50. КАЗАЧЕСТВО И ПРАВОСЛАВИЕ

Укрепление позиций государства на казачьих окраинах во многом способствовало и укреплению Церкви. Если в XVII в. храмы имелись только в центрах казачьих областей (в Сибири — в городах и крупных селах), то при Петре I вовсю развернулось строительство станичных храмов. Кстати, только тогда, вместе с постройкой церквей, Петр запретил казакам жениться без священников, на майдане. Возникали новые монастыри. Например, на Дону мужские — Черниев, Кременской, женские — Старочеркасский, Ефремовский. Бекреневский и Усть-Медведицкий сперва были мужскими, потом их преобразовали в женские. Но казачье православие по-прежнему сохраняло некоторую специфику, соединяя христианство и воинские традиции. Основой для такого сочетания служили слова Господа: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя» (Иоанн. 15,13). Поэтому в хате на одной стене висели иконы и оружие. Казачьи монастыри, как и раньше, служили пристанищем увечных воинов. А в женские монастыри уходили вдовы, чьи мужья не вернулись из походов. Кстати, весьма красноречивая деталь — в отличие от Центральной России, казачьи монастыри никогда не пользовались трудом крепостных [219].

Особым было и положение священников. Они являлись важными фигурами казачьей общины, обязательно присутствовали на станичных кругах, могли даже прервать их, хотя сами права голоса не имели. Следили за нравственностью прихожан, вели учет родившихся, женившихся, умерших. Выполняли и функции медиков, санитарного контроля. Но со священниками, присылаемыми извне и не знающими казачьей среды, возникали трудности. И их старались готовить из своих. Кандидаты обучались при монастырях и посылались для рукоположения в епархию. А в 1757 г. атаман Ефремов добился учреждения в Черкасске семинарии. Однако и человек, рукоположенный в священники, не мог сразу получить приход. Его оценивало начальство и выбирали на станичном кругу. Об избрании составлялась «поручная запись», с которой кандидат отправлялся к архиерею, чтобы получить соответствующее место.

Лишь во второй половине XVIII в. подобное положение было сочтено ненормальным, в 1762 г. Воронежский епископ жаловался, что донские старшины, считая себя «во всем от прочих отменными», «не только в причет церковный аттестуют, но по своему рассмотрению и в причетники сами определяют и прямо в церковные дела вступают и грамоты причетские от себя дают за своими печатями». Но, несмотря на вмешательство Синода, влияние казачьих властей на местную церковь оставалось очень сильным. А как же иначе, если храмы строились и содержались на казачьи средства? Позже была выделена самостоятельная Донская епархия, и противоречия сгладились: епископ контактировал с войсковым атаманом, и таким образом оба могли воздействовать на подчиненных друг друга.

Но значительная часть казаков оставалась старообрядцами — все уральцы, гребенцы, много их было среди оренбуржцев, сибирцев, на Верхнем Дону. Впрочем, делить на старообрядцев и «православных», как делается в некоторых источниках, пожалуй, некорректно. А разве старообрядцы не православные? Правильнее говорить о сторонниках старорусского и грекорусского обрядов. К тому же и само старообрядчество разделилось на ряд направлений — беглопоповцы (принимавшие для служения беглых грекорусских священников), беспоповцы (обходившиеся без священников) и т. д. У казаков и здесь имелась своя специфика. В данном случае характерен пример с гребенцами.

При Анне Иоанновне, когда в России опять взялись за старообрядцев, астраханский епископ послал в Кизляр своего «закащика» Федора Иванова, рьяно принявшегося «искоренять раскол». В 1738 г. гребенцы во главе с атаманом Данилом Аукой обратились к епископу Иллариону, сославшись на разрешение Петра I креститься двумя перстами. И он, вроде, согласился. Поскольку у казаков церкви были только в Кизляре и Курдюковской, а в остальных станицах молитвенные дома (без алтарей), Илларион распорядился построить алтари и совершать литургии. Казаки ответили, что все выполнят, кроме троеперстия. Но последовали новые доносы, что «они состоят в немалом расколе». Синод велел навести порядок. И Илларион указал, что если казаки «в своем двоеперстии в упрямстве будут, то не токмо духовным, но и гражданским наказанием наказаны будут». Ответ гласил: «В нашем Гребенском Войске расколу не имеетца, ибо как отцы наши, деды, прадеды издревле состояли в православной вере христианской и крестились двоеперстным крестом, так же и мы… не убавливаем и не прибавливаем». Указывали, что всем прежним царям присягали двумя перстами, что у них крестились многие выходцы из горцев, а если менять обряд, на них это плохо подействует. Поэтому казаки дали подписку о верности Церкви, но с сохранением двоеперстия — даже если придется «пострадати и умерети» или покинуть Терек.

И Илларион согласился, «понеже у них, кроме креста, иного расколу никакого нет». Но Синод настоял на своем, начались гонения. Составляли списки тех, кто не был на исповеди, взымали штрафы, отбирали иконы старого письма, снимали и отдавали под следствие священников, отправлявших службу по старому обряду. Это вызвало конфликты, побеги казаков. Тут уж подняли голос светские власти, оказавшись уступчивее духовных. Кизлярский комендант заявлял, что насильно искоренять раскол невозможно, лучше прислать ученых проповедников. А если таковых нет, то не надо направлять угрожающие консисторские указы, «чтоб тем наибольше не привесть казаков в развращение». Сенат, учитывая важность охраны границ, распорядился не принуждать гребенцов в вопросах веры [234].

В 1763 г. Петр III дозволил старообрядчество, и Екатерина подтвердила его решение. Однако послабления запоздали. Гребенцы отшатнулись от официальной Церкви. Наложился еще один фактор. Церковных кадров на здешней окраине крайне не хватало, а из Закавказья эмигрировали православные грузины. И было решено задействовать грузинское духовенство. Оно служило в храмах Кизляра, основало Крестовоздвиженский монастырь, посылалось в станицы. Некоторые священники и служили по-грузински, сопровождали праздники грузинскими песнопениями. Для многонационального Терско-Кизлярского Войска и переселенцев из Терско-Семейного такая церковь подходила, другой-то нет. Но для старожилов-гребенцов выглядела «чужой», не русской.

Когда началось формирование Азово-Моздокской линии, с Дона и Волги на Кавказ переселяли тоже в первую очередь старообрядцев. Поехали сюда и расколоучителя с Иргиза, из-за границы. Но они были различных толков и течений, пошел разброд. Современники писали, что терские казаки «все разных расколов». Впрочем, у казаков и раскольничество трансформировалось. Отпала антигосударственная составляющая. И они оставались верными слугами Бога, царя и Отечества. Только Богу служили по-своему — как привыкли. Поэтому светская власть в обиду их не давала. Всесильный Потемкин добился у Синода разрешения для казаков-старообрядцев строить церкви. Возникали скиты — у Калиновской, Червленной, Новогладковской и др. Однако здешние скиты не стали местами, где укрывались и вели раскольничью пропаганду беглые. Они превратились в подобие традиционных казачьих монастырей. В них поселялись инвалиды, убогие, вдовы. Подрабатывали шитьем, возделывали свои сады и виноградники, помогали и станичники — продукты приносили дети и называли имя того, за кого надо помолиться. И местные власти этих скитов «не замечали».

В 1800 г. по инициативе Павла I было принято положение о единоверческой церкви — подчиняющейся Синоду, но осуществляющей богослужение по старопечатным книгам и старым обрядам. В принципе, это было именно то, чего добивались раньше гребенцы. И единоверчество широко распространилось в Уральском Войске, в него перешло более половины казаков. Но на Дону единоверческий храм возник только в одной станице, Верхне-Каргальской. А на Тереке сказался конфликт с официальной Церковью и ее «грузинский» характер, и нововедение не утвердилось. Лишь под влиянием миссионерской деятельности о. Назария (Пузина) возникла так называемая «назаровская церковь», хотя ее прихожане считали сами себя не единоверами, а теми же старообрядцами, только «с настоящим попом, а не с самоставленником».

В 1846 г. на территории Австро-Венгрии была создана Белокриницкая старообрядческая церковь. Единство структуры, возможность поставления священников позволили ей привлечь в России многих сторонников. Но среди казаков белокриницких староверов (их называли «австрийцами») было немного. В основном религиозная жизнь общин проходила под руководством своих выборных уставщиков. А для таинств крещения, венчания, полного чина отпевания пользовались услугами либо беглых попов, либо раз-два в год представители общины ехали в Россию и за плату привозили священника оттуда. Возникали у казаков и толки, неизвестные у других старообрядцев — никуданцы, неокружники, дырники. В целом же можно согласиться с выводом историка Н.И. Великой, что «казачье старообрядчество невозможно отнести к основным течениям (поповцы, беспоповцы) или толкам (поморцы, нетовцы, федосеевцы)». Потому что оно «имело дораскольнический характер». «При отсутствии священников сложились особые формы религиозной деятельности, осуществлявшиеся под руководством наиболее нравственных и уважаемых казаков» [23].

Проникали в среду казачества и ереси, секты. В 1818 г. на Дону в Верхне-Курмоярской есаул Евлампий Кательников создал секту «духоносцев», его последователи устраивали изнурительные посты и бдения, доходя до экстаза «богоодержимости». Секта была запрещена, Кательникова сослали на Соловки. Распространяли свои учения и баптисты («штунда»), молокане, хлысты, скопцы, адвентисты, представители «Старого Израиля» и «Нового Израиля». Но сама направленность этих сект не соответствовала духу казачества, и они находили очень мало приверженцев.

На Кавказе же удельный вес старообрядчества постепенно снижался. В Черноморском Войске господствовало грекорусское Православие. И когда пошла массовая подпитка казаков отставными солдатами, русскими и украинскими крестьянами, они также были «нововерами». Кстати, и грузинское духовенство после присоединения Грузии схлынуло туда, а на линию стали присылать русских священников. В 1829 г. Северный Кавказ был передан в ведение Донской епархии, а в 1843 г. образована Кавказская, и казачьи станицы были подчинены обер-священнику Кавказского корпуса Лаврентию Михайловскому.

Особенности здесь наблюдались такие же, как на Дону. У черноморцев возникли свои монастыри, Мариинская женская пустынь, мужская Екатерино-Лебяженская пустынь — которая стала и школой для желающих поступить в духовное звание. Казачьи власти постоянно вмешивались в церковные дела. Так, в 1849 г. атаман Черноморского Войска Заводовский велел всем священникам три воскресенья подряд читать в церквях приказ наместника (о запрете казакам обращаться к властям через головы непосредственных начальников). Все выполнили безоговорочно, отказался лишь о. Герасим (Сперанский). Заводовский направил на него рапорт обер-священнику, но неожиданно получил резкий отлуп. Л. Михайловский указал, что «объявление в православной церкви прилично только в делах Церкви или ее догматах или… в происшествиях, касающихся дел государственных или Августейшего Императорского Дома». В прочие же вопросы «духовенство вмешивать вовсе не следует». Только после этого военные и гражданские указания стали зачитывать на сходах или возле церквей.

А отношения между представителями грекорусского и старорусского обрядов в казачестве сложились куда более терпимые, чем в неказачьей среде. Казаки одного исповедания старались жить и держаться вместе, но и антагонизма с другими течениями у них не возникало. Например, в 1801 г., когда донцов на Иргизе догнало известие о смерти Павла и отмене похода в Индию, все Войско встречало Пасху в здешних старообрядческих скитах. Вместе — атаман, офицеры, казаки. И никого это не смущало. Что ж делать, если других храмов и священников поблизости нет?

Николай I развернул новые гонения на старообрядчество, но для казаков и он делал исключение, указом от 1836 г. им разрешалось отправлять богослужение по своим обрядам. И духовенство писало, что на Тереке «раскольники открыто строили молитвенные дома, открыто держали беглых попов, заводили секты, а начальниками станиц назначались явные раскольники, даже между командирами Гребенского и других полков встречались раскольники». Без конфликтов, правда, не обходилось. В 1844 г. казак донского полка, проходившего через Червленную, узнал в станичном уставщике беглого. Епископ Иеремия настоял на аресте. Станичники, связанные воинской дисциплиной, противиться не могли. Но за уставщика вступились казачки. Вооружились мужниными винтовками, палками. Дабы их устрашить, выпалили из пушек холостыми. Но женщины не испугались и бросились на солдат. С трудом «бабий бунт» все же усмирили. Однако светские власти опять приняли сторону казаков. Наместник Воронцов докладывал в Петербург, что трения по вопросам веры мешают им нести службу. И в 1850 г. царь распорядился именовать раскольниками только «вредные секты» — духоборцев, иконоборцев, жидовствующих и т. д., а остальных называть староверами и не преследовать.

Религиозное отчуждение в казачьей среде порой проявлялось, но чаще в тех случаях, когда это относилось к пришлым. И объяснялось оно различиями не столько исповеданий, сколько обычаев, образа поведения, мышления. Но никакого отчуждения не наблюдалось, допустим, между знаменитым командиром полка «нововером» Н.П. Слепцовым и его подчиненными, гребенцами-староверами, сроднившимися с ним в боях. А когда в 1840-х гг. для усиления Гребенского полка в 5 станиц направили переселенцев из Харьковской губернии, принять их отказались только в Червленной, и украинцы, которых хотели в ней поселить, основали новую станицу, Николаевскую. В остальных жили вместе. В разных концах станиц, разных слободах, молились отдельно. Но служили-то и воевали вместе. И постепенно сживались. Бывало, что и меняли исповедание. Иногда девушки из старообрядческих семей старались выйти замуж за казаков грекорусского обряда, поскольку у них отношения в семьях были свободнее. А бывало, что члены одной семьи относились к различным исповеданиям [23]. Но им нечего было делить. Они были казаками, а значит, высшие ценности являлись у них одинаковыми.

Да и что уж говорить об отношениях между разными ветвями Православия, если казаки всегда умели ладить даже с иноверцами и инородцами? На Кавказе в самый разгар войны куначились с горцами. Нередко и принимали инородцев в свою среду. На Урале в XVIII в. если казаками желали стать пленные, они обязаны были креститься, но если татары, башкиры, калмыки переходили к казакам добровольно, они могли оставаться в своей вере. В Забайкальское Войско, как уже отмечалось, вошли целыми полками язычники-эвенки и буддисты-буряты. Были даже ламы-казаки — установился порядок, что на время сборов их отпускали из дацанов, а потом они возвращались к монашеской жизни. На Тереке в Бороздинской были поселены казанские татары и тавлинцы, сохранившие мусульиманскую веру. Мусульмане-башкиры вошли в Оренбургское и Уральское Войска, буддисты-калмыки — в Астраханское, Донское, Уральское.

И казаки-христиане воспринимали их как своих собратьев. В чем, кстати, тоже проявлялась психология «воинов Христовых». Не дело воина обсуждать то, что решено Свыше. Если Господь по своим неисповедимым путям допускает, что кто-то верит иначе, то нужно ли и можно ли спорить с таким положением? Однако при этом не возникало и ничего похожего на экуменизм. Никогда казаки не вели дискуссий о «точках соприкосновения» религий, о возможностях их «сближения». Уважали чужие традиции, но и свои блюли. У них — свое, у нас — свое, а государство-то общее, поэтому и общей службе разница верований не мешает.

Православие было не просто верой, а фундаментом всей казачьей жизни. Как и у каждого на Руси, у казака с Церковью было связано и рождение, и крещение, и венчание, и погребение. И весь хозяйственный год был связан с церковным — после Троицы косить сено, после Рождества Богородицы убирать виноград и т. п. Но были и свои, казачьи традиции, свои почитаемые чудотворные иконы — Аксайской Божьей Матери, избавившей Дон от холеры, Урюпинской Божьей Матери, Ахтырской Божьей Матери, Табынской Божьей Матери и др. Были свои специфические обычаи. Например, церковный обряд проводов на службу. И благодарственный молебен по возвращении со службы. Сохранялся и обычай войсковых кругов. На них уже не выбирали атаманов, не принимали никаких решений, а круги стали просто общими праздниками всего Войска. Выносились все регалии, знамена, наказной атаман и члены правления шествовали к войсковому собору, где служилась торжественная служба. Устраивался парад, угощение…

Существовали праздники, считавшиеся своими, казачьими. Покров Пресвятой Богородицы (в память взятия Казани), день Казанской Божьей Матери — защитницы России (в память освобождения Москвы от поляков), праздновался и День казачки или День матери (он приходился на Введение Богородицы во храм). Были особые дни поминовения предков. Например, на Дону — Войсковая панихида, которая служилась в субботу, предшествующую дню Покрова Пресвятой Богородицы, и сопровождалась выступлениями певческих хоров, воинскими состязаниями, трапезой. А престольный праздник станичной церкви был и праздником станицы. На майдане накрывали столы, прездновали и в домах. Это тоже сопровождалось песнями, плясками, джигитовками. И гуляли по три дня!

Правда, с некоторыми обычаями Церковь пыталась бороться (так же, как и войсковое начальство) — скажем, с кулачными боями, а на Кубани и Тереке — с пальбой в воздух на свадьбах и праздниках, «вследствие чего не проходит года, чтобы не ранили или даже не убили человека». Но такая борьба особых результатов не приносила, своих традиций казаки держались строго. Повсеместно сохранялись и те же кулачные бои, на Масленицу — взятие снежных крепостей, особенно пышно оно разыгрывалось в Оренбуржье, с маскарадными ряжеными, специальными «воеводами». А у гребенских староверов сохранялись и вообще архаичные обряды. Скажем, на Троицу — «пускание кораблей». Такие «корабли» делались сообща, украшались цветами, лентами, на них сажали стилизованные куклы «казака» и «казачки», торжественно, всей станицей несли к Тереку и пускали на воду. После чего «корабль» требовалось потопить выстрелами, и начиналось всеобщее гулянье с плясками, песнями. У гребенцов сохранилась из неведомых глубин времени и особая форма казачьего «причастия» — прикусить кончик собственной бороды. И современники-офицеры с удивлением отмечали, что в любой момент, взяв в рот бороду и считая себя причастившимися, гребенские казаки «на явную смерть идут без размышления» [23].







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке