной граненой втулкой. Широкое применение как универсальное оружие получили и дротики-«сулицы», которые называют «копье пешее, малое». Массовым оружием «пеших воев» по-прежнему оставались рогатины и топоры. Новым видом холодного оружия становятся длиннолезвийные топоры-бердыши, которые использовались «огненными стрельцами» как подставки для «ручниц». Улучшилось и защитное вооружение русских воинов. Кольчуги были заменены панцирями, «дощаными бронями», в которых кольчужная сетка комбинировалась с железными пластинками. Панцирь, или «наборная броня», лучше защищал от ударов сабель и стрел. Щиты стали преимущественно небольшими, круглыми и легкими. «Наборная броня» позволила отказаться от тяжелых длинных щитов[281]. Но главную роль в удержании позиции на Угре сыграли «пищальники», воины, вооруженные ручным огнестрельным оружием. Пищали представляли собой длинноствольные орудия, которые обладали прицельным и достаточно эффективным настильным огнем. Активно при обороне применялись и тюфяки. Заблаговременно выставленные на бродах и «перелазах» через Угру, они представляли грозное по тем временам оружие.

    После неудачной попытки форсировать Угру Ахмат «отступи от реки от Угры за две версты, и ста в Лузе, и распусти вой по всей земли Литовской». Татары разорили район верховья Оки на протяжении 100 км, захватив 12 городов, населенных русскими. Этими действиями ордынцы хотели обезопасить свой ближайший тыл. Еще одна попытка «перелести Угру» была предпринята Ахматом «под Опаковым городищем», на крайнем западном фланге «противостояния». Расчет строился на внезапности нападения из глубины литовских владений. Для нападения был выделен сильный отряд ордынского войска, но сам хан оставался в своем стане неподалеку от устья Угры. Этот маневр не ускользнул от русской разведки, которая внимательно следила за действиями ордынцев. По мере передвижения ордынских войск за Угрой на запад, русские воеводы передвигали вдоль русского берега реки свои войска. В результате «под Опаковым городищем» ордынцев встретила не малочисленная застава, а сильные великокняжеские полки, готовые к бою. В итоге «послании князи» возвратились к Ахмату ни с чем, и он вынужден был предложить Ивану III начать переговоры. Иван Васильевич охотно принял это предложение, поскольку это соответствовало его общей стратегической линии на отсрочку вторжения ордынского войска в пределы России и на выигрыш времени. Иван III отправил посольство во главе с боярским сыном Иваном Федоровичем Товарковым «с челобитьем и с дары» к Ахмату и ордынскому князю Темиру. Но Ахмат подарков не принял, а боярскому сыну сказал: «я пришел сюда наказать Ивана за его неправду, за то, что он не едет ко мне, не бьет челом и уже девять лет не платил дани. Пусть сам явится предо мною: тогда князья наши будут за него ходатайствовать, и я могу оказать ему милость»[282]. Темир также не взял даров, заявив Товаркову, что Иван должен у «царского стремени вымолить себе прощение». Иван III не мог унизиться до такой степени и ответил отказом. Тогда Ахмат стал просить великого князя прислать для ведения переговоров своего сына или брата, или «хотя вельможу, Никифора Басенкова». Предложение отправить посла-боярина было совсем уже мягким и не оскорбительным. Тем не менее, великий князь не пошел и на это. Переговоры были прерваны.

    Положение ордынцев становилось критическим. Ожидаемая помощь от короля Казимира IV так и не пришла. В Литве в это время развернулось широкое движение русско-литовских князей за воссоединение с Москвой, получившее в исторической литературе название «заговора князей». Эти князья намеревались со своими владениями «отсести» от великого князя литовского и перейти «под руку» московского князя[283]. Крымский хан Менгли-Шрей угрожающе навис с тыла, со стороны Дикого Поля. Из собственных улусов на Волге к Ахмату приходили вести о страшном разгроме, учиненном русской «судовой ратью». «Царь же того не ведающи, они же Вольгою в лодиях пришедши на Орду, и обретоша ю пусту без людей, токмо в ней женеск пол, стар и млад, и тако ея поплениша, жен и детей варварских и скот весь: овех в полон взяша, овех же огню и воде и меню предаша, и конечное хотеша юрты Батыевы разорити. И прибегоша вестницы ко царю Ахмату, яко Русь Орду его расплениша, и скоро, в том же часе, царь от реки Угры назад обретися бежати»[284].

    26 октября 1480 г. «стала зима, и реки все стали, и мразы велкыи, яко же немощи зрети»[285]. Угра замерзла, и охрана бродов потеряла смысл. Иван III отвел войска сначала к Кременцу, а затем еще дальше к Боровску. Оттянув полки, великий князь приготовился дать сражение в выгодных условиях. Но Ахмат не принял вызова. Отсутствие помощи от Казимира, разорение русскими войсками ханской столицы, наконец, рано начавшиеся морозы, заставили хана принять решение об отступлении. В конце октября — начале ноября Ахмат «побеже чрез Литовские земли к улусам своим и землю королевскую, разгневався, повоева»[286]. Таким образом, русская и ордынская армии по разным причинам решили не вступать в сражение и отступили. Для России это отступление было равносильно победе. В сложной международной и внутриполитической обстановке Иван III принял «самый надежный», оборонительный план войны, который вполне соответствовал уровню развития военного искусства в XV в. Военные представления XII–XIII вв. о решающей роли генерального сражения, для которого, не думая о тылах, собирались все наличные силы, к исходу XV в. давно отошли в прошлое. Важными профессиональными качествами полководца стали осторожность, хитрость, расчетливость, сдержанность накануне решающего сражения. Иван III в полной мере обладал этими качествами, которые воспринимались многими его современниками как трусость.

    28 декабря 1480 г. великий князь прибыл в Москву, где ему была оказана торжественная встреча. Война за освобождение России от ордынского ига была закончена. Ахмат отступил с оставшимися войсками назад в Орду, где против него немедленно выступили его соперники. «Егда оке прибеже в Орду, тогда прииде на него царь Ивак Нагайский и Орду взя, а самого безбожного царя Ахмата убил шурин его Нагайский мурза Янгурчей»[287]. Со смертью Ахмата власть в Большой Орде перешла к его сыновьям, что привело к окончательной потере единства.

    Победа на реке Угре, тем не менее, не решила для России Восточный вопрос. Отношения с Казанским ханством, Большой Ордой, Ногайской Ордой, Астраханским ханством и Крымом оставались главными во внешней политике Москвы. При этом решающая роль отводилась Крымскому ханству. С конца 70-х гг. XV в. за спиной Крыма стояла сильная Турция, что делало крымских ханов наиболее влиятельными политиками на юго-восточных рубежах России. Союз с Крымом был необходим для окончательного ослабления Большой Орды и подчинения Казанского ханства Москве. В союзе с Москвой был заинтересован и Крымский хан Менгли-Гирей, который ждал от Ивана III военной помощи в борьбе с наследниками Ахмат-хана — «Ахматовыми детьми».

    В 1485 г. «царь Ордынский Муртоза, Ахматов сын», вторгся со своей ордой в Крым, но потерпел поражение и попал в плен. Однако в том же году «ордынский царь Махмут, Ахматов сын», пришел с войсками в Крым, разгромил войска Менгли-Гирея и «брата своего отнем у него». Свою власть Менгли-Гирей сумел восстановить только с помощью турецкого султана. «Ахматовы дети» вынуждены были покинуть Крым, но они продолжали господствовать в степях, угрожая новыми нападениями. Иван III, проводя курс на союз с Крымом и, одновременно, на ослабление Большой Орды, активно поддерживал крымского хана. В 1485 г. великий князь писал хану, что «посылал под Орду уланов и князей, и казаков всех, колко их ни есть в моей земле. И они под Ордою были все лето и делали сколько могли». В 1487 г. «наши люди» снова ходили «под Орду» и «там под Ордою улусы имали и головы поимали»[288].

    Война между Большой Ордой и Крымом создала благоприятную обстановку для подчинения Казанского ханства. 18 мая 1487 г. русское войско подошло к Казани и приступило к осаде города. В городе находилось много сторонников русских, которые свергли, в конце концов, хана Али и открыли 9 июля 1487 г. ворота Казани. Хан Али с женами был отправлен в ссылку в Вологду. Новым ханом стал ставленник Москвы Мухаммед-Эмин. В том же году Москва прекратила платить дань Казанскому ханству, а в переписке Иван III и Мухаммед-Эмин стали именовать себя и друг друга братьями. Фактически в 1487 г. был установлен протекторат России над Казанским ханством. Казань брала на себя обязательство не воевать против России, не выбирать ханов без ее согласия и защищать интересы русских подданных, проживавших в ханстве. Действия Москвы вызвали протест со стороны Ногайской Орды и Сибирского ханства, но остались без ответа со стороны Крыма. В этом была немалая заслуга российской дипломатии, которая активно работала в Крыму.

    Начиная с 1482 г. посольства в Крым направлялись регулярно каждый год, а иногда и несколько посольств в год. С 90-х гг. в Крыму образовалось подобие постоянного русского представительства при дворе крымского хана. Русский посол находился в Крыму полтора-два года, а затем его сменял другой. Задачи послам ставились лично Иваном III в подробных наказах или грамотах. Так, например, в июне 1487 г. из Москвы с посольством к хану Менгли-Гирею был направлен Грибец Иванов сын Климентьев. Один из пунктов данного ему наказа гласил: «… да отписати к великому князю о тамошних вестех о всех: о ординском деле, и о турском (турецком), и о волошском (молдавском), и о Литве, и о послех о Королевых (т. е. послах польского короля и литовского великого князя Казимира), и о всем о тамошнем деле»[289]. Для отправки в Москву донесений, «отписок», к каждому послу прикомандировывался небольшой конный отряд, который сопровождал посольство в Крым. В состав отряда входили татары, состоявшие на русской службе, а с начала XVI в. рязанские казаки. Прибыв на место, посол по мере надобности отправлял гонцов группами по 3–4 человека с грамотами в Москву. Весь путь от Крыма до Москвы занимал у гонцов в среднем чуть больше месяца.

    Из Москвы послам, находившимся в Крыму, регулярно приходили грамоты с требованием присылки новых вестей. Весной 1490 г. Иван III писал Г. И. Клементьеву, который вновь был послан в Крым осенью 1489 г.: «ты бы… ко мне отписал о всем о тамошнем деле, да и о вестех о тамошних о всех; каковы после того иные вести поновятся, и ты бы… ко мне с вестми послал…». Аналогичный наказ с требованием регулярно сообщать все новости, которые удалось получить, был дан в 1501 г. послам Ивану Мамонову и Федору Киселеву: «… о всем о тамошнем деле к великому князю отписати… а великого князя… о всем без вести не держати»[290]. Однако, чтобы получить нужную информацию, послу приходилось приложить немало усилий. Все, что касалось личности хана, его семейных отношений, ссор различных политических группировок, внешней политики и т. д., не подлежало разглашению.

    Добыть необходимые сведения можно было только с помощью дипломатической разведки. Послу приходилось завязывать полезные знакомства при ханском дворе, подкупать крымских мурз, прибегать к шпионажу. Результат деятельности посла напрямую зависел от его умения и способностей. Так, в октябре 1492 г., посол в Крыму И. А. Лобан-Колычев доносил в Москву со ссылкой на ханского посла, вернувшегося из Литвы, о смерти польского короля и великого князя литовского Казимира, которому наследовали его сыновья. Польская корона досталась Альбрехту, а литовская корона — Александру. В том же донесении Лобан-Колычев пишет о приезде в Крым литовского посла Ивана Глинского и приводит содержание его «речей» хану. Затем в донесении подробно излагается цель приезда к Менгли-Гирею посла от молдавского воеводы Стефана[291]. Понятно, что получить такую информацию можно было только с помощью методов дипломатической разведки, самым распространенным из которых был подкуп.

    Немалые средства из московской казны тратились послами на создание в Крыму «русской партии». Каждое приезжавшее в Крым посольство обязательно привозило подарки не только самому хану, но и его многочисленным сыновьям, женам, а также князьям и мурзам. При этом русским дипломатам нужно было хорошо разбираться в тонкостях взаимоотношений среди крымской знати и следить за ходом борьбы политических группировок вокруг отдельных представителей семьи Гиреев, чтобы «правильно» распределить привезенные дары. Сторонники России в Крыму сыграли важную роль в укреплении союза между Москвой и Крымом в конце XV — начале XVI вв.

    Усилия русской дипломатии в Крыму Иван III успешно подкреплял военными действиями против Большой Орды. Особенно показательна наступательная операция русских войск во время похода в Дикое Поле весной 1491 г. Ордынские ханы Сеид-Ахмед и Шиг-Ахмед в мае 1491 г. осадили Крым, подойдя к самому Перекопу. Для помощи своему союзнику Иван III отрядил внушительную армию в 60 тыс. человек под командованием князя Петра Никитича Оболенского, князя Ивана Михайловича Репнина-Оболенского и касимовского царевича Сатилгана Мерджулатовича. Эти отряды направились в Крым по трем сходящимся направлениям. Они должны были войти в тыл ордынских войск, и зажать их в клещи, в то время как с фронта их атаковали войска Менгли-Гирея. Кроме того, 3 и 8 июня 1491 г. выступили со своими силами союзник Москвы Казанский хан Мухаммед-Эмин и братья Ивана III — удельные князья Андрей Васильевич Большой и Борис Васильевич. Эти отряды должны были ударить по ордынцам с флангов. Но до сражения дело не дошло. Кампания была выиграна стратегически, без военного столкновения. «И слышавше ханы ордынские силу многу великого князя в Поле, убоявшеся, возвратишася от Перекопа; сила же великого князя возвратися всвояси без брани»[292].

    Другой новый тактический прием Иван III использовал для отражения неожиданных набегов отдельных мурз из Большой Орды на русские пограничные земли. Суть его заключалась в организации «погонь» за вторгшимися в пределы России татарскими отрядами, чего прежде никогда не делалось. Общегосударственная система обороны границы со стороны «поля» с многочисленными полками, «сторожами» и «станицами», позволяла пресекать безнаказанный грабеж русской «украины». Так, в 1492 г. «лета месяца июня в 10 день приходили татарове ординские казаки, в головах приходил Темешем зовут, а с ним 220 казаков, во Алексин на волость на Вошан, и пограбив, поидоша назад; и приидоша погоня великого князя за ними, Федора Калтовской, да Горянин Сидоров, а всех их 64 человека, и учинился им бой в Поле промеж Трудов и Быстрый Сосны. И убиша погани великого князя 40 человек, а татар на том бою убили 60 человек, а инных идучи татарове во Орду ранены на пути изомроша»[293]. В сентябре 1499 г. «придоша татарове, ординские казаки и азовские под Козельск и взяша сельцо козельское Олешню». Но и на этот раз грабителям не удалось уйти от погони. «Князь Иван Перемышльской, да Одоевские князи, да Петровы дети Плесчеева Василий да Иван, догнив их, побиша и полон свой отняша, а иных татар, изимав, приведоша на Москву к великому князю»[294].

    В начале XVI в. опасность со стороны Большой Орды для России значительно усилилась. В 1500 г. началась война в западных приграничных районах между Польско-Литовским государством и Россией. В это время фактически оформляется военный союз между Литвой и Ордой, направленный против Москвы и Крыма. На южной границе России назревала большая война. Летом 1500 г. ордынские войска численностью в 20 тыс. человек подошли к Дону и остановились близ устья Тихой Сосны, угрожая одновременно России и Крыму. Идти в сторону русской границы ордынцы не решились, а направились в сторону Крыма. Иван III послал на помощь Менгли-Гирею великокняжеские войска, к которым присоединились рязанские полки. Однако после пятидневного боя возле Дона Менгли-Гирей неожиданно отступил, не предупредив великого князя. Начинать сражение в «поле», без поддержки крымцев было рискованно, поэтому русские войска возвратились к своим рубежам.

    Между тем, ордынские войска стали предпринимать попытки нападения на русские приграничные земли. В августе 1500 г. русский посол в Крыму Иван Кубенский предупреждал Ивана III: «сказывают, государь, Азовских казаков и Ордынских человек с восмь сот пошли на Русь, а того, государь, неведомо, под твои земли пошли или под литовского». В сентябре великий князь получил «весть изо Мченска от князя Ивана от Белевского». Князь сообщал, «что на поле многие люди Татарове, а их вотчину, на Белевские места, на украины приходили немногие люди»[295].

    Осенью 1500 г. от мелкий нападений Большая Орда перешла к решительным действиям. Шиг-Ахмед с войском в 60 тыс. человек двинулся против Крымского ханства, чтобы вернуть себе приморские пастбища. Менгли-Гирей укрылся за Перекопом. Прорваться на Крымский полуостров Шиг-Ахмеду не удалось. В 1501 г. он предпринял еще одну неудачную попытку прорваться в Крым. Осенью 1501 г. Шиг-Ахмед отвел войска для зимовки в район Белгорода, где теперь угрожал не Крыму, а русским границам. Войска Большой Орды опустошили Курскую землю, подошли к Рыльску, а в ноябре 1501 г. дошли до Брянских и Новгород-Северских земель. Новгород-Северский и еще «несколько других городов» были взяты и разрушены ордынцами, после чего хан Шиг-Ахмед отошел «в поле» и «стал между Черниговым и Киевом по Днепру и по Десне». Хан ожидал «литовскую помощь», чтобы возобновить войну «против царя перекопского Менгли-Гирея и великого князя московского»[296].

    В 1502 г. войско Большой Орды осталось зимовать в устье реки Сейм и около Белгорода. Иван III договорился с Менгли-Гиреем, что тот пошлет свои войска, чтобы прогнать войска Шиг-Ахмеда с этой территории. В январе 1502 г. крымский хан писал великому князю, что уже начал против Орды военные действия, «велел пожары пускать, чтобы им негде зимовати, ино рать моя готова вся»[297]. В феврале Менгли-Гирей нанес Орде крупное поражение «и цариц и детей, и всю орду его взял»[298]. В мае 1502 г. крымское войско выступило за Перекоп в последний поход против Большой Орды. В начале июня посол Алексей Заболотский доносил из Крыма: «Орду, государь, кажут на усть реки Сулы», и «царь Менгли-Гиреи на Орду идет спешно, и пушки, государь, и пещали с ним идут же». О положении дел в Орде посол сообщал: «Орда, кажет, охудала добре, а кочюющ порознь». Решающее сражение произошло где-то около устья Сулы. Из донесения русского посла в Крыму известно лишь, что «царь Менгли-Гиреи Шиг-Ахметя царя прогонил и Орду его и улусы взял». 3 июля о победе над Большой Ордой написал в Москву сам Менгли-Гирей: «Ших-Ахметя, недруга нашего, разогонив, Орду его и все его улусы Бог в наши руки дал»[299]. Таким образом, в начале XVI в. последние остатки Золотой Орды исчезли с исторической арены.

    Русско-крымский союз, заключенный Иваном III и Менгли-Гиреем, просуществовал почти четверть века. Но в начале XVI столетия в отношениях двух государств наметилось охлаждение. С исчезновением общего врага — Большой Орды, этот союз терял для хана свою привлекательность. Ухудшились в начале XVI в. и отношения России с Казанью. Русское влияние осуществлялось здесь через «русскую партию», куда входили знатные татарские мурзы и князья. Этой партии противостояла «восточная партия», которая ориентировалась на Сибирское и Крымское ханство. Постоянное вмешательство России во внутренние дела Казанского ханства тяготило татарских мурз. В 1502 г. хан Мухаммед-Эмин начал тайно готовиться к войне с Москвой, чтобы освободиться от русского протектората. В сентябре 1505 г. совершенно неожиданно для Ивана III 60-тысячное татарское войско предприняло попытку осадить Нижний Новгород. Воеводе Ивану Васильевичу Хабарь-Симскому удалось отстоять город. В ответ русское правительство мобилизовало 100-тысячное войско, но дальше границы Казанского ханства оно не пошло. В 1505 г. Иван III умер.

    Весной 1506 г. великий князь Василий III (1505–1533) сформировал новую армию для похода на Казань. Формально ее возглавлял брат великого князя Дмитрий Иванович, но фактически ею руководили князья Федор Иванович Вельский и Александр Владимирович Ростовский. 22 мая 1506 г. русская пехота высадилась с ладей под Казанью и без всякой разведки, «с небрежением», направилась к городу. Тем временем, татары «из града поидоша противу их, а иные татарове потаенные от судов на конех заехоша». Атакованные с двух сторон, с фронта и с тыла, русские войска были разбиты и начали беспорядочно отступать за Волгу, при этом «мнози изтопоша»[300]. Получив известие о поражении, Василий III приказал остаткам разбитого войска не возобновлять боевых действий, а ждать подкрепления. Он начал спешно формировать еще одну армию, намереваясь организовать наступление на Казань силами двух армий. Но 22 июня 1506 г. к Казани подошла конница князя Александра Владимировича Ростовского, которая не принимала участия в сражении. Вопреки запрету из Москвы, не дожидаясь подкрепления, 25 июня князь Дмитрий Иванович «с воеводами великого князя… начата ко граду приступати небрежением».

    Однако и это, не подготовленное как следует наступление, закончилось полным разгромом. Татарская конница преследовала разбитое русское войско «до Суры за 40 верст». Из 100 тыс. человек в живых осталось всего 7 тыс. Когда уцелевшие русские воеводы добрались до Москвы, «князь великий начат пытати, како случися у Казани и коим побитом толико много вои изгубили, хотя на воеводы опалу возложити». Но воеводы во всем обвинили князя Дмитрия Ивановича, «яко той не сяуша, и воевод излаял и, сделав худо, к Москве не иде, а иде прямо на Углич». Василий III «посла и перея его в Переяславле, веля стресчи креце»[301]. Татары не стали использовать своего военного преимущества. В 1507 г. между Россией и Казанским ханством был заключен «мир по старине и дружбе, как было с великим князем Иваном Васильевич». Протекторат Москвы над Казанью был восстановлен.

    В 1518 г. в Казани, не оставив наследника, умер хан Мухаммед-Эмин. В Казанском ханстве возникла проблема престолонаследия. Родственники казанской династии имелись только в Крыму. Ими были сыновья хана Менгли-Гирея. Кандидатом на Казанское ханство был намечен Сагиб-Гирей. Но Москва решительно отвергла эту кандидатуру из опасения, что объединение Казанского ханства и Крыма под властью Гиреев усилит общую татарскую угрозу для России. В соответствии с договором от 1487 г. Казань должна была согласовывать кандидатуру нового хана с Москвой. Поэтому Россия настояла на своем кандидате — касимовском[302] царевиче Шах-Али, которому было всего 13 лет. Кроме того, он был физически и умственно неполноценным человеком, что полностью гарантировало русский контроль над его деятельностью. Под давлением Москвы в 1519 г. Шах-Али был провозглашен ханом. Такое вмешательство России во внутренние дела Казанского ханства вызвало недовольство русским засилием у «восточной партии», которая начала подготовку к смене власти.

    Политика Василия III вызывала растущее недовольство и в Крыму. Там в 1515 г. умер хан Менгли-Гирей, с которым у Москвы сложились более или менее стабильные отношения. Новый хан Мухаммед-Гирей стал проводить явно враждебную политику по отношению к России. Это очень осложняло деятельность русских послов в Крыму, которые добивались заключения союза с новым ханом. Переговоры шли очень медленно. Мухаммед-Гирей требовал от Василия III отдать Крыму южные города, а Смоленск, занятый русскими в 1514 г., вернуть Литве. Между великим литовским князем Сигизмундом и Мухаммед-Гиреем установились дружественные отношения, что очень беспокоило Москву. Однако хан обещал разорвать союз с Литвой только в том случае, если Василий III будет помогать войсками в походе против ногайцев, с которыми у Москвы были дружественные отношения. Но, несмотря на разногласия, переговоры продолжались. «Русская партия» при дворе хана занимала еще достаточно прочные позиции, поэтому Мухаммед-Гирей не прерывал переговоров с Василием III.

    Кроме «русской партии» среди татарской знати пользовалась поддержкой «литовская партия». Между этими «партиями» шла постоянная борьба за влияние на хана. Каждая из этих «партий» регулярно получала щедрые подарки (мехами, шубами, сукном и т. д.) из Москвы или Литвы[303]. Во главе «русской партии» в те годы стоял крымский князь Аппак. Свои грамоты, адрессованные Василию III, он начинал так: «брату Магмед-Киреа царя, великому князю Василью Ивановичу слуга твой Аппак челом бьет…». Аппак был ценным информатором московского правительства. Он регулярно сообщал о внутренней обстановке в Крыму, об отношениях хана Мухаммед-Гирея с польским королем и литовским великим князем Сигизмундом, о готовящемся походе хана на Астрахань и т. д. Русские послы в Крыму использовали Аппака в качестве посредника в их переговорах с ханом и мурзами. Активно занимался Аппак и вербовкой новых союзников Москвы среди крымских мурз. Желающие послужить русскому государю обращались прямо к нему. Затем уже Аппак рекомендовал их великому князю: «…ныне Ебелей князь говорит: „Аппак князь, мое холопство к великому князю прикажи“, — ино он твоему холопству (т. е. к службе) пригожей человек; как его своим жалованьем понайдешь — ты ведаешь»[304].

    Услуги Аппака дорого обходились российской казне. Аппетиты князя постоянно росли. В письме к Василию III Аппак ставил в пример щедрость польского короля к своим «доброхотам»: «А с королем в друзех как не быти? И лете, и зиме казна от него, как река, безпрестани течет, и малому и великому — всем уноровил». В другом письме он жаловался, что «…от короля черленое золото, белое серебро льется — и то что молвить? А он всех тех обычаи тешит, а нам чего сухим языком домазати? И ныне доброго своего боярина пошлешь и добрые поминки с прибавкою пришлешь, и мы которым людем пригоже поминки дати, и мы тем дадим, а им уноровим, ино бы дело твое вперед шло»[305]. При этом Аппак не скрывал, что служит одновременно и литовскому великому князю Сигизмунду. «Двух государей вопчей холоп Аппак», — писал он о себе. Такая практика на Востоке была обычной. Аппак, как и многие другие крымские князья, не видел в этом ничего зазорного. Российская дипломатия была хорошо знакома с нравами восточных политиков. Им не очень доверяли и часто использовали их продажность, чтобы перекупить на свою сторону. Так, в 1521 г. глава «русской партии» Аппак «неожиданно» перешел на сторону Литвы. Зато князь Абды-Рахман, в течение ряда лет возглавлявший «литовскую партию», после смерти хана Мухаммед-Гирея (1523) оказался в числе сторонников Москвы. Практика привлечения на государеву «службу» доброхотов из числа татарских князей и мурз оставалась и впредь одним из характерных приемов московской дипломатии. В 30–50-х гг. XVI в., например, видную роль в «русской партии» в Крыму играли сын Аппака, Тагалды-мурза, и его же племянники — Салимша и Сулеш[306].

    Русская дипломатическая разведка активно работала не только при дворе крымского хана, но и среди чиновников турецкого султана. С 1475 г. Крымское ханство находилось фактически в вассальной зависимости от Османской империи. В крепости Каффа (Феодосия) находился турецкий гарнизон и пребывал правитель области — санджак-бей. Другим форпостом турок в Причерноморье была крепость Азов в устье Дона. С пашами Каффы и Азова и вступила в контакт московская дипломатия. Первые дипломатические контакты с Турцией были установлены во время посольства Михаила Плещеева к турецкому султану в 1496–1497 гг. В наказе послу говорилось, что он должен добиваться признания Турцией титула Ивана III «Государь всея Руси». Кроме того, ему запрещалось на приемах преклонять колени и общаться с пашами, а не с самим султаном. Цель посольства заключалась в том, чтобы узнать обстановку и попытаться наладить торговые отношения[307]. В 1514 г. в Москву приехало турецкое посольство. Эти и другие посольства были скорее знакомством и взаимным выяснением возможностей дипломатических связей и торговли.

    Российская дипломатия использовала посольские отношения с турецким султаном также для сбора сведений военно-политического характера. Русские послы собирали и отправляли полученную информацию еще по дороге к турецкой столице, проезжая через города Каффу и Азов. Так, в марте 1515 г. к турецкому султану Селиму I было направлено посольство во главе с Василием Андреевичем Коробовым. В наказе («памяти») послу ставилась задача: «Как ож даст Бог, приедет в Азов… Да пытати Василью в Азове, кого будет пригож, про турецкого салтана, где ныне, и что его дело с Кизыл-башем[308], и досуг ли ему ныне в своей земле или недосуг, и в котором ныне в своем городе. Да и про крымского (хана) и про его дети… И про литовского[309], как ныне литовской с Менли-Гиреем, и как Менли-Гирей с литовским, и где ныне Менли-Гирей и его дети, и что их ныне дело… Да и о нагаях ему пытати, на сей ли стороне Волги; и будут на сей стороне, и они в котором месте, и что их ныне дело, и бережет ли ся их Менли-Гирей или не бережет. Да каковы вести в Азове будут, и Василью о том о всем написати грамота к великому князю, да с тою грамотою послати ему из Азова казака резанского, кого будет пригож»[310]. Вскоре из Азова и Каффы от Василия Коробова пришло подробное донесение о передвижении татарских отрядов в донских степях, о войне турецкого султана с персидским шахом и т. д.

    Свои услуги Москве через русских послов предлагали и высокопоставленные турецкие чиновники. От азовского начальника («диздеря») Бургана-аги к Василию III пришла грамота, которая заканчивалась словами: «рад есми тебе, своему государю, служити…, а слово бы от нас чисто, как золото, да и правда б промеж нас была. А яз тобе, своему государю, низко челом бью». Другое свое послание Бурган-ага подписал так: «Убогий холоп Бурган, азовской диздерь»[311]. В Москве к желанию Бургуна служить «государю» отнеслись благосклонно. В ответной грамоте Василий III писал: «Ино то делаешь гораздо, что нам служишь да и вперед нам хочешь служити; и ты бы нам ныне да и вперед служил, а мы тебя ныне жалуем, да и вперед к тебе жалованье свое хотим держати»[312]. Таким образом, отношения с Бурганом были сразу поставлены российской дипломатией на материальную основу. Бурган-ага стал исправно доносить в Москву о текущих политических событиях: прибытии русского посла Б. Голохвастова к султану, походе крымцев против Литвы, войне астраханского хана с ногайскими мурзами и т. п.

    Важные сведения были получены от Бургана в мае 1521 г., где он предупреждает Василия III о приготовлениях крымского хана к набегу на Русь: «Наяснейшему и навышшему великому государю Московскому и всеа Руси Бурган ага, дездярь азовской, холоп твой, челом бьет… И которые вести похочешь ведати, спроси Мануила[313] и товарища его, обои ведают. А вспросишь, ино великий государь[314] в Ядрине граде со всеми своими ратми… А ныне пришли в Крым два гонца, а приказал с ними великий государь ко царю Магмед-Гирею: „слышали есмя, что хочешь пойти на Московского землю, и ты ся береги на свой живот и не ходи на Московского, занже (потому что) ми есть друг велик, а пойдешь на Московского, и яз пойду на твою землю“. И царь[315] осердился, а рать его собрана, а злобен добре, и государьствие бы твое берёг, свою землю…» Заканчивалась же грамота обычной просьбой: «Молю, государствие твое, о единой шубе черных лисиц на поминок, а мы государства ради твоего хотим и наипаче тружатися… токмо да многолетствует благоденствие твое»[316].

    Кроме Бургана, активно сотрудничал с Москвой азовский судья Юсуф. В грамоте, отправленной в октябре 1519 г. Василию III, он обещал, что «как, государь, холоп есми своему государю (т. е. султану), так холоп есми к тебе, государю своему, правдою служить рад; какова ли, государь, весть перепадет от нашего государя или от иных земель, и яз тобя, государя своего, без вести не иму держати». Среди информаторов великого князя Московского был и наместник султана, каффинский санджак-бей Мухаммед-паша. Всех своих осведомителей Василий III в ответных грамотах благодарил за «службу» и просил регулярно сообщать обо всех тамошних вестях, обещая и впредь им свое жалование[317].

    Усилий российской дипломатии оказалось все же недостаточно, чтобы склонить крымского хана к союзу с Москвой. Мухаммед-Гирей пошел на заключение союзного договора с литовским великим князем Сигизмундом, одним из пунктов которого была совместная деятельность против московского великого князя. В 1521 г. обстановка на юго-восточной границе еще больше накалилась. Казанские мурзы во главе с огланом (командующим) Сиди договорились с Мухаммед-Гиреем посадить на казанский трон сына Менгли-Гирея Сагиб-Гирея. С этой целью весной 1521 г. в Казань был направлен отряд гвардии Сагиб-Гирея, который вошел в Казань и учинил погром среди русских и касимовских войск и подданных. Погибло 5000 гвардейцев Шаха-Али и 1000 рурских солдат. Шах-Али с остатками личной охраны в 300 Человек бежал в Москву[318]. Василий III принял шаха «яко сына своего и друга и похвали вельми верность его, хотя же и сам итти на Казань, но не можаше войны ради литовския»[319]. Воцарение представителя крымской династии на Казанском троне означало смену политического курса Казанского ханства. От союза с Москвой Казань переориентировалась на союз с Крымом и Турцией. Для России это было начало новой войны.

    Весной 1521 г. союзные татарские войска вторглись в Россию с двух сторон. Казанское войско наступало с востока на Нижний Новгород, а крымское войско «прииде без вести» к реке Оке. О подготовке похода на Русь в правительстве Василия III было известно от «дизеря» Бургуна-аги и от других осведомленных лиц. Тем не менее, для русских он оказался неожиданностью. Никаких дополнительных оборонительных мер на южных и восточных рубежах принято не было, а сведения от разведки о приближении противника пришли слишком поздно. Крымцы «перевезеся через Оку со всею Ордою», «побив» русские заставы направились к Коломне. Казанское войско, взяв Нижний Новгород, также направилось к Коломне. У Коломны оба войска соединились и пошли на Москву. Василий III, «не имый воинства вблизи, зане вcu быша на рубежах Литовских», бежал в Волоколамск. Оборона Москвы была им возложена на «русского татарина» Петра Ибрагимовича. Татарские войска подошли к городу 30 июля 1521 г. и стали жечь посады. Через сутки московские власти предложили татарам мир, который через неделю был подписан. Василий III признавал свою зависимость от Крымского хана и обязался платить ему дань. Протекторат России над Казанью прекращался.

    Причинами поражения России в войне стали отсутствие согласованности, решительности в действиях воевод, всеобщая растерянность и несовершенство сторожевой службы. До самого последнего момента русское командование не знало, где именно крымцы намеревались переправляться через Оку[320]. После поражения от татар в 1521 г., «с целью разведки и обороны от татарских набегов», сторожевая служба была усилена. Пограничную службу на степных окраинах Российского государства несли местные жители — рязанцы, путивльцы, рыляне. Из «украинных людей», которых уже в начале XVI в. называли «казаками», формировались легкие подвижные конные отряды — «станицы». Станицы находились в ведении пограничных воевод и наместников и использовались для быстрой передачи вестей, а также для связи Москвы с русскими послами и агентами в Крыму. Но главной, повседневной их службой был пограничный дозор и охрана южных рубежей от татарских набегов. Кроме того, русское правительство решило укрепить границу с Казанским ханством и создать на ней наблюдательный пункт, выдвинутый как можно ближе к Казани. С этой целью был захвачен участок татарской территории на правом берегу реки Суры. При ее устье была заложена крепость Васильгород.

    После набега на Москву 1521 с крымский хан Мухаммед-Гирей направил свои силы на борьбу с Астраханским ханством. Однако в 1523 г., после успешного похода на Астрахань, он был убит ногайскими мурзами. Новым ханом был провозглашен его сын Гази-Гирей. Но Турция не признала его ханом. Весной 1524 г с помощью османских войск ханом стал Саадет-Гирей (1524–1532), сын Менгли-Гирея. В годы его правления военно-политическая активность Крыма снижается. Саадет-Гирей отказался от подчинения Астраханского ханства и усиления крымского влияния в Казани. В самом Крыму усиливается борьба между различными группировками, во главе одной из которых стоял претендент на престол Ислам-Гирей. Раскол в семье Гиреев позволил России укрепить свои позиции в Казани и вернуться к переговорам о союзе с Крымом. Примерно до 1533 г. в русско-крымских отношениях установилось относительное спокойствие.

    На Западе основные интересы Русского государства были направлены на соседнюю Литву. В 80-е гг. XV в. Россия начинает вести активную борьбу за порубежные земли Литвы, которые прежде входили в состав Киевской Руси. Первые регулярные дипломатические контакты устанавливаются между государствами в 80-90-х гг С 1487 г. в Москве появляются специальные «посольские книги», где фиксируются только документы, относящиеся к переписке с Литвой. До конца XVI в., когда шел интенсивный процесс объединения Литвы и Польши в одно государство, отношения с Москвой велись от имени великого литовского князя. В соответствии с подписанной унией, Литва соблюдала интересы Польши в своих отношениях с восточными странами, а Польша — интересы Литвы в своих контактах с западными государствами.

    С конца XV в. литовские православные князья начинают более активно переходить на службу к великому московскому князю. Причиной тому было усиление роли католической церкви в Литве. Высокооплачиваемые государственные должности в великокняжеском совете были доступны лишь католическим князьям и магнатам. Это ущемляло интересы православных князей и шляхты, которые вместе со своими вотчинами стали уходить в московское подданство. Так, в конце 80-х гг. князья Воротынские, Мезецкие, Одоевские, Бельские и другие перешли в русское подданство со всеми своими владениями в верховьях Оки. Потеря Литвой обширных территорий приводила к постоянным военным действиям на границе государств. Великий литовский князь Казимир IV требовал от Ивана III вернуть «отъехавших» князей обратно или возместить понесенные убытки. Однако вести открытую войну с Россией у Литвы не было сил.

    Отношения между двумя государствами стали налаживаться после смерти в 1492 г. короля польского и великого князя литовского Казимира IV. Литва избрала себе великого князя особо от Польши. В то время, как королем Польши был провозглашен сын Казимира Ян Альбрехт, в Литве вокняжился его брат Александр Казимирович. Сложившейся ситуацией сразу воспользовалась российская дипломатия. Летом 1492 г. начинаются активные подготовительные переговоры о заключении мира и женитьбе Александра на дочери Ивана III и Софьи Палеолог Елене Ивановне[321]. Эти переговоры интересны тем, что впервые в дипломатической переписке с Литвой Иван III в 1493 г. стал употреблять титул «государь всея Руси»[322]. В январе 1494 г. переговоры завершились обручением Елены с великим князем Александром. Одним из условий брачного договора было обязательство Александра не принуждать к католичеству свою православную супругу. Летом того же года был подписан мирный договор, по которому Литва признавала права Москвы на Новгород, Тверь, Псков. В свою очередь, Москва признала права Вильнюса на Смоленск и Брянск. В январе 1495 г. Елена уехала в Вильнюс.

    С приездом Елены Ивановны в Литву у Москвы появился надежный источник информации о ситуации, как в самой Литве, так и других европейских государствах. Между Иваном III, Софьей и их дочерью шла интенсивная переписка. Елена стала для Ивана III консультантом по многим вопросам европейской политики. Благодаря дочери, он был посвящен во все государственные и семейные дела князя Александра. Вскоре литовские власти спохватились, и многие лица, прибывшие с Еленой из Москвы и входившие в ее ближайшее окружение, были высланы из страны. Контакты Елены Ивановны с ее родителями надолго прекратились. Тем не менее, великой княгине удалось в мае 1499 г. передать через подьячего Федора Шестакова в Москву грамоту с тревожным известием, что Александр принуждает ее к католической вере.

    30 мая 1499 г. Иван III получил грамоту, но не от Шестакова, а от вяземского наместника князя Бориса Михайловича Туреней-Оболенского. К грамоте Борис Михайлович приложил пояснительное письмо, в котором объяснял, как она попала в его руки. «Принес, государь, ко мне грамоту поп Феодор Ильинской, а сказывает, государь, привез к нему ту грамоту можаетин[323] Василь Игнатов сын Демидова из Смоленска; а тому, государь, можаитину Василю, сказывает, дал ту грамоту в Смоленску можаетин Харя Василев, и тот, государь, Харя ещо остался в Смоленску, и поп Феодор Ильинской сказывает, что та грамота прислана от Федки от Шестакова. И яз, государь, ту грамоту Федкову послал к тобе ко государю за своею печатью. А яз тобе государю холоп твой челом бью». Таким образом, выявляется целая цепочка, по которой шла передача информации: Ф. Шестаков отдал грамоту можайским купцам, торговавшим в литовском Смоленске; один из купцов (В. Демидов) пересек границу и вручил секретный документ знакомому попу в пограничном русском городе Вязьме, а тот передал его местным властям.

    В грамоте, адресованной «князю Борису Михайловичу», Федор Шестаков писал: «Зде, господине, у нас ся стала замятня[324] велика межи Латыны и межи нашего христьянства[325]: в нашего владыку смоленского[326] диавол ся вселил с Сопегою, со отметником[327] их, на православную веру; князь велики[328] неволил государыню нашу, великую княгиню Олену[329], в латинскую проклятую веру. И государыню нашу Бог научил, да попомнила науку государя отца своего. И государыня великая княгини отказала так: „памятуешь, государь, со государем с отцом с моим как ecu рек; и яз, государь, без воли осподаря отца своего, не могу то учинить, а обошлю государя отца своего, как мя научит“. Да и все наше православное христианьство хотят отсхитити[330]. Ино наша Русь велми ся с Литвою не любят. И тот бы списочек послал до государя; а осподарь сам того поразумеет. А болшего не смею писать, коли б было с кем отказать»[331].

    Обращают на себя внимание меры предосторожности принятые Ф. Шестаковым при передаче своего тайного послания. Во-первых, он не указал в грамоте своего имени. Во-вторых, адресовал ее вяземскому наместнику, которого Шестаков называет просто «князем Борисом Михайловичем». Из содержания документа также видно, что Федор Шестаков прекрасно понимал политическую важность передаваемой им информации. Сообщение о том, что Елену вынуждают принять католичество, давало прекрасный повод Ивану III начать военные действия против Литвы. Война началась в конце 1499 г. и продолжалась до марта 1503 г. На стороне Литвы выступил Ливонский орден, а Москву поддержал Крым. Решающее сражение произошло 14 июля 1501 г. на реке Ведроше, в 5 верстах к западу от Дорогобужа. Литовские войска были разбиты наголову. Только убитыми они потеряли 8 тыс. человек, а оставшиеся в живых были взяты в плен вместе с командующим князем Константином Острожским[332]. По условиям мирного договора Литва передала Москве 20 городов, 70 волостей, 22 городища и 13 крупных сел. Литовский князь Александр признал титул Ивана III «государь всея Руси», что косвенно подрывало претензии великих князей Литовских именовать себя «королями русскими». Кроме военного успеха, Москва одержала важную дипломатическую победу. Посредником в конфликте между Иваном III и Александром выступил чешский король Владислав, который прибыл в Москву с предложением от папы Александра VI помириться и вступить в общий союз против Турции[333].

    Посредническое участие в переговорах папы было не случайным. Отстаивая интересы России на Западе, Иван III постоянно искал дружбы и союзов в Европе. Раньше, чем с другими европейскими странами, Москва начала обмен посольствами с Римом. С 1469 г. по инициативе папского двора начались переговоры о браке великого князя Ивана III и воспитанницы «святейшего престола», племянницы последнего константинопольского императора Зоей-Софией Палеолог. Папский двор находился тогда в центре международной жизни. Двухлетние переговоры о заключении брака сразу ввели великого князя Московского в курс основных политических событий Европы. Параллельно с Римом Россия начинает устанавливать отношения с другими государствами.

    Победа на реке Угре в 1480 г. заставила и европейские государства иначе смотреть на Россию[334]. Русское государство становится объектом пристального внимания и интереса со стороны многих государств. Турецкая опасность толкала Рим и Венецию к дружбе с Россией. Священная Римская империя германской нации, Венгрия и Молдавия, расходясь по ряду вопросов с Польско-Литовским государством, искали поддержки у Москвы. Дания добивалась помощи против Швеции. Однако расширение международных контактов с Западной Европой не являлось самоцелью московской дипломатии. Россия была заинтересована, в первую очередь, в союзниках против Литвы и в расширении экономических связей. Поэтому, например, поддерживая идею папы Александра VI о создании коалиции европейских стран против Турции, Москва не шла на заключение каких-либо конкретных договоров. Все переговоры с папской курией сводились, как правило, к вопросам русско-литовских отношений.

    Кроме поиска дружбы и союзов в Европе в наказах русским послам обычно ставилась задача выяснить внешнеполитическое положение соответствующего государства (внутренней обстановке уделялось меньше внимания). Так, например, посольство Ивана III, отправленное ко двору императора Максимилиана, должно было собрать сведения о борьбе императора с чешским королем Владиславом Ягеллоном за обладание Венгрией, а также об отношениях империи с Францией[335]. В 1520 г. посол Некрас Харламов, отправленный к гроссмейстеру Ливонского ордена Альберту, прислал подробнейший отчет Василию III о ходе войны ордена с Польшей, настроениях жителей Кенигсберга, осажденного поляками, и т. п.[336]

    Однако главным объектом интересов российской дипломатии и разведки оставалась Литва. Московское правительство стремилось использовать любую возможность для сбора информации о соседнем государстве, проявляя при том невероятную изобретательность. В этом отношении показательны два эпизода. Весной 1493 г. литовский сановник, каштелян трокский и наместник полоцкий Ян Заберезинский прислал своего человека в Великий Новгород к московскому наместнику Якову Захарьичу с просьбой позволить приобрести кречетов. Московский наместник уведомил об этом великого князя. Иван III тотчас распорядился послать кречетов в Полоцк, да заодно грамоту «о деле»; и выбрать для этой миссии «человека доброго». «А послал бы ecu человека такова, — пояснял Иван Васильевич, — который бы умел тамошнее дело видети, а здесе, приехав, сказати».

    В другой раз, отпуская обратно в Литву в 1503 г. королевского гонца Петраша Епимахова, великий князь приказал дорогобужскому наместнику дать ему подводы, чтобы посланец мог доехать до Смоленска, и провожатого человека, «кого будет пригоже», который эти подводы вернул бы из Смоленска в Дорогобуж. По пути в Смоленск провожатый должен был «пытати вестей», а как вернется назад, «да что тебе скажет там тамошних вестей, и ты о том ко мне отпиши»[337], — наказывал Иван III наместнику. Таким образом, не довольствуясь сведениями, которые поступали в Москву от послов и купцов, возвращавшихся из Литвы, русское правительство под благовидными предлогами засылало в Литву своих лазутчиков. Специальной подготовки они не проходили, ими вполне могли быть просто сообразительные люди из числа местных жителей (новгородцев, дорогобужцев), которым можно было поручить «пытати вестей» за границей.

    Мирные отношения России с Литвой были прерваны после смерти Ивана III (1505) и литовского князя Александра (1506). Вступление на литовский престол брата Александра Сигизмунда I, ставшего с 24 января 1507 г. также королем Польши, привело к возобновлению весной 1507 г. войны между Литвой и Москвой. Некоторое время активные военные действия Литвы сдерживал мятеж, поднятый князем Михаилом Львовичем Глинским. Михаил Львович получил широкую известность в Литве после блестящей победы, одержанной им над крымскими татарами незадолго до смерти великого литовского князя Александра. При великом князе M. Л. Глинский имел фактически неограниченную власть, но после смерти Александра его положение при дворе пошатнулось. Сигизмунд I под влиянием обвинений, выдвинутых против Глинского его противниками, лишил князя Михаила Львовича и его братьев занимаемых ими государственных постов. Чтобы восстановить справедливость, М. Л. Глинский стал требовать королевского суда, но безрезультатно. Тогда зимой 1508 г., воспользовавшись отсутствием короля в Литве, он решился на открытое выступление.

    Мятеж начался 2 февраля 1508 г. с нападения на двор недруга М. Л. Глинского Я. Заберезенского, который был убит по приказу князя Михаила[338]. Незаурядная личность Михаила Львовича Глинского, его личные связи со многими представителями русской и литовской знати, позволили предать выступлению широкий размах под лозунгом защиты православия от «лядской веры»[339]. За событиями в Литве внимательно наблюдали в Москве. Весной 1508 г. Василий III тайно прислал в Туров к Михаилу Глинскому дьяка Митю Губу Моклокова с приглашением Глинских к себе на службу. Михаил Глинский, который с начала мятежа вел переговоры с Сигизмундом, ханом Менгли-Гиреем, ногайцами и даже молдавским воеводой, решил остановить свой выбор на Москве. Он отправил к Василию III, вместе с Губой Моклоковым, своего посла Ивана Приезжего с грамотой, в которой извещал великого князя о желании Глинских перейти на московскую службу. Вскоре после этого, отряд Михаила Глинского, насчитывавший около 2 тыс. человек, занял город Мозырь. Здесь Глинских уже ждал Моклоков с ответом от Василия III. Великий князь писал, что принимает князей Глинских на службу и посылает им на помощь своих воевод. Василий III обещал передать им все города, которые будут взяты в Литве. Дьяк Губа Моклоков на всем этом «правду дал», а князья целовали перед ним крест московскому великому князю[340].

    Переход на русскую службу Глинских был крупным успехом московской дипломатии, несмотря на достаточно скромные успехи восставших. Своими силами, до прихода в июне московских войск, Глинские сумели овладеть лишь Мозырем. Глинские, даже вместе с присланными на помощь русскими войсками, не смогли взять ни Минска, ни Слуцка, ни Орши. Действия отряда Михаила Глинского больше напоминали татарские набеги. Сам князь Михаил о своих «успехах» писал Василию III так: «Везде… огонь пускали, и шкоды чинили, и полону на колкос (несколько) десять тысяч взяли…»[341] Наличие в тылу литовских войск группировки Глинского сдерживало активные действия Сигизмунда I против Московского государства. Однако дополнительно усилить ее московскими полками не удалось. Решительными действиями Сигизмуд разгромил повстанческий отряд Глинского. Сам Михаил Львович Глинский, вместе с братьями Иваном и Василием, а также другими православными князьями бежали в Москву.

    Оставшись без поддержки местных вооруженных сил из числа княжеских отрядов, русские войска отошли за Березину. Затяжные осенние дожди, распутица и недостаток денежных средств вынудили литовское правительство в 1508 г. пойти на заключение мира с Москвой. В октябре 1508 г. Россия и Литва подписали «вечный мир». Литва признала все завоевания Ивана III, сделанные у Литвы с 1494 по 1503 гг., а Москва возвращала 6 волостей, занятых в период войны 1507–1508 гг.

    В 1512 г. военные действия за обладание землями, населенными русским православным населением, возобновились. Союзником Литвы выступил крымский хан, который произвел набег на города Одоев, Белев и Рязань. В ответ в декабре 1512 г. русские начали осаду Смоленска. В состав московских полков впервые, наряду с тяжелой крепостной артиллерией, был включен новый род войск — «пищальники»[342]. Осадой города руководил Михаил Львович Глинский, который и взял Смоленск 1 августа 1513 г. После взятия Смоленска, Василий III заключил в 1514 г. союз с императором Максимилианом против Польско-Литовского государства. Чтобы ослабить натиск союзных войск на Литву, Сигизмунд предпринял активные шаги, направленные на подкуп наиболее влиятельных литовско-русских князей в русском войске. Лазутчикам короля удалось подкупить одного из командующих русскими войсками — Михаила Глинского.

    Недовольный тем, что Василий III не отдал ему в вотчину Смоленское княжество, М. Л. Глинский во время решительного сражения 8 сентября 1514 г. под Оршей оставил находившиеся под его командованием войска и попытался перебежать на сторону противника. Измена Михаила Глинского привела к разгрому русских войск. Сам князь по дороге в расположение литовских войск был схвачен. Михаила Глинского ожидала смертная казнь. Однако, по просьбе императора Максимилиана и многих знатных московских бояр, она была заменена заключением под стражу. В 1524 г. Михаил Глинский вышел из заключения, получив вместе со свободой и боярство[343].

    Используя дипломатическое давление на Литву со стороны своих западных союзников, Василий III добился в 1522 г. от Сигизмунда I подписания перемирия на шесть лет, которое, позднее, неоднократно подтверждалось. Условия перемирия были выгодными для России. Литва согласилась признать Смоленск, имевший важное военное значение, за Московским великим княжеством до подписания «вечного мира» или «докончания». Однако для достижения этого «докончания» с Литвой, России потребовалось более чем сто лет.

    Военные и дипломатические победы, одержанные Василием III, не были такими внушительными как у его отца Ивана III. Потеря влияния Москвы в Казани, прекращение дружбы с Крымом, неурегулированные отношения с Литвой, наконец, прекращение многих налаженных отношений с европейскими государствами — вот краткий итог внешнеполитической деятельности великого московского князя.

    Новый всплеск военной и дипломатической активности России начался в царствование сына Василия III Ивана IV Грозного.

    Глава 2

    «Хочу aз на царство»

    Последние годы жизни Василия III были омрачены отсутствием наследника. Василий Иванович был женат на Соломонии из боярского рода Сабуровых и не имел детей. Оставлять великое московское княжение своим братьям Юрию и Андрею Василий III не хотел. С разрешения митрополита Даниила Василий Иванович заставил свою жену постричься в монахини и отправил ее в Суздальский монастырь. Сам же великий князь в начале 1526 г. женился на Елене Васильевне Глинской, выбранной им «лепоты ради лица». Ее отец Василий Львович Глинский вместе с братьями Михаилом и Иваном перешли на русскую службу из Литвы в 1508 г. Василию Ивановичу минул 51 год, когда 25 августа 1530 г родился долгожданный наследник, который был наречен Иваном. В 1533 с Василий III заболел «случайным нарывом» и умер, не дожив до 55 лет. Ивану IV было тогда 3 года. Регентшей при малолетнем великом князе стала его мать. Во время регентства Елены Глинской внешнеполитическое положение России резко ухудшилось. В Казани в результате дворцового переворота 25 сентября 1534 г. был убит хан Джан-Али, лояльно относившийся к Москве. К власти пришел хан Сафа-Гирей, выходец из Крыма и злейший враг России. Зимой 1536 г. Сафа-Гирей объявил Москве войну.

    Своей новой тактикой татары избрали не осаду укрепленных городов, а постоянные налеты небольшими мобильными отрядами на прилегавшие к Казанскому ханству русские территории. Целью набегов было опустошить всю эту зону и тем самым экономически ослабить Московское государство. Разорительные набеги предпринимались в трех направлениях: Нижний Новгород, Кострома и Муром. Русское войско фактически не приняло участие в этой войне. Лишь в конце лета 1536 г., после разорения татарами окрестностей Нижнего Новгорода и Балахны, русские войска вышли навстречу Казанской армии. Русское войско встретило Казанскую армию близ села Ивады при впадении реки Сундавика в Волгу, но не решилось на сражение и стало отступать на виду у противника. Татары бросились преследовать отступавшие русские полки. Не оказав никакого организованного сопротивления, часть русской армии попала в плен.

    Причинами низкой боеспособности русской армии были падение авторитета правительства Елены Глинской и ожесточенная борьба боярских группировок за власть. Постоянные придворные интриги совершенно расстроили управление государством и армией. В 1538 г. княгиня Елена неожиданно скончалась. Возможно, что ее отравили. Власть перешла к Боярской думе, в которой между собой боролись две группировки: одна во главе с князем И. Ф. Бельским, а вторая во главе с князем И. В. Шуйским. В ходе сложной политической борьбы победу одержали Шуйские, выступавшие против сильной великокняжеской власти. Но в конце 1540 г. к власти пришли Бельские, которые были сторонниками сильной центральной власти. Боярское правительство возглавил князь И. Ф. Бельский. В 1541 г. на берегах Оки ему удалось отразить нападение крымского хана Сагиб-Гирея, поддержанное османскими войсками. В том же году князь в тайне стал готовить поход русских войск на Казань, но 1542 г. правительство Бельских пало. Шуйские сравнительно легко совершили государственный переворот и вновь пришли к власти.

    В 1543 г. на смену Шуйским пришла группировка старомосковского боярства во главе с И. И. Кубенским, Ф. С. Воронцовым, А. Б. Горбатым, M. М. Курбским. В 1546 г. у власти их сменили родственники Ивана IV — бабка княгиня Анна Глинская и дядья Михаил Васильевич и Юрий Васильевич Глинские. Боярское правление окончательно ослабило централизованную систему управления государством. Бояре грабили казну, присваивали себе земли и города, захватывали руководящие должности, притесняли население, вызывая восстания и мятежи. Развал государственности привел к ослаблению обороноспособности страны. Турция через крымского хана усилила свое влияние в Казанском ханстве. Возобновились опустошительные набеги казанского хана на русские земли.

    В 1545 г. в Москву пришло секретное известие, что «русская партия» в Казани готова совершить дворцовый переворот и свергнуть Сафа-Гирея, если на помощь подойдут русские войска[344]. Боярское правительство решило поддержать заговорщиков, чтобы с их помощью ликвидировать крымское и турецкое влияние на Казанское ханство. Русским командованием был разработан план похода на Казань. В основу плана была положена старая идея сплава пехоты на судах по рекам из трех разных пунктов. Первый отряд должен был спуститься из Нижнего Новгорода вниз по Волге до Казани выше города. Второй отряд — из Хлынова вниз по реке Вятке и Каме до Казани ниже расположения города на Волге. Третий отряд сплавлялся из Чердыни вниз по реке Вишере и по реке Каме до Казани ниже ее положения на Волге. По существу этот план повторял поход на Казань 1469 г. Но никаких уроков из того неудачного похода извлечено не было. Расчеты расстояния, времени в пути, скорости течения рек, потребностей продовольственного снабжения отрядов не производились. Постоянной связи с заговорщиками в Казани установлено не было. Все было пущено на самотек. В итоге, широко задуманная операция закончилась провалом.

    Первый отряд подошел к Казани, когда заговорщики еще не успели подготовить переворот. Отряд без особого труда был обнаружен татарами и уничтожен. Третий отряд был обнаружен и уничтожен еще при его движении по Каме. Второй отряд из Вятки, узнав об участи третьего отряда, сам приостановил движение. Пехота высадилась на берег, бросила суда и вынуждена была спасаться бегством в лесах. Появление русских отрядов сразу выявило связь с предстоящим заговором. В Казани начались репрессии среди сторонников «русской партии». Многие из заговорщиков были казнены. В отчаянии в июне 1545 г. они направили тайное послание Ивану IV с требованием немедленно оказать военную помощь. Боясь очередного провала похода, московское правительство отказало им в помощи, посоветовав осуществить переворот собственными силами. В январе 1546 г., не надеясь на поддержку Москвы, заговорщики в Казани свергли хана Сафа-Гирей. В марте 1546 г. русское правительство послало В Казань своего кандидата на ханский трон Шах-Али. Однако хан продержался на троне всего один месяц. В середине июля 1546 г. Сафа-Гирей со значительными ногайскими войсками без боя взял Казань и заставил Шах-Али бежать в Касимов. Никаких решительных действий со стороны Москвы в ответ на восстановление крымского влияния в Казани не последовало.

    Конец боярскому произволу в Московском государстве был положен в 1547 г. В декабре 1546 г. Иван IV, опираясь на служивых дворян, горожан и церковь, заявил о своем желании жениться и принять царский венец. «Хочу аз поискати прежних своих прородителей чинов — и на царство на великое княжение хочу сести»[345].16 января 1547 г. в Успенском соборе Кремля Иван IV венчался на царство по особому церковному обряду. Во время торжественной службы митрополит Макарий возложил на Ивана Васильевича крест, венец и «бармы византийского царя Константина Мономаха». После завершения чина венчания великий князь стал «боговенчанным царем». Добавление к титулу великого князя слова «царь» делало Ивана IV равным по чину императору Священной Римской империи и ставило выше европейских королей. Тогда же состоялась свадьба Ивана Васильевича с дочерью Романа Юрьевича Захарьина Анастасией.

    Вступив на царство, Иван IV начал энергично проводить реформы, направленные на укрепление государственности и обороноспособности страны. Высшая власть в государстве сосредоточилась в руках великого князя и Боярской думы. Ивану IV принадлежало право назначать на основные государственные должности, в том числе, в Боярскую думу. Великий князь возглавлял вооруженные силы государства и ведал внешней политикой. От его имени издавались законы, а великокняжеский суд являлся высшей судебной инстанцией. Власть великого князя частично ограничивалась Боярской думой, роль которой была особенно велика во внешнеполитических делах. Бояре назначались главами посольских миссий и вели переписку с другими государствами. Внешнеполитические вопросы рассматривались царем совместно с боярами. Присутствовали они и на приемах послов.

    Упрочив свою власть в стране, Иван IV приступил к проведению реформ центральных органов государственного управления. Постепенно оформляется система центрального приказного управления с постоянным штатом и строго очерченными функциями ведомств. Такие центральные учреждения стали создаваться в России еще с конца XV в. и получили название «приказов»[346]. При учреждении приказов пытались следовать принципу разделения их по виду деятельности, по составу контролируемого населения и по подведомственным территориям, когда в ведение отдельного приказа передавались отдельные территории. Однако на практике нередко один и тот же вид деятельности осуществлялся целым рядом приказов. Более того, продолжительность деятельности приказов была различна и могла зависеть от сроков царствования русских государей. Присоединение новых территорий приводило к появлению новых приказов. Отдельные приказы могли временно вводиться в состав других. Общее количество приказов в разное время и по разным оценкам колебалось от 39 до 62. Все приказы состояли в ведении царя и Боярской думы.

    Приказы, которым в той или иной степени приходилось вступать в контакты с зарубежьем, помимо своих прямых обязанностей занимались сбором секретных сведений о соседних государствах. Такими приказами были: Иноземный, Казанского дворца, Литовский, Лифляндский, Малороссийский, Новгородской чети, Панский, Полонянничий, Посольский, Разрядный, Сибирский, Смоленский, Стрелецкий, Тайных дел[347]. Ведущее место в деле сбора разведывательной информации занимал Посольский приказ. Датой учреждения приказа принято считать 1549 г. В посольских делах есть выписка, в которой упоминается, что в 1549 г. «приказано посольское дело Ивану Висковатому»[348]. Ведению Посольского приказа кроме дипломатических сношений подлежали: проживавшие в России иноземные купцы и ремесленники; поселившиеся в России татары; московские слободы, заселенные иностранцами; дворы для приема послов; выкуп пленных, а также отдельные поручения. Во главе Посольского приказа стоял думный дьяк. Среди лиц, возглавлявших в разное время Посольский приказ, выделяются такие известные деятели, как И. М. Висковатый, братья Андрей Яковлевич и Василий Яковлевич Щелкаловы, Алмаз Иванов, А. Л. Ордин-Нащокин, А. С. Матвеев, В. В. Голицын, Е. И. Украинцев.

    Широкий круг обязанностей приказа привел к расширению его штата. Со второй половины XVI в. у думного дьяка появляется заместитель (товарищ) или второй дьяк. Помощниками думных дьяков и их товарищей были подьячие, которые, по существу, составляли основной штат Посольского приказа. Они разделялись на категории: «старые», «средние» и «молодые». В XVII в. аппарат Посольского приказа значительно вырос, и в нем появились отдельные структурные части — «повытья», которые возглавляли «старшие» подьячие. Три повытья ведали сношениями с Западной Европой, два — с азиатскими государствами и владетелями. «Средние» и «молодые» подьячие вели делопроизводство и переписку приказа, а также занимались изготовлением карт.

    Кроме подьячих, которые вели переписку на русском языке, в Посольском приказе были служащие, знавшие иностранные языки. С начала XVI в. в приказе и в составе посольств устными переводами занимались толмачи, а письменное делопроизводство на иностранных языках поручалось переводчикам. Во второй половице XVII в. среди постоянных служащих насчитывалось около 15 переводчиков и от 40 до 50 толмачей. Все они владели иностранными языками, среди которых были: латинский, польский, татарский, немецкий, шведский, голландский, греческий, персидский (фарси), арабский, турецкий, волошский (румынский), английский и грузинский. В переводчики часто поступали находящиеся на русской службе иностранцы и побывавшие в плену русские.

    Особое место в деятельности Посольского приказа занимала организация посольств за рубеж. До начала XVII столетия Россия не имела за границей постоянных дипломатических представительств, хотя отдельные попытки по их учреждению предпринимались. Посольства посылались по мере надобности (заключение мира, избрание на престол, торговые связи и т. д.). Послами избирались люди, пользовавшиеся доверием царя и Боярской думы. Послы назначались, как правило, из бояр. Они имели право вести переговоры, подписывать соглашения, вырабатывать проект договора, окончательное утверждение которого зависело от верховной власти. Посланники назначались из числа дворян, дьяков, реже — подьячих и посылались по менее важным делам. Гонцы обязаны были доставить отданную им грамоту или передать поручение устно, не вступая в дипломатические переговоры. Все дипломатические представители должны были добиваться приема у монарха или главы правительства и категорически отказываться вступать в переговоры с советниками.

    В интересах сбора разведывательной информации за рубежом в качестве «соглядатаев» часто использовались послы и члены временных русских посольств, направлявшихся для переговоров за границу. Для выполнения тайных поручений Посольский приказ привлекал также гонцов, купцов, представителей духовенства и иностранцев. В числе последних были купцы, церковнослужители, члены зарубежных посольств в Москве, перебежчики и др.

    В зависимости от страны назначения и важности посольства формировался его состав. Оно могло состоять из двух, трех, четырех человек, а иногда это число возрастало и до нескольких сотен. Среди ближайших помощников послов и посланников могли быть также приказные дьяки и подьячие различных государственных учреждений. Будучи «товарищами» послов или посланников, приказные дьяки являлись главами посольских походных канцелярий («шатров»). На них в основном ложилась подготовительная работа при составлении текстов международных договоров во время посольских съездов. Непосредственными исполнителями были подьячие, которые вели все посольское делопроизводство, переписку, оформление статейных списков и т. д.

    Во время подготовки посольства к отправлению и по мере его продвижения в страну назначения Посольский приказ вел служебную переписку с различными административными учреждениями и должностными лицами. Переписка велась посредством так называемых «памятей», в которых содержались различные распоряжения. В конце XV — начале XVI вв. «памяти» послам исполняли функции наказов, тех или иных поручений за рубежом. В наказах членам посольских миссий подробно перечислялись цели и задачи посольства: поручения, возложенные на главу миссии, его обязанности и нормы поведения в чужой стране, а также излагались речи и ответы на возможные вопросы. Среди главнейших вопросов, на которые Посольский приказ заранее готовил ответы, в XVI в. были: определение границ с Польским королевством и Великим княжеством Литовским; военная помощь России со стороны Крымского ханства; взаимоотношения с Казанью, Астраханью и Османской империей. Наказы включали в себя также предписания о сборе разведывательных сведений, отражающих различные стороны жизни государства, в которое направлялось посольство.

    О результатах выполнения наказов местные воеводы и дипломаты сообщали в Посольский приказ в так называемых «отписках». В конце XV — начале XVI вв. «отписки» стали своеобразным отчетным документом дипломатов. Со второй половины XVI в. эту функцию исполняют «статейные списки», а «отписки» становятся сводками краткой, оперативной информации. Содержание статейного списка излагалось по статьям и пунктам наказа. Статейные списки составлялись дьяками или подьячими, а затем корректировались главой дипломатической миссии. В XVI в. статейные списки являлись главным источником информации о событиях за рубежом. Русские послы получали различного рода сведения от придворных, дипломатов, служилых людей, купцов, путешественников и др. Статейные списки, а также привозившиеся послами из-за рубежа различные документы имели решающее значение для выработки внешнеполитического курса Российского государства.

    Отличительной чертой донесений русских послов, как правило, являлась их фактографичность: они были лишь перечнем фактов (событий), без анализа. Такой характер «вестей» определялся их исключительно информативным назначением, отсутствием у русской дипломатии традиций отношений с иностранными государствами и профессиональных навыков у послов. Статейные списки как форма дипломатических отчетов просуществовали до первой четверти XVII в., когда в России была введена система постоянных дипломатических представительств за рубежом. Регулярно поступавшие оттуда сведения сделали ненужными статейные списки, и составление их постепенно прекратилось.

    Во второй половине XVI в. основное внимание Посольского приказа сконцентрировалось на отношениях с Польско-Литовским государством, Крымским ханством, на Валахии и Турции. Другие европейские страны почти не привлекали внимания Приказа[349].

    Существенные изменения в ходе реформ претерпела военная организация русского государства. Для руководства военно-служилыми делами было образовано два приказа — Поместный приказ и Разрядный приказ. Поместный приказ ведал делами земельного обеспечения дворянства за службу, а Разрядный занимался организацией военной службы дворянства. Именно Разрядный приказ планировал проведение военных операций, распределял («разряжал» — отсюда и название) воевод по полкам, готовил для них подробные инструкции. Все полковые назначения заносились в специальные разрядные книги, сохранившиеся до нашего времени. Во главе приказов были поставлены лица, которые показали себя как опытные руководители. Так, во главе Разрядного приказа некоторое время стоял И. Г. Выродков. Под его руководством приказ превратился в постоянно действующее учреждение, являвшееся как бы генеральным штабом войска[350]. Вскоре появились и другие приказы: Стрелецкий, Пушкарский, Оружейный, Бронный и т. д. Всего во второй половине XVI в. известно до 10 приказов, которые в той или иной мере занимались военными вопросами.

    Перемены произошли в вооруженных силах Московского государства. Как и прежде, они включали в себя поместное дворянское ополчение, которое составляло конницу, вооруженную холодным оружием, и «посошную» рать, набираемую из крестьян. Но вместо пищальщиков, представлявших собой ополчение горожан, вооруженных ручным огнестрельным оружием, была создана постоянная пехота — стрельцы, которые содержались государством на жаловании. Набирались они на службу из «вольных охочих людей». Стрельцы вооружались пищалями, бердышами и саблями. В XVI в. они уже имели единую форму одежды и проходили специальную подготовку. Постоянная пехота дополнялась пешим ополчением из крестьян и горожан, вооруженным холодным оружием. В состав армии входили также городовые казаки, которые несли службу в гарнизонах пограничных городов. Кроме того, в русской армии складывается третий род войск — «наряд», включавший в себя полевую, крепостную и осадную артиллерию.

    Во время похода войско делилось на полки: «ертоул» (разведывательный), сторожевой, передовой, большой, засадный, полки правой и левой руки и царский, составлявший гвардию. Стрельцы подразделялись на приказы — по 500 человек в каждом. Полки и приказы состояли из сотен, а сотни из десятков[351]. Во главе каждого полка ставился воевода. Всей ратью командовал «большой воевода» или сам царь. Воеводы назначались из «больших бояр». Помощниками их были «меньшие бояре» или, как их называли, «бояре путные» («путники»), которые с течением времени сменились «окольничими». Путники и окольничие ведали расположением войск на месте, в походе и в бою. На них возлагалась задача сбора сведений о противнике и о местности предстоявших походов и боевых действий[352].

    Большое внимание в военной реформе отводилось инженерно-фортификационному делу. С помощью европейских специалистов русские войска обучались ведению подрывных пиротехнических работ при осаде крепостей. Впервые в русской армии особое внимание стало уделяться разработке предварительного плана военных кампаний, обоснованию движения войск, оценке пунктов их сосредоточения и ведению боевых действий согласно разработанной диспозиции.

    Укрепление центральной государственной власти и проведенные реформы в армии позволили Ивану IV приступить к решению двух неотложных внешнеполитических задач: обеспечения безопасности на юго-восточных рубежах страны и решение территориальных проблем с Польско-Литовским государством. В первую очередь необходимо было покончить с опустошительными набегами казанских татар, которые с 1534 г. совершались постоянно.

    В свой первый «Казанский поход» Иван IV отправился в 1548 г. 20 ноября во Владимир вышли из Мещеры князья Д. Ф. Бельский, В. И. Воротынский и другие воеводы. В декабре во Владимир вышел и сам царь Иван Васильевич, «а наряд, пушки и писчали проводиша во Влодимер после Кресчения с великою нуждою, понеже дожди многие, а снега не беша ничего». Из Владимира войска двинулись к Нижнему Новгороду, но из-за распутицы прибыли туда только в начале февраля 1549 г. Неожиданно наступившая оттепель сделала дальнейшее продвижение войск к Казани невозможным. «И…прииде теплота великая и мокрота многая, и везде покры вода на Волзе, и пушки и писчали многие провалишася в воду, многая бо вода на лед наступи речная… и многие люди в продушинах потонуша, зане же под водою продушин не знати». Три дня ожидал царь «путнаго шествия», но «никако же путь не обретеся». «Со многими слезами, что не сподобил Бог его к путному шествию», 7 марта Иван Васильевич вернулся в Москву[353]. В ноябре 1549 г. Иван IV совершил свой второй поход на Казань, который также из-за ранней весны завершился неудачей.

    Весной 1550 г. в Казани умер хан Сафа-Гирей, передав престол своему двухлетнему сыну Утямиш-Гирею. Иван Васильевич решил воспользоваться очередной сменой власти в Казани для организации нового похода. Но история повторилась. Русские войска подступили к Казани 12 февраля 1551 г. Город был обложен войсками со всех сторон. Царь сам «воевод разставил, и туры велел поделать, и ко граду приступати». Однако и на этот раз пришли «ветры сильные, и дожди великие, и мокрота немерная; и ис пушек и из писчалей стреляти было неможно, и к городу приступати невозможно, за мокротою»[354]. Через две недели Иван Васильевич снял осаду и вернулся в Москву.

    После этого похода Иван IV собрал совещание и «нача государь со своими бояры мыслити, как с Казанию промышляти»[355]. После всестороннего анализа причин неудач русской армии, совет принял решения: во-первых, отказаться от практики зимних походов и начинать их впредь только весной; во-вторых, заранее разработать план завоевания Казани. В разработке этого плана приняли участие боярин Иван Васильевич Шереметев, который представлял военное руководство, и Алексей Федорович Адашев, возглавлявший «Избранную раду» — правительство, образованное Иваном Васильевичем из небольшого круга лиц Боярской думы. От Посольского приказа в разработке плана принимал участие опытный дипломат — дьяк Иван Михайлов.

    Предложенный комиссией план условно можно разделить на две части: военную и политическую. Главным пунктом военной части плана была организация экономической блокады Казани путем установления контроля над всеми речными путями ханства. Кроме того, предлагалось построить в устье реки Свияги в 20 верстах от Казани крепость Свияжск. Опыт предыдущих походов показал, что нельзя добиться завоевания Казани, если пользоваться лишь такими отдаленными базами, как Нижний Новгород и Арзамас. Поход на Казанское ханство предполагалось осуществить весной 1551 г. Функции главнокомандующего было предложено возложить на Ивана IV. Фактическим же командующим русской армией назначался князь Михаил Иванович Воротынский.

    В политической части плана предлагалось поэтапное присоединение Казанского ханства к России. В начале следовало добиться смещения с казанского престола ханов Крымской династии и освобождения из рабства всех русских «полонянников». Затем заставить Казань отдать Московскому государству правый берег Волги и только потом заменить хана русским наместником в Казани[356].

    Осуществление плана покорения Казанского ханства началось в апреле 1551 г. сплавом сотен деревянных готовых срубов по Волге до устья реки Свияги для строительства крепости. Постройкой крепости руководил дьяк Иван Григорьевич Выродков. В апреле из Москвы вышли отряды для организации блокады речных путей Казанского ханства. Они получили приказ стать по всем перевозам на Волге, Каме, Вятке, Свияге, «чтобы воинские люди ис Казани и в Казань не ездили»[357]. Кроме того, контроль над перевозами позволял блокировать все движение транспорта и торговлю ханства.

    24 мая 1551 г. на территории, принадлежавшей Казанскому ханству, была заложена крепость Свияжск. Одновременно был организован массовый подкуп чувашей и марийцев, населявших эту территорию Казанского ханства, чтобы они приняли русское подданство. Чувашским послам Мехмед Бозубову и Ахкубек Тогаеву царь обещал свободу от податей на три года. Все лето к Ивану IV ездили чувашские, марийские и мордовские мурзы и «сотные головы» по 500 и 600 человек, которых он принимал с невиданными почестями. Иван Васильевич поил и кормил их за своим столом и жаловал подарками — доспехами, конями, оружием, шубами «з бархоты золотом» и деньгами. Так мирно и добровольно чувашский народ вошел в состав Российского государства[358].

    Блокада Казанского ханства полностью парализовала экономическую жизнь страны. В июне 1551 г. внутри голодавшей Казани начались волнения. Арские люди (башкиры) потребовали от правящей крымской династии сложить оружие и сдаться. Крымский гарнизон в Казани из 300 человек решил бежать из города к Каме. Но тут стояли «великого князя дети боярские и стрельцы». Тогда татары побежали вверх по Каме к Вятке в надежде, что там нет русских войск. Однако здесь их поджидали, «утаяся по сторожам», Бахтеяр Зюзин «с вятчаны да казаки государевы Федька Павлов да Северга». Не подозревая о засаде, татары стали готовиться к переправе, но неожиданно были атакованы русскими казаками и разбиты наголову. В плен попали 46 главных крымских начальников, которых отвезли в Москву и казнили[359].

    В июле 1551 г. Казань была взята русскими войсками без боя. Младенец Утямыш и его мать Сююн-Бике были свергнуты. Новым ханом стал русский ставленник Шах-Али. В августе 1551 г. был подписан мирный договор, по которому Казанское ханство разделялось на луговую сторону (левобережье Волги) и горную (правобережье Волги). Горная сторона вместе с городом Свияжском отходила к Московскому государству[360]. Все русские пленные освобождались. Содержать христиан в рабстве в Казанском ханстве отныне запрещалось. Хан Утямыш вместе с матерью выдавались русской стороне.

    Однако казанцы, в том числе и новый хан Шах-Али, были недовольны разделом страны. Они надеялись уговорить русского царя вернуть горную сторону Казани. С этой целью хан отправил в октябре 1551 г. посольство в Москву. Но в Москве посольству было заявлено, что никаких уступок в отношении горной стороны не будет. Более того, посольство задерживалось в столице в качестве заложников до полного освобождения русских пленных. «Как освободят царь и казанцы весь полон руской, и государь тогда правду учинит, и вы в то время зде побудете»[361]. В ответ на действия Москвы Шах-Али перестал отбирать у казанцев русских пленных под предлогом возможных волнений.

    В октябре 1551 г. в Москву из Казани вернулись боярин Иван Иванович Хабаров и дьяк Иван Григорьевич Выродков, которые находились там «по государеву наказу для полону и инных для управных дел». Они доложили Ивану IV, что Шах-Али не выполняет условий договора по возвращению русских из рабства. Кроме того, они сообщили царю, что казанские князья тайно вступили в переговоры с Ногайской ордой и готовят заговор против Шах-Али. Иван Васильевич сообщил о готовящемся заговоре хану, который жестоко расправился с заговорщиками.

    Поддержка Россией Шах-Али не привела к улучшению отношений между Москвой и Казанью. Шах не хотел быть послушным орудием в руках царя и смотрел на русских «советников» не как на политических союзников, а как на своих кровных врагов. В этой ситуации Иван IV принял решение заменить Шаха-Али русским наместником и завершить юридически присоединение Казанского ханства к Московскому государству. Сложность заключалась в том, каким образом осуществить этот план, не вызвав восстания татар. Российская дипломатия приступила к разработке плана, по которому инициатива замены шаха на русского наместника в Казани исходила бы от самой казанской знати. За помощью русские дипломаты обратились к казанским послам, которые были задержаны в Москве. В январе 1552 г. московское правительство прямо поставило перед ним вопрос: «Как государю царя свести, и наместнику у них коим обычаем быти?»[362]

    Казанские послы, «Муралей князь, да Костров князь, да Алемердиназий», пошли на сотрудничество с Москвой в надежде сохранить целостность ханства, государственную автономию и избежать военного вторжения русских войск.

    Они посоветовали русским дипломатам отозвать из Казани русский гарнизон, чтобы Шах-Али, лишившись русской защиты, сам покинул столицу ханства, и его низложение выглядело бы «естественно». «Или царь не похощет ехати из Казани, и государь у него стрельцов возьмет, и он сам сбежит». Кроме того, послы рекомендовали отправить из Москвы в Казань представителей казанской аристократии, задержанных в заложниках. Казанские князья должны были разъяснить жителям ханства ситуацию и склонить их к присяге русскому наместнику. «Единого из нас пошли своим послом к земле Казанской… и казанцы все государю дадут правду, и наместников его в город пустят, и град весь государю здадут»[363]. Московскому правительству было рекомендовано также оставить в ханстве татарскую администрацию и сохранить автономию Казанского ханства в финансовом и экономическом отношении, оставить без изменения внутреннее устройство и религиозную мусульманскую организацию. Уничтожению подлежало лишь рабство христиан-пленников. После этого между Москвой и Казанью устанавливался «вечный мир», а обе части ханства вновь воссоединялись.

    Это проект присоединения Казанского ханства к России был одобрен комиссией в составе И. В. Шереметева, личного представителя царя А. Ф. Адашева и думного дьяка И. Михайлова. В феврале 1552 г. Иван IV послал Алексея Адашева в Казань, чтобы «мирно» «свести с Казани» хана Шах-Али. Государь «велел Алексею накрепко говорити» хану, чтобы он «без убытков великих пустил великого князя людей в город; а чего у государя похощет, тем его государь пожалует». «Да и то велел ему сказати, что и казанские князи того хотят, чтобы великого князя наместик был на Казани»[364]. 6 марта 1552 г. Шах-Али уехал из Казани в Свияжск вместе с 84 князьями и мурзами, которых он передал Москве в качестве заложников. В тот же день в Казани боярин и воевода Семен Иванович Микулинский объявил царскую грамоту о ликвидации ханства и о своем назначении наместником. 7 марта 1552 г. жители Казани были приведены к присяге наместнику и царю казанскими князьями Чапкуном, Бурнашом и стрелецким головою Иваном Черемисиновым. На следующий день временное казанское правительство во главе с огланом Худай-Кулом прибыло в Свияжск, где наместник С. И. Микулинский под присягой обещал распространение льгот и привилегий русского дворянства на казанское дворянство. Так же было условлено, что наместник въезжает в Казань с русско-татарской свитой и русским гарнизоном только после выезда из Казани Сююн-Бике с младенцем.

    Утром 9 марта 1552 г. наместник со свитой и русским военным гарнизоном выехал из Свияжска в Казань. Одновременно Сююн-Бике с сыном выехала из Казани в ссылку в Москву. На Волге «царицу встретили бояре и послали ее в Свияский город». Там же на Волге, у Крохова острова, наместника встретили представители казанской знати — князья Шамса и Хан-Кильды (Ханкидей), и «били челом боярам, чтобы ехали в город». У деревни Бежболды от свиты отделились три казанских аристократа — князья Кебек, Ислам и мурза Алик Нарыков. Они попросили разрешение поехать вперед, чтобы приготовить встречу для торжественного въезда наместника в ворота Казани. Но, приехав в Казань, князья заперли ворота и призвали жителей к вооруженной борьбе против русских. Князь Микулинский попытался вести переговоры с восставшими, «и много было ссылок и речей с ними», но, видя, что «доброва дела нет», приказал арестовать всю татарскую свиту. На военные действия русские еще не решались, надеясь уладить дело миром. Однако казанцы были полны решимости защищать свою независимость. Простояв у стен города два дня, князь С. И. Микулинский вынужден был вернуться в Свияжск. 10 марта 1552 г. в Казани было образовано новое правительство во главе с князем Чапкун Отучевым, которое решило воевать с Москвой. Остававшиеся в городе 180 русских стрельцов были разоружены и убиты. На ханский престол казанцы пригласили астраханского царевича Ядигир-Мухаммеда. Изменили Москве и «горнии люди» — чуваши и марийцы, которые перешли на сторону Казани. Таким образом, все результаты годичной дипломатической подготовки мирного присоединения Казанского ханства к России были ликвидированы. Ивану IV пришлось начать подготовку к новой войне.

    План очередного похода на Казань разрабатывался с учетом возможной войны на два фронта — против Казанского ханства и против Крымского. В 1551 г. с помощью турецкого султана к власти в Крыму пришел хан Девлет-Гирей I, внук хана Менгли-Гирея. Девлет-Гирей дал обещание турецкому султану Сулейману II спасти Казанское ханство и создать единое Крымско-Казанское государство, способное противостоять России. В начале 1552 г. крымскому хану удалось привлечь к союзу против Москвы астраханского хана Ямгурчая. Co стороны турецкой дипломатии предпринимались попытки привлечь к союзу и князя Ногайской орды Исмаила. Однако русская дипломатия сумела, сыграв на противоречиях между Исмаилом и его братом и соперником в борьбе за власть над Ордой князем Юсуфом, предотвратить присоединение Исмаила к татарской коалиции против Москвы.

    Учитывая участие в войне не только казанских, но и крымских войск, на военном совете в Москве было принято решение изменить привычное сосредоточение русских войск в Нижнем Новгороде и Муроме — двух пунктах, откуда открывался прямой путь на Казань. Главные силы сосредоточивались в Коломне, а вспомогательные — в Муроме[365]. Расстояние между Коломной и Муромом 150–175 км, поэтому соединение обеих ратей в зависимости от места появления противника можно было провести быстро и безопасно под прикрытием русла Оки. Общая численность русских войск составляла 150 тыс. человек. Казанцы могли противопоставить этим силам только 63 тыс. человек и отряд ногайцев в 3000 человек[366], который прислал на помощь князь Юсуф. Кроме двойного численного перевеса, русские обладали очень сильной артиллерией, поэтому татары не решились на битву в открытом поле, а заперлись за стенами Казани.

    Иван IV выступил в поход 16 июня 1552 г. из Москвы по направлению на Свияжск. В этом же направление вышли войска из Мурома. Успех похода во многом зависел от действия разведки, которая следила за всеми передвижениями крымских войск. Не успел государь пройти Коломенское и Остров, как «станичник Ивашко Стрельник» принес весть от Адары Волжина, что «идут многие люди крымские к украине государеве, а того неведомо, царь ли или царевич[367] а уже Донец Северской перелезли»[368]. Главные силы русской армии немедленно начали сосредоточиваться на участке Кашира — Коломна и приостановили движение в ожидании новых вестей от разведки.

    19 июня Иван Васильевич прибыл в Коломну и получил новое известие от Адара Волжена, «что идут многие люди крымские, а чают их на Рязань и к Коломне». Точные сведения о местонахождении крымских войск были получены 21 июня. Гонец из Тулы сообщил, что «пришли крымские люди на тульские места к городу… а чают, царевич не со многими людьми». Иван IV немедленно направил к Туле часть сил.

    22 июня «пригонил из Тулы городчик» с сообщением, что к городу подошли лишь «немногие люди, 7000, воевав» и «поворотилися из земли». 23 июня были получены сведения о том, что к Туле подошли главные крымские силы во главе с ханом. Из Тулы «пригонил» гонец от князя Григория Темкина «Гриша Сухотин» с сообщением, что «царь пришел и приступает к Туле» с большим войском, артиллерией и янычарами. Иван Васильевич приказал главным силам русской армии под командованием Ивана Федоровича Мстиславского перейти Оку и идти к Кашире, «той бо имяше прямой к Туле путь».

    Под Тулой уже шли бои русского войска с крымским ханом. Девлет-Гирей начал штурм города 22 июня. В течение всего дня он и «из пушек бил по городу, и огненными ядры и стрелами стрелял на город», но Тула не сдавалась. На следующий день к городу подошли русские войска. Крымский хан никак не ожидал, что русские будут атаковать его по фронту. Он считал, что с 16 по 23 июня русские полки уже достаточно далеко продвинулись к Казани. Застигнутый врасплох, Девлет-Гирей снял осаду с города и начал быстро отступать. В это время отряды князя M. Н. Воротынского, вышедшие к Туле ранее, нанесли неожиданный удар по отступающему противнику на реке Шивороне. «Царь побежал, телеги пометал и верблюды многие порезал, и иные живые пометал».

    По возвращении войск в Коломну состоялось совещание с воеводами и боярами. На Казань решено было идти двумя отрядами — на Муром и на Рязань и Мещеру. Войска должны были соединиться за Алатырем на противоположном берегу реки Суры. Для синхронного соединения войск, учитывая прошлый неудачный опыт, была разработана схема движения отрядов. Южный отряд делал переходы по 25–30 км в сутки, а северный — по 20–25 км. Еще севернее, по рекам Оке и Волге, шел обозно-артиллерийский отряд, сообщавший о темпе своего движения. Впереди обоих сухопутных отрядов за двое-трое суток или более высылались вперед «посошные люди» для наводки мостов, гати, прорубания просек и расширения дорог. В авангарде войск шел разведывательный полк — «ертаул». «И отпустил государь наперед себя в ертаулех июля 15 князя Юрья Ивановича Шемякина да князя Феодора Ивановича Троекурова, а с ними детей боярских; и посошных людей за ними послал, а велел на речках и на ржавцех мосты мостить»[369]. Таким образом, поход был тщательно спланирован, четко организован и проходил «по графику». В результате впервые русские войска подошли к непосредственному театру военных действий не изнуренные переходом и без потерь.

    Соединившись за Сурой, 13 августа все русское войско подошло к Свияжску. После трехдневного отдыха русская армия начала переправу через Волгу. 20 августа все 150 тыс. русских войск сосредоточились у устья реки Казанки. На военном совете 21 августа 1552 г. было решено, что русская армия обложит Казань и подвергнет город блокаде. Наступление на саму крепость предполагалось вести с юга и востока, где она была менее защищена. Командовать главными силами русской армии, большим полком царь номинально назначил Шаха-Али. Фактически большим полком командовали князья Иван Федорович Мстиславский и Михаил Иванович Воротынский. 23 августа началась регулярная осада Казани. Против всех городских ворот — Арских, Царевых, Аталыковых, Тюменских — были возведены башни, «туры». В ответ казанцы предприняли вылазку с целью помешать обложению города. В вылазке участвовало 10 тыс. человек пехоты и 5 тыс. человек конницы. Татарам удалось отрезать «ертоул» от остальных русских войск, но передовой полк Дмитрия Ивановича Хилкова пришел на помощь и «потопташа казанцов по самой город, иных от них убиша, а многи уязвиша»[370]. Особенно помогли русским войскам отогнать казанцев за стены города стрельцы. Своим «огневым боем» они наводили страх на татар, вооруженных лишь пиками и саблями.

    Однако 24 августа неожиданно поднялась сильная буря, «яко шатром царским по многим полкам пасти, а на Волзе в острозе многие суды поразбило, царские запасы и всего воинства»[371]. Многие запасы продовольствия, боеприпасов, обмундирования были уничтожены. Военный совет предложил царю пополнить запасы и остаться зимовать, чтобы блокадой и холодом вынудить казанцев сдаться. Но Иван IV, опасаясь, что на помощь Казани могут прийти крымские татары и нанести удар в тыл русских войск, приказал форсировать осаду крепости, опираясь на оставшиеся средства. Базой снабжения войск стал Свияжск, куда было послано распоряжение о мобилизации и оказании срочной помощи. 26 августа казанцы совершили еще одну неудачную вылазку. У стен города завязался жестокий бой. «И бысть сеча великая и преужастная, от бою пушечного, и от пищального грому, и от гласов и вопу и кричания от обоих людей, и от трескоты оружия и не бысть слышати друг друга глаголанного, бысть яко гром велий и блистание от множества огня пушечного, и пищального стреляния, и дымного курения». Сражение продолжалось всю ночь «безпрестани» пока татары, не выдержав натиска русских войск, не стали отступать в город. После отступления казанцев, Иван Васильевич приказал боярину Михаилу Яковлевичу Морозову укрепить туры более мощными стенобитными пушками. Руководил установкой пушек окольничий Петр Васильевич Морозов. Пока шло укрепление «туров», стрельцы устроили перед ними окопы и стали вести оттуда огонь, «не дающе на стенах людям быти» и «из ворот вылазити».

    Другого своего окольничего Ивана Михайловича Воронцова царь послал к Крымским воротам «мест смотрети, где стояти большему полку». В это время из Крымских ворот татары во главе с огланом Карамышем попытались осуществить вылазку, «хотяще добыты языка», чтобы узнать расположение русских войск. Но командующий большим полком князь И. Ф. Мстиславский «побиши их», а «Карамыша улана жива изымаете». Пленного послали к царю, который приказал Карамыша «крепко пытати». На допросе Карамыш сказал, что в сражении 26 августа убито много казанцев, но хан Ядигер-Мухаммед «затворился» в городе «на смерть» и «бить челом» царю не будет.

    28 августа со стороны Арского поля на помощь к Казани подошел конный отряд астраханского князя Япанчи, «и нападоша внезапу на передовой полк и поставленного голову на сторожех от лесу Третьяка Лашакова убиша». Воеводы князья Д. И. Хилков, И. И. Пронский и И. Ф. Мстиславский отбили атаку астраханского князя и рассеяли по лесам его конницу. Во время боя русские взяли много пленных, которые рассказали, что «приходили Япанча князь да Евуш князь ис острогу от Арска, и мысль их во все места приходити к полком царским, да где пакость сотворят». Действия в тылу русских войск отрядов Япанчи могли сильно помешать осаде Казани. Поэтому было принято решение вначале полностью уничтожить конницу Япанчи, а уже потом приступать к осаде.

    30 августа на подавление отряда Япанчи Иван IV послал своих воевод князей Александра Борисовича Горбатого, Петра Семеновича Серебряного и Юрия Ивановича Шемякина. Чтобы выманить Япанчу из леса в открытое поле, князь Александр со своим полком двинулся на него прямо со стороны Арского поля (Удмуртия). Князь Юрий Иванович Шемякин со своим полком встал в стороне на реке Казанке и должен был перейти в наступление, «как князь Александр Борисович по времени весть подаст». Александр Борисович Горбатый вышел на Арское поле с кавалерией, отправив всех пеших ратников в обход татарам «от Кабана озера лесом». Увидев, что князь Горбатый идет с небольшими силами, татары вышли из леса и «все устремишася на бой». В это время со стороны леса и со стороны реки Казанки русские войска двойным охватом вначале окружили, а затем стали уничтожать конницу Япанчи.

    Все же часть войска Япанчи вырвалась из окружения и ушла в острог к Арску. Князь Александр Борисович Горбатый принял решение не оставлять в тылу никаких татарских сил. Он предпринял поход к Арску и 6 сентября 1552 г. взял острог, полностью уничтожив войско Япанчи. Затем отряд Александра Борисовича буквально прочесал весь тыл русских войск до самого впадения Камы в Волгу, очистив эту территорию от всех вооруженных отрядов татар. После этого князь расставил везде сторожевые заставы, а главное — собрал у местного населения огромные запасы продовольствия, так необходимого для русской армии. В операции по «зачистке тыла» было задействовано 45 тыс. русских ратников и стрельцов. При этом, Иван Васильевич выделил для этих целей самые боеспособные силы, оставив для наблюдения за стенами Казани менее подготовленные войска. Этот риск полностью оправдал себя. Тыл был полностью обезврежен, а казанцы не сумели воспользоваться благоприятной возможностью совершить вылазку.

    Осада Казани продолжалась. Город со всех сторон был окружен фортификационными осадными сооружениями и постоянно подвергался артиллерийским бомбардировкам. Одновременно из ранее сооруженных траншей под руководством «немчина именуема Розмысл» велись работы по подкопу к стенам города и закладке в эти подкопы пороховых зарядов. В первых числах сентября Иван Васильевич приказав «порушить путь к воде», которая поступала в город по тайному источнику у Муралеевых ворот. Место источника указал казанский мурза Камай. 4 сентября русские произвели сильный взрыв из подкопа, который скрытно велся десять дней. С помощью этой диверсии Иван Васильевич «отнял» у казанцев воду, что сильно подорвало моральный дух осажденных. Тогда же, в ночь с 3 на 4 сентября, перед Арскими воротами была собрана деревянная башня высотой 12,5 м с тремя ярусами. На ярусах были расположены 10 пушек для прицельной стрельбы за стены. Казани и 50 ручных пиищалей для отражения конницы и пехоты противника в случае вылазок из крепости.

    Однако изнемогавший от осады город, при почти полном отсутствии артиллерии, не сдавался. Казанцы быстро исправляли разрушенные стены, вдвигая в бреши деревянные срубы, наполненные землей. Они опускали перед воротами металлические заслоны, предохранявшие их от артиллерийского огня, не прекращали частые вылазки, мешая русским войскам приближаться к стенам. Лишь к 30 сентября удалось продвинуть туры ко всем воротом и расставить их по всему рву вдоль стен. Между стенами и турами оставался только один ров шириной в 6 и глубиной 14 метров. 30 сентября был произведен второй сильный подрыв порохового заряда, заложенного в яме непосредственно у Арских ворот. Он должен был отвлечь внимание защитников города и позволить приблизиться русским войскам непосредственно к воротам. Взрыв был такой силы, что, когда казанцы опомнились, стрельцы успели занять башню и часть стены у Арских ворот. Татары предприняли попытку выбить русских, но были отбиты.

    1 октября русская осадная артиллерия в упор сбила весь участок стены у Арских ворот, а саперы засыпали в нескольких местах рвы землей и лесом. Под стенами были прорыты два новых подкопа, куда заложили 240-пудовые пороховые заряды. Рано утром 2 октября начался общий штурм города. Сигналом послужили два страшных взрыва с интервалом в 1 минуту. В стенах образовались большие проломы, куда бросились десятки тысяч русских ратников. Казанцы оказали мужественное сопротивление превосходящим силам русских войск и были даже моменты, когда они переходили в контратаки. Овладев стенами, русские встретили не менее ожесточенное сопротивление на улицах и в домах города. К концу дня русские войска взяли второй пояс обороны Казани — внутреннюю ограду, где заперся хан с гвардией. Хан Ядигер-Мухаммед был взят в плен, а «ратных людей за их измены» Иван Васильевич приказал «избити всех». «А побито их во граде толико множество лежаша, яко по всему граду не бе где ступати не на мертвых; за царевым же двором, где на бегство предалися ис стен градских, и по улицам костры мертвых лежаша, и по Казань реку, и в реке, и за рекою по всему лугу мертви погани лежаша»[372]. Оставшиеся в живых женщины и дети были розданы русским воинам так, что «у всякого человека русского полон татарский бысть». Назначив наместником ханства князя Александра Горбатого, Иван Васильевич 12 октября 1552 г. приказал войску двигаться в обратный путь. Война была закончена.

    С падением Казани вооруженная борьба Московского государства в Среднем Поволжье не завершилась. В начале 1553 г. в Казанской земле началось массовое восстание населения за восстановление государственности и ханской власти. Во главе восстания стоял бывший сотский голова Мамыш-Берды. Восставшие предприняли попытку пригласить на ханский престол мурзу Мухаммеда, сына ногайского правителя Исмаила. Восстание представляло для Москвы серьезную угрозу, так как Турция и Крым не отказались от своих планов создания широкой коалиции против Московского государства. Российской дипломатии в этих условиях важно было не допустить объединения своих противников, используя существующие между ними противоречия.

    Получив известие о приглашении восставшими на казанский престол Мухаммеда, Иван Грозный направил посольство к ногайскому князю Исмаилу с предложением возвести на астраханский престол его ближайшего родственника Дервиша. Рассчитывая на поддержку Москвы, Исмаил категорически запретил своему сыну принимать предложение казанских людей стать новым ханом. Однако отказ Исмаила от участия в коалиции против Московского государства не отражал намерений всех ногайских мурз. Летом 1553 г. Исмаил не смог помешать избранию сына своего брата Юсуфа мурзы Али-Акрама на казанский престол. Вскоре новый казанский хан со значительным ногайским войском прибыл в свою новую столицу город Чалым в 160 км от Казани вверх по течению Волги.

    В 1553–1554 гг. Москва предприняла карательные экспедиции против восставших. На какое-то время восстание было локализовано, но летом 1554 г. оно вспыхнуло с новой силой. Помощь казанскому хану оказывали астраханский хан Ямгурчей, крымский хан Девлет-Гирей, Турция и некоторые ногайские мурзы. В сложившейся ситуации Иван IV решил не медлить с подчинением Астраханского ханства. Весной 1554 г. русские войска спустились на судах по Волге к Астрахани, изгнали хана Ямгурчея и посадили своего ставленника хана Дервиш-Алея. Однако действия Москвы привели лишь к обострению ситуации в Ногайской Орде и консолидации всех антимосковских сил. Девлет-Гирей осенью 1554 г. стал готовить объединенный поход на Астрахань. Москва, тем временем, в результате успешного посольства Андрея Щепотьева в 1553–1555 гг., заручилась поддержкой против Крыма черкесских князей. В результате, вместо похода на Астрахань, Девлет-Гирей вынужден был в 1554 г. идти «на черкас». Дальновидная политика поддержки сил, враждебных Крыму была серьезной удачей русской дипломатии.

    В 1555 г. Девлет-Гирей предпринял все же давно ожидаемый поход на Русское государство, который закончился поражением русских войск под командованием Ивана Васильевича Шереметева. В июне 1555 г. Иван Грозный направил 13-тысячное русское войско к границам Крымского ханства, чтобы угнать у крымчан лошадей, которые паслись на «Мамаевых лугах». Большим полком командовал И. В. Шереметев, передовым, окольничий Алексей Данилович Басманов, а сторожевым — Дмитрий Михайлович Плещеев. Нападения крымского хана в этом году в Москве не ждали, полагая, что хан занят войной с черкесскими князьями.

    Войска прошли город Белев на Оке, когда 28 июня к воеводам прискакали от станичного головы Лаврентия Колотовского гонцы Богдан Микифоров и Шемятка с известием, что 19 июня «царь крымский Донец перелез со многими людьми тысяч з двенатцать, а идет к Резанским или Тульским украинам»[373]. В Москву было немедленно отправлено сообщение о приближение крымского хана. Иван IV собрал войска и двинулся к Коломне. Здесь 30 июня царь получил новое известие уже от самого Лаврентия Колотовского, который «сказывал, что ехал до Шабалина перевоза и переехал сакмы[374] многие, тысяч з двадцать на одном перевозе, а шли с телегами; а по иным перевозом людей не сметил потому: спешил с вестью ко царю и великому князю»[375]. В тот же день в Тулу доставили «из Воротынских вотчин языка крымского», который показал, что хан «идучи к Туле, поймал сторожей, и сказали ему, что царь и великий князь идет на Тулу, и крымский царь воротился со всеми своими людьми…»[376]. Иван Васильевич, чтобы «доведаться подленных вестей», послал на встречу хану многочисленные конные разъезды, «подъещиков», а сам «не мешкая» со всеми войсками пошел к Туле.

    Тем временем, князь Иван Шереметев со своими войсками зашел в тыл Девлет-Гирею и, «идучи за царем», стал посылать «детей боярских многих» на табуны лошадей, аргамаков и верблюдов, которые следовали за войском хана. В общей сложности на «царев кош» Шереметев отрядил 6000 человек. В результате этих вылазок удалось захватить 60 000 лошадей, 200 аргамаков и 80 верблюдов. Захватив богатую добычу, русские погнали табуны к ближайшим своим «украинам». Остальная часть войска продолжала следовать за Девлет-Гиреем, пока неожиданно не столкнулась с ханом «на Судбищах» в 150 верстах от Тулы. Видимо, занимаясь грабежом крымского обоза, Шереметев полагал, что хан с войсками уже у Тулы. Девлет-Гирей же, получив известие от пленных, что Иван Грозный ждет его у Тулы с большим войском, решил повернуть назад. Русская армия стояла в Туле в четырех днях пути от места сражения и не успевала прийти на выручку Шереметеву. Шереметев послал за помощью к «боярским детям», которые занимались угоном скота, но «поспело токмо с 500 человек». Сражение продолжалось «жестоким крепким боем» полтора дня. Оставшись без поддержки, русская армия была разбита, многие взяты в плен, а остальные «с бою съехали, разбежався и розметав с себя оружие». От пленных Девлет-Гирей получил подтверждение, что Иван Васильевич ждет его с войсками в Туле. Хан повернул и «наспех, по 70 верст на день», пошел назад. Иван Васильевич, получив известие от «подъещиков», что хан уходит, не стал его преследовать и вернулся с войсками в Москву.

    Одержанная Девлет-Гиреем победа крайне неблагоприятно отразилась на борьбе Русского государства за овладение Поволжьем. Астраханский хан Дервиш-Али в конце 1555 г. изменил Москве. Вновь возникла проблема Астраханского ханства. Крым и Турция предприняли очередную попытку создать коалицию из всех татарских государств и выступить единым фронтом против Москвы. Однако из-за внутренних противоречий они так и не смогли организовать совместного военного похода на Москву. Напротив, используя разногласия между Турцией, Крымом, Ногайской Ордой и Астраханью, московскому правительству удалось продолжить политику завоевания Поволжья. В марте 1556 г русские войска под командованием Ивана Черемисова предприняли поход на Астрахань и окончательно присоединили ханство к Русскому государству. Весной и летом 1556 г. восстание в Казанской земле было подавлено отрядом П. В. Морозова. В 1557 г. край окончательно был присоединен к Русскому государству. В том же году, в результате успешного посольства П. Совина, ногайский князь Исмаил присягнул на верность московскому царю. Единственными противниками России на южных рубежах оставались Крым и стоявшая за его спиной Турция. Постоянная угроза неожиданного нападения со стороны степи заставила Ивана IV усилить разведывательную и сторожевую службу на южных границах России.

    Московское правительство поставило задачу заново укрепить южную границу государства, которая носила название «берега», потому что долгое время совпадала с берегом средней Оки. Со второй половины XVI в. в течение сорока лет проводится укрепление границы по верховьям Оки и Дона, по линии реки Быстрой Сосны, верхнего Сейма и, наконец, по течению реки Оскол и верховьям Северного Донца. Порядок обороны южной границы Московского государства был следующим: для отражения нападения противника строились крепости и устраивалась укрепленная пограничная черта из валов и засек, а за укреплениями ставились войска: для наблюдения за врагом и для предупреждения его неожиданных набегов выдвигались в «поле» за линию укреплений наблюдательные посты — «сторожи» и разъезды — «станицы». Такая служба в XVI в. получила название станичной и сторожевой службы. «Сторожи» представляли собой наблюдательный пост, состоявший из нескольких всадников, которые обычно должны были постоянно объезжать небольшой, заранее намеченный участок пограничной территории.

    Вся эта сеть укреплений и наблюдательных постов постепенно продвигалась с севера на юг, следуя по тем полевым дорогам, по которым обычно совершались набеги татар. Дороги эти преграждались засеками и валами, что затрудняло проезд к бродам через реки и ручьи. Кроме того, та или иная дорога замыкалась крепостью, место для которой выбиралось с большой осмотрительностью, иногда даже в стороне от татарской дороги, но так, чтобы крепость контролировала любые передвижения по ней. В результате проведенных оборонительных мероприятий весь юг Московского государства представлял собой один хорошо организованный военный округ.

    Организация сторожевой и станичной службы была оформлена в 1571 г. на «общем совете» в Москве, который проходил под руководством князей М. И. Воротынского и Н. Р. Юрьева. В Москву были вызваны основные участники охраны границы — «дети боярские с станичными головами и с станичники». В результате 16 февраля 1571 г. был принят устав сторожевой службы — «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе». Устав определял четкий порядок несения дозора, «чтоб воинские люди на государевы украины войною безвестно не приходили». «Приговор» требовал от станичников и сторожей, чтобы они «были усторожливы от крымские и от нагайские стороны» В случае, если обнаруживалось, что они стоят «неусторожливо», то тогда «тех станичников и сторожей за то» полагалось «бити кнутом»[377]. «Сторожи» обязаны были выезжать в поле «одвуконь». Им запрещалось разводить огонь дважды на одном и том же месте. В случае обнаружения движения противника один из сторожей обязан был немедленно поспешить с донесением в ближайший «украиный» город к городовому воеводе. Остальные же должны были постараться зайти в тыл к противнику, чтобы по конским следам («сакме») определить его численность.

    Тогда же было установлено и четыре общерусских сторожевых поста — у станицы Вешенской, на реке Старый Оскол (у впадения речки Убли), на реке Сейме (в устье реки Хона) и при впадении речки Балыклеи в Волгу. Помимо этих сторожевых постов были «сторожи», которые выезжали на охрану южной границы из отдельных городов — Путивля и Рыльска. Важным было и то, что сторожевая служба, осуществлявшаяся ранее по найму «севрюками» (жителями Северской земли), стала отныне профессиональной. На нее призывались только «поверстанные» государевым жалованьем дети боярские и казаки[378].

    Таким образом, организация станичной и сторожевой службы позволяла русскому правительству получать надежные сведения о своем главном противнике на юге — крымском хане — из двух источников. По дипломатическому каналу поступала информация от послов, а также от агентов Москвы среди татарских мурз и турецких чиновников. Эти сведения давали возможность правительству ориентироваться во внутриполитической обстановке в Турции и в Крыму, что позволяло судить о вероятности нападения в тот или иной момент. Когда же нападение становилось реальностью, в дело вступала полевая разведка — станичная служба, вооружавшая командование необходимыми оперативными данными для организации отпора врагу. Однако, несмотря на все принятые меры безопасности, набеги крымских татар на русские земли продолжались вплоть до XVIII века.

    С середины XVI в. внимание Ивана IV все больше переключается с южных рубежей на западные границы. Присоединение прибалтийских земель и приобретение удобного выхода к Балтийскому морю стало для России просто необходимым для того, чтобы развивать свои отношения с передовыми странами Западной Европы. Между тем, Ливония при поддержке, в первую очередь, Польско-Литовского государства и Швеции всячески затрудняла связи России с Европой. Ливонские города, входившие в состав так называемой Ганзы (торгового объединения северо-немецких городов) и считавшие своим верховным владельцем германского императора, сдерживали русскую торговлю. Ганзейские купцы готовы были идти на установление торговой блокады России ради сохранения своей монополии на торговлю по Балтийскому морю. Только на Нарву, не входившую в Ганзейский союз, не распространялись запреты на торговлю с Россией.

    Другим каналом русско-европейской торговли были города на Финском заливе. Главным торговым центром среди них был Выборг. Торговля через Выборг достигала внушительных размеров, но ее дальнейшему росту препятствовали противоречия между Россией и Швецией в пограничных вопросах. В сентябре 1555 г. шведы перешли границу и начали наступление по суше и по морю к устью Невы, в район Орешка. Однако русские войска отбили этот приступ. В декабре 1555 г. русские войска перешли в наступление в Финляндии и в январе 1556 г. разбили шведов у города Кивинебба. Война завершилась миром, заключенным в июне 1556 г. в Москве, но взаимные противоречия остались.

    Установление мирных отношений России со Швецией способствовало временному урегулированию и русско-ливонских отношений. В 1556 г. Ливония сняла ограничения на вывоз русских товаров, а также взяла обязательство не вступать в союз со Швецией и Польско-Литовским государством. На этих условиях было подписано перемирие сроком на 15 лет. Но Ливония не собиралась выполнять своих обязательств. В сентябре 1557 г. был заключен союз между магистром Ливонского ордена Фюрстенбергом и Сигизмундом II Августом, королем польским и великим князем литовским В ответ Иван IV направил войска к ливонской границе. В январе 1558 г. 40-тысячное русское войско под командованием касимовского царя Шаха-Али вторглось в Ливонию. Началась Ливонская война, которая продолжалась 25 лет.

    В течение полугода Нарва, Дерпт и области на востоке Эстонии были заняты русскими войсками. В январе 1559 г., вновь сформированная русская армия под командованием князя С.И. Микулинского, подошла к Риге. Затем русские войска проникли в Курляндию и дошли до границ Литвы. Ливония была на краю гибели. Но неожиданно А. Адашев, поддерживаемый боярами, в 1559 г. заключил перемирие с Ливонией. Воспользовавшись этим, Ливонский орден и рижский архиепископ в 1559 г. признали протекторат польского короля. Одновременно епископ острова Эзеля (Сааремаа) обратился за защитой к Дании. Секретным соглашением с королем Фридрихом II епископ уступил Эзель брату короля герцогу Магнусу за 30 000 таллеров[379]. В 1560 г. русские войска возобновили наступление в Ливонии. Войско ордена было разгромлено, в плен попал и его магистр Фюрстенберг. После этого была взята сильнейшая крепость Ливонии — Феллин. Однако военные победы России ускорили вмешательство в ливонские дела Литвы и Швеции. Польско-Литовское государство открыто угрожало войной и требовало от Москвы возвращения Смоленска и отказа от русских завоеваний в Прибалтике. Возникла реальная угроза объединения Литвы, Швеции и Крыма в борьбе против России.

    В сложившейся ситуации для Москвы было важно не оказаться в политической изоляции в окружении враждебных государств. 7 августа 1562 г. в Можайске был заключен договор с датским посольством о разграничении сфер интересов двух государств в Ливонии. Дания обязывалась также не оказывать помощь Польше и Швеции в войне против Русского государства. В том же году был ратифицирован договор с королем Швеции Эриком XIV, предусматривавший 20-летнее перемирие. В 1562 г. Москва берет курс на «замирение» с Крымом. Серьезные противоречия у России оставались с Польско-Литовским государством, которые московское правительство предполагало решить как военными, так и политическими средствами. Не последняя роль в достижении выгодного для Москвы компромисса с Литвой отводилась созданию «русской партии» среди польско-литовской шляхты. С этой целью московское правительство в 60–70-х гг. XVI в. приступило к активной вербовке агентов в Великом княжестве Литовском.

    В феврале 1563 г войска Ивана Грозного овладели сильной литовской крепостью Полоцком. Среди знатных лиц, попавших в плен к русским, был и виленский «воеводич» (сын виленского воеводы) Ян Янович Глебович. На то, что в Москве он вступил в соглашение с царем, указывает несколько обстоятельств. Во-первых, воеводич получил свободу раньше всех остальных пленников. В 1565 или начале 1566 г. он был обменен на двух русских воевод, сидевших в литовском плену. Во-вторых, сразу после возвращения на родину Я. Глебович отправил в Москву своего доверенного человека — Розмысла Шилинга, причем отдельно от ехавшего следом официального литовского посольства к царю. В-третьих, русское правительство проявляло к особе Яна Яновича и к его положению при дворе Сигизмунда II Августа особый интерес. В феврале 1567 г. Иван IV направил в Литву посольство во главе с опричным боярином Ф. И. Умным-Колочевым, Г. И. Нагим и дьяком посольского приказа В. Щелкаловым. Посольство имело наказ добиваться перемирия на 7 лет, присоединения к Москве Полоцка и Правобережной Ливонии. Вместе с тем, Ф. И. Колычеву было поручено «про Яна… проведывати, король его чем пожаловал ли… и чем пожаловал, и в чин его в какой ввел ли? И будет его король не пожаловал, и чего для его не пожаловал? И в какове ныне мере держит его король… и люди его любят ли, и что про него говорят?..»[380].

    Контакты Глебовича с русскими представителями не остались незамеченными в Литве. Вскоре был арестован, а затем подвергнут пытке слуга Яна Глебовича Шилинг, но он умер, не оговорив своего хозяина. Между тем, шли упорные слухи о том, что Глебович сотрудничает с Москвой и намеревается «отъехать» к русскому царю. Почувствовав, что тучи сгущаются, Ян Глебович поспешил к королю, которому попытался представить дело в выгодном для себя свете. Он, в частности, заявил, что действительно подумывал о переходе на службу к Ивану IV в том случае, если бы король не дал за него выкупа или не обменял на пленных «московитов».

    В 1569 г. на сейме в Люблине была подписана уния о полном объединении Литвы и Польши в одно государство — Речь Посполитую. Здесь же на сейме в присутствии короля Сигизмунда II Августа жмудский[381] староста Ян Ходкевич бросил обвинение Глебовичу в измене. В подтверждение своих слов он зачитал раздобытый им каким-то образом текст присяги, которую принес Ян Янович на верность Ивану Грозному. В соответствии с этим документом, Глебович обязался склонить на сторону царя первых сановников Литвы для того, чтобы они добились от короля заключения мира с Иваном IV на выгодных для Москвы условиях. Кроме того, после смерти Сигизмунда, который был бездетным, «русская партия» должна была добиваться избрания на польско-литовский престол сына русского царя.

    В ходе судебного разбирательства Глебович категорически отверг тяжелое обвинение в предательстве, хотя и не отрицал самого факта соглашения с царем. В свое оправдание Ян Янович заявил, что заключил его, находясь в неволе с единственной целью вырваться на свободу, он не собирался выполнять взятые обязательства, а после возвращения на родину во всем открылся королю. В ответ Ходкевич сказал, что всякий честный человек на месте Глебовича предпочел бы смерть соглашению с врагом. В защиту Глебовича выступили весьма влиятельные лица. В их числе был и Миколай Радзивилл «Рыжий» — виленский воевода и канцлер Великого княжества Литовского, боровшийся с Я. Ходкевичем за власть в государстве. В итоге, Ян Глебович был оправдан и признан «верным подданным» короля, а данная им в плену присяга считалась как вынужденная[382]. По всей видимости, Я. Я. Глебович действительно не оказал Москве никаких реальных услуг, поэтому и был оправдан королем[383]. Но «дело Глебовича» интересно тем, что показывает приемы тайной московской дипломатии. Иван Грозный стремился создать в Польско-Литовском государстве «русскую партию» и «вербовал» для этих целей знатных литовских пленных, используя их тяжелое положение.

    Однако самым распространенным способом привлечения к сотрудничеству оставался подкуп. В этой связи показателен пример «вербовки» знатного, но обедневшего литовского дворянина Григория Остика. В июле 1572 г. умер король Речи Посполитой Сигизмунд II Август. В 1573 г. королем был избран французский принц Генрих Валуа, но в 1574 г. в Париже скончался его брат король Карл IX. Как только Генрих получил эту новость, он оставил Польшу и уехал в Париж, где был коронован королем Франции. В Речи Посполитой наступил период междуцарствования. Влиятельная группа польской и литовской шляхты, в которую входил, в частности, архиепископ города Гнезно Якуб Учарский, выразила желание видеть на польском престоле царя Ивана IV или его сына Федора. Григорий Остик сразу же примкнул к «русской партии». В феврале 1576 г. он направил письмо московскому государю, обещая ему от своего имени и от имени литовской шляхты помощь в получении королевской короны. Взамен Остик надеялся получить от Ивана Грозного, в случае его избрания королем, города Ковель и Бельск, а также должность гетмана. Но этим планам не суждено было сбыться. В 1576 г. польским королем стал известный полководец, князь Трансильвании Стефан Баторий. Григорий Остик, рассчитывавший на щедрость царской казны, оказался без средств к существованию. Чтобы поправить свое имущественное положение, он занялся даже…фальшивомонетничеством.

    Между тем, в Москве о нем не забыли. В июне 1580 г. в Вильно к королю Речи Посполитой Стефану Баторию прибыл посол Ивана Грозного Иван Нащокин, у которого для Остика была грамота от царя. Остик «под предлогом покупки мехов и других московских товаров, испросив доступ к Нащокину, получил ее, а затем под тем же предлогом часто приходил к нему, иногда и тайком». Частые встречи русского посла и Остика, а также то, что Григорий Остик получил в подарок от Нащокина дорогого коня, вызвали подозрение. Слуга Остика донес на своего господина королю. Григорий Остик был арестован. При обыске в доме у него нашли поддельные печати многих сенаторов Речи Посполитой, а в его имении, находившемся в двух милях от Вильно, — инструменты для изготовления фальшивых монет. В ходе следствия был схвачен преданный слуга Остика, некий Бартоломей. Под пытками он сознался, что «Остик имел сношения с Москвой, получал оттуда письма и еще раньше бескоролевья два раза пересылался с нею».

    На суде Остик в начале пытался отрицать свою измену. Он говорил, что поддельные печати были нужны ему для ведения «к своей выгоде» процессов по имущественным делам, а с Нащокиным его связывали лишь торговые интересы. Однако, в конце концов, Остик во всем признался. В покаянной записке он сознался, что «сносился с неприятелем и подавал ему надежду убить при удобном случаи короля». В свое оправдание Григорий Остик писал, что «был вынужден к тому бедностью и большими долгами и имел в виду только выманить таким способом сколько-нибудь денег от неприятеля», и на коленях просил о помиловании. Но его мольбы не были услышаны королем. 18 июня 1580 г. по приговору королевского суда Остик был казнен[384].

    О масштабах привлечения Москвой тайных агентов для сбора информации в Литве и в других странах Западной Европы можно судить по некоторым высказываниям современников. В 1550 г. Михалон Литвин[385] опубликовал в Великом княжестве Литовском трактат «О нравах татар, литовцев и москвитян». В своем трактате автор пишет, что «имеется уже великое множество московских перебежчиков, нередко появляющихся среди нас, которые, разведав дела и разузнав о деньгах, состояниях и обычаях наших, беспрепятственно возвращаются восвояси; пребывая у нас, они тайно передают своим наши планы». «Среди перебежчиков москвитян», — уверяет Михалон, — был даже «один священник, который, тайно проникнув в королевскую канцелярию, доставлял своему князю копии договоров, постановлений, указов»[386].

    О вездесущих московских шпионах писал и другой иностранец — Генрих Штаден, служивший несколько лет опричником у Ивана Грозного. В конце 1570 г. Штаден, представляя императору Рудольфу II проект завоевания Московии, предупреждал императора, чтобы это сочинение «не переписывалось и не стало общеизвестным. Причина: великий князь (Иван IV) не жалеет денег, чтобы узнавать, что творится в иных королевствах и землях. И все это делается в глубокой тайне: наверное, у него есть связи при императорском, королевских и княжеских дворах через купцов, которые туда приезжают; он хорошо снабжает их деньгами для подкупа, чтобы предвидеть все обстоятельства и предотвратить опасность»[387].

    Каковы были в действительности масштабы и результаты деятельности тайных агентов Москвы в европейских государствах, сказать трудно. Царь Иван Васильевич понимал значение разведки и денег на нее не жалел. Секретная информация поступала в Москву со всех сторон: от послов, купцов, лазутчиков, перебежчиков, тайных и явных агентов в разных странах и т. д. Все донесения писались на имя царя Ивана Грозного. Но вряд ли Иван Васильевич лично разбирал почту, составлял секретные наказы послам или вел переписку с зарубежными агентами. Всей этой работой занимались Посольский и Разрядный приказы. Царю докладывалась лишь суть дела, и он уже принимал окончательное решение. При этом Посольский приказ, направлял деятельность политической разведки Московского государства, а Разрядный приказ, в ведении которого находилась станичная служба, — военную.

    Однако одних усилий тайной дипломатии было недостаточно, что победить в борьбе за Ливонию. В правительстве Ивана IV не было единства относительно войны в Прибалтике. Руководители русской дипломатии А. Ф. Адашев и И. М. Висковатый выступали против войны за обладание всей Ливонией. Они настаивали на заключении мира с Речью Посполитой и на перенесении военных действий в Крым. Иван IV, напротив, поддерживал сторонников войны за полное подчинение Ливонии России.

    В возобновившейся в 1562 г. войне русской дипломатии так и не удалось приобрести долговременных союзников. В октябре 1576 г. умер император Максимилиан II, с которым велись переговоры о совместном захвате и разделе Польши. В том же году королем Речи Посполитой стал один из лучших полководцев своего времени Стефан Баторий, активный сторонник союза со Швецией против России. Датский король Фредрик II в 1570 г. фактически изменил союзу с Россией, заключив Штеттинский мир со Швецией. В том же году, российской дипломатии удалось убедить датского герцога Магнуса стать вассалом («голдовником») Ивана Грозного. По прибытии в Москву он был провозглашен «королем Ливонским». Новое государство обосновалось на острове Эзель. Русское правительство обязалось предоставить Магнусу военную помощь и материальные средства, чтобы он мог расширить свои владения за счет шведских и польско-литовских владений в Ливонии. Провозглашение Ливонского королевства должно было, по расчету Ивана Грозного, обеспечить поддержку ливонских феодалов. С помощью такой политической комбинации Москва намеревалась с двух фронтов взять в тиски Речь Посполитую. Однако в 1578–1579 гг. Стефан Баторий сумел склонить герцога Магнуса к измене царю. В 1579 г. войска Батория захватили Полоцк, а в 1581 г. осадили Псков. В конце 1581 г. шведы, нарушив договоренность о перемирии, перешли по льду Финский залив и захватили все побережье Северной Эстонии, Нарву, Феллин (Вильянди), Дерпт (Тарту). На южной границе Московского царства крымский хан Мухаммед-Гирей II (1577–1584) возобновил набеги на русские «украины».

    Экономические и военные ресурсы России к концу 70-х гг. XVI в. были совершенно истощены. Огромный ущерб экономике страны и ее вооруженным силам наносил опричный террор, начавшийся в 1564 г. Оставшись без союзников, не имея сил вести войну на два фронта, Иван Грозный пошел на мирные переговоры с Речью Посполитой и Швецией. В начале 1582 г. в Запольском Яме (под Псковом) было заключено перемирие на 10 лет с Польшей. По условиям договора Россия в основном сохраняла свои границы, но отказывалась от Ливонии. В августе 1583 г. в Плюсе был заключен договор о перемирии со Швецией. За Россией оставалось устье Невы, а города Ям, Копорье и Ивангород переходили к Швеции. Таким образом, борьба России за выход к Балтийскому морю завершилась неудачей. Однако поражение в Ливонской войне не может заслонить другой итог внешней политики Ивана Грозного. В тяжелейших условиях одновременной войны на южных и западных рубежах страны Русскому государству удалось отстоять присоединенные земли Нижнего и Среднего Поволжья.

    18 марта 1584 г. во время игры в шахматы с одним из приближенных Иван IV почувствовал себя плохо и, не приходя в сознание, скончался.

    Для истории разведки личность Ивана Грозного интересна тем, что в его царствование были заложены основы формирования самостоятельных государственных структур, ведавших вопросами политической и военной разведки. Такими структурами стали Посольский и Разрядный приказы. В XVII в. происходит формирование еще одной государственной структуры по борьбе с иностранным шпионажем.

    Глава 3

    «Бунташный век»

    После смерти Ивана IV на престол взошел его сын Федор Иванович (1584–1598), который самостоятельно управлять не мог и нуждался в руководстве. Из описания иностранных послов Флетчера и Сапеги следует, что царь Федор ростом был низок, с опухлым лицом, нетвердой походкой, постоянно улыбался и производил впечатление полного слабоумия[388]. Вся государственная власть практически сосредоточилась в руках ближайших бояр царя. Среди них особенно выделялись по своему значению Борис Годунов и Никита Романович Захарьин-Юрьев. В 1585 г. Никита Романович неожиданно был поражен параличом и умер. Вся власть перешла в руки Годунова, которому пришлось вести борьбу со своими политическими противниками князьями Мстиславскими и Шуйскими. В годы правления царя Федора Россия, продолжая политику Ивана Грозного, пыталась решить проблему выхода в Балтийское море. В результате похода к Нарве в 1590 г. Ям, Копорье и Ивангород были возвращены России. В 1592 г. русские войска были посланы к Выборгу, но взять хорошо укрепленный город им не удалось. В 1595 г. Россия заключила со Швецией Тявзинский мирный договор. К Московскому государству отходили города, занятые Швецией в 1580 г. Швеция брала на себя обязательства сохранять нейтралитет в случае русско-польской войны. Однако иностранные суд а могли вести торговлю только в Ревеле и Выборге. Тем самым, русские купцы были лишены возможности напрямую вести торговлю с западноевропейскими купцами.

    В 1598 г. царь Федор Иванович в возрасте 40 лет умер, не оставив наследника. Еще раньше, 15 мая 1591 г в Угличе с перерезанным горлом был найден 9-летний сын Ивана Грозного и Марии Нагой Дмитрий. Прекращение царской династии послужило причиной начала упадка и распада русской государственности. Современники, пережившие это трагическое время, называли его «Смутным». На Земском соборе 1598 г. новым царем был избран Борис Годунов, потомок татарского мурзы Чета, выходца из Орды, который в XIV в. приехал на службу к московскому князю. Кандидатуру Годунова поддержал и патриарх Иов. Другой претендент на престол, сын Никиты Романовича Юрьева — Федор Никитич Романов, был заточен в монастырь под именем монаха Филарета[389].

    В начале XVII в. в стране резко ухудшилась экономическая и политическая обстановка. В 1601 и 1602 гг. Россию постигли сильные неурожаи. Голод принял невиданные размеры. Начались народные волнения. Весной 1601 г. и весной 1602 г. власти Москвы дважды назначали дворян с отрядами для охраны улиц и «бережения» столицы от огня. В 1601 г. в Москве впервые появились слухи о том, что царевич Дмитрий жив[390]. В 1602 г. при дворе польского магната Адама Вишневецкого объявился беглый монах Чудова монастыря Григорий Отрепьев, который стал выдавать себя за сына Ивана Грозного царевича Дмитрия. Вскоре слухи о появлении «Дмитрия» дошли до сандомирского воеводы и старосты Львова Юрия Мнишека, который пригласил самозванца к себе. Видимо, ему первому пришла в голову мысль использовать самозванца в политических целях.

    В королевском замке в Самборе, управляющим которого был Юрий Мнишек, «Дмитрий» влюбился в младшую дочь воеводы Марину и принял католичество. Польский король официально не поддержал самозванца, но пожаловал ему содержание в 4000 флоринов в год и разрешил польским магнатам, желающим помочь ему, использовать для этого свои собственные войска и добровольцев. Самозванца поддержала и папская курия, которая надеялась с его помощью усилить католическую пропаганду в России. Заручившись поддержкой папы и части польских магнатов, Лжедмитрий стал готовиться к походу на Москву. Организацией похода руководил Мнишек, который начал собирать добровольцев. «Царевич», тем временем, отправил гонцов в Запорожье и к донским казакам с просьбой помочь ему вернуть «отцовский трон».

    В 1604 г. правительство Бориса Годунова послало в Польшу родного дядю «Ростриги» Смирного Отрепьева с тем, чтобы он обличил самозванца и убедил польское правительство выдать его Москве. Однако «утесненные от Годунова» бояре тайно направили к польскому королю посланника, «племянника» московского дворянина Прокопия Липунова, с просьбой помочь самозванцу. В Польше Смирного Отрепьева приняли, выслушали, но «того Ростригу не показав, назад отправили»[391].

    В конце октября 1604 т. Лжедмитрий примерно с двумя тысячами поляков и украинцев вторгся в Чернигово-Северскую землю. Войска самозванца легко взяли город Кромы и ряд других населенных пунктов по дороге на Москву. В 1604 г. Разрядный приказ сформировал и направил против самозванца войско, насчитывавшее 25 336 ратников[392]. В январе 1605 г. в бою под Добрыничами русские войска под командованием П. Ф. Басманова нанесли поражение войскам Лжедмитрия. Самозванец бежал в город Путивль, откуда рассылал к народу свои воззвания со всякого рода обещаниями. В 1605 г. в Москве неожиданно скончался Борис Годунов. Царем стал его сын Федор, который не смог справиться с возникшей в стране ситуацией. Царские воеводы П. Ф. Басманов, князья В. В. Галицын, И. В. Галицын и другие перешли на сторону самозванца. В Москве началось восстание, в ходе которого молодой царь с матерью были убиты. 20 июня 1605 г. при всеобщем ликовании народа Лжедмитрий I въехал в Москву. Через три дня Лжедмитрия торжественно венчали на царство. Новый царь старался привлечь на свою сторону служилых людей и врагов Годунова. Он щедро раздавал им должности, земли и жалованье. Монах Филарет Романов стал митрополитом, а князей Богдана Бельского и Петра Басманова Лжедмитрий назначил своими главными русскими советниками.

    Однако в народе постепенно нарастало недовольство расположением царя к полякам и его пренебрежительным отношением к православной церкви. Особенное раздражение у жителей Москвы вызвала свадьба Лжедмитрия с дочерью польского магната Мариной Мнишек, которая устроила во дворце «папежинскую» церковь, якобы для своих слуг. Против царя было настроено и духовенство, опасавшееся связей Лжедмитрия с католиками. Московское боярство, которому после свержения Годуновых Лжедмитрий стал не нужен, разделяло эти настроения. Летом 1606 г. бояре во главе с Василием Ивановичем Шуйским тайно вступили в переговоры с польским королем Сигизмундом III. Для ведения переговоров был использован Иван Безобразов. Он был одним из курьеров, с чьей помощью Лжедмитрий поддерживал связь с польским правительством. В конце июня 1606 г. Безобразов отправился в Польшу с официальной миссией, которая заключалась в том, чтобы потребовать от поляков признания притязаний Лжедмитрия I на титул императора. Но в тайных переговорах с представителем польского правительства литовским канцлером Львом Сапегой, Безобразов сообщил, что Шуйские, Голицыны и другие бояре не могут больше терпеть самозванца и намерены его свергнуть. В качестве нового царя бояре просили короля дать на Московское царство своего сына Владислава. Сигизмунд через Сапегу ответил, что не будет возражать против свержения самозванца. Относительно же возведения на русский престол своего сына король не дал никаких определенных обещаний[393].

    17 мая 1606 г. бояре во главе с Василием Шуйским подняли в Москве восстание. В 4 часа утра в церкви на Новгородском дворе ударили в набат. Простой люд бросился в дома, где стояли поляки, и стал их убивать. В это время вооруженные бояре беспрепятственно проникли во дворец. «Босманов же, видя боляр, с ружьем идущих», хотел защитить Лжедмитрия, «но Татищев его ножом заколол». Лжедмитрий в отчаянии кинулся искать помощи у стрельцов. Он выпрыгнул из окна «на Набережный двор», однако, «отшиб» ноги и лежал без движения, пока стрельцы не подобрали его еще «жива». «Но, несучи вверх, не знамо кто его убил, и отсекши ему голову, вынесли на Красную площадь, где лежал три дни, а потом сожгли на Котлах»[394].

    Тем временем, Шуйский поспешил остановить нападение жителей Москвы на поляков, послав для этого отряды стрельцов. В тот же день бояре сформировали новое правительство. 19 мая 1606 г. на Красной площади собрание из знатных бояр и посадских людей объявило Василия Ивановича Шуйского царем России. 1 июля 1606 г. 54-летний потомок старшей ветви суздальских Рюриковичей князь В. И. Шуйский венчался на царство. «Сей государь… был ростом высок, сух, лицо долгое и бледное, волосы прямые, очи черные, глубокие»[395].

    При своем воцарении Шуйский дал ограничительную «крестоцеловальную запись», в которой обязывался править вместе с боярами. Возведенный на престол боярской аристократией, Василий Иванович Шуйский не смог найти поддержки в стране. Царь «любил паче деньги, нежели щедроты». Прирожденный интриган, Шуйский оттолкнул от себя даже многих своих сторонников. Уже летом 1606 г. в юго-западных уездах страны вспыхнуло восстание под руководством Ивана Исаевича Болотникова, бывшего холопа князя А. А. Телятевского. В октябре 1606 г. восставшие осадили Москву. Болтникова поддержали и враги Василия Шуйского князья Телятевский, Шаховской и др. Но вскоре в лагере восставших произошел раскол. Поддерживавшие Болотникова дворяне перешли на сторону Шуйского. В октябре 1606 г. восстание Ивана Болотникова было подавлено, а сам он сослан в Каргополь и утоплен.

    Летом 1607 г. в борьбу внутри России вмешалась Польша, которая выдвинула нового самозванца — Лжедмитрия II[396]. Кто он был — неизвестно. К этому времени на территории Польши и России появились десятки разных царевичей: Савелий, Еремка, Мартынка и т. д. Осенью 1607 г. самозванец с несколькими тысячами шляхтичей вторгся в Россию, где нашел широкую поддержку среди казачества. Разбив под городом Болховым царское войско, Лжедмитрий II в июне 1608 г. подошел к Москве. Однако с ходу взять столицу он не смог и расположился лагерем в Тушино под Москвой. Сюда из Польши к самозванцу стало подходить подкрепление. В сложившейся ситуации Василий Шуйский решил пойти на сближение со Швецией. В конце февраля 1609 г. в Выборге был подписан договор о помощи России. Швеция предоставляла правительству Шуйского вспомогательные войска из 5 тыс. наемников, а Москва соглашалась уступить Швеции город Карелу с уездами. Причем этот пункт договора держался в тайне, чтобы не вызвать возмущения в русском народе[397].

    В сентябре 1609 г. польский король Сигизмунд III начал открытую интервенцию против России. В декабре 1609 г. польские войска подошли к Тушино. В июле 1610 г. дворяне во главе с Захарием Ляпуновым свергли Василия Шуйского, и «взяв его… выветчи в поле к Серпуховским воротам, тамо с превеликим шумом его царства отрекли и объявили вольной выбор государя»[398]. 26 июля 1610 г. Василия Шуйского постригли в монахи в Чудовом монастыре. Власть перешла к Боярской думе, а фактически к группе бояр, в которую входили князья Федор Мстиславский, Иван Воротынский, Иван Романов и др. 17 августа 1610 г. они заключили с командующим польской армией гетманом Жолкевским договор, по которому признавали сына Сигизмунда Владислава русским царем, и объединяли свои силы в борьбе против Лжедмитрия II. В сентябре 1610 г. польские войска заняли Москву. Лжедмитрий II бежал с казаками в Калугу, где 10 декабря 1610 г. был убит.

    В декабре 1610 г. польский король Сигизмунд III неожиданно для московского правительства объявил о своем желании стать русским царем. Признание Сигизмунда царем означало принятие царя католика, что для русских людей было не приемлемо. В 1610 г. «смутой на Руси» решила воспользоваться Швеция. В качестве своего кандидата на русский престол она выдвинула принца Карла Филиппа. В июле 1610 г. шведы захватили Новгород, а в начале 1612 г. города Орешек и Тихвин. Таким образом, Московское государство превратилось в арену борьбы Речи Посполитой и Швеции. В конце 1610 г. против захватчиков началось народное движение. В начале 1611 г. в Рязани было сформировано ополчение во главе с думным дворянином Прокопием Петровичем Ляпуновым. В конце марта началась осада Москвы, но, после убийства в июле 1611 г. казаками Ляпунова, ополчение распалось. В начале 1612 г. было сформировано новое народное ополчение во главе с нижегородским посадским старостой Кузьмой Мининым и князем Дмитрием Пожарским. В конце августа 1612 г. русское войско начало осаду Москвы. 26 октября 1612 г. Москва полностью была освобождена от захватчиков.

    В январе 1613 г. в Москве собрался Земский собор для выборов царя. В ходе обсуждения различных кандидатур новым царем в феврале 1613 г. был избран 16-летний сын митрополита Филарета Михаил Федорович Романов (1613–1645). Михаил Романов вступил на престол в трудный для России период. Страна была разорена, власть царя была настолько слаба, что некоторые воеводы не сразу признали Михаила Романова своим государем. Шайки казаков продолжали бродить и грабить даже под Москвой. У правительства в это время не было ни денег, ни служилых людей для защиты государства. Между тем, война с Польшей и Швецией продолжалась. Польские и шведские отряды грабили и разоряли русские области. В этих условиях московское правительство первым делом стало изыскивать средства на содержание ратных людей и защиту государства от врагов.

    В сентябре 1613 г. князь Д. Д. Трубецкой во главе казаков попытался выбить шведов из Новгорода, но в июле 1614 г. был разбит шведским генералом Делагарди. Летом 1615 г. шведский король Густав II Адольф осадил Псков, но не смог взять город штурмом. 15 октября 1615 г. между Москвой и Швецией начались мирные переговоры, однако мир не был подписан. Только 23 февраля 1617 г. Швеция все же пошла на заключение мира, который был подписан 27 февраля в Новгородской земле в селе Столбово на реке Сясь. Посредниками на переговорах по просьбе русской дипломатии выступили английский посол Джон Уильям Меррик[399], посланник Голландии барон Рейнхольд ван Бредероде и бургомистр Амстердама Дирк Баас. Это был первый в истории Российского государства мирный договор, который был заключен при участии иностранных посредников. Приглашение на переговоры посредников объяснялось слабостью государственной власти после «смуты» и отсутствием опытных дипломатов. По условиям Столбовского мирного договора Иван-город, Ям, Копорье, устье Невы с Орешком переходили к Швеции. Шведско-русская граница проходила у Ладоги. Всем желающим выехать из этих районов в Россию давался срок две недели. Таким образом, Россия лишилась единственного выхода к Балтийскому морю.

    В 1618 г. в селе Деулино, близ Троице-Сергиева монастыря, было заключено на 14,5 лет перемирие между Россией и Речью Посполитой. За Польшей оставались Смоленская и Чернигово-Северская земля. При этом, королевич Владислав не отказался от претензий на русский престол, а король Сигизмунд не признал Михаила Федоровича Романова царем. Польско-шведская интервенция закончилась. Сохранив независимость, Россия смогла приступить к решению первоочередных задач по преодолению последствий «смуты». В первую очередь, необходимо было восстановить боеспособность армии, обезопасить страну от вмешательства во внутренние дела со стороны других государств, найти союзников в борьбе за пересмотр унизительных договоров с Польшей и Швецией. Предполагалось, что главная военная угроза будет исходить от Польши, которая отказалась признать царский титул Михаила Федоровича и удерживала Смоленск и Северскую землю. Срок Деулинского перемирия истекал 1 июля 1633 г., поэтому необходимо было спешить с реорганизацией армии.

    В начале XVII в. ядром вооруженных сил Русского государства по-прежнему еще оставалось дворянское ополчение, которое не было регулярным войском. Несмотря на то, что численность населения страны в целом увеличивалась, полевые армии оставались на уровне конца Ливонской войны. Согласно именным спискам личного состава 1630-х гг., вооруженные силы Московского государства состояли из 27 433 дворян и боярских детей; 28 130 стрельцов; 11 192 служилых казаков; 4316 артиллеристов и технического персонала; 10 208 татар; 2783 иностранных наемников. Кроме того, существовали вспомогательные силы из 8493 чувашей и черемисов. Общая численность ратников превышала 90 000 человек[400]. Разложение поместного войска в период «смуты» вызвало необходимость создания новой военной организации. Массовое применение огнестрельного оружия требовало формирования постоянной армии для систематического обучения ратников стрельбе.

    В 1630 г. в период подготовки к войне с Польшей московское правительство приступило к формированию полков нового или, как их тогда называли, иноземного строя. Полки нового строя находились на содержании государства. Способы их комплектования в течение 1630–1670 гг. несколько раз изменялись. Вначале они комплектовались из ополченцев: тяжелая конница — из представителей господствующего класса, пехота и легкая конница — из вольных людей всех сословий. Службу в полках иноземного строя несли за денежное и хлебное жалованье. В 40-х гг. комплектование армии проводилось по методу поселенного войска, когда крестьяне пограничных сел превращались в солдат. В дальнейшем, для увеличения численности армии, начинает вводиться новая система комплектования: крестьяне и посадское население набирались на пожизненную службу по раскладке — один солдат с 25 дворов. Такие наборы впоследствии получили название рекрутских.

    Полки нового строя формировались по родам войск. Вначале они появились в пехоте. Первые два таких полка были созданы в 1620 г. На вооружении пехоты находились мушкеты, отличавшиеся от пищалей только большим калибром и весом. С 1632 г. полки нового строя стали создаваться в коннице. В начале 80-х гг. XVII в. русская конница состояла из рейтар, гусар и конных копейщиков. Во второй половине XVII в. в русских войсках значительно повысился удельный вес артиллерии. К 70-м гг. XVII в. стрелецкое войско постепенно утрачивает свое значение. Основой боевой силой русских войск становятся полки нового строя, которые составляли три четверти всей армии.

    В модернизации армии существенную помощь оказали иностранные специалисты, которые активно привлекались на русскую службу московским правительством. Одним из самых выдающихся среди них был шотландец полковник Александр Лесли. В 1630 г. московское правительство направило его в Швецию, Данию, Гамбург и Любек для того, чтобы пригласить на русскую службу опытных офицеров и нанять пять тысяч солдат. На службу принимались офицеры любого вероисповедания, за исключением католического. Неприязнь к католикам после «смуты» еще оставалась очень сильной. Лесли должен был также купить за границей пушки, пушечные ядра, мушкеты и сабли.

    Со второй половины XVII в. в Московском государстве начинает вводиться местная система военного управления. К началу 80-х гг. в пограничных областях создается 10 разрядов во главе с воеводами. На территории разряда воевода имел военную и гражданскую власть, организовывал ведение разведки в приграничной местности. Все войска разряда составляли разрядный полк, в который входило несколько полков пехоты и конницы. В 80-х гг. XVII в. разрядная систем местного военного управления была распространена на всю территорию Русского государства. Это позволило улучшить систему учета и набора ратных людей.

    Для объединения управления полками нового строя к 70-м гг. XVII в. были введены три генеральских чина. Большое значение в управлении войсками наряду с командиром полка стали иметь такие чины, как полковой «сторожеставец» и полковой «станоставец». Первый являлся старшим офицером полка и ведал походным движением, расположением войск на отдых, организацией походного охранения и охранением войск на отдыхе. Помимо этого полковой сторожевец занимался развертыванием войск для ведения боевых действий и организацией разведки. Полковой станоставец являлся младшим офицером полкового штаба и помощником полкового сторожеставца. В функции станоставца входило определение мест расположения войск на отдых. К середине XVII в. они стали называться полковыми квартирмейстерами и занимались главным образом оперативными вопросами. Об обязанностях полковых станоставцев впервые упомянуто в русском воинском уставе 1647 г. «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей»[401].

    В ходе реорганизации армии большое внимание уделялось разведке. Значение, которое придавалось ей во время военных действий, нашло отражение в первой военной печатной книге на русском языке — «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до военной науки», написанной Анисимом Михайловым в 1621 г. В «Уставе» был обобщен богатый опыт организации и ведения военной разведки, накопленный в Московском государстве в предыдущие годы. В разделе «Указ о вестовщиках и лазутчиках» говорилось, что «государю или Великому Воеводе» (главнокомандующему), прежде всего, подобает «великое прилежание имати, чтобы ему всякие прямые вести от мужеска полу и женска известны были». Здесь же указывалось, что для сбора разведывательных сведений должны использоваться не только «лазутчики», но и «подъезды», небольшие разведывательные группы войсковой разведки. Кроме наблюдения за противником на них лежала обязанность добывать «языков». Для этого им предписывалось «имети в великих и малых полках добрых и прилежных, смелых людей, смотря по делу, для посылки в подъезд… чтобы добытися языки»[402].

    XVII в. стал временем, когда более четкие формы приобрела борьба против иностранного шпионажа в России. От случайных, единичных мероприятий она становится более осмысленной и целенаправленной. Необходимость усиления борьбы со шпионажем была вызвана необычайной активностью иностранных шпионов после окончания «смуты». Эта активность объяснялась, во-первых, сложной внутриполитической обстановкой в стране после окончания гражданской войны, а во-вторых, массовым притоком на службу в Россию иностранцев, среди которых было много откровенных авантюристов.

    Недостаток в специалистах московское правительство пополняло, в основном, за счет приглашения на русскую службу выходцев из Европы. Посетивший Москву в середине XVII в. немец Адам Эльшлегер насчитал до 1000 человек, служивших и торговавших в Москве лютеран и кальвинистов[403]. Особенно увеличилось количество иностранцев в Москве после того, как правительство в ходе военной реформы решилось на вербовку за границей целых полков из иностранцев. Одновременно с «немцами»[404], «на царское имя» в Россию охотно шли служить выходцы из западнорусских областей Речи Посполитой, из областей, занятых шведами по Столбовскому мирному договору, а также выходцы из православных государств: Греции, Сербии, Болгарии.

    Иностранный шпионаж осуществлялся, прежде всего, через официальных дипломатических представителей, которые перед отправлением в Москву получали соответствующие инструкции. О содержании этих инструкций можно судить по одной из них, составленной осенью 1634 г. для шведского представителя в Москве Петра Крузебьерна. Помимо своих прямых обязанностей, он должен был сообщать об устройстве, вооружении и состоянии русской армии. Докладывать о всех посольствах, прибывающих в Москву. Подробно узнавать о содержании дипломатической переписки и внешних договорах, торговых сношениях с другими странами и т. д. Для обеспечения успеха своей шпионской деятельности Крузебьерну предписывалось создать сеть информаторов из числа местных жителей[405].

    Особое внимание иностранные «резиденты» обращали на служилых иноземцев. В этом отношении представляет интерес отчет Эрика Пальмквиста, одного из участников шведского посольства, направленного в 1673 г. в Москву. В своем отчете он приводит список всех иностранцев, состоявших на русской службе с указанием страны их происхождения и русского города, в котором каждый из них находился на военной службе. Пальмквист не без основания полагал, что в случае войны с Россией, шведское правительство сумеет найти среди них союзников. В отчете шведского посла много внимания уделялось также состоянию русских крепостей, стратегически важных дорог, укрепленных районов и т. д.[406] Активно работала в Москве и польская разведка. Особый размах она приобретала во время военных действий. Так, например, в начале русско-польской войны 1632–1634 гг. воевода пограничного города Севска Михаил Еропкин прислал в Москву на имя царя важное сообщение. В донесении говорилось, что из Новгород-Северска прибыл шляхтич Ян Заболоцкий, который сообщил о предстоящей засылке из Польши в Москву лазутчиков под видом послов нейтральной Австрии с целью осмотра «порубежных городов и крепостей»[407].

    О значении, которое придавалось в России ведению контрразведки, говорит тот факт, что накануне очередной русско-польской войны 1653–1655 гг. делами по борьбе с иностранным шпионажем занимался лично глава правительства боярин Борис Иванович Морозов. К этому времени была уже разработана целая система контрразведывательных мероприятий по борьбе со шпионажем, которая постоянно совершенствовалась. В России, как и в других странах, в XVII в. еще не существовало органов, специально занимавшихся контрразведкой. Эти функции выполняли Посольский и Разрядный приказы. Причем между приказами существовало определенное разграничение в обязанностях. Если Посольский приказ занимался борьбой с дипломатическим шпионажем, то Разрядный ведал противодействием шпионам и лазутчикам в приграничных районах.

    Воеводам приграничных городов предписывалось всеми возможными способами постоянно собирать «вести» о ситуации на границе и сообщать их в Посольский или Разрядный приказы. В их обязанности входил обязательный допрос всех выходцев из соседних государств, а также русских «полоненников», возвращавшихся на родину. Уже в начале XVII в. при воеводах состояли «вестовщики» или лазутчики, которые засылались в приграничную зону соседних государств. Они набирались из служилых, посадских и торговых людей, а также из крестьян. Во время своих поездок за рубеж «вестовщики» заводили «знакомцев», через которых получали секретные сведения о замыслах противника. Важную помощь в добывании вестей оказывали русские купцы, торговавшие за границей. Ценная информация поступала от православного духовенства из Греции, Болгарии, Сербии и др. Велика была роль в получении нужных сведений иностранцев, бывших на русской службе или живших в России, а затем вернувшихся в Западную Европу.

    На территории Русского государства за подозрительными людьми устанавливалось негласное наблюдение. Так, в одном из наказов говориться, что «около того Исайкова двора тихо ходя надзирать, не объявятся ли у него также притылые рубежные люди, и чтоб тайным обычаем поймать не разсловя во многие люди»[408]. Наряду с активными методами борьбы со шпионажем использовались и превентивные. В частности, иностранцам было запрещено посещать Сибирь и юго-восточные районы страны (Астрахань и Поволжье), где проходили торговые пути в Персию, Бухару, Индию и на Кавказ. Их не допускали в расположение русских крепостей, особенно в приграничных районах. Непосредственное наблюдение за иностранными дипломатами, как уже отмечалось, осуществлял Посольский приказ. Для этой цели приказ использовал посольских приставов, набиравшихся из числа наиболее опытных служилых людей. Они не только заботились о повседневных нуждах иностранных послов, но и внимательно следили за ними. В инструкциях приставам указывалось, например, «чтобы к послам и к из посольским людем подозрительные иноземцы и русские люди никто не приходили, и ни о чем с ними не розговаривали, и вестей никаких им не рассказывали и письма никакого к ним не подносили».

    В случае появления у дипломатов подозрительных лиц, их предписывалось задерживать и препровождать в Посольский приказ. Причем задержание подозреваемых в шпионаже необходимо было производить «поотпустив от посольского двора» и ни в коем случае не «на дворе у послов и у ворот, чтобы то послом было не знатно и не сумнительно»[409]. Чтобы затруднить иностранцам сбор разведывательных сведений, на протяжении почти всего XVII в. им запрещалось носить русское платье и нанимать русских слуг. Кроме того, в городах, где было много «немцев», предусматривалось выделение специальных мест и районов для их проживания. Еще в середине XVI в. специально для иностранцев на Яузе была основана Немецкая слобода, предназначавшаяся, прежде всего, для проживания пленных, захваченных в Ливонской войне. В начале XVII в. слобода сгорела, и иностранцы жили непосредственно в Москве. В 1652 г., незадолго до начала войны с Польшей, московское правительство окончательно приняло решение выселить всех чужеземцев из столицы, и на месте прежней слободы была устроена новая иноземная слобода. Москвичи называли ее «Кукуй» по названию протекавшего здесь ручья.

    К превентивным мерам против иностранных разведок можно отнести и ужесточение наказаний за шпионаж. В Соборном уложении 1649 г. в одной из статей говорилось: «Кто захочет московским государством завладеть, или какое дурно учинить, и про то на него кто известит, и по тому извету сыщется про тое его измену допряма, и такова изменника по тому же казнить смертию»[410].

    Контрразведывательная деятельность Посольского и Разрядного приказов по обеспечению внутренней и внешней безопасности страны способствовала укреплению государственной власти в России. Однако службу контрразведки оставалась еще очень слабой, была рассредоточена по различным приказам и нуждалась в координации.

    Среди мер оборонительного характера, предпринятых московским правительством после окончания «смуты», было восстановление прежних посольских связей России. Сразу после вступления на престол Михаила Федоровича Романова правительство направило одновременно восемь посольств в различные страны с просьбой вступить в союз с Московским государством и оказать финансовую помощь[411]. Послы были направлены в Турцию, к ногайским татарам, в Австрию[412], к константинопольскому патриарху, в Данию, Крым, Персию, в Англию и Голландию. Недостаток опытных дипломатов привел к тому, что в этой роли часто выступали малосведущие люди. Отсутствие у них знаний и опыта в международных делах, препятствовало благоприятному исходу ряда переговоров.

    Так, например, безрезультатно закончилась весной 1613 г. миссия послов С. Ушакова и С. Заборовского к императору Матвею. Почувствовав неопытность русских дипломатов, австрийцы унижали их, как только могли. Три дня они учили Ушакова и Заборовского, как должно кланяться императору. В итоге, послы привезли от императора в Москву грамоту, в которой имя царя даже не упоминалось, а выражалось лишь сочувствие положению, в котором оказалась Россия[413]. Более удачной оказалась в том же 1613 г. миссия А. Зюзина в Лондон, где он получил согласие Джона Меррика быть посредником на переговорах России со Швецией. Не просто складывались отношения с Турцией и Крымом. Попытки склонить эти государства к союзу с Россией не принесли результатов. Турция предпочитала иметь свободу рук в борьбе против Московского государства, не связывая себя с Москвой союзными обязательствами.

    В 1618 г. в Европе началась Тридцатилетняя война (1618–1648), причиной которой стала борьба между католиками и протестантами в Чехии. Чехи отказались признать католика Фердинанда II императором и выбрали себе королем одного из протестантских князей Германии, Фридриха Пфальцкого, зятя английского короля Якова I. С подавления императором чешского восстания и началась Тридцатилетняя война. Ни у императора Фердинанда II, ни у его протестантских противников не было постоянного войска, поэтому они вынуждены были обратиться за помощью к другим странам. Так, постепенно, в войну втянулись все европейские государства. Не осталась в стороне и Россия. В 1621 г. Посольский приказ направил посольство Ю. Родионова и И. Фомина в Германию, Францию и Англию, с целью получить подробную информацию о ходе войны. Привезенный Фоминым статейный список позволил московскому правительству достаточно четко представить расстановку сил в войне. На стороне Фердинанда II выступали Лига католических князей Европы, Речь Посполитая и Испания. В противоположную коалицию входили Англия, Дания, Франция и Швеция. Российская дипломатия решила воспользоваться сложившейся ситуацией в Европе и обрести союзников. в борьбе против Польши за пересмотр позорного Деулинского перемирия. Однако попытки заключить союз с Англией и Данией не принесли результата[414]. Также безрезультатно закончились переговоры о союзе с Турцией и Швецией.

    Тем временем, в конце апреля 1632 г. в Польше умер король Сигизмунд III. На престол должен был вступить его сын Владислав IV. Поскольку короли в Польше избирались, а кроме Владислава были другие кандидатуры, для московского правительства было важно знать настроения и планы польского сейма. Не имея постоянных дипломатических представительств за рубежом, Посольский приказ вынужден был довольствоваться информацией, которая поступала от воевод порубежных городов. В основном воеводы получали ее от выходцев из литовских земель. Еще в марте от воевод поступили сведения о намерении Польши начать войну с Россией. «И король де и гетман Конецпольский приговорили, что нынешней де весною по траве идти им на твои государевы городы войною, не дожидаясь твоих государевых людей в Литовскую землю»[415]. В то же время после смерти Сигизмунда III стали приходить вести о том, что на сейме обсуждался вопрос о заключении мира с Россией и о возвращении ей занятых городов[416]. Эти противоречивые известия отражали реальное положение дел в Польше, где были и сторонники войны с Россией и противники. Однако у московского правительства на основе этих противоречивых сведений сложилось неверное представление о слабости Польши. В Москве посчитали, что будет достаточно одной демонстрации силы, чтобы склонить Речь Посполитую к пересмотру Деулинского перемирия.

    В августе 1632 г., так и не заручившись поддержкой Швеции и Турции, Россия начала войну с Польшей за Смоленск. В сентябре под Смоленск из Москвы выступило 32-тысячное войско под командованием боярина Михаила Борисовича Шеина. Польша не была готова к войне и не имела войск на границе. В октябре без особого сопротивления противника русская армия подошла к Смоленску, но с ходу взять хорошо укрепленный город воеводе Шеину не удалось. Началась длительная осада. К июню 1633 г. в войсках под Смоленском в общей сложности находилось свыше 100 тыс. человек. В это время российская дипломатия настойчиво добивалась союза против Польши с Турцией и Швецией. В обмен на союз московское правительство обещало шведскому королю содействие в получении польской короны. Однако смерть короля Густава II Адольфа положила конец надеждам России на союз со Швецией. Не дали ощутимых результатов и переговоры с Турцией. Таким образом, Россия оказалась в войне с Польшей без союзников.

    В августе 1633 г. на помощь польской армии с юга подошли войска крымских татар и казаков общей численностью до 80 тыс. человек. Московское правительство послало об этом известие воеводе Шеину, которое было перехвачено польской разведкой. Поляки сразу опубликовали эту новость в «подметных листах», которые распространили среди русских войск, состоявших почти на треть из иностранных наемников. В полках, сформированных из наемников, началась паника, дезертирство и отказ сражаться в обстановке численного превосходства противника. Между тем, в октябре 1633 г. польским полевым войскам удалось зайти в тыл русской группировки, осаждавшей Смоленск. Поляки полностью отрезали войска Шеина от продовольственного снабжения со стороны Можайска и Москвы, а также разорили резервные запасы в городе Дорогобуже.

    Русские войска, оставшись без подвоза продовольствия и боеприпасов, продолжали осаду города. Смоленск вот-вот должен был пасть, но неожиданно Шеин в декабре 1633 г. принял польское предложение сдаться. Полевое перемирие было подписано 29 января 1634 г. Несмотря на это, часть русских войск предприняла 21 февраля попытку вырваться из окружения, которая закончилась неудачей. По условиям договора о капитуляции русская армия сдавала всю артиллерию — 300 орудий, а вся армия сдавалась в плен. Шеину разрешалось вывести из окружения только 8 тыс. человек и 12 «именных» артиллерийских орудия[417].

    Расследование, проведенное позднее, показало, что капитуляция была результатом предательства части иноземных войск, в частности, англо-шотландского полка. Английский генерал Томас Сандерсон в решительный момент бросил свои позиции и укрепления, выдав, таким образом, полякам 500 русских солдат. Полковник Александр Юлиан Лесли Младший застрелил изменника прямо на поле боя в присутствии Шеина. Но царь Михаил Федорович счел предателями и командующего армией боярина Шеина, а также его заместителя окольничего Измайлова. По прибытии в Москву они были арестованы, преданы суду и 28 апреля 1634 г. казнены на Лобном месте в Москве. Им обоим отрубили головы, которые в течение двух недель были выставлены на пиках на Красной площади[418].

    После капитуляции русской армии польский король Владислав IV не смог взять Вязьму и приостановил наступление на Москву. Начавшиеся в тылу польской армии крестьянские выступления окончательно преградили путь Владиславу на столицу. В феврале 1634 г. крестьянское ополчение нанесло поражение полякам под городом Белым, где король потерял 4 тыс. человек. Партизанские действия русских повстанческих отрядов, ропот в польских войсках, уставших от войны, заставили Владислава в мае 1634 г. начать переговоры о мире. В июне 1634 г. в селе Поляново под Вязьмой был подписан мирный договор. По условиям договора Польша оставляла за собой все земли, захваченные по Деулинскому перемирию, но Владислав IV отказывался от притязаний на русский престол. В секретном протоколе к Поляновскому мирному договору указывалось, что Владислав отказывается от употребления титула «Царь Московский» или «Царь Русский», в обмен за уплату ему русской казной 20 тыс. золотых руб. в «иностранной валюте» — «дукатами веницейскими или голландскими гульденами»[419].

    Следствием поражения в Смоленской войне стал отход России от активной внешней политики на Западе. Значительно сократился обмен посольствами со странами Западной Европы. Неудачей закончилась и попытка руководителя Посольского приказа Ивана Тарасьевича Грамотина учредить в 1634 г. первое русское постоянное дипломатическое представительство за границей. В декабре 1634 г. он отправил в Стокгольм в качестве постоянного, «пребывательного», посла — Дмитрия Францбекова вместе с подьячим для письма. Однако первый русский резидент прожил в Швеции чуть более полугода[420].

    Российская внешняя политика конца первой половины ХУЛ в. отличалась осторожностью и желанием сохранять мирные отношения со своими соседями. Именно слабостью Русского государства можно объяснить сдачу в 1642 г. Турции Азова.

    В 1637 г. донские казаки совместно с отрядами запорожцев после длительной осады овладели сильно укрепленной турецкой крепостью Азовом, закрывавшей выход в Азовское море. Несмотря на неоднократные попытки Турции вернуть крепость, казаки удерживали ее В течение пяти лет. Казаки считались подданными московского царя, поэтому Турция неоднократно заявляла России протесты на их действия. По отношению к Константинополю Москва вела себя очень осторожно и готова была помочь Турции вернуть Азов. В 1641 г. в Константинополь было направлено посольство Б. Лыкова и А. Буколова. Посольство должно было объяснить султану, что Азов взят без ведома государя и царь постарается склонить казаков сдать город[421].

    В мае 1641 г. турецкий султан Ибрагим I осадил Азов, но казакам удалось отбить 24 приступа турок. Во время осады две трети казаков (8 тыс. чел.) погибли. Турки, потеряв 20 тыс. человек, 26 сентября сняли осаду. Понимая, что собственными силами город не удержать, казаки обратились в Москву с просьбой о поддержке. 3 января 1642 г. собрался Земский собор, чтобы решить судьбу Азова. Многие участники собора высказывали мнение в пользу удержания Азова. Однако Россия, при отсутствии союзников, не была готова к войне с Оттоманской империей. В 1642 г. казаки вынуждены были оставить Азов. Возникла реальная угроза объединенного выступления Речи Посполитой и Турции против Московского государства. С целью выяснить действительные намерения своих противников московское правительство направило к молдавскому господарю Василию Лупу в город Яссы Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина. Находившаяся под гнетом Турции, Молдавия доброжелательно относилась к России. По тайному договору между русским царем и молдавским господарем было условлено, что Нащокин поступит на службу к Василию Лупу и будет выполнять его личные указания и распоряжения. Таким образом, служба у молдавского господаря обеспечивала московскому посланнику надежное прикрытие.

    Направление Нащокина в Яссы не было случайным. Этот город находился на пересечении путей, ведущих из Турции на Украину, в Польшу и далее — в Западную Европу. Русское правительство ставило перед Ординым-Нащокиным задачу выяснить планы Польши и Турции относительно военных приготовлений к войне против России. Вскоре Афанасий Лаврентьевич устанавливает связи с греческими монахами, молдавскими купцами, с одним из приближенных Лупу Исайей Остафьевым и другими людьми, располагавшими нужной информацией. С целью соблюдения мер безопасности Ордин-Нащокин вводит для написания донесений тайнопись, требует, чтобы его сообщения доставлялись прямо к руководителю Посольского приказа. В письме к казначею Богдану Дубровскому от 11 апреля 1643 г. он жалуется на подьячего Посольского приказа Мину Леонтьева за несоблюдение им элементарных требований конспирации. Леонтьев, вручая проезжую грамоту купцу Артемию Яковлеву, направлявшему в Яссы, неосторожно сказал купцу, чтобы тот нашел в Яссах «русского человека», который «послан от нас… для дела». В письме Афанасий Лаврентьевич просит узнать Дубровского, «ведомо ли про то Григорью Львову», и просил, чтобы тот «ево, собаку, от таких росказов унел»[422]. Миссия Нащокина в Молдавию, закончилась успехом. Она имела своим следствием урегулирование отношений России с Турцией и Польшей, а также укрепила связи Москвы с Молдавией.

    В полной мере талант Нащокина как дипломата и политика раскрылся в 1667–1671 гг., когда он находился во главе Посольского приказа. За короткое время Ордин-Нащокин реорганизовал и значительно усилил роль этого учреждения в выработке и проведении внешней политики России. Особое внимание Афанасий Лаврентьевич уделял сбору и обработке информации о событиях за пределами государства. В наказах русским послам он постоянно ставит задачу собирать и регулярно присылать в приказ сведения о положении дел в той или иной стране. С той же целью по инициативе руководителя Посольского приказа была установлена почтовая связь с Вильно и Ригой. Он же активно развивал практику перевода иностранных газет и вестовых писем, из которых составлялись сводные выписки — «Куранты», помогавшие московскому правительству ориентироваться в международных отношениях. Благодаря стараниям Нащокина, а также его преемника на должности руководителя Посольского приказа Артамона Сергеевича Матвеева, русская дипломатия и дипломатическая разведка постепенно выходят из кризиса и начинают работать на равных с другими европейскими странами.

    В 1645 г. умер царь Михаил Федорович. Новым царем стал его 16-летний сын Алексей Михайлович (1645–1676). Начало царствования царя Алексея было омрачено появлением очередного самозванца, который стал предъявлять претензии на московский трон. В 1645 г. русские послы, приехавшие в Польшу, узнали, что там находится человек, выдающий себя за сына Василия Шуйского. Над Россией нависла реальная угроза повторения событий «смутного» времени. Московскому правительству достаточно быстро удалось установить настоящее имя самозванца. Им оказался подьячий Тимофей Анкудинов (1617–1653) Он был сыном вологодского купца Дементия Анкудинова, торговавшего холстиной. Анкудинов получил по своему положению достаточно хорошее воспитание и женился на внучке вологодского архиепископа Нектария. Ведя беспорядочную и разгульную жизнь, Тимофей Анкудинов быстро растратил приданое жены и остался без средств. В поисках заработка он перебрался в Москву, где получил место подьячего приказа Новой Чети, ведавшего питейными доходами. Здесь Тимофей подружился с одним из своих сослуживцев, тоже подьячим Константином Конюховым.

    Продолжая прежний образ жизни, Анкудинов совершил растрату в 100 рублей, сумму достаточно внушительную по тому времени. Чтобы избежать наказания, Анкудинов и Конюхов решили бежать из страны, предварительно ограбив на 200 рублей царскую казну. В ночь перед побегом Тимофей Анкудинов поджег свой собственный дом, из которого предварительно отвез на двор к своему другу из Разбойного приказа Ивану Пескову малолетних детей, сына и дочь. В пожаре погибла жена Анкудинова. Долгое время думали, что он тоже сгорел. Тем временем, Анкудинов вместе с Константином Конюховым бежал за литовский рубеж. Достигнув проселочными дорогами Новгород-Северска, беглецы пробрались отсюда в Краков, где Анкундинов был представлен польскому королю Владиславу под именем Ивана Каразейского, воеводы вологодского и наместника Перьми Великой. Конюхов назвался его слугой под фамилией Конюховский.

    Из Литвы самозванец со своим слугой отправился через Галицию и Молдавию в Константинополь, где Анкундинов стал выдавать себя за «государскаго сына Шуйского». В Турции Анкудинов нашел поддержку у великого визиря и стал через него просить султана дать ему людей, чтобы идти «на московские украины». Самозванец уверял, что «русские люди против него стоять не будут»[423]. За оказанную помощь Анкудинов обещал султану Астрахань с пригородами. Однако в Константинополе вскоре потеряли к самозванцу всякий интерес. Этому способствовала деятельность русских послов стольника Телепнева и дьяка Кузовлева, которые представили великому визирю неопровержимые улики самозванства Анкудинова. После этого он вместе с Конюховым появляется в Риме, где принимает католичество. В конце 1649 г. Анкудинов пришел на Украину к гетману Богдану Хмельницкому.

    Здесь уже второй год шла война украинского народа против Польши. Еще 8 июня 1648 г. Хмельницкий написал письмо Алексею Михайловичу о желании всей запорожской армии признать царя своим защитником[424]. Однако просьба Хмельницкого осталась без ответа, поскольку пришла в самый разгар народного восстания в Москве: 1 июня 1648 г. «простой народ» хотел подать челобитную «на неправды и насилия», чинимые боярами, царю Алексею Михайловичу. Но стрельцы стали разгонять челобитчиков плетьми. В ответ в стрельцов полетели камни. На следующий день во время крестного хода толпа народа окружила царя и вручила ему челобитную. Народ требовал немедленно выдать особенно ненавистных ему притеснителей: бояр Плещеева, Траханиотова, Морозова.

    Попытки бояр успокоить восставших ни к чему не привели. На сторону народа перешли стрельцы, были разгромлены дома окольничего Траханиотова, возглавлявшего Пушкарский приказ, купца Василия Шорина и др. Восстание разрасталось с каждым днем, и вскоре Москва оказалась фактически в руках восставших. Слухи о восстании в Москве быстро распространились по всей России. Народные выступления начались в Козлове, в Сольвычегодске, Курске. Осенью 1648 г. произошли волнения в Чугуеве, Томске, Нарыме и других городах. Волнения из городов перебросились в деревню. В январе 1649 г Земский собор принял «Соборное Уложение», которое оформило в России крепостное право. Началась новая волна выступлений. Крестьяне бежали от своих помещиков к казакам на Дон и на Украину. В 1650 г. вспыхнули восстания в Пскове и в Новгороде. Народные выступления не затухали вплоть до начала 60-х гг. XVII в.

    Появление самозванца в такой сложной внутриполитической обстановке в России представляло прямую угрозу Русскому государству. К известию о том, что Богдан Хмельницкий предоставил убежище претенденту на московский трон, в Москве отнеслись весьма настороженно. Теплый прием, оказанный Хмельницким Анкудинову, можно объяснить желанием гетмана оказать давление на Москву и добиться от нее помощи в борьбе с Польшей. Не исключено, что Хмельницкий, ища поддержки у Москвы, одновременно готовился к действиям против нее в том случае, если никакой поддержки не будет оказано[425]. Московское правительство, получив от русских купцов известие о местонахождении самозванца, обратилось к польскому правительству с просьбой выдать Анкудинова.

    Польский король, заинтересованный на тот момент в дружбе с Россией, потребовал от Хмельницкого выдать его московским послам. Хмельницкий вначале ответил королю, что Анкудинова на Украине нет, распорядившись, тем временем, перевести его из Лубен в Киев, а потом в Черкассы. Затем гетман стал говорить, что «у нас здесь то же, что на Дону: кто откуда ни придет — выдачи нет». Наконец Хмельницкий пообещал прислать «вора Тимошку» к русскому государю со своими посланцами. Московское правительство направило к Богдану Хмельницкому посла Петра Протасьева, чтобы он арестовал и привез самозванца в Россию. Однако в Чигирине Протасьев получил от гетмана только «поимочный лист». Сам самозванец уже покинул Украину. От московских купцов в Стокгольме стало известно, что Хмельницкий снабдил Анкудинова особым рекомендательным письмом к князю Ракоци и направил его в Трансильванию. Хмельницкий просил Ракоци использовать Анкудинова как посредника в переговорах со Швецией об оказании помощи в войне против Польши.

    В 1650 г. с рекомендательным письмом от Ракоци Анкудинов появился в Стокгольме. В Швеции самозванцу был оказан радушный прием. Анкудинов нашел покровителей среди государственного канцлера Оксенстиерна и секретаря иностранных дел Розенлиндта, которые добились для самозванца аудиенции у королевы Христины. Русские купцы в Стокгольме сообщили в Москву о прибытии «Тимошки» в Швецию. Московское правительство направило в Стокгольм подьячего Якова Козлова, но Анкудинова там уже не было. Он с разрешения властей обосновался в шведской Лифляндии, откуда иногда выезжал в немецкие вольные города и княжества. Самозванец стал особенно опасен в 1650 г., когда, узнав о восстании в Пскове и Новгороде, попытался установить связь с восставшими из Риги. Москва слала в Швецию одного гонца за другим, настойчиво требуя выдать самозванца, но Оксенстиерн и Розенлиндт усердно защищали Анкудинова.

    В 1652 г. русские купцы без помощи шведского правительства попытались задержать «вора Тимошку». Несколько новгородских купцов во главе с Иваном Тетериным и Максимом Воскобойниковым захватили самозванца в Ревеле[426]. Купцы передали Анкудинова в руки шведского губернатора Эрика Оксенстиерна, но шведы дали самозванцу уйти. Русскому посланнику дворянину Челищеву в Ревеле выдали только Конюхова, который был отправлен в Москву. После этого к поиску и поимке Анкудинова московское правительство подключило находившегося на русской службе дипломатического агента англичанина Джона Гебдона, который был послан в Голландию. Проезжая через Ригу, Гебдон узнал, что «Тимошка» скрывается в Данциге. Он сообщил об этом в Москву, откуда пришел приказ схватить Анкудинова.

    Однако покровители Анкудинова — лютеранские священники — перевезли его в Любек, а оттуда в Гамбург. Джон Гебдон преследовал его по пятам. Анкудинов попытался скрыться сначала в Амстердаме, а затем во Фландрии, но Гебдон выследил его и там. Из Амстердама самозванец направился в Лейпциг, а затем в Виттенберг. Отсюда Анкудинов приехал в город Нейштадт, находившийся во владениях герцога Голштинии Фридриха. Здесь его и подкараулили двое граждан города Любека — Гуго Шокман и Ян фон Горн. Они схватили самозванца и выдали его Фридриху, который заключил Анкудинова под стражу. Заинтересованные в торговых льготах в Новгороде и Пскове, купцы дали знать об этом новгородскому купцу Петру Микляеву, уполномоченному московским правительством добиваться от европейских монархов и князей выдачи самозванца. Не возражал против выдачи Анкудинова русским властям и Фридрих. В 1634 г. его послы Крузиус и Брюгеман самовольно заключили в Москве чрезвычайно выгодный для русской стороны торговый договор, который Голштиния отказалась ратифицировать. Россия была заинтересована в договоре, все подлинные акты о котором остались в Москве. Фридрих согласился выдать самозванца в обмен на все подлинные документы, касавшиеся договора.

    Посольский приказ направил к Фридриху своего представителя Василия Шпильку, который хорошо знал самозванца. На очной ставке Анкудинов попытался уйти от ответа, утверждая, что не знаком с Василием Шпилькой и что царские грамоты о его выдаче поддельные. Однако под давлением неопровержимых улик самозванцу пришлось во всем сознаться. Голштинское правительство, заинтересованное в льготной торговле с Россией, не стало его защищать и выдало Москве. По дороге в Травемюнде, где он должен был быть посажен на корабль, Анкудинов попытался покончить с собой. Он «нарочно выбросился из повозки, упал на голову и подвалился под колесо, надеясь так покончить с собою». Но эта попытка не удалась, и Анкудинов в целости и сохранности был доставлен в Россию. «В общем, он был все время довольно весел, вплоть до приезда в Новгород, здесь он начал печалиться и уже от Новгорода до Москвы не желал ни есть, ни пить».

    В Москве после очной ставки с матерью, которая постриглась к тому времени в монахини, Тимофей Анкудинов был подвергнут пыткам и четвертован. В день казни Анкудинова 28 декабря 1653 г. приехавшего в Москву польского посла специально провезли мимо места казни, чтобы показать, что самозванца больше нет.

    Особенностью операции по поимке Анкудинова было то, что в ней самую активную роль сыграли «торговые люди». В отсутствии постоянных дипломатических представительств за рубежом московское правительство удачно использовало купцов, возложив на их плечи самую ответственную задачу: сбор сведений о самозванце и подготовку его выдачи российским властям. Вместе с тем, в деле Анкудинова, который почти 10 лет безнаказанно выдавал себя за русского царя, отчетливо проявилась слабость русской разведки. Видимо этим обстоятельством было вызвано учреждение царем Алексеем Михайловичем в 1654 г. особой канцелярии — Приказа тайных дел.

    Приказ тайных дел находился при государе и служил своеобразным органом контроля над государственными учреждениями и лицами, находившимися на государственной службе[427]. Он располагался во дворце, и царь сам часто принимал участие в расследовании многих дел и составлении бумаг. Штат Приказа тайных дел был не велик. Он состоял из дьяка и человек десяти подьячих. Если другие приказы возглавлялись боярами и думными людьми, то в состав этого приказа они не входили. Подьячие Приказа тайных дел посылались вместе с послами за границу, направлялись на посольские «съезды», где собирались представители воюющих сторон для заключения мирных договоров, а также находились при воеводах во время военных действий. Подьячие должны были следить за действиями послов и воевод и обо всем доносить государю.

    В ведении приказа, кроме того, находились наблюдение за подозрительными лицами и иностранцами, рассмотрение писем и доносов на имя царя. Однако этими разведывательными и контрразведывательными функциями деятельность Приказа тайных дел не ограничивалась. С 1663 г. к нему перешла часть функций Приказа Большого дворца по управлению царским хозяйством, охране и обслуживанию царской семьи. В ведомстве приказа числились даже два стекольных завода. За все время существования Приказа тайных дел должность дьяка, то есть руководителя, в нем занимали четыре человека: Томила Перфильев, Дементий Башмаков, Федор Михайлов и Иван (он же Данило) Полянский. Все они были незнатного происхождения, но по чину приглашались за царский стол наравне с самыми родовитыми боярами. Дьяк приказа должен был всегда находиться поблизости от царя на случай, если понадобится для какого-либо спешного, секретного поручения. В его обязанности входило организовывать тайную охрану, сопровождать царя во время походов и выездов на охоту и богомолье. Дьяк одним из первых встречал иностранных послов при посещении ими Кремлевского дворца и одним из последних провожал их.

    Для работы в Приказе тайных дел отбирались наиболее проверенные и способные, хорошо знающие грамоту, сообразительные подьячие из других приказов. Они проходили специальную школу обучения, созданную при Спасском монастыре. Служба в Приказе тайных дел и усердие при выполнении личных поручений царя способствовали успешному продвижению по служебной лестнице. Подьячие Приказа тайных дел назначались дьяками в другие приказы, а дьяки становились думными дьяками (т. е. низшими чинами членов Боярской думы). Но и тогда они продолжали оставаться особо доверенными царскими чиновниками и привлекались к выполнению все тех же секретных заданий.

    Когда нужно было доставить особо важное, секретное письмо иностранному правителю, собственному послу или воеводе, царь посылал запечатанный пакет не с обычным гонцом, а с одним из подьячих Приказа тайных дел. При этом подьячему давались дополнительные задания разведывательного характера: разузнать стороной то, что лично интересовало царя, собрать сведения о настроении населения, провести наедине с некоторыми лицами доверительные беседы по вопросам, перечисленным в тайном наказе царя. Нередко подьячим предписывалось скрывать свое истинное место службы и выдавать себя за служащего другого приказа, т. е. действовать «под прикрытием».

    Подьячие Приказа тайных дел и посольские дьяки, ведавшие поддержанием связи с царскими представителями в зарубежных странах, нередко прибегали к зашифрованной переписке. Ключ к расшифровке этих посланий не записывался, а заучивался наизусть. Существовали различные варианты тайнописи. Как правило, она составлялась по одному из наиболее примитивных способов зашифровки, получившему название «тарабарской грамоты». Писцы, например, прибегали к написанию фраз в обратном порядке, составляя своеобразные криптограммы, иногда не дописывали буквы — такой шрифт назывался «полусловицей»[428].

    Учреждение Приказа тайных дел стало одним из этапов на пути формирования разведки как профессиональной государственной службы. С его появлением происходит некоторое перераспределение функций в государственном аппарате. Внешняя разведка и контрразведка все больше переходят из ведения Посольского и Разрядного приказов в ведение Приказа тайных дел. Хотя по-прежнему эти и другие приказы продолжают выполнять разного рода ответственные задания разведывательного характера.

    Таким образом, за все время существования Московского государства разведки как единой государственной службы создано не было. Не было и единого ведомства, которое бы ею руководило. Но, хотя разведка организационно не выделилась в особую структуру, она стала важной постоянной функцией государства, приобрела систематический и целенаправленный характер.

    После кончины Алексея Михайловича в 1676 г. его сын Федор Алексеевич (1676–1682) поспешил упразднить Приказ тайных дел. Но пройдет совсем немного времени, и другой сын Алексея Михайловича — Петр вспомнит об отцовском приказе.


    Примечания:



    2

    Фроянов И. Я. Указ. соч. Л., 1980. С. 187–188.



    3

    Там же.



    4

    Пузыревский А. История военного искусства в средние века (V–XVI вв.). В 2-х ч. Ч. 1. СПб., 1884. С. 56–58.



    25

    Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 365. Лев Диакон сообщает, что Игорь был взят в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое. См .Лев Диакон. История. M., 1988. С. 57.



    26

    Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 120.



    27

    Путилов Б. И. Древняя Русь в лицах. СПб., 2000. С. 233.



    28

    Плетнева С. А. Хазары. М., 1986. С. 70.



    29

    Гумилев Л. Н. Указ. соч. С. 142.



    30

    Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. М., 1991. С. 124.



    31

    Лев Диакон. Указ. соч. С. 44.



    32

    Гумилев Л. Н. Указ. соч. С. 156.



    33

    Гумилев Л. Н. Указ. соч. С. 156.



    34

    Там же. Возможно, что это предложение было сделано Калокиром позже, после убийства Никифора Фоки заговорщиками и воцарения Иоанна Цимисхия. См.: Лев Диакон. Указ. соч. Комментарии. С. 188.



    35

    Воинские повести Древней Руси. Л., 1985. С. 23.



    36

    Там же. С. 23–24.



    37

    Татищев В. Н. История Российская. Т. 2. М., 1996. С. 51.



    38

    Лев Диакон. Указ. соч. С.57.



    39

    Там же. С. 58.



    40

    Там же. С. 58.



    41

    Лев Диакон. История. Дополнения. М., 1988. С. 123.



    42

    Лев Диакон. История. М., 1988. С. 124.



    250

    Каргалов В. В. Конец ордынского ига. С. 60.



    251

    Там же. С. 69.



    252

    Принимая польскую корону, Ягайло присоединял к ней свои литовско-русские владения. Уния была личная и не нашла широкой поддержки у литовской шляхты, а также у литовско-русских князей.



    253

    По Городельской унии Литва признавалась самостоятельным субъектом международных отношений в Европе. Внешняя политика Литвы не зависила от Польши в том смысле, что Литва могла самостоятельно сноситься с другими государствами. Но выступать на международной арене оба государства должны были совместно.



    254

    Похлебкин В. В. Указ. соч. С. 84.



    255

    История внешней политики России. Конец XV–XVII вв. С. 127.



    256

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 29–30.



    257

    Там же. С. 37.



    258

    Там же. С. 40.



    259

    ПСРЛ. T. XXIII. С. 160. Владения княжества Литовского включали тогда верхнее течение Оки.



    260

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 40.



    261

    Там же. T. XXV. С. 297.



    262

    Татищев В. Н. Там же.



    263

    Там же.



    264

    Там же. С. 41.



    265

    Значение этого события историки считают не менее важным, чем стояние на реке Угре 1480 г. Горский А. А. даже полагает, что «моментом начала независимого существования Московского государства можно вполне считать 1472 год». См.: Горский А. А. О времени и обстоятельствах освобождения Москвы от власти Орды // Вопросы истории. 1997. № 5. С. 32.



    266

    Базилевич К. В. Указ. соч. С. 103.



    267

    Крагалов В. В. Конец ордынского ига. С. 77.



    268

    Горский А. А. Указ. соч. С. 26.



    269

    Греков И. Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. М., 1963. С. 184–187.; Базилевич К. В. указ соч. С. 102–118.



    270

    Горский А. А Указ. соч. С. 26.



    271

    Каргалов В. В. Указ. соч. С. 79.



    272

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 67.



    273

    Там же. С. 68.



    274

    Карамзин H. М. Предания веков. М., 1988. — С. 471.



    275

    ПСРЛ. T. XXVI. С. 263.



    276

    Там же.



    277

    Там же. T. XXV. С. 327.



    278

    Татищев В. Н. С. 69.



    279

    Там же. С. 70.



    280

    ПСРЛ. T. XXVI. С. 264.



    281

    Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV вв. Л., 1976. С. 77, 79–80, 81, 85–90, 92–94, 19–27, 33–42.



    282

    Карамзин H. М. Указ. соч. С. 474.



    283

    Базилевич К. В. Указ. соч. С. 154–155.



    284

    ПСРЛ. T. XIX. С. 7–8.



    285

    Там же. T. XX. Ч. 1.С. 346.



    286

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 71.



    287

    Там же. T. XII. С. 203.



    288

    Сборник Русского исторического общества (далее — Сб. РИО). Т. 41. С 377.



    289

    Cб. РИО. Т. 41. СПб, 1884. С. 61.



    290

    Там же. С. 89, 375.



    291

    Cб. РИО. T. 41. — СПб., 1884. С. 166–167.



    292

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 78.



    293

    Там же. С. 80.



    294

    Там же. С. 92.



    295

    Сб. РИО. Т. 41. С. 324.



    296

    Хроника Быховца. — М., 1966. С. 115–116.



    297

    Сб. РИО. Т. 41. С. 377.



    298

    Хроника Быховца. С. 116.



    299

    Cб. РИО. Т. 41. С. 417, 419, 420.



    300

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 101.



    301

    Там же. С. 102.



    302

    Наследник царевича Касима, которому по договору 1445 г. в Мещерской земле на территории Московского княжества был выделен особый удел.



    303

    См.: Сыроечковский В. Е. Мухаммед-Гирей и его вассалы // Учен, записки Московского гос. университета. Вып. 61. М., 1940. С. 49–53.



    304

    Там же. С. 243.



    305

    Сб. РИО. Т. 95. СПб., 1885. С. 168, 497.



    306

    Сыроечковский В. И. Указ. соч.; Шмидт С.О. К характеристике русско-крымских отношений второй четверги XVI в. // Международные связи России до XVII в. М., 1961. С. 366–375; Кузнецов А. Б. Дипломатическая борьба России за безопасность южных границ (первая половина XVI в.). Минск, 1986. С. 56, 91, 97, 104.



    307

    История внешней политики России. Конец XV–XVII вв. С. 129.



    308

    Персидский шах Измаил.



    309

    Литовский великий князь и польский король Сигизмунд I.



    310

    Сб. РИ0. T. 95. СПб., 1895. С. 109–110.



    311

    Там же. С. 230, 232.



    312

    Там же. С. 234.



    313

    Мануил — гонец от каффинского санджака к Василию III.



    314

    Имеется в виду турецкий султан Сулейман I.



    315

    Крымский хан Мухаммед-Гирей.



    316

    Сб. РИО. Т. 95. С. 671, 681–682.



    317

    Там же. С. 630, 672, 681, 702–704.



    318

    Похлебкин В. В. Указ. соч. С. 100.



    319

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 123.



    320

    Каргалов В. В. На степной границе. М., 1974. С. 56–72.



    321

    Сб. РИО. Т. 35. СПб., 1892. С. 68–72.



    322

    Там же; С. 105–107. Этим титулом Иван III давал понять, что Москва претендует на все земли, которые входили в состав Киевской Руси.



    323

    «Можаетин» — житель Можайска, вероятно, купец.



    324

    «Замятия» — конфликт.



    325

    «Межи Латыны и межи нашего христьянства» — между католиками и православными.



    326

    «Владыка смоленский» — смоленский епископ, впоследствии киевский митрополит Иосиф, сторонник церковной унии с папой Римским.



    327

    «Отметник Сопега» — речь идет об Иване Семеновиче Сапеге, писаре литовской великокняжеской канцелярии. Назван «отметником» потому, что перешел из православной веры в католическую.



    328

    Великий князь Литовский Александр.



    329

    Великая княгиня Елена, дочь великого князя Московского Ивана III, жена великого князя Литовского Александра.



    330

    «Отсхитити» — отторгнуть, отнять.



    331

    Сб. РИО. Т. 35. — С. 273–274.



    332

    Похлебкин В. В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. Выпуск II. Книга 1. Войны и мирные договоры. Справочник. — М., 1995. — С. 364.



    333

    История внешней политики России. Конец XV–XVII век. — С. 116.



    334

    В Европе Русское государство по названию столицы, предпочитали называть «Московией».



    335

    См.: Казакова Н. А. Западная Европа в русской письменности XV–XVI вв. — Л., 1980. — С. 75–81.



    336

    Сб. РИО. Т. 53. — СПб., 1887. — С. 233–234.



    337

    Сб. РИО. Т. 35. — СПб., 1882. — С. 86, 449.



    338

    Кром M. М. Православные князья в великом княжестве Литовском в начале XVI в. // Отечественная история. — 1994. № 4, С. 149.



    339

    Cам Михаил Глинский был католиком. В письме императору Максимилиану он признавался, что сознательно выдает себя за защитника православия, «пока не вернет себе прежнего положения при королевском дворе» и просит за это прощение «у императора, Святой римской церкви и всех католиков». См.: Кром M. М. Указ. соч. — С. 151.



    340

    Зимин А. А. Новое о восстании Михаила Глинского в 1508 году// Советские архивы. — 1970. — № 5. — С. 70–71.



    341

    Зимин А. А. Новое о восстании Михаила Глинского в 1508 году// Советские архивы. — 1970. — № 5. — С. 71.



    342

    Тяжелая противоконная пехота с огнестрельным оружием.



    343

    Похлебкин В. В. Указ. соч. — С. 372.



    344

    Похлебкин В. В. Татары и Русь. С. 111.



    345

    Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. СПб., 1993. С. 200.



    346

    Приказная система государственного управления ведет свое начало от приказа (в буквальном смысле слова) как разового поручения. Первые центральные государственные учреждения появились в конце XV в. и имели военное назначение.



    347

    Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая II. Книга 1. М., 1998. С. 16.



    348

    Белокуров С. А. О Посольском приказе. М., 1906. С. 26.



    349

    Cм.: Белокуров С. А. Указ. соч. С. 99–105; История внешней политики России. Конец XV–XVII века. С. 348–371.



    350

    Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Россия времен Ивана Грозного. М., 1982. С. 84.



    351

    Разин Е. А., Крупченко И. Е., Синельников П. С. История военного искусства. T. I. М., 1956. С. 64–65.



    352

    Оськин Г. Возникновение и развитие службы Генерального штаба в русской армии // Военно-исторический журнал. 1969. № 3. С. 91–97.



    353

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 166.



    354

    Там же. С. 169.



    355

    Там же. С. 171.



    356

    См.: Похлебкин В. В. Татары и Русь. С. 119–123.



    357

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 173.



    358

    Там же. С. 74.



    359

    Там же. С. 75.



    360

    Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Указ. соч. С. 62.



    361

    Татищев В. H. Указ. соч. С. 179.



    362

    Там же. С. 181.



    363

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 181.



    364

    Там же.



    365

    Там же. С. 190.



    366

    Похлебкин В. В. Татары и Русь. С. 129.



    367

    Царями в летописях называются казанские и крымские ханы.



    368

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 192.



    369

    Там же. С. 202.



    370

    Там же. С. 206.



    371

    Там же. С. 207.



    372

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 218.



    373

    Там же. С. 245.



    374

    Сакма — след зверя, а также след колеса, оставленный в степи копытами коней, колесами телег. Позднее сакма означала всякую проторенную, испытанную, проверенную дорогу.



    375

    Разрядная книга 1475–1598 гг. М., 1966. С. 149–150.



    376

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 245–246.



    377

    Акты Московского государства. T. I. СПб., 1889. С. 3.



    378

    Подробнее об уставе 1571 г. см.: Епифанов. П. П. Войско и военная организация // Очерки русской культуры XVI века. Ч. 1. М., 1977. С. 371–378.



    379

    Вернадский Г. В. История России. Московское царство. Ч. 1. М., 2000. С. 92.



    380

    Сб. РИО. Т. 71. СПб., 1892. С. 470.



    381

    Жмудь, или Жемайтия — историческая область на северо-западе современной Литвы.



    382

    Опубликованные документы по «делу Глебовича» см.: Дневник Люблинского сейма 1569 года. СПб., 1869, С. 156–160, 161, 162, 293–300; Сб. РИО. Т. 71. С. 137, 338, 470, 805. Архивные материалы цитируются в кн.: Флоря Б. Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI — начале XVII в. М., 1978. С. 33–34.



    383

    Г. В. Вернадский, со ссылкой на H. М. Карамзина, указывает, что Ян Глебович входил в группу польско-литовской оппозиции, которая обратилась к Ивану Грозному в 1572 г. с предложением выдвинуть и поддержать его кандидатуру на польский престол. См.: Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 138.



    384

    Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582). СПб., 1889. С. 103–105.



    385

    Исследователи предполагают, что автором был секретарь короля Сигизмунда II Августа Венцеслав Николаевич.



    386

    Михаил Литвин. О нравах татар, литовцев и московитян / Перев. В. И. Матузовой. М., 1994. С. 95, 96.



    387

    Штаден Г. О. О Москве Ивана Грозного: Записки немца опричника. Л., 1925. С. 58.



    388

    Платонов С. Ф. Лекции по русской истории: Учебник русской истории. СПб., 1993. С. 251.



    389

    Предок Романовых приехал на Русь из «Прусс», в XIV в. Его потомки были впоследствии известны под именем Кошкиных, Захарьиных и Романовых (от имени Романа Юрьевича Захарьина). В 1547 г. дочь Романа Юрьевича Анастасия вышла замуж за Ивана IV, и, таким образом, Романовы стали родственниками царя.



    390

    Слухи распространялись политическими противниками Годунова князьями Романовыми и Бельскими. Цель заключалась в том, чтобы подорвать доверие народа к Годунову как к законному царю. См.: Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 201.



    391

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 292.



    392

    Скрынников Р. Г. Социально-политическая борьба в Русском государстве в начале XVII в. Л., 1985. С. 116.



    393

    Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 212–213.



    394

    Татищев В. Н. Указ. соч. С. 298.



    395

    Там же. С. 338.



    396

    Р. Г. Скрынников высказывает предположение, что Лжедмитрий II был ставленником Болотникова. Поляки использовали казачество в своих собственных целях, видя в нем, в первую очередь, разрушительную силу. См.: Скрынников Р. Г. Проблемы гражданской войны в России в начале XVII в. // Реализм исторического мышления. Проблемы отечественной истории периода феодализма: Тезисы докладов и сообщений. М., 1991. С. 230.



    397

    Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 226.



    398

    Татищев В. И. Указ. соч. С. 338.



    399

    Джон Меррик имел несколько поместий в России, хорошо говорил по-русски и пользовался уважением у русского дворянства. В 1622 г. он стал первым иностранным представителем (послом) при русском дворе в Москве.



    400

    Вернадский В. В. Указ. соч. С. 287.



    401

    Разин Е. А. История военного искусства. Т. 3. М., 1961. С. 274–275.



    402

    Онисим Михайлов. Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки. Ч. I. СПб., 1777. С. 80.



    403

    Платонов С.Ф. Сочинения по русской истории. Т. 2. М., 1994. С. 543.



    404

    В России «немцами» называли всех тех, кто не говорил по-русски.



    405

    Лубянка 2/Под ред. В. А. Соболева. М., 1992. С. 92.



    406

    Там же. С. 92.



    407

    Там же. С. 92.



    408

    Там же. С. 97.



    409

    Там же. С. 97.



    410

    Там же. С. 98.



    411

    История внешней политики России. Конец XV–XVII вв. Указ. соч. С. 214.



    412

    Официальное название: Священная Римская империя германской нации.



    413

    История внешней политики России. Конец XV–XVII вв. Указ. соч. С. 215.



    414

    Там же. С. 224.



    415

    Цит. по: История внешней политики России. Конец XV–XVII вв. Указ. соч. С. 232.



    416

    Там же. С. 232.



    417

    Похлебкин В. В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет. Указ. соч. С. 440.



    418

    Там же. С. 440.



    419

    Там же. С. 443.



    420

    История внешней политики России. Конец XV–XVII вв. Указ. соч. С.393.



    421

    Там же. С. 241.



    422

    Галактионов И. В. Ранняя переписка A. Л. Ордина-Нащокина (1642–1645). Саратов, 1968. С. 55.



    423

    Русский биографический словарь. T. II. СПб., 1900. С. 153.



    424

    Вернадский В. В. Указ. соч. С. 408.



    425

    Там же. С. 415.



    426

    Курц. Б. Г. Состояние в России в 1650–1655 гг. по донесениям Родеса. М., 1914. С. 73.



    427

    Очерки истории российской внешней разведки. Т. 1. М., 1996. С. 36–42.



    428

    Лубянка 2 / Под ред. В. А. Соболева. М., 1992. С. 89–90.








    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке