Загрузка...



  • Глава 14 ЮРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ АНДРОПОВ
  • Глава 15 ВИТАЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ФЕДОРЧУК
  • Глава 16 ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ ЧЕБРИКОВ
  • Часть пятая

    ЭПОХА БРЕЖНЕВА

    Глава 14

    ЮРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ АНДРОПОВ

    — Держи ты этих кагэбистов в руках и не давай им вмешиваться в свои дела. — Такой совет раздраженный Юрий Владимирович Андропов дал своему подчиненному в редкую минуту откровенности.

    Именно бравые чекисты довели своего будущего председателя до сердечного приступа. Эту историю рассказал его тезка и бывший сотрудник по ЦК КПСС Юрий Владимирович Вернов: «Я уже в приемной Андропова почувствовал что-то неладное — в воздухе пахло лекарствами, из кабинета вышли врачи. У Юрия Владимировича был серьезный сердечный приступ, и ему сделали несколько уколов. Я зашел в кабинет Андропова, он лежал на диване и очень плохо выглядел».

    Вот тогда-то с трудом отдышавшийся Андропов и дал дельный совет относительно чекистов. В более спокойной ситуации он, вероятно, был бы осторожнее.

    Жизнь кремлевских небожителей явно представляется нам в ложном свете. До назначения председателем КГБ Юрий Владимирович Андропов был секретарем ЦК КПСС и отвечал за отношения с братскими социалистическими партиями. В Москве находился высокий гость из Праги. Провожать его в аэропорту по партийной иерархии выпала честь члену политбюро и секретарю ЦК Андрею Павловичу Кириленко, которого никто не решился бы назвать обаятельным и милым человеком.

    Кто-то что-то не понял — скорее всего, офицер охраны из Девятого управления КГБ спутал время вылета спецсамолета. Кириленко решил, что он не поспевает в аэропорт, и «в грубой форме», как вспоминает Юрий Вернов, устроил Андропову разнос за срыв политически важного мероприятия. Сидя в своем кабинете на Старой площади, несчастный Андропов никак не мог сам выяснить, когда же точно вылетает самолет с правительственного аэродрома, а злой Кириленко то и дело ему перезванивал, повышая градус своих эмоций.

    Это для миллионов советских людей Андропов станет потом высшей властью в стране, ему будут завидовать, перед ним будут трепетать. А для Кириленко он тогда был просто подчиненным. Вот этот разговор с вышестоящим секретарем ЦК и стоил Андропову сердечного приступа.

    Можно представить себе, каким хамом и самодуром был низенький с наполеоновским комплексом Андрей Павлович Кириленко, которому благоволил Брежнев и который упорно добивался места второго человека в стране, пока тяжелые мозговые нарушения не привели к полному распаду личности.

    Но каким же испуганным и несчастным человеком, судя по этому эпизоду, был легендарный Юрий Владимирович Андропов, если окрик члена политбюро — по пустяковому делу! — буквально свалил его с ног? И этот человек считается выдающимся реформатором с железной волей? Скорее этот эпизод рисует Юрия Андропова несамостоятельным, зависимым от чужого мнения и очень неуверенным в себе человеком, который избегал конфликтов и органически не мог перечить вышестоящим.

    Кириленко будет первым человеком, с которым расстанется Юрий Владимирович Андропов, когда в ноябре 1982 года станет генеральным секретарем ЦК КПСС. Кириленко был тяжело болен и работать, конечно, не мог. Но Брежнев не отправлял его на пенсию, по своей привычке не желая обижать старого друга. Андропов же потребовал от Кириленко написать заявление об уходе. Поскольку Кириленко боялся, что не осилит такой серьезный документ, заявление Андропов написал вместо него сам. Кириленко только переписал нетвердой рукой…

    РАВНЕНИЕ НА БОЦМАНА

    Юрий Владимирович Андропов родился 15 июня 1914 года на станции Нагутская в Ставропольском крае, в семье железнодорожного телеграфиста. Отец умер, когда сыну было всего пять лет. Его мать — учительница музыки — тоже умерла довольно рано — в 1927-м. Юрию Владимировичу пришлось самому пробиваться в жизни.

    Нерусская фамилия матери Андропова Евгении Карловны — Файнштейн — послужила основанием для слухов о его еврейском происхождении. Встречавшиеся с Юрием Владимировичем даже находили в его внешности семитские черты. Возможно, они хотели их увидеть…

    Бывший помощник Горбачева Валерий Иванович Болдин пишет, что Михаила Сергеевича раздражала популярность Андропова. Однажды он в сердцах сказал Болдину:

    — Да что Андропов особенного сделал для страны? Думаешь, почему бывшего председателя КГБ, пересажавшего в тюрьмы и психушки диссидентов, изгнавшего многих из страны, средства массовой информации у нас и за рубежом не сожрали с потрохами? Да он полукровка, а они своих в обиду не дают.

    Представления Горбачева о всемирной еврейской солидарности сходны с подозрениями первого поколения активных русских националистов, которые вроде бы даже посылали на родину Андропова гонцов изучать его генеалогическое древо.

    Если Андропов знал, что товарищи считают его анкету не совсем чистой, то он всем своим поведением пытался доказать им, что они ошибаются. Андропов в КГБ вел активную борьбу с «сионизмом», что на практике означало запрет на выезд евреев за границу, всяческое подавление интереса к изучению еврейского языка, культуры и истории народа и строгий контроль за тем, чтобы «лица некоренной национальности» не занимали слишком видные посты. В Пятом управлении КГБ был образован отдел по борьбе с враждебной сионистской деятельностью…

    В школе Юрий Владимирович учился в Северной Осетии, в Моздоке — городе, который теперь часто упоминается в газетах из-за событий на Кавказе. В 1932 году Андропов поступил в Рыбинский техникум водного транспорта. В заявлении написал: «Прошу обеспечить меня общежитием и стипендией, так как средств к дальнейшему существованию не имею».

    Еще в техникуме Андропов стал комсомольским активистом — распространял билеты Осоавиахима (Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству).

    Уже будучи вторым секретарем ЦК Компартии Карело-Финской ССР, в 1950 году он сдал экзамены экстерном в Высшей партийной школе при ЦК КПСС. Без диплома о высшем образовании он чувствовал себя неуютно. Высшая партшкола и создавалась для достигших немалых высот практических работников, не имеющих ни образования, ни времени, а чаще и способностей его получить.

    Потом будут ходить легенды о его бесконечной образованности, о том, что он в совершенстве знал английский язык. Чего не было, того не было. Английский он пытался учить, уже будучи председателем КГБ, но в таком возрасте и при такой занятости это оказалось невозможным. Впрочем, работа за границей, чтение книг и справок, общение с интеллигентной публикой в какой-то степени помогли ему компенсировать отсутствие систематического образования.

    Андропов работал в Моздоке телеграфистом, учеником киномеханика. Поплавать по Волге — после техникума — ему не удалось, хотя впоследствии он любил именовать себя волжским матросом, намекая на свое рабочее прошлое. Желание быть моряком, похоже, оказалось не слишком сильным. Окончив техникум водного транспорта, он предпочел остаться там секретарем комитета комсомола. Из своего речного прошлого он любил вспоминать только одного боцмана, который держал в кулаке всю команду. Своего рода идеал руководителя.

    ОРДЕН ОТ БЕРИИ

    В том же 1936 году его из техникума перевели комсоргом ЦК ВЛКСМ на судоверфь имени В. Володарского. Ему было двадцать два года, и с тех пор Андропов непрерывно находился на комсомольско-партийно-аппаратной работе — с перерывом на посольскую деятельность и на председательство в КГБ. Никогда не руководил ни реальным производством, ни каким-то регионом. Не имел ни познаний, ни опыта практической работы в промышленности сельском хозяйстве, финансах.

    В этом смысле его карьера схожа с карьерой Шелепина: из комсомола в партию, из партии в КГБ. Достоинства такого жизненного пути очевидны: точное знание государственного механизма, тайных пружин управления страной, умение привести в действие рычаги власти. Недостаток заключался в том, что все знания о стране почерпнуты из вторых рук — из чьих-то рассказов, справок и аналитических записок подчиненных. Сотни страниц секретных документов, которые каждый день ложились на стол секретаря ЦК и председателя КГБ, создавали, должно быть, ощущение полного знания о происходящем в стране. Скорее всего, это была иллюзия.

    При всей откровенности внутренней переписки КГБ основополагающие догмы сомнению не подлежали. Вероятно, поэтому Андропов искренне считал, что страна нуждается главным образом в наведении порядка, дисциплине и борьбе с коррупцией, а вовсе не в экономических и политических реформах.

    Комсомольские карьеры в годы чисток делались быстро, надо было только уцелеть. В 1937 году его избрали секретарем, а на следующий год — первым секретарем Ярославского обкома ВЛКСМ.

    14 июля 1944 года по докладной записке Берии появился указ президиума Верховного Совета СССР «О награждении орденами и медалями инженерно-технического, административно-хозяйственного состава и рабочих Волгостроя НКВД» за «выдающиеся успехи и технические достижения по строительству гидроузлов на реке Волге». Ордена получила большая группа сотрудников ГУЛАГа, заодно орден Красного Знамени вручили и Андропову, как бывшему секретарю Ярославского обкома комсомола.

    В 1940-м его перебросили в Петрозаводск и утвердили первым секретарем ЦК комсомола Карело-Финской Советской Социалистической Республики.

    В 20-е и 30-е годы это была просто Карельская Автономная Республика в составе Российской Федерации. Но когда Сталин начал войну с Финляндией, у него возникли далеко идущие планы. Если бы они осуществились и Финляндия капитулировала, то ее территория, видимо, сильно уменьшилась, а Карелии, напротив, увеличилась бы. Карельскую АССР заранее переименовали в Карело-Финскую и повысили ее статус до союзной республики.

    Возглавил новую республику один из создателей Компартии Финляндии, многолетний работник Коминтерна Отто Вильгельмович Куусинен. Он станет покровителем Андропова. Куусинен был образованным, спокойным и разумным человеком, и общение с ним многое даст молодому комсомольскому секретарю.

    В 1935 году Юрий Владимирович в первый раз женился на выпускнице своего же техникума Нине Ивановне Енгалычевой. У них появилось двое детей: дочь (в 1937 году) и сын (в 1940-м).

    Дочь Евгения стала врачом и живет в Ярославле. Сын Владимир, названный в честь деда, дважды сидел в тюрьме, потом работал в Тирасполе. Он спился и умер молодым.

    Вскоре после рождения сына Андропов уехал в Петрозаводск один, без семьи. Он развелся с Ниной Ивановной и женился во второй раз, в новом браке у него родилось тоже двое детей — сын и дочь.

    Детьми от первого брака Андропов почти не интересовался. Воспоминания о прошлом были ему неприятны, он сам практически ничего не вспоминал и не любил, когда другие напоминали ему о том, что хотелось забыть.

    В 1940-м он сразу поступил в Петрозаводский университет, но учебе помешала война. Впрочем, фронта Андропов избежал, он был нужнее в тылу — четыре года возглавлял республиканский комсомол. В официальных биографиях написано о его «активном участии в партизанском движении в Карелии». Оно состояло в том, что он, как и Шелепин, отправлял других в партизанские отряды.

    В 1944 году Андропова перевели на партийную работу — вторым секретарем Петрозаводского горкома партии, для тридцатилетнего человека завидная карьера. После войны он становится уже вторым секретарем ЦК Компартии Карело-Финской ССР. Здесь по нему косвенно прошлось «ленинградское дело», начавшееся в 1949 году.

    После ареста главных фигур — секретаря ЦК Кузнецова и первого заместителя главы правительства Вознесенского — министерство госбезопасности стало искать ленинградские кадры по всей стране. Партийных работников, начинавших в Ленинграде, с треском снимали с должности, арестовывали. Буря не обошла и Петрозаводск. Относительно того, что же именно там произошло, мнения людей знающих расходятся. Одни говорят, что во время чистки перепуганный Андропов топил товарищей по партии, чтобы уцелеть самому. Другие утверждают, что Андропов сам оказался на прицеле и спас его все тот же Куусинен.

    — По моим данным, из «ленинградского дела» его вытащил Куусинен, — говорит Игорь Синицын, бывший помощник Андропова. — И он же подталкивал его наверх, потому что видел его перспективность и ценил отсутствие у Юрия Владимировича этакого первичного хамства, характерного для многих тогдашних руководителей.

    Генерал-лейтенант Вадим Кирпиченко пишет, что Андропов был незлопамятным человеком. Однажды, уже председательствуя в КГБ, поинтересовался, как работает сотрудник, который в тот момент, когда было сфабриковано «ленинградское дело», занимался Андроповым и чуть не довел его до ареста. Юрий Владимирович не только не пытался наказать этого человека, но даже не отправил его на пенсию…

    Незлопамятность и широта души — качества положительные. Но зачем же держать в аппарате госбезопасности следователя, который фабриковал такие гнусные дела? Если этот случай подлинный, то выходит, что Юрий Владимирович Андропов в душе не осуждал своих предшественников на Лубянке?

    Без Куусинена не обошелся и перевод Андропова из Петрозаводска в Москву в аппарат ЦК — он стал инспектором, затем заведующим подотделом. Но смерть Сталина и перемены на Старой площади прервали его партийную карьеру — Андропова перевели в министерство иностранных дел. Его намечали послом в Данию, и он некоторое время стажировался в скандинавском отделе МИД — под руководством Андрея Михайловича Александрова-Агентова, который со временем станет его помощником по международным делам.

    Потом Андропова перебросили в IV европейский отдел — было решено отправить в социалистические страны опытных партийных работников, и очень скоро он отправился в Будапешт советником посольства. А на следующий год, в 1954-м, его назначили послом в Венгрии.

    В Румынию поехал послом Алексей Алексеевич Епишев, бывший заместитель министра госбезопасности по кадрам. В Польшу — бывший секретарь ЦК и бывший первый секретарь Москвы Георгий Михайлович Попов.

    Известный самодур, Попов вел себя в Польше как комиссар среди анархистов, по каждому поводу отчитывал главу партии и правительства Болеслава Берута — даже за то, что польские крестьяне не так пашут и не так сеют, и в конце концов сказал, что не взял бы его к себе даже секретарем райкома в Московской области.

    Возмущенный Берут не выдержал и, позвонив Хрущеву, заявил, что если он не способен быть даже секретарем райкома, то в таком случае он должен поставить вопрос о своем освобождении. Хрущев поспешил его успокоить. Попова, который и года не усидел в Варшаве, отозвали; его долго перебрасывали с должности на должность и, наконец, отправили директором завода авиационных приборов во Владимир.

    Посол Андропов в силу своего характера и темперамента вел себя куда разумнее. Но и он в Венгрии был своего рода наместником.

    ТРИДЦАТЬ ТАНКОВ ВОКРУГ ПОСОЛЬСТВА

    Обширный сборник документов «Советский Союз и венгерский кризис 1956 года» — плод серьезной работы ученых и архивистов — позволяет точнее оценить роль советского посла в тех трагических событиях.

    Три посольских года дали Андропову многое в смысле расширения кругозора. Он увидел, что жизнь может быть не только такой, какой она была в Ярославле и Петрозаводске. Будапешт всегда был европейским городом. И сама по себе жизнь посла даже в те годы несла в себе некоторую толику удовольствий. Тем более, что начинающему послу было всего сорок лет.

    Но Андропов приехал послом в тот момент, когда экономическая ситуация в Венгрии стала ухудшаться в результате ускоренной индустриализации, а крестьяне были возмущены идеей кооперации на селе. Венгры были недовольны тем, что после XX съезда у них не произошло хотя бы такого же очищения, как в Советском Союзе, требовали смены руководства, в первую очередь — единовластного хозяина страны Матьяша Ракоши, и реабилитации всех репрессированных: командированные Сталиным сотрудники министерства госбезопасности в свое время помогли венгерским товарищам устроить кровавую чистку…

    Посол Андропов твердо поддерживал Ракоши и подозрительно наблюдал за возвращением в большую политику ранее репрессированного Яноша Кадара, считая его восстановление в политбюро «серьезной уступкой правым и демагогическим элементам».

    Кадар после войны был заместителем генерального секретаря компартии и министром внутренних дел. Он сначала участвовал в организации политических процессов, а потом сам по ложному обвинению был приговорен к пожизненному заключению. Впоследствии его реабилитировали, но на нем лежало клеймо недоверия. В Москве боялись, что обида за репрессии приведет Кадара в оппозицию.

    При анализе документов видно, что посольство в Будапеште общалось только с узким кругом людей, которые придерживались догматической линии, и на основании полученной от них информации делались выводы, сообщаемые в Москву.

    Руководители Венгрии наперебой и в деталях пересказывали Андропову содержание заседаний политбюро и правительства, неформальных разговоров среди руководителей страны. И, пользуясь случаем, старательно капали на своих политических соперников и оппонентов.

    Если читать шифровки Андропова из Будапешта, то создается впечатление, будто единственная проблема Венгрии состояла в том, что горстка каких-то «правых» мешает стране нормально работать, надо всего лишь разобраться с ними и добиться единства в политбюро. А потом вдруг выясняется, что восстал народ…

    Точно так же не ясно, почему в шифровках постоянно возникает имя Имре Надя, почему все боятся его возвращения в политику, а он все-таки возвращается. Посольство словно парализовано страхом перед возвращением Надя. Только потом становится ясно, что он самый популярный в стране политик и люди хотят видеть его у власти.

    Имре Надь — неординарная фигура. В 1916 году, во время Первой мировой войны, он попал в русский плен, приветствовал революцию, присоединился к большевикам. После Гражданской войнь его отправили на нелегальную работу в Венгрию.

    В 1930 году он вернулся в Москву, где прожил пятнадцать лет, работал в Международном аграрном институте Коминтерна и Центральном статистическом управлении СССР. После 1945-го вернулся в Будапешт, был министром, потом возглавил венгерское правительство; как «правого уклониста», его сняли со всех постов и исключили из партии.

    Летом 1989 года председатель КГБ Владимир Александрович Крючков передал Горбачеву из архива своего ведомства пачку документов, из которых следовало, что Имре Надь в предвоенные годы был осведомителем НКВД. Он был завербован в 1933 год и сообщал органам о деятельности соотечественников-венгров, которые нашли убежище в Советском Союзе.

    Это, возможно, тогда спасло самого Надя. В марте 1938-го его тоже арестовали чекисты из Московского управления НКВД. Но он просидел в кутузке всего четыре дня. За него вступился 4-й (особый) отдел Главного управления государственной безопасности НКВД, будущего премьер-министра Венгрии освободили.

    Зачем Крючков достал документы из архива? Он писал об этом в сопроводительной записке Горбачеву:

    «Вокруг Надя создается ореол мученика и бессребреника, исключительно честного и принципиального человека. Особый акцент во всей шумихе вокруг имени Надя делается на то, что он был „последовательным борцом со сталинизмом“, „сторонником демократии и коренного обновления социализма“. В целом ряде публикаций венгерской прессы прямо дается понять, что в результате нажима Советского Союза Надь был обвинен в контрреволюционной деятельности, приговорен к смерти и казнен».

    Крючков, который работал в советском посольстве в Будапеште вместе с Андроповым и, видно, всей душой ненавидел Имре Надя, нарушил святое правило специальных служб и разгласил имя тайного сотрудника. Крючков казался мало эмоциональным человеком. Но не смог удержаться, чтобы не показать венграм: вот он каков ваш национальный герой!

    Получив эти документы, венгерские историки возмутились: это фальшивка, документы подделаны. Но, скорее всего, документы подлинные: всех сотрудников Коминтерна заставляли сообщать о врагах. Какой же ты коммунист, если не выявляешь врагов народа? Какой ты большевик, если не помогаешь НКВД?

    Еще на XIV съезде партии, в 1926 году, член президиума Центральной контрольной комиссии Сергей Иванович Гусев, не ведая конечно, что сам попадет в эту мясорубку, говорил:

    — Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, то есть смотреть и доносить… Если мы от чего страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства.

    Реформаторские идеи Имре Надя — это была целая концепция переустройства экономики, и венгры хотели претворения этой концепции в жизнь. В Венгрии сформировалась широкая политическая оппозиция, которая видела, что и югославы иначе строят свою экономику и политику, и поляки начинают решать внутренние дела без указки Москвы.

    В октябре 1956-го Имре Надя восстановили в партии. Надя вдохновлял пример польских событий: там был реабилитирован и восстановлен в партии Владыслав Гомулка, которого в 1949-м обвинили в право-националистическом уклоне и арестовали.

    Гомулку избрали первым секретарем Центрального комитета Польской объединенной рабочей партии (ПОРП) вопреки воле Москвы. Но если Москва согласилась на такие перемены в Польше, то, может быть, согласится на то же и в Венгрии?

    События в Польше были не менее острыми. Рабочие вышли на улицы с антисоветскими и антисоциалистическими лозунгами. Маршал Конев получил из Москвы приказ двинуть советские части на Варшаву. Но польские генералы, особенно во внутренних войсках, где было мало советских ставленников, предупредили, что встретят советских солдат огнем.

    Хрущев увидел, что лучше не вмешиваться. Маршал Константин Константинович Рокоссовский, которого Сталин в 1949 году отправил служить в братскую Польшу, был выведен из политбюро ЦК ПОРП, потерял пост министра обороны и уехал в Москву с горестными словами:

    — В России я всегда был поляком, а в Польше русским.

    Для обсуждения польских дел в Москву пригласили венгерскую делегацию, но тут на первый план вышли венгерские дела. Начались перестрелки в Будапеште, демонстранты свергли гигантскую статую Сталина.

    Посол Андропов продолжал считать, что причина всех проблем — нерешительность венгерского политбюро, его беспринципные уступки. Посольство ставило на тех, кого народ не поддерживал. Даже коммунисты говорили, что хотят строить не советский, а венгерский социализм.

    Посольство знало все, что происходило в руководящем эшелоне, до деталей, до мелочей. Но что говорили и делали лидеры оппозиции — об этом посольство собственной информации не имело, поэтому, по существу, вводило Москву в заблуждение.

    Студенческая демонстрация 23 октября, сначала запрещенная, а затем разрешенная, превратилась в массовые выступления против власти.

    Посол Андропов напрямую обратился к командиру Особого корпуса советских войск в Венгрии с призывом вступить в Будапешт. Тот сказал, что ему нужен приказ министра обороны.

    Андропов связался с Москвой. Начальник Генерального штаба Василий Данилович Соколовский позвонил командиру корпуса по ВЧ междугородной правительственной связи и отдал приказ. Думали, что, как только появятся советские танки, все закончится, как это произошло после советского вмешательства в Берлине в июне 1953 года.

    Но венгры стали сопротивляться. Они стреляли в советских солдат, забрасывали танки бутылками с зажигательной смесью. Советские войска не смогли успокоить город. Венгерская армия им не помогала. Бойцов сопротивления становилось все больше, их число достигло нескольких тысяч человек. Расстрел безоружных манифестантов, стрельба из танковых орудий и пулеметов по домам усилили антисоветские настроения.

    Главой правительства стал Имре Надь — теперь уже по требованию народа. Он попросил вывести из столицы советские войска.

    Мнения в Москве разделились. Хрущев говорил, что мы живем не во времена Коминтерна, нельзя командовать братскими партиями. В Польше Хрущев рискнул положиться на Гомулку: пусть он чуть менее подчинен Москве, зато держит в руках страну. И в отношении Венгрии он решил поддержать правительство Надя и убрать войска из Будапешта. Танки ушли. Хрущев понимал, что наступил кризис в отношениях с соцстранами, прежние принципы надо пересматривать.

    Но как только войска ушли, в Будапеште пролилась кровь: толпа расправилась с сотрудниками столичного горкома партии. Офицеров венгерской госбезопасности опознавали по одинаковым желтым ботинкам, которые им выдавали в хозяйственном отделе. Их вешали на деревьях головой вниз.

    Это изменило настроения в Кремле.

    Как раз в эти дни началась война на Ближнем Востоке. Англия, Франция и Израиль атаковали Египет, который совсем не давно установил близкие отношения с Советским Союзом. На фоне неминуемого поражения Египта Москва не хотела терпеть второго поражения в Венгрии. Тем более, что стало ясно: Соединенные Штаты, Запад не вступятся за Венгрию.

    В Кремле решили опять ввести войска и на сей раз действоват решительно. Председатель Совета министров Николай Александрович Булганин первым предложил сформировать в Будапеште надежное правительство, раз нынешнее ведет себя «неправильно». Стали искать кандидатов на пост лидера. Рассматривались две кандидатуры — Яноша Кадара и Ференца Мюнниха, министра внутренних дел. Обоих переправили в расположение советских войск и тайно доставили в Москву на смотрины. Кадар понравился больше, и после некоторых колебаний он согласился возглавить правительство.

    А в Будапеште посол Андропов возмущенно сказал Имре Надю, что не имеет никакого отношения к исчезновению Мюнниха и Кадара. Они вернулись уже вместе с советскими частями, находились в ставке маршала Конева, который руководил операцией. В Будапешт Кадара доставили на советском бронетранспортере.

    В тайном разговоре с югославским лидером Иосипом Броз Тито Хрущев потом объяснит:

    — Мы не можем допустить реставрации капитализма в Венгрии, потому что у нас, в Советском Союзе, люди скажут: при Сталине такого не было, а эти, которые Сталина осуждают, все упустили…

    В откровенных беседах между собой, на президиуме ЦК Хрущев и другие и не думали говорить, что события в Венгрии — дело рук Запада, западной агентуры. Они прекрасно понимали, что против них восстал народ, что венгерской компартии больше не существует. И единственное, на что они могут положиться, — это Советская армия и горстка людей во главе с Яношем Кадаром.

    Советская армия вторжения составляла 60 тысяч человек. Большая часть венгерской армии не оказала сопротивления, понимая, что это бессмысленно. Но некоторые части предпочли вступить в бой. К ним присоединились тысячи повстанцев. У них было несколько танков, немного артиллерии. Они сбили даже советский самолет из зенитного орудия.

    Советское посольство обеспечило свою безопасность, окружив здание тридцатью танками. Чувство пережитого в Будапеште страха надолго запомнилось Андропову и особенно, как говорят, его жене.

    1 ноября премьер-министр Имре Надь денонсировал Варшавский Договор и провозгласил нейтралитет Венгрии.

    Он заявил по радио о советской военной интервенции:

    — Сегодня на рассвете советские войска начали наступление на нашу столицу с очевидным намерением свергнуть законное демократическое венгерское правительство. Наши войска ведут бои. Правительство находится на своем посту.

    Советские войска один за другим подавили очаги сопротивления массированным применением артиллерии и танков.

    Общие потери Советской армии в венгерских событиях — 640 убитых и 1251 раненых. Общие потери венгров — 2652 убитых, 19 226 раненых.

    Правительство Кадара расстреляло демонстрацию шахтеров, запретило деятельность рабочих советов, а их руководителей арестовало, распустило союзы писателей и журналистов. Были учреждены военно-полевые суды, которые наделялись правом ускоренного вынесения смертных приговоров. Кадар, не находя поддержки в стране, становился все жестче, что несказанно радовало Москву — советские товарищи первоначально сомневались в его решительности.

    Свергнутый Имре Надь, оставшиеся верными ему министры и члены их семей нашли убежище в югославском посольстве в Будапеште. Кадар дал гарантию их неприкосновенности и обещал, что не станет их привлекать к ответственности. Тогда Надь и другие согласились покинуть югославское посольство.

    В автобус к ним подсел советский офицер, будто бы для того, чтобы развезти всех по домам. В автобусе находились два югославских дипломата. Но автобус неожиданно остановился возле здания советской комендатуры, где советский офицер заставил югославских дипломатов выйти. После этого автобус окружили советские бронетранспортеры, и Надя с коллегами и семьями отправили в Румынию. Сначала они находились под надзором сотрудников румынской госбезопасности, потом их посадили в тюрьму, а 17 апреля 1957 года отправили назад в Венгрию. Кадар не сдержал своего слова.

    Имре Надь, его министр обороны Пал Малетер и еще несколько человек были приговорены к смертной казни. Остальные получили разные сроки тюремного заключения. Надь отказался просить о помиловании. Говорят, что Кадар сам присутствовал во время казни, потом позвонил Хрущеву, рассказал, что приговор приведен в исполнение. Тут было и что-то личное: Кадара когда-то сильно мучили в тюрьме. Он считал Имре Надя виновником своих страданий…

    Главный урок, усвоенный Андроповым в Венгрии, был прост. Он увидел, с какой легкостью коммунистическая партия может потерять власть над страной, если только она позволит себе ослабить идеологический контроль, цензуру, если исчезнет страх. Ничто другое подорвать власть партии не может — ни экономические трудности, ни, уж конечно, вражеские шпионы. Главное — не давать свободы.

    Логика существования социалистических режимов состоит в том, что, как только происходит малейшее послабление, режим начинает разваливаться.

    Суровость урока состояла еще и в том, что боязнь потерять власть сопровождалась у Андропова чисто физическим страхом. Он видел, как в Венгрии линчевали сотрудников госбезопасности. Он не хотел, чтобы нечто подобное случилось и с ним. Считается, что пережитое в Будапеште очень болезненно сказалось на жене Андропова. Она стала прихварывать, и он постепенно лишился полноценной семейной жизни. Осталась одна работа…

    Хирург Прасковья Николаевна Мошенцева, описывая свой более чем тридцатилетний опыт работы в системе Четвертого главного управления при министерстве здравоохранения СССР в книге «Тайны Кремлевской больницы», рассказывает и о жене Андропова: «Она не раз лежала в неврологическом отделении и непрестанно требовала уколов… Она просто придумывала себе разные недомогания и требовала наркотиков. От успокоительных уколов отмахивалась. Видимо, она привыкла к наркотикам с молодых лет. Сейчас мне кажется, что виноваты врачи. Это они уступали ее настойчивым просьбам, подсознательно трепеща пред одним именем ее мужа. Врачи и приучили ее к наркотикам».

    СЕКРЕТАРЬ ЦК В НОЧНОЙ БАР НЕ ХОДИТ

    Весной 1957 года Андропов вернулся в Москву в ореоле спасителя социализма в Венгрии. Его взяли на работу в ЦК, где единый международный отдел поделили на два.

    Борису Николаевичу Пономареву, старому коминтерновцу, оставили компартии в капиталистических и развивающихся странах. А новый отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран возглавил Андропов.

    Поначалу все складывалось удачно. Покровитель Андропова Отто Вильгельмович Куусинен к тому времени перебрался в Москву — на июньском пленуме ЦК 1957 года он был избран секретарем и членом президиума ЦК. Он очень благоволил Андропову, помог ему укрепиться в аппарате.

    Такое покровительство имело огромное значение для новичка. Проблем у Андропова было больше чем достаточно. Отношения с Югославией, Албанией и особенно Китаем становились все хуже, и нельзя сказать, что Андропову удалось что-то исправить. Хотя тон в таких ключевых вопросах задавал сам Никита Сергеевич Хрущев. А он скорее был готов пойти на компромисс с Соединенными Штатами, чем с братским Китаем.

    На новом посту Андропов старался не конфликтовать с коллегами, работал много, подобрал для своего отдела очень толковых людей — из них несколько человек стали потом академиками, например Георгий Аркадьевич Арбатов и Олег Тимофеевич Богомолов. У него работали блистательный журналист Александр Евгеньевич Бовин и видный китаист профессор Лев Петрович Делюсин. Такое сильное интеллектуальное окружение невольно приподнимало и самого Андропова, создавало ему ореол свободомыслящего и либерального политика.

    Люди, которые с ним тогда работали, с наслаждением вспоминают, что он создал им атмосферу духовной свободы, иногда вел с ними разговоры на недопустимые в здании ЦК темы. Многие из них идеализируют Юрия Владимировича.

    Академик Георгий Арбатов рассказывает, как они собирались в кабинете Андропова, снимали пиджаки, Юрий Владимирович брал ручку и начиналось коллективное творчество. Интересно было, пишет Арбатов, приобщиться к политике через такого незаурядного и умного посредника, как Андропов…

    Юрий Владимирович, конечно, сильно отличался от коллег по секретариату ЦК — жестких и малограмотных партийных секретарей, которые привыкли брать нахрапистостью и глоткой.

    Андропову, по мнению Арбатова, общение со своими консультантами помогало пополнять знания, притом не только академические. Это общение было и источником информации о повседневной жизни, неортодоксальных оценок и мнений. Он слушал терпеливо Даже то, что не могло ему понравиться. Но часто не комментировал услышанное, никак не реагировал, молчал, это выдавало в нем опытного чиновника.

    Андропов не пил и не курил, держался ровно, не кричал, писал стихи, не упуская случая вставить в них нецензурное словечко, любил музыку, хорошо пел, знал много народных и казачьих песен.

    С коллегами по партийному руководству его сближала любовь хоккею: он был страстным болельщиком «Динамо».

    Его стихотворчество не выходит за рамки любительского, одно стихотворение весьма забавно. Однажды Бовин и Арбатов послали Андропову письмо с поздравлением по какому-то поводу и высказали легкое опасение насчет того, что власть портит людей. Он ответил стихотворением:

    Сбрехнул какой-то лиходей,
    Как будто портит власть людей.
    О том все умники твердят
    С тех пор уж много лет подряд,
    Не замечая (вот напасть!),
    Что чаще люди портят власть.

    Отдел, который Андропов возглавил, был новый, и он получил редкую возможность набрать молодых людей, не прошедших школу партийного аппарата, то есть со свежими, неиспорченными мозгами. Обычно в аппарат ЦК принимали только со стажем освобожденной партийной работы, то есть бывших секретарей райкомов-горкомов-обкомов. Использовать их в интеллектуальной работе было трудновато.

    Член-корреспондент Академии наук Георгий Хосроевич Шах Назаров, который тоже работал у Андропова, пишет, что помощников он все же подбирал себе из числа партийных чиновников, с ними потом перешел в КГБ. С интеллектуалами Юрий Владимирович любил поговорить, подпитывался их знаниями, пользовался их идеями, но держал на расстоянии — как буржуазнь спецов, а в работе предпочитал партократов, рассчитывая на их собачью преданность…

    В определенном смысле Юрий Владимирович сам был крайне ортодоксальным человеком. Своему врачу, Ивану Сергеевичу Клемашеву, сказал:

    — Иван Сергеевич, держитесь Ленина и будете твердо ходить по земле.

    При Хрущеве, а потом еще больше при Брежневе, стали высоко цениться умелые составители речей и докладов. Доверить эту работ партийным чиновникам никак было нельзя, искали людей с талантами, с эрудицией, с хорошим пером. И Андропов понимал, что может выделиться, располагая таким сильным штатом. Когда ему поручали работу над документом, он мог порадовать Хрущева, потом и Брежнева.

    Речи писались действительно замечательные, но, к сожалению, на реальной жизни они мало отражались. Речи становились все лучше и лучше, а дела шли все хуже и хуже — вот какой была ситуация в те годы…

    Труды не пропали втуне. В ноябре 1962 года Хрущев сделал секретарями ЦК еще одну группу своих выдвиженцев. Среди них был и Андропов. В аппарате Андропов учился лавировать и стал еще более осторожным, чем прежде.

    Уже упоминавшийся Юрий Владимирович Бернов, который работал в отделе у Андропова, вспоминает, как в августе 1963 года Хрущев отправился в Югославию. С собой он взял Андропова, первого секретаря Московского горкома Егорычева и Ленинградского — Толстикова. Вечером, когда Хрущев и Тито пошли отдыхать, Александр Ранкович, второй человек в Югославии, пригласил советскую делегацию в ночной бар. Андропов не пошел, сославшись на усталость.

    Наверное, он устал, но и осторожен был до крайности, знал, что секретарю ЦК не следует в ночной бар ходить…

    ПРИГОВОР ВРАЧЕЙ

    Георгий Шахназаров подметил любопытную деталь — Андропов словно стеснялся своего роста, величины, старался не выпячивать грудь, как это делают уверенные в себе люди. Чуть горбился, не столько от природной застенчивости, сколько от того, что в партийных кругах было принято демонстрировать скромность, это становилось второй натурой.

    Чиновный люд на Старой площади передвигался бесшумно, своим поведением и обличьем говоря: чту начальство и готов беззаветно следовать указаниям. Не составлял исключения и Андропов, без чего, вероятно, было бы невозможным его продвижение по ступеням партийной иерархии.

    Шахназаров описывает, как они с Юрием Владимировичем живо беседовали, пока не зазвонил аппарат прямой связи с Хрущевым. Шахназаров стал свидетелем поразительного перевоплощения. Буквально на глазах живой, яркий, интересный человек преобразился в солдата, готового выполнить любой приказ командира. В его голосе появились нотки покорности и послушания…

    После прихода Брежнева в ЦК роль второго секретаря оспаривали Суслов и Кириленко. Они сражались за право быть рядом с генеральным и рвали друг у друга полномочия.

    Андропов пребывал в растерянности: согласовав вопрос с Сусловым, он должен был решить его и с Кириленко, чтобы избежать неприятностей. Но Кириленко мог дать прямо противоположное указание, и тогда Андропов и вовсе оказывался в дурацком положении, не зная, чей приказ выполнять.

    Валентин Михайлович Фалин, бывший посол в ФРГ и бывший секретарь ЦК по международным делам, пишет:

    «По интеллекту он резко выделялся против других членов руководства, что, пока Андропов пребывал на вторых-третьих ролях, ему не всегда было во благо.

    Безапелляционность суждений и наглое поведение коллег его обезоруживало, обижало, побуждало замыкаться в себе. Отсюда весьма сложные отношения у Андропова с другими членами политбюро, когда он сам вошел в его состав, а также с ведущими министрами…»

    Став председателем КГБ, ему все равно приходилось лавировать среди сильных мира сего. Конечно, председатель КГБ был личной номенклатурой генерального секретаря, ни перед кем другим не отчитывался. Но в решении многих вопросов Андропов зависел от секретарей ЦК. И не мог позволить себе забывать об остальных членах политбюро. Его бы быстро съели.

    Труднее всего было находить общий язык с Кириленко и Сусловым, которые не ладили между собой и не очень любили Андропова. Что поддерживал один, валил второй. Когда Суслова не было, уходил в отпуск или болел, секретариат ЦК вел Кириленко и иногда даже отменял решения, одобренные Сусловым. А все основные практические, в том числе кадровые, решения принимались на секретариате ЦК. Это уже потом, вступая в спор с кем-то из коллег, Андропов научился мягко, но с уверенностью в голосе произносить:

    — Я тоже не последний человек в государстве…

    После свержения Хрущева Андропов оказался в исключительно трудном положении. Тем более, что в том же, 1964 году умер его покровитель Куусинен. Андропов остался в неприятном одиночестве и не знал, как сложится его судьба, не избавится ли от него новое руководство?

    В мощную группу Шелепина он не входил. С новым председателем правительства Косыгиным у него были и вовсе плохие отношения. Суслов, который стал главным идеологом и обладал большим весом, ему не симпатизировал.

    Академик Александр Николаевич Яковлев рассказывал мне:

    — Когда я был послом в Канаде, тринадцать человек выгнали из страны за шпионаж. Андропов, который был председателем КГБ, на политбюро потребовал снять меня с работы. Суслов, который, кстати, был причастен к моему удалению из ЦК, жестко сказал: «Товарищ Андропов, насколько я помню, товарища Яковлева послом в Канаду назначал не КГБ». Андропов аж оцепенел. Он боялся Суслова…

    Поклонники Андропова считают, что их шеф после прихода к власти Брежнева сильно переживал из-за того, что в стране происходит консервативный поворот. Скорее Андропов переживал из-за того, что его не замечали, нервничал и опасался, что с ним вообще расстанутся. Он вовсю старался понравиться Брежневу.

    Георгий Арбатов вспоминает, что Андропов очень расстраивался, даже терялся, когда его критиковало начальство. Он боялся начальства. В январе 1965 года на президиуме ЦК обсуждалась советская внешняя политика. Андропову сильно попало за недостаток классового подхода. Особенно резко его критиковали Шелепин и Косыгин, занимавшие во внешней политике жесткие позиции. Андропов попал в опалу. Эти переживания обошлись ему дорого. Его положили в Центральную клиническую больницу с диагнозом «гипертоническая болезнь, инфаркт миокарда». Врачи предложили перевести Андропова на инвалидность, это означало конец политической карьеры.

    Именно тогда к Андропову привели молодого тогда врача — Евгения Ивановича Чазова, который со временем станет академиком и возглавит Четвертое главное управление при министерстве здравоохранения СССР — кремлевскую медицину.

    Чазов пришел к выводу, что ни инфаркта, ни гипертонической болезни у Андропова нет. Опасные симптомы — результат тяжелой болезни почек. Чазов правильно подобрал лекарства, и через несколько дней кардиограмма нормализовалась.

    Андропов, пролежав несколько месяцев в больнице, вышел и к весне 1967-го считал себя здоровым человеком.

    Назначение в КГБ было для него сюрпризом, утверждает Александров-Агентов, который был помощником Брежнева. Андропов вышел из кабинета Леонида Ильича совершенно ошарашенный. Александров-Агентов находился тогда в приемной генерального секретаря и спросил:

    — Ну что, Юрий Владимирович, поздравить вас — или как?

    — Не знаю, — ответил он. — Знаю только, что меня еще раз переехало колесо истории.

    Юрий Владимирович, вероятно, искренне не хотел этого назначения. В те годы перейти из секретарей ЦК в председатели КГБ считалось понижением. Он и не догадывался, что эта должность сделает его одним из самых влиятельных в стране людей и со временем приведет в кресло генерального секретаря.

    Когда на заседании политбюро Брежнев предложил назначить Андропова председателем КГБ, он промямлил:

    — Может быть, не надо этого делать? Я в этих вопросах не разбираюсь, и мне будет очень трудно освоить эту трудную работу.

    Разумеется, его слова все пропустили мимо ушей. С основными членами политбюро Брежнев договорился заранее. Фигуры помельче не смели и слова сказать — раз генеральный секретарь решил, значит, так и будет.

    По словам его верного помощника Владимира Александровича Крючкова, Андропов узнал о том, что он станет председателем КГБ, только в тот день, когда ему было сделано такое предложение. Крючков считает, что Брежнев убрал Андропова из аппарата ЦК, дабы сделать приятное Косыгину.

    У главы правительства и Андропова отношения складывались крайне сложно. У них была какая-то личная несовместимость. Но главное, конфликт между ними имел явную политическую подоплеку: Андропов говорил помощникам, что предлагаемые Косыгиным темпы реформирования могут привести не просто к опасным последствиям, но и к размыву социально-политического строя…

    Иначе говоря, Андропов боялся даже косыгинских реформ, более чем умеренных и скромных! Как же после этого всерьез полагать, что Андропов, став в 1982 году генеральным секретарем, всерьез собирался реформировать наше общество?

    Олег Табаков, блистательно сыгравший в фильме «Семнадцать мгновений весны» роль начальника германской разведки Шелленберга, рассказывал потом, что после просмотра картины Андропов отвел его в угол и прошептал:

    — Олег, так играть безнравственно.

    Но Брежнев посадил Андропова в кресло председателя КГБ для того, чтобы сделать приятное не Косыгину, а себе самому. Леонид Ильич очень хорошо разбирался в людях, точно определял, кто ему лично предан, а кто нет.

    Он поставил на важнейший пост полностью лояльного к нему человека. С этого направления Брежневу до самых последних дней ничего не угрожало. Хотя на всякий случай среди заместителей председателя КГБ Брежнев держал двух верных ему генералов — Цвигуна и Цинева, которые доносили ему о каждом шаге Юрия Владимировича… А нелюбовь Андропова к Косыгину Брежнева больше чем устраивала.

    Бывший член политбюро ЦК КПСС Вадим Андреевич Медведев пишет, что Андропов верой и правдой служил Брежневу, отбивая малейшие попытки, в частности со стороны Косыгина, высказывать самостоятельные суждения.

    ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КГБ

    19 мая 1967 года Андропова назначили председателем КГБ вместо Семичастного. Он пробыл на этой должности пятнадцать лет — до 1982 года, поставив абсолютный рекорд среди хозяев Лубянки. И ушел из комитета на повышение, до него это удалось только Берии и Шелепину.

    Через месяц Андропова на пленуме ЦК избрали кандидатом в члены политбюро. После Лаврентия Павловича Берии и Семена Денисовича Игнатьева он стал первым главой госбезопасности, удостоенным высокого партийного звания.

    Это был подарок Брежнева, компенсация за назначение, которого Андропов не хотел, и одновременно аванс на будущее.

    На Лубянке Андропов вел себя безукоризненно. Он был верным соратником Брежнева, никогда не позволил себе усомниться в том, что именно Леонид Ильич должен руководить партией и государством.

    После Хрущева власть вроде бы поделили на троих: Брежнев возглавил партию, Косыгин — правительство, Подгорный — Верховный Совет. Но все трое друг друга не выносили. Брежнев оказался сильнее соперников. Он расстался с Подгорным. Правда, убрать Косыгина, у которого был большой авторитет в стране, он долго не решался, но и его в конце концов заменил своим днепропетровским товарищем, Николаем Александровичем Тихоновым.

    Брежнев постепенно устранил всех, кто казался ему недостаточно лояльным и, возможно, претендующим на первую роль. Он избавился от первого секретаря ЦК Компартии Украины Петра Ефимовича Шелеста, от главы правительства РСФСР Геннадия Ивановича Воронова и от первого заместителя председателя Совета министров Дмитрия Степановича Полянского.

    Во всех дискуссиях Андропов был всегда на стороне генерального секретаря, и следил за тем, чтобы другие тоже были лояльны Брежневу.

    Виктор Васильевич Гришин, в те годы член политбюро и первый секретарь Московского обкома, вспоминал: «Ко всем и ко всему он относился недоверчиво, подозрительно. Сугубо отрицательное отношение у него было к тем, к кому не питал симпатий Брежнев…»

    При этом Юрий Владимирович с удовольствием топтал тех, перед кем еще недавно трепетал. 25 декабря 1970 года он обратился в ЦК с запиской:

    «В последнее время в адрес Хрущева Н. С. направляется большое количество различной корреспонденции от частных лиц из капиталистических стран.

    Большая часть корреспонденции представляет собой открытки с поздравлениями с Новым годом и Рождеством. В отдельных из них приводятся изречения религиозного характера, сравнения Хрущева Н. С. с библейскими „героями“.

    Авторы писем обращаются к Хрущеву Н. С. как „к борцу за мир и противнику антисемитизма“, выражают сочувствие с связи с его болезнью…

    Учитывая, что подобная корреспонденция носит тенденциозный характер и может инспирироваться зарубежными подрывными центрами, полагали бы целесообразным ограничить ее поступление на адрес Хрущева Н. С.»

    В этой записке есть что-то вовсе мелочное и гнусное. Андропов прекрасно понимал, что «враждебной акцией» здесь и не пахнет. Люди со всего света писали Хрущеву, подчиняясь чисто человеческим эмоциям, искренне желая сказать что-то доброе пожилому человеку, отправленному на пенсию. Но Андропов не упустил случая сделать что-то неприятное бывшему вождю. А ведь когда-то Андропов в разговоре один на один, когда никто не тянул его за язык, восхищенно сказал одному из своих коллег о Хрущеве:

    — Вот это — настоящий коммунист с большой буквы!

    Гришин писал об Андропове:

    «Держал он себя скромно, был внимателен к товарищам, хотя несколько замкнут… Иногда проявлял излишнюю осторожность. Так на работу и с работы он ездил всякий раз по разным маршрутам, менял машины…

    Он не был лишен высокомерия, некоторого зазнайства, излишней самоуверенности и даже надменности…

    Был очень близок к Л. И. Брежневу. Вхож к нему в любое время и на работе, и на даче. Все вопросы, предложения докладывал ему лично. Лишь некоторые из них потом шли на политбюро ЦК КПСС…»

    Все высшие чиновники исходили из того, что их кабинеты и телефонные разговоры прослушивают, и были очень осторожны — в кабинетах опасных разговоров не вели. Самым опасным было дурно отзываться о генеральном. Это практически всегда приводило к увольнению.

    В санатории «Барвиха» был построен корпус для членов политбюро. Его обслуга должна была постоянно докладывать сотруднику КГБ, который работал в санатории, абсолютно все, что им удавалось услышать и увидеть: как себя вел член политбюро на отдыхе, с кем встречался, что и кому говорил…

    Почти каждый день Андропов появлялся в кабинете Брежнева с толстой папкой. Официальные бумаги поступали в ЦК через общий отдел. Но самые важные материалы Андропов докладывал генеральному секретарю лично, без свидетелей.

    Виктор Гришин:

    «Думаю, что в КГБ вели досье на каждого из нас, членов и кандидатов в члены политбюро ЦК, других руководящих работников в центре и на местах. Можно предположить, что с этим было связано одно высказывание в кругу членов политбюро Л. И. Брежнева:

    — На каждого из вас у меня есть материалы…

    Прослушивались не только телефоны. С помощью техники КГБ знал все, что говорилось на квартирах и дачах членов руководства партии и правительства. Как-то в личном разговоре Ю. В. Андропов сказал:

    — У меня на прослушивании телефонных и просто разговоров сидят молодые девчата. Им очень трудно иногда слушать то, о чем говорят и что делается в домах людей. Ведь прослушивание ведется круглосуточно…»

    Сотрудники КГБ утверждали, что им запрещено прослушивать телефоны и записывать разговоры сотрудников партийного аппарата. Но эти ограничения можно было легко обойти, когда, например, прослушивались телефоны тех, с кем беседовал сотрудник парторганов.

    Валентин Фалин вспоминает, как ему позвонил Андропов и потребовал убрать некоего консультанта из отдела международной информации ЦК, потому что КГБ записал его «сомнительный» разговор с немецким собеседником. Одного посла Андропов сделал невыездным, потому что тот в какой-то компании сказал, что «умный человек на Западе не пропадет». Андропову показали запись разговора, и он тут же принял решение.

    Запугав всех, Андропов и сам боялся.

    Виктор Гришин:

    «Консерватизм Юрия Владимировича Андропова проявлялся и в личной жизни, поведении. Его отличали замкнутость, неразговорчивость, настороженное, недоверчивое отношение к людям, закрытость личной жизни, отсутствие желания общаться с товарищами по работе (только два-три раза я видел его за товарищеским столом по случаю встречи Нового года или дня рождения кого-то из членов политбюро, и то это было только тогда, когда присутствовал Л. И. Брежнев).

    Одевался Ю. В. Андропов однообразно. Длинное черное пальто зимой и осенью, темный костюм, неизменная темно-серая фетровая шляпа, даже летом в теплую погоду…»

    Внеслужебные отношения на трех верхних этажах власти — члены политбюро, кандидаты в члены, секретари ЦК — исключались. Личного общения между руководителями партии практически не было. Они недолюбливали друг друга и, безусловно, никому не доверяли. Сталин не любил, когда члены политбюро собирались за его спиной, и страх перед гневом генерального сохранился. Никто ни с кем без дела не встречался.

    Михаил Сергеевич Горбачев пишет, как, став членом политбюро, он обосновался на даче рядом с Андроповым. Однажды пригласил его с женой Татьяной Филипповной в воскресенье пообедать. Андропов отказался и ровным тоном объяснил:

    — Если я к тебе пойду, завтра же начнутся пересуды: кто? где? зачем? что обсуждали? Мы с Татьяной Филипповной еще будем идти к тебе, а Леониду Ильичу уже начнут докладывать…

    Генерал Кирпиченко пишет, что Андропов был человеком очень осторожным. Не брал на себя лишней ответственности, чтобы не создавалось впечатления, что он превышает свои полномочия. По всем мало-мальски серьезным вопросам писал бумагу в ЦК…

    Первый секретарь Ленинградского обкома Григорий Васильевич Романов в 1974 году выдал замуж вторую дочь. Свадьба прошла на его загородной даче, но по стране пошли разговоры о небывалой пышности торжества, говорили, что уникальный столовый сервиз был взят из Эрмитажа и пьяные гости разбили драгоценную посуду.

    Романов был уверен, что эти слухи, которые были воспроизведены в передачах западных радиостанций, — результат заговора, организованного из-за границы.

    Бывший сотрудник отдела организационно-партийной работы Валерий Легостаев пишет, что Романов обратился за помощью к Андропову:

    «Тот подтвердил, что радиоакция была санкционирована и осуществлена западными спецслужбами и имела своей целью подорвать позиции ленинградского первого секретаря в составе высшего политического руководства СССР.

    На просьбу Г. В. Романова сделать об этом от имени КГБ СССР официальное заявление Ю. В. Андропов ответил:

    — Ну, что мы будем на каждый их „чих“ откликаться. Не обращай внимания, работай…»

    Андропову Романов нравился. Когда Юрий Владимирович станет генеральным секретарем, он переведет Романова в Москву. Но в должности председателя КГБ он не хотел проявлять особой заинтересованности в судьбе одного из членов политбюро. Ведь у других могло создаться ощущение, что Андропов сколачивает свою группу. Если бы такое подозрение возникло у Брежнева, Андропов повторил бы путь Шелепина и потерял свое кресло.

    ОТРАВИТЬ СОБАКУ

    Через несколько дней после назначения Андропова его заместителем стал Семен Кузьмич Цвигун, а членом коллегии — Георгий Карпович Цинев, возглавивший также Второе главное управление. На должность начальника Третьего управления (военная контрразведка), которую занимал до этого Цинев, был назначен Виталий Васильевич Федорчук. Начальником управления кадров сделали второго секретаря Днепропетровского обкома Компартии Украины Виктора Михайловича Чебрикова. Сменили, по существу, все руководство комитета, в том числе конечно же и начальника Девятого управления — личной охраны генерального секретаря и политбюро.

    Начальник «девятки» подчинялся непосредственно генеральному секретарю, получал от него приказания и по собственному разумению информировал об этом председателя КГБ.

    Андропов сразу же сумел правильно поставить себя в комитете. К пятидесятилетию КГБ в декабре 1967 года многоопытный Семен Кузьмич Цвигун послал домой новому председателю ящик коньяку. Жена Андропова Татьяна Филипповна сказала посланцу:

    — Передайте Семену Кузьмичу, что у Юрия Владимировича не будет возможности воспользоваться этим коньяком. Так что везите ящик обратно.

    Об этом стало известно в комитете, и подарков председателю больше не возили.

    Вадим Кирпиченко пишет, что вместе с Андроповым пришла из ЦК небольшая группа помощников, которая потом получила генеральские погоны. Эта группа была предана ему лично и следила, не зреет ли какая крамола и недоброжелательность к председателю.

    Он любил в разговорах с сотрудниками вдруг поругать какого-то начальника, ожидая, что тот скажет. Наверное, он нуждался в дополнительной информации о тех людях, которые стояли вокруг него…

    Новый председатель произвел на подчиненных впечатление своей находчивостью. Генерал Олег Данилович Калугин, служивший в Первом главном управлении КГБ, описал одну серьезную операцию. В КГБ получили сведения о том, что американцы хотят завербовать жену советского резидента, сыграв на ее необычных сексуальных пристрастиях: она остановила свой выбор на собаке.

    Совещание проводил сам Андропов. Председатель КГБ предложил смелое решение — отравить собаку. Но отечественная химия крепкий собачий организм не взяла, собаку только парализовало к величайшему огорчению ее хозяйки…

    Главное, что сделал Андропов в КГБ, он вернул ведомству всеобъемлющий характер. Компенсировал ущерб, нанесенный сокращениями, проведенными при Хрущеве, восстановил численность и затем еще больше увеличил аппарат комитета. Комитет вновь обрел ту тайную власть, которая была подорвана пренебрежительным отношением Хрущева к чекистам и их ведомству.

    Из книги бывшего первого заместителя председателя КГБ Филиппа Денисовича Бобкова можно узнать, чем же занимались местные органы КГБ. К примеру: женщина села на скамейку, не подозревая, что рядом присел иностранный турист. Ее тут же занесли в картотеку: связь с иностранцем. А это означало ограничения в приеме на работу, запрет на выезд за границу.

    До Андропова КГБ был Госкомитетом при Совете министров. Когда пришел Андропов, КГБ был окончательно выведен из подчинения правительству и стал называться просто: КГБ СССР.

    Андропов заботился о материальном благополучии своих подчиненных, и они отвечали ему полнейшей преданностью. Но еще больше были благодарны за то, что вырос престиж комитета. Разговоры о том, что творила госбезопасность при Сталине, отошли в прошлое. В истории органов остался только светлый образ рыцаря революции Феликса Дзержинского, и служба в КГБ стала завидной.

    Юрий Владимирович выступал редко, говорил спокойно и медленно. Абсолютное большинство его подчиненных никогда живьем председателя не видели. Им рисовался образ великого человека, сидящего где-то в поднебесье.

    Служба в КГБ казалась романтическим делом. Это подкреплялось сознанием собственной исключительности, причастности к чему-то секретному, недоступному другим. Хотя низовых сотрудников ни о чем особом не информировали. Начальство и не хотело, чтобы подчиненные знали что-то выходящее за рамки их прямых обязанностей. Зато им платили неплохую зарплату, давали квартиры, продовольственные заказы, у КГБ были свои поликлиники, госпитали, ателье, дома отдыха и санатории, куда ездили практически бесплатно.

    В КГБ при Андропове появилось огромное количество генеральских должностей. В военной контрразведке почти все должности начальников отделов преобразовали в генеральские, такого не было даже во время войны. У Андропова четыре заместителя стали генералами армии. Это полководческое звание — не все знаменитые генералы времен Великой Отечественной его получили, а на Лубянке золотые звезды раздавались щедро.

    У Андропова был заместитель по оперативной технике Николай Павлович Емохонов. Он служил в войсках связи, участвовал в Параде Победы в 1945-м, со временем возглавил Центральный НИИ-108, стал доктором технических наук, лауреатом Ленинской и Государственной премий. Андропов взял его в 1968-м начальником управления, потом сделал своим заместителем и генералом армии…

    Андропов расширил сеть местных органов КГБ и образовал новые управления в центральном аппарате, чтобы надежнее охватить все стороны жизни страны. Но он сразу выделил главное, с его точки зрения, звено — контроль над духовным состоянием общества.

    Венгерский опыт подсказывал ему, что главная опасность социализму исходит от идеологической эрозии.

    На новой должности Андропову открылось множество проблем, скрытых от обычных граждан. Они узнают обо всем только при Горбачеве и решат, что эти трудности, в частности серьезные национальные проблемы, только что появились.

    Тогдашний начальник разведки ГДР генерал-полковник Маркус Вольф много раз встречался с Андроповым. Однажды он прилетел в Москву за помощью.

    Он хотел освободить своего агента Гюнтера Гийома, из-за которого ушел в отставку канцлер Западной Германии Вилли Брандт. Это можно было бы сделать, если бы Москва отпустила Анатолия Щаранского, физика, который упорно добивался выезда в Израиль. Но Щаранского обвинили в шпионаже и дали ему большой срок. Маркус Вольф попытался переубедить Андропова, но увидел, что Кремль просто помешался на Щаранском.

    — Товарищ Вольф, — сказал Андропов, — разве вы не понимаете, что произойдет, если мы дадим такой сигнал? Этот человек шпион, но еще важнее то, что он еврей и выступает в защиту евреев. Если мы освободим Щаранского, борца за права евреев, то и другие народности могут последовать этому примеру. Кто будет следующим? Немцы Поволжья? Крымские татары? Калмыки? Чеченцы? Если мы откроем все клапаны и народ начнет вываливать все свои беды и претензии, нас захлестнет эта лавина и мы не сможем ее сдержать.

    ПЯТОЕ УПРАВЛЕНИЕ: АНАТОМИЧЕСКИЙ ПОРТРЕТ

    Через месяц после прихода на Лубянку Андропов отправляет записку в ЦК, в которой живописует действия подрывных сил, направленные «на создание антисоветских подпольных групп, разжигание националистических тенденций, оживление реакционной деятельности церковников и сектантов». И сигнализирует о том, что «под влиянием чуждой нам идеологии у некоторой части политически незрелых советских граждан, особенно из числа интеллигенции и молодежи, формируются настроения аполитичности и нигилизма, чем могут пользоваться не только заведомо антисоветские элементы, но также политические болтуны и демагоги, толкая таких людей на политически вредные действия».

    Андропов предложил создать в центре и на местах подразделения, которые сосредоточились бы на борьбе с идеологическими диверсиями.

    В июле 1967 года было образовано Пятое управление КГБ. Первым начальником управления взяли бывшего секретаря Ставропольского крайкома КПСС, но уже через год с небольшим его сменил кадровый чекист Филипп Денисович Бобков. Он проработает в управлении много лет, а потом станет первым заместителем председателя КГБ.

    Георгий Арбатов пишет, что Андропов был доволен своей идеей, говорил: теперь интеллигенцией займутся новые люди, толковые, понимающие, а то контрразведка воспринимала их просто как потенциальных шпионов.

    Чекисты, освобожденные от необходимости искать шпионов, которых на такой большой комитет все равно не хватало, рьяно взялись за интеллигенцию.

    О работе Пятого управления мне подробно рассказывал подполковник Александр Николаевич Кичихин, который работал у Бобкова с 1977 года.

    — Из каких отделов состояло Пятое управление?

    — Был отдел, который занимался творческой интеллигенцией. Отдел межнациональных отношений, в котором я работал. Отдел студенческой и неорганизованной молодежи — панки, хиппи и первые отечественные фашисты. Отдел религии — один из самых больших. Отдел по розыску анонимов и лиц, вынашивающих террористические планы: эти люди, прежде чем взяться за дело, обычно рассылали письма с угрозами в редакции газет. Существовал отдел по борьбе с сионизмом, который начальник управления курировал лично. Выделился в самостоятельную структуру отдел, который занимался наиболее заметными диссидентами, такими, как Солженицын, Сахаров. Был отдел, который вел борьбу с радиостанцией «Свобода», с Народно-трудовым союзом. И небольшой отдельчик ведал контактами с коллегами из социалистических стран.

    — Сколько человек у вас работало?

    — Когда я пришел, около двухсот. Это было самое маленькое управление в центральном аппарате КГБ. Другие состояли из многих тысяч. Накануне Московской Олимпиады в 1980 году управление разрослось человек до шестисот. Все отделы были увеличены. Если до Олимпиады, например, существовало маленькое подразделение, занимавшееся спортом и спортсменами, то во время Олимпиады на этом направлении сосредоточили около пятисот сотрудников.

    КГБ и Олимпиада — это отдельная тема. Для проведения Олимпиады Московское управление КГБ получило в подкрепление две тысячи работников центрального аппарата, девятьсот человек с мест, да еще четыреста с лишним курсантов и преподавателей Орловского училища связи.

    После Олимпиады многим офицерам вручили ордена. Начальник столичного управления Алидин получил орден Трудового Красного Знамени и значок лауреата Государственной премии СССР.

    — Кто работал в Пятом управлении? Выделялись ли они чем-то в аппарате КГБ?

    — От всех остальных управлений мы отличались тем, что у нас было очень мало «золотой молодежи», людей со связями, чьих-то сынков.

    — Ваше управление считалось непрестижным?

    — Ребята со связями оседали в первом главке, в разведке, потому что это был самый верный путь поехать за границу. Но мы свое управление считали более значимым, чем другие.

    — Почему?

    — Пятое управление лучше всех в комитете знало, что происходит в обществе. Разведка занималась иностранными делами. Контрразведка по большей части тоже была нацелена на иностранцев, иностранных шпионов. И только мы делали всю черновую работу и изучали настроения и процессы в обществе. Мы видели жизнь не из окна персонального автомобиля и изучали ее не по иностранным газетам. Мы верили, что наш анализ процессов в обществе необходим руководству страны, поможет нашим лидерам принять правильные решения, что-то исправить.

    — Вы действительно в это верили?

    — Нам твердили это на каждом совещании. Ведь внутри комитета велась постоянная психологическая обработка сотрудников. Сверху вниз и снизу вверх. То есть мы промывали мозги друг другу. Наше управление возглавлял Филипп Денисович Бобков. Он руководил Пятым управлением пятнадцать лет и, когда его назначили заместителем председателя КГБ, продолжал нас курировать. Бобков, принимая на работу, сам беседовал с каждым новичком.

    — Генерал Бобков считается ответственным за всю кампанию борьбы с инакомыслием.

    — Если бы не Бобков, эта борьба велась бы методами тридцать седьмого года. Указания, которые поступали из ЦК КПСС и которые он обязан был выполнять, Бобков все же трансформировал в приказы не уничтожать, а переубеждать. Бобков, с моей точки зрения, высококомпетентный человек. Но он не мог выйти за рамки системы, определявшейся приказами начальства, с одной стороны, и информацией снизу — с другой. Поскольку я в управлении десять лет занимался репрессированными народами, могу привести такой пример. Мы с 1969 года писали в ЦК КПСС докладные записки о том, что необходимо восстановить автономию немцев Поволжья.

    — А что изменилось с его уходом?

    — Когда Бобкова повысили в зампреды, в управлении появилось много блатных. Рассаживались они исключительно в выездных отделах. Таким, естественно, был отдел по работе с творческой интеллигенцией, потому что с писателями, художниками, музыкантами, как и со спортсменами, можно было ездить за границу. Умелые там подобрались ребята. Они забирали у «проштрафившихся» художников альбомы, буклеты и раздавали нужным людям. Отдел, занимавшийся молодежью, пристраивал нужных детей в университет. Каждый июль в отделе составляли соответствующий списочек…

    — Работники управления реально представляли себе ситуацию в стране?

    — Мы обладали достоверной информацией о происходящем. Но, отправляя справки и докладные в ЦК, в Совет министров, мы должны были придавать им форму, соответствующую линии партии. Например, крымские татары активно теребили высший эшелон власти, и мы получили указание «не допускать экстремистские выступления» — то есть террористические акты, дезорганизацию работы транспорта и экономики, забастовки. Все это мы делали. Но мы поняли, что движение крымских татар не утихнет, пока их вопрос не решится. Отправляя в ЦК справку, мы, конечно, писали об экстремистах, но одновременно предлагали пути политического решения. На Старой площади наши бумаги читали, но решать ничего не хотели. А мы получали в устной, естественно, форме указания сажать.

    — Но как же компетентный и хорошо, по вашим словам, знающий реальную жизнь сотрудник комитета мог заниматься удушением отечественной интеллигенции?

    — Представьте себя на месте любого сотрудника управления. Если вы не считаете опасным то, что считает опасным начальство, вас просто уберут. Многие сотрудники подстраивались под мнение начальства, докладывали то, что от них хотели услышать. Если генерал считает, что писатель N нехорош, как я могу сказать, что он хорош?

    — Материалы о деятельности Пятого управления, преданные гласности после преобразования КГБ, рисуют картину массового проникновения агентуры КГБ во все творческие союзы, театры, в кино. Это действительно так?

    — Некоторые люди из этой среды шли на сотрудничество с нами и пытались использовать комитет для того, чтобы донести до руководства страны нечто очень важное и как-то улучшить нашу жизнь. Другие надеялись продвинуться в жизни или получить какие-то материальные блага. Мы помогали издать книгу, поехать за границу, получить квартиру, поставить телефон.

    — Вы платили большие деньги своим агентам?

    — В нашем управлении платная агентура была большой редкостью. Наш контингент нуждался не в деньгах. Ну, женщинам-агентам к Восьмому марта цветы дарили…

    Чем действительно занималось Пятое управление? Оно следило за настроениями интеллигенции, окружив заметных людей своими информаторами.

    7 сентября 1970 года Андропов отправил в ЦК письмо:


    «В Комитет госбезопасности поступили материалы о настроениях поэта А. Твардовского. В частной беседе он заявил: „Стыдно должно быть тем, кто сегодня пытается обелить Сталина, ибо в душе они не знают, что творят. Да, ведают, что творят, но оправдывают себя высокими политическими соображениями: этого требует политическая обстановка, государственные соображения!.. А от усердия они и сами начинают верить в свои писания. Вот увидите, в конце года в „Литературной газете“ появится обзор о „Новом мире“: какой содержательный и интересный теперь журнал! И думаете, не найдутся читатели, которые поверят? Найдутся. И подписка вырастет.

    Рядовой, как любят говорить, читатель, он верит печатному слову. Прочтет десять статей насчет того, что у нас нет цензуры, а на одиннадцатой поверит…“

    Сообщается в порядке информации.

    Председатель Комитета госбезопасности

    Ю. Андропов».


    Помимо сообщений о листовках и антисоветских надписях, в документах КГБ — прямые доносы на произведения литературы и искусства, которые «подрывают авторитет власти». Поносились спектакли театра на Таганке, Ленкома — за «двусмысленность», за попытки в «аллегорической форме высмеять советскую действительность». КГБ раздражало даже то, что «моральная неустойчивость отдельных людей стала весьма желательной темой некоторых работников кино и театров».

    «Вызывает серьезные возражения разноречивое изображение на экране и в театре образа В. И. Ленина. В фильме „На одной планете“, где роль Ленина исполняет артист Смоктуновский, Ленин выглядит весьма необычно: здесь нет Ленина-революционера, есть усталый интеллигент…»

    «Трудно найти оправдание тому, что мы терпим, по сути дела, политическую вредную линию журнала „Новый мир“… Критика журнала „Юность“, по существу, никем не учитывается, и никто не делает из этого необходимых выводов. Журнал из номера в номер продолжает публиковать сомнительную продукцию…»

    Как эти малохудожественные оценки далеки от задач КГБ, верно? Но КГБ именно так пронимал свою роль: шпионов было немного и содержать ради них такой огромный аппарат было бы глупо. Все понимали, что главная угроза для партаппарата и системы исходила от свободного слова.

    Андропов докладывает в ЦК о распространении «самиздата»: «В последние годы среди интеллигенции и молодежи распространяются идеологически вредные материалы в виде сочинений по политическим, экономическим и философским вопросам, литературных произведений, коллективных писем в партийные и правительственные инстанции, в органы суда и прокуратуры, воспоминаний „жертв культа личности“…».

    Что же в этом плохого? Андропов доказывает, что распространение такой литературы «наносит серьезный ущерб воспитанию советских граждан, особенно интеллигенции и молодежи». Какие меры? «Значительное число причастных к деятельности „самиздата“ лиц профилактировано с помощью общественности. Несколько злостных авторов и распространителей документов, порочащих советский государственный и общественный строй, привлечены к уголовной ответственности».

    20 декабря 1980 года председатель КГБ Андропов докладывал в ЦК, что некоторые московские студенты намереваются провести митинг в память музыканта Джона Леннона. Комитетом госбезопасности «принимаются меры по выявлению инициаторов этого сборища и контролю над развитием событий».

    Многие документы Пятого управления преданы гласности, и можно непредвзято судить о том, чем оно занималось в реальности.

    В одном из его отчетов сообщалось, например, о том, что Пятое управление собирало материалы на драматурга Виктора Розова и философа Юрия Карякина, включило в состав олимпийской делегации СССР 16 агентов (агентов! — не охранников, то есть не для обеспечения безопасности спортсменов, а для слежки за ними), получило информацию об обстановке в семье композитора Дмитрия Шостаковича и материалы об идейно незрелых моментах в творчестве Михаила Жванецкого, завело дело на выдающегося ученого Сергея Сергеевича Аверинцева, проверило советских граждан, которые имели контакты со Святославом Николаевичем Рерихом во время его приезда в СССР…

    К успехам Пятого управления причислялось и то, что юную спортсменку, которая должна была поехать на матч в ГДР, не пустили туда, потому что она проговорилась, что хотела бы выйти замуж за иностранца…

    Кроме того, говорилось в том же документе, проверены абитуриенты, поступающие в Литературный институт имени Горького. На основе компрометирующих материалов к сдаче экзаменов не допущено несколько человек…

    За достижение выдавался и факт публикации через агента в журнале «Наш современник» материала о писателе-эмигранте Льве Копелеве, разоблачающего его связи с антисоветскими центрами Запада…

    Из этого отчета мы узнаем и о том, что специальный отдел в Пятом управлении занимался эмигрантской организацией НТС.

    — Насколько серьезным противником считался НТС среди сотрудников госбезопасности? — Я спросил об этом еще одного бывшего сотрудника Пятого управления, который попросил не называть его имени.

    — Многие наши сотрудники в кулуарах управления говорили довольно откровенно: если бы КГБ не подкреплял НТС своей агентурой, союз давно бы развалился. А ведь прежде чем внедрять агента его надо соответствующим образом подготовить, сделать ему диссидентское имя, позволить совершить какую-то акцию, чтобы за границей у него был авторитет. Кроме того, каждый из них должен был вывезти с собой какую-то стоящую информацию, высказать интересные идеи — плод нашего творчества. Вот и получалось, что мы подпитывали НТС и кадрами, и, так сказать, интеллектуально. Точно так же обстояло дело и с Организацией украинских националистов. Если посмотреть списки руководителей ОУН, то окажется, что чуть ли не каждый второй был нашим агентом.

    — Но руководители НТС, с которыми я говорил, уверены, что, скажем, в закрытом секторе НТС агентов КГБ не было. Там все друг друга знали чуть ли не с детства.

    — Они даже не представляют себе, какими сложными путями внедрялась агентура в русскую эмиграцию. Людей засылали еще до войны, а связь с ними восстанавливали через много лет, когда они абсолютно интегрировались в эмиграцию и ни у кого не могло закрасться сомнение в их надежности.

    — А зачем в таком случае КГБ тратил столько сил и средств для борьбы с организацией, которая не представляла опасности?

    — Засылая агентуру в НТС или ОУН, комитет фактически обслуживал сам себя: соответствующие подразделения просто обеспечивали себе «фронт работ». И штаты Пятого управления увеличивались именно потому, что засланная агентура делала тот же НТС более значительной организацией, а следовательно, для борьбы с ней требовалось усилить работу КГБ.

    Откровенно говоря, если бы на НТС как следует навалились в те годы, когда у комитета была абсолютная власть, с ним можно было покончить за один год. Но комитету было выгодно держать эту структуру в полудохлом состоянии: вреда от нее никакого, а комитет раздувался…

    Андропов говорил, что иностранных туристов враг использует для шпионажа и идеологических диверсий, и был против расширения поездок советских граждан за рубеж и возражал против эмиграции.

    Зять Брежнева Юрий Михайлович Чурбанов вспоминает, что, когда обсуждался вопрос о выезде из СССР, «Леонид Ильич достаточно резко сказал: „Если кому-то не нравится жить в нашей стране, то пусть они живут там, где им хорошо“. Он был против того, чтобы этим людям чинили какие-то особые препятствия. Юрий Владимирович, кажется, придерживался другой точки зрения по этому вопросу…».

    Главный режиссер Театра имени Ленинского комсомола Марк Анатольевич Захаров рассказывал в газетном интервью, как в 1983 году театр поехал в Париж со спектаклем «Юнона и Авось». По Парижу ходили только пятерками, в каждой пятерке свой руководитель.

    Примерно за неделю до возвращения к Захарову явился сотрудник КГБ, приставленный к артистам. В гостинице он разговаривать отказался, сказал, что могут подслушать вражеские спецслужбы. Они долго ходили по Булонскому лесу, и чекист показывал главному режиссеру список артистов, которые могут остаться во франции. Захаров его убеждал, что никто оставаться не собирается, и оказался прав…

    Андропов, как и в свое время Семичастный, не обошел вниманием Илью Сергеевича Глазунова. Но в данном случае Андропов предлагал действовать не кнутом, а пряником, далеко выходя за пределы компетенции Комитета государственной безопасности.

    Вот его записка в ЦК КПСС:

    «С 1957 года в Москве работает художник Глазунов И. С., по-разному зарекомендовавший себя в различных слоях творческой общественности. С одной стороны, вокруг Глазунова сложился круг лиц, который его поддерживает, видя в нем одаренного художника, с другой — его считают абсолютной бездарностью, человеком, возрождающим мещанский вкус в изобразительном искусстве.

    Вместе с тем Глазунов на протяжении многих лет регулярно приглашается на Запад видными общественными и государственными деятелями, которые заказывают ему свои портреты. Слава Глазунова как портретиста достаточно велика. Он рисовал президента Финляндии Кекконена, королей Швеции и Лаоса, Индиру Ганди, Альенде, Корвалана и многих других. В ряде государств прошли его выставки, о которых были положительные отзывы зарубежной прессы. По поручению советских организаций он выезжал во Вьетнам и Чили. Сделанный там цикл картин демонстрировался на специальных выставках.

    Такое положение Глазунова, когда его охотно поддерживают за границей и настороженно принимают в среде советских художников, создает определенные трудности в формировании его как художника и, что еще сложнее, его мировоззрения.

    Глазунов — человек без достаточно четкой политической позиции, есть, безусловно, изъяны и в его творчестве. Чаще всего он выступает как русофил, нередко скатываясь к откровенно антисемитским настроениям. Сумбурность его политических взглядов иногда не только настораживает, но и отталкивает. Его дерзкий характер, элементы зазнайства также не способствуют установлению нормальных отношений в творческой среде.

    Однако отталкивать Глазунова в силу этого вряд ли целесообразно. Демонстративное непризнание его Союзом художников углубляет в Глазунове отрицательное и может привести к нежелательным последствиям, если иметь в виду, что представители Запада не только его рекламируют, но и пытаются влиять, в частности склоняя к выезду из Советского Союза.

    В силу изложенного представляется необходимым внимательно рассмотреть обстановку вокруг этого художника. Может быть, было бы целесообразным привлечь его к какому-то общественному делу в частности к созданию в Москве музея русской мебели, чего он и его окружение настойчиво добиваются. Просим рассмотреть».

    Я хорошо помню, как в те времена в особняке Союза писателей РСФСР на Комсомольском проспекте собрали «актив», и полковник из Пятого управления рассказывал об отдельных представителях творческой интеллигенции, которые продались Западу. Писатели были признательны полковнику и горячо призывали его к самому тесному сотрудничеству и взаимодействию. Это были правильные писатели.

    Сколько же в стране было диссидентов, с которыми сражался огромный аппарат госбезопасности. Одна из записок Андропова о диссидентах рассекречена.

    В 1976 году был 851 политический заключенный, из них 261 человек сидели за антисоветскую пропаганду. В стране насчитывалось 68 тысяч (!) «профилактированных», то есть тех, кого вызывали в КГБ и предупреждали, что в следующий раз их уже вызовет следователь. Предупреждено, докладывал председатель КГБ, появление 1800 антисоветских групп и организаций — через проникновение агентуры. Выходит, сам Андропов исходил из того, что в стране сотни тысяч людей готовы действовать против советской власти?

    Диссидентов сажали по двум статьям Уголовного кодекса. Более жесткая статья 70-я была принята при Хрущеве и называлась «Антисоветская агитация и пропаганда». Она предполагала суровое наказание: лишение свободы на срок от 6 месяцев до 7 лет. Вдобавок можно было получить еще и ссылку на срок от 2 до 5 лет. В благоприятном случае суд мог удовлетвориться просто ссылкой.

    В 1966 году, при Брежневе, ввели еще и 190-ю, более мягкую, статью — «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Наказание — лишение свободы до 3 лет, или исправительные работы до года, или штраф до ста рублей. По этой статье сажать можно было кого угодно…

    Обвиняемых по 70-й и 190-й статьям чекисты отправляли на экспертизу в Институт психиатрии имени В. П. Сербского. Если врачи соглашались с представителями КГБ, то обвиняемого отправляли на принудительное лечение. Для КГБ было выгоднее объявить человека шизофреником, чем судить как врага советской власти.

    Анатолий Прокопенко, бывший глава Особого архива, в интервью газете «Труд» рассказывал:

    «В докладной записке в ЦК в 1967 году председатель КГБ Андропов, Генеральный прокурор Руденко и министр внутренних дел Щелоков буквально потрясли воображение членов политбюро размахом дерзких общественно опасных проявлений, совершенных, разумеется, психически больными.

    В записке, на взгляд ее составителей, приведены примеры „неслыханного“ вызова советской власти: это — Крысенков, пожелавший взорвать себя с помощью самодельной бомбы на Красной площади; это — некто, проникший в мавзолей и почти расколотивший саркофаг Ильича; это — Дедюк, одержимый поисками „правды“ и совершивший акт самосожжения на площади перед зданием КГБ. Одним словом, психбольниц не хватает, а потому вскоре психиатрический ГУЛАГ расширился еще на 5 больниц.

    В 1978 году высшее партийное руководство поручило комиссии во главе с председателем Совета министров Косыгиным изучить психическое состояние советского общества. Комиссия пришла к выводу, что „за последние годы число психических больных увеличивается“. Вывод: необходимо, кроме 80 психиатрических больниц обычных, построить 8 специальных.

    Конец политической психиатрии наступил только в 1988 году, когда в ведение министерства здравоохранения из МВД передали 16 тюремных психбольниц, а 5 вообще ликвидировали. С психиатрического учета спешно сняли около 800 тысяч пациентов…».

    По предложению КГБ было принято решение снести дом в Свердловске, в котором была расстреляна царская семья.

    В июле 1975-го КГБ отправил в ЦК секретную записку: «Антисоветскими кругами на Западе периодически инспирируются различного рода пропагандистские кампании вокруг царской семьи Романовых, и в этой связи нередко упоминается бывший особняк купца Ипатьева в городе Свердловске. Дом Ипатьева продолжает стоять в центре города… Представляется целесообразным поручить Свердловскому обкому партии решить вопрос о сносе особняка в порядке плановой реконструкции города».

    Политбюро согласилось с предложением Андропова, и первый секретарь Свердловского обкома Борис Николаевич Ельцин получил указание снести Ипатьевский дом.

    «ЭТО ВАМ НЕ ТАК, ЧТОБЫ С ЧИСТЕНЬКИМИ РУЧКАМИ»

    Говорят, что, если бы не Андропов, а кто-то другой руководил КГБ, репрессии в стране могли принять сталинские масштабы. Это, конечно, не исключено. Находились члены политбюро, которые по каждому поводу требовали еще более жестких мер. Но масштаб и накал репрессий определялись поведением генерального секретаря. А Брежнев лишней жестокости не хотел.

    Писателю Константину Михайловичу Симонову Брежнев сказал:

    — Пока я жив… — И поправился: — Пока я в этом кабинете, крови не будет.

    Другой человек на посту председателя КГБ, не наделенный изощренным умом Андропова, не додумался бы до такой всеобъемлющей системы идеологического контроля над обществом.

    Комитет рождал не смертельный, как когда-то, но все равно страх. Партийная власть не была такой страшной. Она была более открытой, ей можно было попытаться что-то доказать. С тайной властью спорить было нельзя. Человека признавали преступником, но это делала невидимая власть. Оправдываться, возражать, доказывать свою правоту было некому и негде. КГБ никогда и ни в чем не признавался.

    Виктор Гришин пишет в своих воспоминаниях:

    «С приходом в Комитет государственной безопасности Ю. В. Андропов отменил все меры по демократизации и некоторой гласности в работе госбезопасности, осуществленные Н. С. Хрущевым. По существу, восстановил все, что было во время Сталина (кроме, конечно, массовых репрессий)…

    Он добился восстановления управлений госбезопасности во всех городах и районах, назначения работников госбезопасности в НИИ, на предприятия и учреждения, имеющие оборонное или какое-либо другое важное значение. Органы госбезопасности были восстановлены на железнодорожном, морском и воздушном транспорте…

    Вновь стали просматриваться письма людей, почта различных организаций. Восстановлена система „активистов“, „информаторов“, а проще доносчиков в коллективах предприятий, учреждений, по месту жительства. Опять началось прослушивание телефонных разговоров, как местных, так и междугородных».

    Андропов вроде бы неплохо относился к своему бывшему подчиненному Александру Евгеньевичу Бовину. Но когда КГБ перехватил письмо Бовина, который жаловался, что вынужден тратить свой талант на службу ничтожествам (то есть в первую очередь генеральному секретарю), Юрий Владимирович поспешил доложить о письме Брежневу. Бовина выгнали из ЦК. При этом Андропов клялся, что не имеет к этому никакого отношения.

    И это не единственный случай. Я знаю человека, который без объяснения причин при Брежневе был не просто снят с должности — ему вообще запретили заниматься любимым делом. Для него это был страшный удар. Он заподозрил, что это дело рук КГБ. Написал Андропову, которого знал, с просьбой объяснить: в чем причина?

    Его пригласил начальник Главного управления контрразведки, заместитель председателя КГБ, пожал руку, был необыкновенно любезен и торжественно заявил:

    — Юрий Владимирович просил меня передать вам, что у Комитета государственной безопасности не было, нет и, надеемся, не будет к вам никаких претензий.

    А после смерти Андропова помощник Черненко, занимавшийся этим делом, обнаружил, что виновником был КГБ, что на этого человека составили огромное дело. Чекисты записали его разговор, в котором он с болью говорил, что ввод войск в Афганистан — преступление и что Брежнев в маразме. Андропов лично прослушал запись разговора (он делал это регулярно) и распорядился об увольнении. А потом разыграл целый спектакль, демонстрируя свою непричастность…

    При этом Андропов не хотел войти в историю душителем свободы.

    — Как-то из ЦК пришло представление на награждение орденами группы актеров и режиссеров, — вспоминал его помощник Игорь Синицын. — В списке был и Юрий Петрович Любимов. Андропов написал против его фамилии — «нет». Я удивился и говорю: «Юрий Владимирович, ведь сразу же станет известно, что именно вы вычеркнули Любимова». Он сразу же зачеркнул свое «нет» и написал «согласен».

    На апрельском пленуме 1973 года Брежнев, отступив от текста, сказал:

    — КГБ под руководством Юрия Владимировича оказывает огромную помощь политбюро во внешней политике. Обычно думают, что КГБ — это значит только кого-то хватать и сажать. Глубоко ошибаются. КГБ — это прежде всего огромная и опасная загранработа. И надо обладать способностями и характером. Не каждый может не продать, не предать, устоять перед соблазнами. Это вам не так чтобы… с чистенькими ручками. Тут нужны большое мужество и большая преданность.

    На этом пленуме Брежнев ввел Андропова в политбюро. К шестидесятилетию, в 1974-м, наградил Золотой Звездой Героя Социалистического Труда.

    В декабре 1973 года Андропов, который, как и некоторые его предшественники, и дня не служил в армии, был произведен сразу в генерал-полковники, а через три года — в генералы армии. За звание и выслугу лет Андропов получал четыреста рублей прибавки к своим семистам министерского жалованья. Правда, особых возможностей потратить деньги у него, как и у остальных членов политбюро, не было.

    В 1973 году у него появился новый помощник по делам политбюро — Игорь Елисеевич Синицын, сын бывшего сотрудника разведки, но сам — сугубо штатский человек.

    — Юрий Владимирович производил тогда впечатление очень крепкого человека, — рассказывал мне Игорь Синицын. — Он каждый день сорок минут занимался гимнастикой. Когда ехал в машине, то не забивался в глубь лимузина, а садился у окна на откидное сиденье.

    Правда, уже тогда у него на письменном столе стояли два вида соков — клюквенный и лимонный, да еще бутылочка «трускавецкой» минеральной воды для почечников. Помощники знали, что у него почки барахлят, но держался он молодцом.

    У него был очень напряженный график работы. Он приезжал к девяти утра и уезжал в девять вечера. Днем он час отдыхал, потом обедал и возвращался в свой кабинет, который покидал только для того, чтобы доложить срочные бумаги Брежневу, побывать в здании разведки в Ясеневе или пройти процедуры в больнице. В субботу сидел с одиннадцати до шести вечера и даже в воскресенье днем приезжал на несколько часов.

    Единственное развлечение, которое он себе позволял, — ежевечерние прогулки — десять тысяч шагов, как ему советов личный врач. Когда уходил в отпуск, то две недели проводил Крыму, а две недели — в Минеральных Водах.

    — Его состояние резко ухудшилось где-то в конце 1979 года, мне кажется после поездки в Афганистан, — продолжал Синицын. — Он внешне изменился — очень облысела голова, кожа стала желтого цвета. И рука стала слабой — ее даже опасно было пожимать.

    А за пару лет до этого что-то в нем изменилось. Первые годы, по словам Синицына, Юрий Владимирович излагал очень интересные идеи о переустройстве страны, экономики, банковской системы, а потом — как отрезало.

    Свои идеи Андропов изложил в 18-страничной записке, которую 8 января 1976 года прислал Брежневу:


    «Дорогой Леонид Ильич!

    Настоящий документ, подготовленный мною лично, предназначается только для Вас. Если Вы найдете в нем что-либо полезно для дела, буду очень рад, если нет — то прошу считать, что такового в природе не было».


    И что же Андропов предлагал сделать? Взять на вооружение большевистскую партийность, строгую организованность и железнун дисциплину. Выдвигать на партийную работу не специалистов, а профессиональных политических руководителей. А так называемые «деловые люди», писал Андропов, всякий разговор начинают с чирканья цифирьев на бумаге. И возникает вопрос: чем же такой руководитель отличается, например, от американского менеджера, для которого дело — это прежде всего расчеты, деньги, а люди — вопрс второстепенный. В наших условиях такие «деловые люди» — это деляги…

    Вот и все идеи Юрия Владимировича…

    — К каждому заседанию политбюро, — говорил Синицын, — я готовил ему материалы — по всем пунктам повестки дня, чтобы он мог полноценно участвовать в дискуссии. Я очень коротко писал ему, что думаю по каждому из вопросов. И где-то в 1977 году обратил внимание на то, что он словно перестал читать мои заметки — раньше они были исчерканы его замечаниями, а теперь возвращались девственно чистыми. Я спросил, что случилось. Он ответил: «Я все читаю, но зачем ты мне это пишешь. Хочешь, чтобы меня из политбюро выгнали?» Он стал бояться высказывать какие-то свежие мысли.

    Андропов очень боялся Брежнева, но какие-то мечты о власти, конечно, лелеял.

    Председателя КГБ тяжелая болезнь лишила всех иных человеческих радостей, кроме работы и наслаждения властью.

    К его шестидесятилетию в здание на Лубянке было доставлено огромное количество подарков, среди которых были и уникальные, скажем дивный чешский хрусталь — презент от чехословацкого лидера Густава Гусака. Все подарки собрали в здании коллегии КГБ. Юрий Владимирович их осмотрел и оценил.

    Он повернулся к заместителю по хозяйственным делам — Ардалиону Николаевичу Малыгину, бывшему заведующему сектором отдела административных органов ЦК КПСС, и сказал:

    — Это подарки не мне, а моей должности. Отправь все это в спецбуфет. — То есть не утащил все на дачу или на квартиру, а поступил очень разумно и щепетильно. Такая же щепетильность у него была и в других вопросах — хозяйственных, бытовых.

    ВТОРЖЕНИЕ В АФГАНИСТАН

    Анатолий Сергеевич Черняев, который много лет проработал в международном отделе ЦК КПСС, пишет, что в конце 1967 года Брежнев поехал в Прагу и быстро вернулся. Рассказал своим помощникам: «Первый секретарь Новотный жалуется на членов президиума, те норовят отозвать меня в сторонку, напрашиваются на разговор чуть не ночью, кроют первого секретаря. Каждый тянет меня в свою сторону, завлекает в союзники. Зачем мне это? Говорю: „Готовьте самолет, завтра улетаем. Не хватало в их внутреннюю склоку лезть. Пусть сами разбираются“». А через девять месяцев Брежнев ввел войска в ЧССР. Что же произошло?

    По мнению Черняева, решающую роль сыграла информация, поступавшая из Праги. Массированно и во все возрастающем масштабе она создавала впечатление, что в Чехословакии зреет предательство социализма…

    Для Андропова «пражская весна» — попытка чехов и словаков построить «социализм с человеческим лицом» — была повторением венгерских событий. Действовать следовало быстро и жестко. Андропов был инициатором самых жестких и репрессивных мер, пишет Александров-Агентов. В Чехословакии Андропов сделал ставку на быстрый шоковый эффект, надеясь испугать чехов, но промахнулся: ввод войск ничего не решил.

    Народ — за малым исключением — не оказал вооруженного сопротивления, но и не захотел сотрудничать с оккупационными войсками. Пришлось идти на переговоры с Александром Дубчеком и другими лидерами «пражской весны» и постепенно закручивать гайки.

    Во время событий на острове Даманском в марте 1969 года у: Андропова было совещание. Что делать? Как реагировать? Горячо выступали сторонники мощного удара по китайцам. Андропов, был против, и его поддержал Брежнев. Обошлись без войны с Китаем, и конфликт постепенно угас.

    Сама должность заставляла Андропова быть ястребом во внешней политике, подозревать окружающий мир во враждебных намерениях. В служебных документах КГБ Соединенные Штаты откровенно именовались «главным противником». КГБ находился в состоянии перманентной войны с США и с Западом в целом.

    Пока Брежнев был здоров, это уравновешивалось его стремлением к разрядке, к нормальным отношениям с Западом. Когда Брежнев тяжело заболел, выпустил вожжи из рук, внешнюю и военную политику стала определять тройка — председатель КГБ Андропов, министр обороны Дмитрий Федорович Устинов и министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко. Они даже на заседаниях политбюро сидели рядом: Андропов между Громыко и Устиновым.

    Как ни странно, власть триумвирата была хуже, чем единоличное правление Брежнева. Уверенный в себе лидер способен пойти на уступки и компромиссы. А тут каждый из тройки стремился продемонстрировать свою непоколебимость, стойкость. Они загнали страну в жесткую конфронтацию с внешним миром.

    Особенно Андропов сблизился с Устиновым, обращался к нему на «ты» и называл его Митей. Председатель КГБ своими сообщениями об агрессивных замыслах империализма помогал Устинову перекачивать в военное производство все большую часть бюджета. Когда Юрий Владимирович станет генеральным секретарем, отношения с Западом настолько ухудшатся, что заговорят об угрозе новой войны… Андропов, Устинов и примкнувший к ним Громыко и ввязались в афганскую авантюру.

    Совершившие в апреле 1978 года военный переворот новые афганские лидеры собирались строить в стране социализм по советскому образцу. Но наши советники, первыми прибывшие в Кабул, увидели такую сложную и запутанную картину афганской жизни, о которой советские руководители в Москве имели весьма приблизительное представление.

    Правящая партия была расколота на две фракции — «Хальк» («Народ») и «Парчам» («Знамя»). Лидеры обеих фракций ненавидели друг друга и не могли поделить власть. Эта вражда в значительной степени была порождена личным соперничеством между двумя вождями — Hyp Мухаммедом Тараки («Хальк») и Бабраком Кармалем («Парчам»). Тараки желал быть единоличным хозяином страны, а Кармаль не соглашался на роль второго человека. Тем более, что вторым фактически становился Хафизулла Амин, которого продвигал Тараки.

    Вскоре Бабрак Кармаль был назначен послом в Чехословакию. Одновременно с ним в разные страны уехали послами еще пять видных деятелей фракции «Парчам», в том числе Наджибулла, будуший президент, который тогда отправился в Тегеран. В ночь перед отъездом Бабрак собрал у себя лидеров фракции и сказал им:

    — Я еще вернусь. И под красным флагом.

    Парчамисты решили вновь уйти в подполье. Фактически на этом ночном совещании речь шла о подготовке «Парчам» к захвату власти. Халькисты узнали о том, что произошло. Многих парчамистов сняли с высоких должностей, арестовали. Из армии выгнали чуть ли не всех командиров-парчамистов.

    Но с фракцией «Парчам» работало представительство КГБ. Между советниками в Афганистане не было единства. Партийные и военные советники считали, что надо работать с фракцией «Хальк», которая фактически стоит у власти. Представители КГБ сделали ставку на фракцию «Парчам», которая охотно шла на контакт и казалась легко управляемой.

    Сотрудники резидентуры внешней разведки КГБ установили контакты именно с парчамистами, которые отчаянно пытались завоевать расположение Москвы. Сотрудники КГБ увидели в этой интриге шанс: уверенные в своих силах халькисты ведут себя самостоятельно, а парчамисты готовы подчиняться Москве во всем. Значит, на парчамистов и на их лидера Бабрака Кармаля и надо делать ставку.

    Когда Бабрак Кармаль уехал, начал зреть новый конфликт — между Тараки и Амином.

    Первоначально они были заодно. Амин вел себя как преданный помощник и ученик Тараки. Когда он выступал на совещаниях, то всегда говорил как бы от имени Тараки.

    В практической работе Тараки был беспомощным. Амин, напротив, оказался прекрасным организатором. Амин, физически крепкий, решительный, упрямый и жестокий, обладал огромной работоспособностью и сильной волей.

    Тараки называл Амина «любимым и выдающимся товарищем» и с удовольствием передавал ему все дела. Тараки не любил и не хотел работать. Тараки славили как живое божество, и ему это нравилось. Тараки царствовал, Амин правил. И он постепенно отстранял Тараки от руководства государством, армией и партией. Многим советским представителям в Кабуле казалось естественным, что власть в стране переходит в руки Амина, ведь Тараки не способен руководить государством.

    — Когда я был в Кабуле, Тараки и Амин были едины — водой не разольешь, — говорит Валерий Харазов, который руководил первой группой партийных советников в Кабуле. — Они взяли власть, они руководили страной. А парчамистов они обливали грязью. Причем Амин тянул весь воз работы на себе. Он занимался партийными делами, армией, кадрами. А потом начались интриги. Прежде всего в нашем союзническом аппарате. Тараки и Амина стравили…

    — А у вас было ощущение, что Амин плохо относится к Советскому Союзу, что он симпатизирует Соединенным Штатам? — спрашивал я Харазова. — Ведь потом это утверждение станет главным объяснением, почему убили Амина и заменили его Кармалем.

    — Амин постоянно говорил о своих дружеских чувствах к Советскому Союзу. Слухи о том, что Амин — агент ЦРУ, ходили и при нас. Основывались они на том, что он недолго учился в США и был там руководителем землячества афганцев. Но ни тогда, ни сейчас через двадцать лет после его устранения, не найдено никаких подтверждений того, что он был агентом ЦРУ.

    Когда Амина убили, а с ним погибли двое его сыновей, вдова с дочками и младшим сыном поехала в Советский Союз, хотя ей предложили любую страну на выбор. Но она сказала: «Мой муж был другом Советского Союза, и я поеду только в Советский: Союз…»

    Между афганскими лидерами был не политический конфликт, личный, это была война амбиций. Ей воспользовались наши советники, принадлежавшие к разным ведомствам. Ведомства тоже конкурировали между собой.

    — Отношение к русским было тогда прекрасным, — вспомина ет Валерий Харазов. — «Шурави» считались друзьями. Незнакомь люди прямо на улице приглашали нас в гости. Но все это было до ввода наших войск. После ввода войск у афганцев коренным образом изменилось отношение к русскому человеку.

    Хотя недовольство новым режимом проявилось довольно быстро. В ответ начались массовые аресты противников новой власти и потенциальных противников. Хватали многих — часто без каких-либо оснований. Арестовывали обычно вечером, допрашивали ночью, а наутро уже расстреливали. Руководил кампанией репрессий Хафизулла Амин.

    Использование советского опыта накладывалось на афганские традиции — устранять предшественников и соперников. Разве что идейной борьбы в Афганистане не было, просто уничтожали оппонентов.

    Один из руководителей международного отдела ЦК КПСС говорил удивленному Харазову:

    — Ну что ты хочешь? Это же Восток! Там такие традиции. Когда приходит новое руководство, оно прежде всего лишает жизни своих предшественников.

    В Москве спокойно относились к этим традициям, пока их жертвой не пал Тараки, которому чисто по-человечески симпатизировал сам Брежнев…

    Тараки первоначально был настроен оптимистически.

    Революция далась очень легко. Молодые военные взяли дворец, уничтожили главу правительства Дауда и его окружение, все — власть у них в руках. Это вдохновило Тараки. Он был уверен, что и дальше все будет хорошо, никаких осложнений не возникнет. Тем более, что Афганистану помогает Советский Союз. Но все пошло иначе.

    Страна сопротивлялась социалистическим преобразованиям. Афганцы не спешили становиться марксистами. Очень быстро сопротивление стало вооруженным. В марте 1979 года вспыхнул антиправительственный мятеж в крупном городе Герате. К мятежникам присоединились части гератского гарнизона, был убит один из наших военных советников.

    Тараки упросил Москву принять его. Он прилетел и долго уговаривал советское руководство ввести войска. Тогда, ему отказали. Видя, что происходит, Амин стал действовать активнее. Он считал, что Тараки не в состоянии удержать власть.

    Сначала министра обороны в Афганистане не было, курировал министерство Амин, но он был занят тысячью дел. Потом назначили министром активного участника революции полковника Ватанджара. Генерал Василий Заплатин, который был советником начальника Главного политического управления афганской армии, считает, эта ноша недавнему командиру батальона оказалась не по плечу. Однако Тараки очень любил Ватанджара, который принадлежал к так называемой «группе четырех», которая объединилась против Амина.

    Помимо Ватанджара (потом он стал министром внутренних дел) в нее входили руководитель госбезопасности Сарвари, министр связи Гулябзой и министр по делам границ Маздурьяр.

    По мнению генерала Заплатина и других наших военных советников, «группа четырех» — это были просто молодые ребята, которые, взяв власть, решили, что теперь они имеют право расслабиться, отдохнуть и погулять.

    — А дело страдало, — говорит Заплатин. — Они гуляют, Тараки их поощряет, прощает им выпивки и загулы, а Амин работает и пытается заставить их тоже работать. Они жалуются Тараки на Амина, обвиняя Амина в разных грехах. Вот с чего началась междоусобица.

    А за Сарвари, министром госбезопасности Афганистана, стояло представительство КГБ; это был их человек.

    Полковник Александр Кузнецов много лет проработал в Афганистане военным переводчиком, был там и во время апрельской революции. Он вспоминает:

    — Амин, конечно, не был трезвенником, но считал, что в военное время нельзя пить, гулять, ходить по девочкам. А наши органы как работают? С кем-то выпить, закусить и в процессе застолья расспросить о чем-то важном.

    Но с Амином так работать было нельзя, зато с «четверкой» можно. Они и стали лучшими друзьями сотрудников КГБ.

    Информация «группы четырех» пошла по каналам КГБ в Москву. Их оценки будут определять отношение советских лидеров к тому, что происходит в Афганистане. «Четверка» старалась поссорить Тараки с Амином, надеясь отстранить Амина от власти. А тот оказался хитрее.

    Потом, когда Амин свергнет Тараки, он попытается разделаться с «четверкой». Они обратятся за помощью в советское посольство. Полковник внешней разведки Александр Морозов, который был в те годы сотрудником резидентуры в Кабуле, рассказывал мне, с какими приключениями КГБ тайно вывез всех четверых в Советский Союз…

    Противоречия между представительством КГБ и военными советниками в Кабуле дошли до предела.

    — Вы пытались как-то урегулировать свои разногласия с представителями КГБ? — спросил я генерала Заплатина. — Ведь вы же видели, что у вас точки зрения расходятся по принципиальным вопросам.

    — Разговоры у нас были, — ответил Заплатин. — Когда представительство КГБ возглавил Борис Семенович Иванов, взаимодействие стало полегче. Он человек трезвомыслящий. И с ним можно было говорить. А с его предшественником труднее было — прежде всего потому, что я его редко видел трезвым.

    Генерала Заплатина злило то, что днем, в рабочее время, руководители представительства госбезопасности вольготно располагались в бане, выпивали, закусывали.

    — Как понять логику представителей КГБ? — спросил я Заплатина. — Они считали Амина неуправляемым, полагали, что надо посадить в Кабуле своего человека, и все пойдет как по маслу, так, что ли?

    — Они делали ставку на Бабрака Кармаля, — считает генерал Заплатин, — и были уверены, что необходимо привести его к власти. А для этого придется убрать Амина. Бабрак, считали они, сможет найти общий язык с Тараки. Почему им нравился Бабрак? Он — легко управляемый человек. Амин может и не согласиться с мнением советских представителей, проводить свою линию. Но он не был пьяницей, как Бабрак. Даже по одной этой причине Бабрака Кармаля нельзя было допускать к власти.

    Противоречия между военными советниками и аппаратом представительства КГБ сохранялись все годы афганской эпопеи. Генерал Александр Ляховский, который много лет прослужил в Кабуле, вспоминает:

    — Уже после ввода наших войск ввели жесткое правило: из Афганистана в Москву отправляли только согласованную информацию, которую подписывали посол, представитель КГБ и руководитель оперативной группы министерства обороны. А представительство КГБ все равно потом посылало свою телеграмму, часто не совпадающую с согласованной. Когда наша командировка заканчивалась, заехали в представительство КГБ попрощаться: «Спасибо за совместную работу». Один из них сказал: «Да вы и не знаете, сколько мы вам пакостей подстроили…»

    Наши военные советники рассказывают, что «группа четырех», которая перешла на нелегальное положение, даже пыталась поднять восстание в армии против Амина — с помощью советских чекистов.

    Заплатин вспоминает, как 14 октября 1979 года вспыхнул мятеж в 7-й пехотной дивизии и как он поднял танковую бригаду, чтобы его подавить.

    После подавления мятежа Заплатин поехал в посольство, чтобы рассказать об операции. В приемной посла сидел один из работников посольства и буквально плакал. На недоуменный вопрос, что случилось, Пузанов ответил, что чекист льет слезы по поводу неудавшегося мятежа. Вот так «дружно» трудился советнический аппарат в Афганистане.

    СПЕЦОПЕРАЦИЯ В КАБУЛЕ

    Осенью 1979 года Тараки летал на Кубу. На обратном пути остановился в Москве. С ним беседовал Леонид Ильич Брежнев, плохо отзывался об Амине, говорил, что от этого человека надо избавиться. Тараки согласился. Но как это сделать?

    Председатель КГБ Юрий Андропов успокоил Тараки: «Когда вы прилетите в Кабул, Амина уже не будет…» Но не получилось. Амина в общей сложности пытались убить пять раз. Успешной оказалась только последняя попытка. Два раза его хотели застрелить, еще два раза отравить.

    Генерал Ляховский рассказывал мне о том, как два советских снайпера из отряда «Зенит» подстерегали президента Амина на дороге, по которой он ездил на работу. Но акция не удалась, потому что кортеж проносился с огромной скоростью. С отравлением тоже ничего не получилось.

    Стакан кока-колы с отравой вместо него выпил племянник — Ассадула Амин, шеф контрразведки, и тут же в тяжелейшем состоянии был отправлен в Москву. Здесь его вылечили, потом посадили в «Лефортово», потому что у власти уже был Бабрак Кармаль. Его пытали, чтобы заставить дать показания против Амина. Он проявил твердость и ничего не сказал. Его отправили в Афганистан, а там его казнили…

    Когда Тараки вышел из самолета и увидел Амина, которого уже не должно было быть в живых, он был потрясен. Но два врага обнялись как ни в чем не бывало.

    Амина попытались убить еще раз — на сей раз руками самих афганцев.

    14 сентября советский посол Пузанов приехал к Тараки и пригласил туда Амина. Тот ехать не хотел. И был прав в своих подозрениях. Но советскому послу отказать не мог. Во дворце Тараки в Амина стреляли, но он остался жив и убежал.

    Весь тот вечер и ночь между Тараки и Амином шла борьба. Тараки приказал армии уничтожить Амина. Но войска кабульского гарнизона в целом остались на стороне Амина. Наши советники тоже позаботились о том, чтобы войска не покинули казарм. Два вертолета «Ми-24» поднялись в воздух, чтобы обстрелять ракетами здание министерства обороны, где сидел Амин, но наши советники сумели их посадить, потому что в здании было полно советских офицеров.

    В Москве не думали, что так произойдет, и действовали крайне нерешительно. Хотели отправить отряд спецназа охранять Тараки, но в последний момент приказ отменили. Отряд «Зенит» ждал приказа взять штурмом резиденцию Амина и захватить его. Но приказа не последовало…

    На следующий день Тараки был изолирован. 16 сентября в нии министерства обороны прошло заседание Революционного совета, а затем пленум ЦК НДПА. Тараки потерял должности председателя Революционного совета и генерального секретаря. Оба поста достались Амину. Первым делом он взялся уничтожать своих противников — расстрелял несколько тысяч человек.

    А ведь представительство КГБ сообщало в Москву, что Тараки — это сила и устранить Амина не составит труда. Получилось все наоборот. Теперь уже представительство КГБ должно было во что бы то ни стало свергнуть Амина.

    Когда Тараки задушили, собственная судьба Амина была решена. Брежнев счел это личным оскорблением: он гарантировал безопасность Тараки, а его убили.

    — Что скажут в других странах? — переживал Брежнев. — Разве можно верить Брежневу, если его заверения в поддержке и защите остаются пустыми словами?

    Леонид Ильич санкционировал спецоперацию в Кабуле.

    В КГБ сразу же придумали версию, что Амин — агент ЦРУ. Андропов приказал доставить Бабрака Кармаля в Москву. И началась переброска наших спецподразделений в Афганистан. О спецоперации не поставили в известность ни военных советников, ни даже посла.

    10 декабря Заплатину позвонили из Москвы: «Ваша дочь просит о немедленной встрече с вами, возвращайтесь». Он тут же вылете в Москву. Разумеется, его дочь ни к кому не обращалась. Заплатина убрали из Кабула, потому что он считал необходимым сотрудничать с Амином. А в Москве приняли иное решение.

    Я спрашивал генерала Заплатина:

    — Представительство военных и КГБ были вроде как на равных. Но вы не сумели убедить Москву в своей правоте, а сотрудники КГБ смогли. Они были влиятельнее?

    — Конечно, — ответил Заплатин. — Оценка политической ситуации в стране — их компетенция. Мне министр обороны на последней беседе именно это пытался втолковать.

    Утром Заплатина вызвали к министру, но Устинов уже стоял шинели, уезжал в Кремль, сказал: «Зайдите потом». В ожидании министра Заплатин два часа говорил с начальником Генерального штаба Огарковым. Николай Васильевич спрашивал: не настало ли время ввести войска в Афганистан, чтобы спасти страну? Заплатин твердо отвечал: нельзя, тогда мы втянемся в чужую гражданскую войну.

    После заседания политбюро Устинов вернулся и вызвал к себе опять Огаркова, Заплатина и начальника Главного политуправления генерала Епишева.

    Огарков сказал министру:

    — Товарищ Заплатин остается при своем мнении.

    — Почему? — удивился Устинов. — Вы напрасно пытаетесь отстаивать свою позицию. Вот почитайте, что представительство КГБ сообщает о положении в Афганистане.

    В шифровке говорилось, что афганская армия развалилась, а Амин находится на грани краха. Это была та самая телеграмма, которую Заплатин отказался подписать в Кабуле.

    Заплатин прочитал шифровку и твердо сказал:

    — Товарищ министр, это не соответствует действительности. Я знаю, от кого эта информация поступает в КГБ.

    Устинов сказал:

    — Ты изучаешь тамошнюю обстановку вроде как попутно. А они головой отвечают за каждое слово.

    — Понимаю, — кивнул Заплатин. — Если бы была трезвая голова, все было бы правильно, а когда голова пьяная, тогда…

    Генерал думал, что министр выгонит его из кабинета. Устинов посмотрел на Заплатина, на Епишева, на Огаркова и как-то задумчиво сказал:

    — Но уже поздно.

    Именно в тот день на заседании политбюро было принято окончательное решение ввести советские войска в Афганистан.

    По словам Фалина, Устинов обещал управиться в Афганистане за несколько месяцев:

    — В Афганистане нет военного противника, который в состоянии нам противостоять.

    Генерал армии Махмут Ахметович Гареев описывает, как на заседании политбюро начальник Генштаба Огарков высказался против ввода советских войск в Афганистан, заявил, что такая акция чревата очень большими внешнеполитическими осложнениями для Советского Союза.

    Андропов оборвал маршала:

    — У нас есть кому заниматься политикой. Вам надо думать о военной стороне дела, как лучше выполнить поставленную вам задачу.

    На заседании политбюро 6 декабря 1979 года было принято решение согласиться с предложением Андропова и начальника генерального штаба Огаркова отправить «для охраны резиденции Амина» специальный отряд ГРУ Генштаба «общей численностью около 500 человек в униформе, не раскрывающей его принадлежность к Вооруженным Силам».

    Этот батальон и взял потом штурмом дворец Амина, убив его самого, и его семью, и советского врача, и вообще всех, кто там находился…

    Предполагалось, что Хафизулла Амин сам заявит о том, что по его приглашению советские войска входят в Афганистан, а уже потом его уберут. С пропагандистской точки зрения так было бы правильнее. Уже объявили, что Амин выступит по телевидению. Бабрак Кармаль, находившийся под охраной офицеров Девятого управления КГБ, ждал своего часа.

    Но КГБ поторопился. Через поваров в президентском дворце Амину дали отравленную пищу. Выступить по телевидению он уже не смог. Но прежде чем Амин потерял сознание, он попросил советского посла прислать врачей — своим не доверял. Наш посол и не подозревал, что КГБ проводит за его спиной спецоперацию в Кабуле. Советские врачи спасли президента только для того, чтобы его через несколько часов расстреляли спецназовцы. Они же в горячке боя убили и одного из советских врачей.

    Спецназ КГБ вместе с десантниками штурмом взяли дворец Амина. При этом было убито большое количество афганцев, которые, умирая, не могли поверить, что их убивают лучшие друзья. До последней секунды не верил в это и президент Амин. Его убили вместе с сыновьями.

    Полковник Кузнецов рассказывал мне:

    — Я находился в ту ночь на узле связи. Там же был представитель КГБ генерал Иванов. Когда он получил сообщение том, что Амина больше нет, он меня расцеловал: все, мы победили!

    31 декабря 1979 года Кирпиченко и начальник нелегальной разведки КГБ Юрий Иванович Дроздов доложили Андропову об успешно проведенной операции. Андропов обещал всех наградить.

    Андропов в Афганистане попался в ловушку своего ведомства, которое соблазнило его простотой решения проблемы: убрать Амина, доставить в Кабул своего человека Кармаля и поставить его власти. Тайные операции чрезвычайно соблазнительны простотой, дешевизной и секретностью. Потом, правда, все оказывается иначе, но ведь это потом…

    Советские войска ввели в Афганистан, когда Брежнев был уже совсем болен и оставался лишь номинальным главой государства. Если бы Брежнев был в порядке, он, скорее всего, не дал бы Андропову, Устинову и Громыко втянуть страну в афганскую авантюру. Как выразился Валентин Фалин, «все дела обделывались за спиной генерального». Точнее было бы сказать, что генеральный секретарь лишился способности трезво оценивать ситуацию. По словам Фалина, Леонид Ильич «переживал упадок разрядки своего любимого внешнеполитического детища, но ничего поделать уже не мог. Если бы даже захотел».

    Когда Андропов станет генеральным секретарем, он прикажет шире развернуть атеистическую работу, потому что в результате вторжения в Афганистан выросла роль исламского духовенства.

    В апреле 1983 года ЦК КПСС примет постановление «О мерах по идеологической изоляции реакционной части мусульманского духовенства». Но это уже не поможет. Те, кто ввел войска в Афганистан, своими руками оттолкнули мусульманские народы Советского Союза и непосредственно содействовали возрождению религиозных чувств и стремлению к государственной самостоятельности.

    СМЕРТЬ СУСЛОВА

    Некоторые действующие лица событий того времени полагают, что Андропов пытался ускорить свой приход к власти. Юрий Владимирович сам был серьезно болен и боялся, что не дождется, пока Леонид Ильич уступит ему место естественным путем.

    По мнению сторонников этой версии, Андропов пытался скомпрометировать и самого Брежнева, и его окружение. Поэтому Юрий Владимирович позаботился о том, чтобы по стране пошли слухи о коррупции в правящей семье. А слухи эти вертелись вокруг дочери генерального секретаря, Галины Леонидовны Брежневой, чьи любовные похождения и близкие отношения с некоторыми сомнительными персонажами активно обсуждались в ту пору в московском обществе.

    Теперь уже известно, что никакого «дела Галины Брежневой» не существовало. Но она действительно была знакома с некоторыми людьми, попавшими в поле зрения правоохранительных органов.

    Бывший член политбюро академик Александр Яковлев говорил мне:

    — Брежнев побаивался Андропова. И справедливо: Андропов плел против него интриги. Мне известно, что Брежнев несколько раз поручал Суслову его одернуть.

    — Какие интриги вы имеете в виду?

    — Андропов был трусоватый человек. Он пытался укусить Брежнева через семью. Позволил информации, порочащей семью генерального секретаря, гулять по стране. Это компрометировало о Брежнева…

    — Возможно ли, что Андропов допустил сознательную утечку информации о темных делишках брежневской семьи, чтобы скомпрометировать Леонида Ильича?

    — Андропов был человек страшно осторожный, — считает бывший председатель КГБ РСФСР генерал Виктор Иваненко. — Ни на какие опасные мероприятия против высшего руководства он бы никогда не пошел. Это не в его характере. Он осаживал ретивых подчиненных, которые призывали активно заняться высшими партийными чиновниками. А к Брежневу он и вовсе относился с пиететом.

    Более того, Юрий Владимирович робел перед Брежневым. Однажды он заговорил с Брежневым о том, что муж медсестры, которая ухаживает за генеральным секретарем, слишком много болтает, поэтому, может быть, есть смысл сменить медсестру? Между Брежневым и медсестрой возникли отношения, выходящие за рамки служебных, и об этом стало широко известно.

    Брежнев жестко ответил Андропову:

    — Знаешь, Юрий, это моя проблема и прошу больше ее никогда не затрагивать.

    Об этой беседе стало известно лишь потому, что огорченный Андропов пересказал ее академику Чазову, начальнику Четвертого главного управления при министерстве здравоохранения СССР, объясняя, почему он не смеет вести с генеральным секретарем разговоры на неприятные темы.

    В эти последние брежневские годы у Андропова было сложное отношение к Леониду Ильичу.

    Однажды на заседании политбюро тяжело больной Брежнев отключился, потерял нить обсуждения. После политбюро Андропов сказал Горбачеву, который уже был переведен в Москву:

    — Знаешь, Михаил, надо делать все, чтобы и в этом положении поддержать Леонида Ильича. Это вопрос стабильности в партии, государстве, да и вопрос международной стабильности.

    Андропов полностью зависел от поддержки Брежнева, пишет академик Чазов. Он понимал, что один из его главных недостатков — отрыв от партийных секретарей. В этом кругу — в отличие от Кириленко или Черненко — у него не было достаточной опоры. А он отлично понимал, какой властью обладают эти люди. Он сознавал, что его время еще не пришло, и потому делал все возможное для сохранения на посту генерального секретаря дряхлого, но удобного для него Брежнева.

    Андропов искал возможности привлечь на свою сторону молодых партийных секретарей, поэтому сделал все возможное для того, чтобы лично известный ему Михаил Сергеевич Горбачев переехал из Ставрополя в Москву и занял пост секретаря ЦК КПСС.

    Но одновременно Андропов понимал, что его время уходит с катастрофической быстротой — он слишком болен, чтобы ждать слишком долго. Юрий Владимирович готовился к тому, что произойдет после ухода Брежнева. Объективно он был заинтересоваь в том, чтобы возможные конкуренты из брежневского окружения были надежно скомпрометированы.

    Андропов наладил доверительные отношения с академиком Чазовым, который лучше всех был осведомлен о состоянии здоровья и Брежнева, и всех остальных членов политбюро.

    Время от времени он встречался с Чазовым — или у себя в кабинете, или на конспиративной квартире, которая находилась в одном из старых домов неподалеку от Театра сатиры. «Разговор шел в основном о состоянии здоровья Брежнева, — вспоминает Чазов, — наших шагах в связи с его болезнью, обстановке в верхних эшелонах власти. Умный и дальновидный политик, с аналитическим складом ума, Андропов, как шахматист, проигрывал возможные варианты поведения тех или иных политических деятелей».

    Юрий Владимирович мечтал поскорее вернуться из КГБ в аппарат ЦК КПСС, что открыло бы ему дорогу к должности генерального секретаря.

    Андропова беспокоило «разгоравшееся соперничество» между ним и Черненко. По мере того как Брежнев слабел, Черненко становился для него все более близким человеком. Константин Устинович, возглавляя общий отдел ЦК, контролировал всю работу партийного аппарата. Он не только информировал Брежнева обо всем, что происходит, но и создавал иллюзию напряженной работы генерального секретаря. Брежнев в последние годы так доверял Черненко, что подписывал принесенные им бумаги, не вникая в их суть.

    Правда, ситуация изменилась, когда 25 января 1982 года умер Михаил Андреевич Суслов, который был секретарем ЦК тридцать пять лет.

    Пока Суслов сидел на Старой площади, Андропову не было хода наверх. Суслов не любил Андропова. Не любили главного чекиста и другие члены политбюро, кроме, пожалуй, министра обороны Дмитрия Федоровича Устинова. Погубить чью-то карьеру председатель КГБ мог запросто. Помочь — нет.

    А теперь освободился кабинет номер два на пятом этаже в первом подъезде основного здания ЦК КПСС. На этом этаже только два кабинета — генерального секретаря и второго человека в партии. Все ждали, кто его займет. Разные были кандидатуры. Брежнев неожиданно для многих выбрал Андропова.

    Помощник генерального секретаря Андрей Александров-Агентов вспоминал:

    «Через день-два после внезапного заболевания Суслова в начале 1982 года Леонид Ильич отвел меня в дальний угол своей приемной в ЦК и, понизив голос, сказал:

    — Мне звонил Чазов. Суслов скоро умрет. Я думаю, на его место перевести в ЦК Андропова. Ведь правда же Юрка сильнее Черненко — эрудированный, творчески мыслящий человек?»

    Интересно, почему Брежнев отвел своего помощника в угол? Не хотел, чтобы разговор слышали чужие люди? Предполагал, что и его прослушивают? Кто бы это мог быть? Генерал-полковник Дмитрий Волкогонов, который после 1991 года был допущен к самым секретным материалам политбюро, уверял, что это делал Черненко, что «в его кабинете находилась аппаратура, с помощью которой можно было прослушивать разговоры самых высоких чиновников на Старой площади, в том числе и располагавшихся на пятом этаже основного здания ЦК…»

    Брежнев почему-то медлил с окончательным решением. Андропов переживал, думая, что это интриги Черненко.

    Академик Чазов даже поинтересовался у Андропова, отчего задержка?

    — А вы что думаете, меня с радостью ждут в ЦК? — огорченно ответил Андропов. — Кириленко мне однажды сказал: «Если ты придешь в ЦК, то ты, глядишь, всех нас разгонишь».

    И оказался прав: Андропов, став генеральным секретарем, помня о старых обидах, первым отправил на пенсию члена политбюро Андрея Павловича Кириленко, к тому времени тяжело больного человека. Впрочем, Андропов был немногим здоровее…

    Бывший начальник Московского управления КГБ генерал Виктор Алидин вспоминает, что они с Андроповым иногда говорили о плохом здоровье Брежнева.

    — Леонид Ильич не может работать в полную силу, он уже ставил вопрос об освобождении его от руководящих обязанностей, а заменить его некем, — заметил однажды Андропов.

    — А почему бы вам, Юрий Владимирович, не взять на себя эту роль, у вас большой опыт партийной и государственной работы, — сказал Алидин.

    — Да, но я слабо знаю работу промышленности, — ответил Юрий Владимирович.

    — Думаю, что те, кто сейчас занимается промышленностью в ЦК, навряд ли знают ее больше вас, — возразил Алидин.

    Тогда Андропов пересказал генералу разговор Брежнева с болгарским лидером Тодором Живковым. Тот приезжал советоваться.

    — Я думаю заменить двух членов политбюро болгарской компартии в связи с преклонным возрастом и слабой работоспособностью. Как вы на это смотрите, Леонид Ильич? — спросил Живков.

    — Я бы этого не делал, — откровенно ответил Брежнев. — Чем они вам мешают? Новые молодые члены политбюро будут создавать беспокойную обстановку. Зачем вам это?..

    — Как видите, нет желания менять обстановку и в нашем политбюро, — закончил разговор Андропов.

    В начале 1982 года генерал Алидин узнал, что Андропов болен и лежит в Центральной клинической больнице. Хотел навестить его, но охранники сказали, что председатель КГБ плохо себя чувствует. Через некоторое время Андропов вышел на работу, пригласил Алидина.

    Генерал вспоминает: «Мы встретились, обнялись и расцеловались. Он рассказал мне, что был в Афганистане, где встречался с местными руководителями. Там тоже принято целоваться при встрече, и он заразился оспой. В тяжелом состоянии его доставили в Москву. Несколько дней он находился без сознания… Вид Андропова не внушал оптимизма. Он выглядел как-то понуро, лицо осело, былой энергии как не бывало».

    Предложение перейти в ЦК вызвало у Юрия Владимировича смешанную реакцию. Он привык к КГБ, боялся лишиться реальной власти, потому что официальной должности второго секретаря ЦК в партии не было. А Брежнев не уточнил, каким будет объем его полномочий, действительно ли он хочет, чтобы Андропов заменил Суслова, или же ему нужен просто еще один секретарь ЦК.

    Андропов доверительно сказал Алидину:

    — Виктор Иванович, вот мне предлагают идти работать секретарем ЦК. Что толку, что я там буду бумаги носить по коридорам? Здесь же я больше пользы принесу.

    «Для меня этот разговор был неожиданным, — вспоминает генерал Алидин. — Я не представлял себе, что у нас когда-нибудь будет другой руководитель. Посочувствовав Юрию Владимировичу, я сказал, что, по-моему, ему не следовало бы принимать такое предложение.

    Тревога охватила меня. Стало ясно, что между Брежневым и Андроповым залегла тень недоверия. По-видимому, генсек не считал его своим будущим преемником. В ЦК была вакантная должность второго секретаря, но Андропову предложили всего лишь секретаря…»

    БРЕЖНЕВ И ЩЕРБИЦКИЙ

    Примерно в это время между Брежневым и первым секретарем ЦК Компартии Украины Владимиром Васильевичем Щербицким состоялся секретный разговор. Причем Брежнев не пригласил Владимира Васильевича в Москву, а сам неожиданно отправился в Киев.

    Генерал Алидин вспоминает: «В начале мая 1982 года Леонид Ильич в большой тайне вылетел на несколько часов в Киев. Это мне стало известно от начальника подразделения управления, оперативно обслуживающего Внуковский аэропорт. Я, естественно, доложил об этом Андропову».

    Юрий Владимирович был очень встревожен, понимая, что может стоягь за такой поездкой.

    Владимир Васильевич Щербицкий принадлежал к числу любимцев Брежнева. Щербицкий родился в Днепропетровске и многие годы там работал, поднимаясь по партийной лестнице.

    Владимир Васильевич стал в 1957 году секретарем ЦК Компартии Украины, а в 1961-м — председателем Совета министров республики. Но его съел первый секретарь ЦК Украины Петр Ефимович Шелест, который был в чести у Хрущева. Щербицкого с большим понижением вернули в родной Днепропетровск.

    Все изменилось после избрания Брежнева первым секретарем. Он извлек Щербицкого из ссылки, и через год, осенью 1965-го, Щербицкий вновь возглавил правительство Украины. Брежнев сразу сделал его кандидатом в члены президиума (политбюро), а в 1971 году — членом политбюро, хотя по должности ему такой высокий партийный чин не полагался.

    Весной 1972 года Брежнев ловко убрал Шелеста с поста первого секретаря. Андропов тоже принял участие в этой операции.

    За год до этого Андропов, который почти никогда не покидал Москвы, — он был типичным кабинетным работником, приехал на Украину. Формально — для участия в республиканском совещании КГБ. А на самом деле, чтобы прощупать Шелеста. Они встретились за городом и долго беседовали в неформальной обстановке.

    «Андропов приехал явно с заданием выяснить мои мысли и позиции перед съездом партии, — записал в дневник Шелест. — Я откровенно высказал свои соображения, в том числе недостатки в стиле руководства центра. О Брежневе сказал, что его всячески надо поддерживать, но нельзя же на политбюро устраивать беспредметную говорильню, „базар“ — надо начатые дела доводить до конца. Может быть, я говорил резко, но зато правду. Чувствую, что беседа с Андроповым для меня даром не пройдет».

    Шелест не ошибся. Андропов нащупал уязвимое место Шелеста. Петр Ефимович, пожалуй, больше других киевских политиков любил Украину, украинский язык. Летом 1965 года всем высшим учебным заведениям было дано указание в трехмесячный срок перевести обучение на украинский.

    В Москве такие жесты воспринимали настороженно, видели за этим проявление национализма и сепаратизма. А Щербицкий, как он сам говорил, стоял на «позициях Богдана Хмельницкого», то есть полностью ориентировался на Москву.

    Анатолий Черняев вспоминает, как на политбюро обсуждали записку Андропова, который докладывал о документе «украинских националистов», возражавших против русификации и требовавших самостоятельности.

    Брежнев недовольно говорил:

    — Я общаюсь по телефону почти каждый день с Петром Ефимовичем, говорим о колбасе, пшенице, о мелиорации… А документ, который сейчас перед нами, ему и ЦК Компартии Украины известен уже шесть лет. И ни разу никто из Киева со мной речь об этом не завел, ни слова не сказал. Не было для Петра Ефимовича тут проблемы!

    Во главе Украины Леонид Ильич поставил своего друга Щербицкого. Щербицкий получил две звезды Героя Социалистического Труда и значок лауреата Ленинской премии по закрытому списку, введенному для тех, кто работал на военно-промышленный комплекс. Тут инициативу проявил министр обороны Устинов. У него тоже были дружеские отношения со Щербицким.

    По словам бывшего члена политбюро Вадима Медведева, у Щербицкого с генеральным секретарем были «самые тесные, доверительные отношения, при его поддержке Брежнев решал самые щекотливые вопросы».

    Разговоры о преемнике Брежнева шли давно. И он сам делал намеки, а то и выражался еще более откровенно. Говорили, что однажды он прочувствованно сказал Щербицкому:

    — После меня ты, Володя, станешь генеральным.

    Высокий, статный Щербицкий производил приятное впечатление. Репутация у него в стране была приличная.

    Когда председатель Совета министров СССР Алексей Николаевич Косыгин тяжело заболел, Брежнев предложил Щербицкому возглавить правительство.

    Брежнев и Щербицкий вместе ездили в Кишинев. Леонид Ильич был в угнетенном состоянии, думал о том, кто станет председателем Совета министров. Поздно вечером уже в пижаме он зашел к Щербицкому:

    — Володя, ты должен заменить Косыгина, больше некому.

    Щербицкий отказался. Во всяком случае, так он потом рассказывал своим помощникам. Почему он не захотел возглавить союзное правительство? Вероятно, считал кресло предсовмина опасным, со всех сторон открытым для критики: вину за бедственное состояние экономики партийный аппарат ловко переваливал на правительство.

    Так что же обсуждали Брежнев и Щербицкий во время тайной встречи в Киеве в мае 1982 года?

    Может быть, Леонид Ильич рассказал о намерении сделать Андропова секретарем ЦК, но успокоил своего киевского друга: преемником Андропов не станет?..

    Для Щербицкого это был приятный, но опасный разговор. Если бы он проявил излишнюю заинтересованность в обсуждении вопроса о том, кто станет преемником генерального секретаря, то мог немедленно разонравиться Брежневу.

    Словом, Брежнев долго колебался, Андропов вел борьбу за переход в ЦК и в конце концов добился своего. Правда, на это ушло несколько месяцев.

    Суслов умер в январе 1982 года, Андропова избрали секретарем ЦК 24 мая.

    Страна и мир гадали, что принесет с собой новый секретарь, какие идеи выдвинет. И мало кто понимал, что кабинет в ЦК КПСС занял тяжело больной человек, чье время на самом деле уже истекало.

    Генерал Вадим Кирпиченко вспоминает, что Андропов угасал на глазах чекистов. Гулять он не любил, превратился в кабинетного человека. В последнее время, еще в КГБ, Андропов рассматривал дела без прежней живости. Ему трудно было читать. Он просил их читать ему вслух.

    Годы работы в КГБ не пошли ему на пользу. Валентин Фалин пишет, что, «вращаясь в замкнутом, отрицательно заряженном пространстве, Андропов сильно менялся сам». В нем усилились недоверчивость, подозрительность, мнительность и мстительность.

    Брежневу намекнули, что Андропов слишком болен и не в состоянии руководить страной. Леонид Ильич позвонил академику Чазову, отвечавшему за медицинское обслуживание партийно-государственной верхушки:

    — Евгений, почему ты мне ничего не говоришь о здоровье Андропова? Мне сказали, что он тяжело болен и его дни сочтены. Я видел, как он у меня в гостях не пьет, почти ничего не ест, говорит, что может употреблять пищу только без соли.

    Чазов дипломатично ответил, что Андропов действительно тяжело болен, но лечение позволяет стабилизировать его состояние и Юрий Владимирович вполне работоспособен.

    — Работает он много, — согласился Брежнев, — но вокруг его болезни идут разговоры, и мы не можем на них не реагировать. Идут разговоры о том, что Андропов обречен. Ты должен четко доложить о его возможностях и его будущем.

    Слова Брежнева были плохим сигналом. Здоровых людей среди членов политбюро было немного, но состояние их здоровья оставалось для всех секретом. Если же о ком-то стали говорить как о больном человеке, то ему следовало думать о переходе на покой.

    Вскоре Чазову позвонил и сам Андропов. Он был очень встревожен и просил академика о помощи:

    — Я встречался с Брежневым, и он меня долго расспрашивал о самочувствии, о моей болезни, о том, чем он мог бы мне помочь… Видимо, кто-то играет на моей болезни и под видом заботы хочет представить меня тяжелобольным, инвалидом. Я прошу вас успокоить Брежнева и развеять его сомнения и настороженность в отношении моего будущего.

    Но, возможно, генеральный секретарь уже сделал для себя какие-то выводы.

    Бывший секретарь ЦК по кадрам Иван Васильевич Капитонов рассказывает, что в середине октября 1982 года его вызвал Леонид Ильич.

    — Видишь это кресло? — спросил Брежнев, указывая на свое кресло. — Через месяц в нем будет сидеть Щербицкий. Все кадровые вопросы решай с учетом этого.

    Эти разговоры вызвали настороженность в политбюро: выходцев с Украины московские аппаратчики опасались. Помнили, как хамовато вел себя Алексей Илларионович Кириченко, которого Хрущев взял из Киева на роль второго секретаря ЦК КПСС, но, увидев, что тот не тянет, быстро с ним расстался. Безмерно амбициозный и фантастически бесцеремонный Николай Викторович Подгорный, еще один бывший первый секретарь ЦК Компартии Украины, тоже оставил по себе плохую память, потому что позволял себе в унизительной форме разговаривать даже с членами политбюро.

    Щербицкий был человеком более деликатным, знал эти настроения и старался их учитывать, постоянно спрашивал своих помощников:

    — Ну а что там по этому поводу думают «московские бояре»?

    Бывший член политбюро Гришин тоже считал, что Щербицкий был самым близким человеком к «Брежневу, который, по слухам, хотел на ближайшем пленуме ЦК рекомендовать Щербицкого генеральным секретарем ЦК КПСС, а самому перейти на должность председателя ЦК партии. Осуществить это Л. И. Брежнев не успел. Недели за две до намечавшегося пленума ЦК он скоропостижно скончался…»

    Возможно, это всего лишь версия.

    В первый раз Брежнев заговорил о своем уходе на покой значительно раньше. В апреле 1979 года Брежнев вдруг сказал начальнику своей охраны Александру Рябенко:

    — Хочу на отдых.

    Рябенко думал, что генеральный секретарь собрался в отпуск. А выяснилось, что Брежнев завел речь об отставке. Черненко собрал политбюро. Брежнев сказал, что ему пора на пенсию. Все выступили против, единодушно твердя, что надо генеральному секретарю создать условия для работы, чтобы он больше отдыхал. Брежнев согласился остаться на своем посту.

    Но настроения у Леонида Ильича, видимо, менялись.

    Бывший секретарь ЦК КПСС Валентин Фалин пишет, что в одном из разговоров с Черненко Брежнев сказал ему:

    — Костя, готовься принимать от меня дела.

    «Не исключаю, — добавляет Фалин, — что те же слова в это же самое время слышал от него и кто-то другой. При всех дворах практикуются подобные игры. Но Черненко выделялся особой преданностью Брежневу, не давал ни малейшего повода заподозрить себя в желании подпиливать ножки трона, на котором восседал немощный генеральный, и это могло перевесить».

    Когда Брежнев забрал Андропова из ЦК и сделал вторым секретарем, стало ясно, что больше всего шансов стать преемником у Юрия Владимировича. Но он знал, какие авансы делались Черненко и Щербицкому, и это заставляло его дополнительно нервничать.

    В реальности Леонид Ильич уходить не собирался. И о скорой смерти, как и любой нормальный человек, он не думал, поэтому его разговоры относительно преемника никто не воспринимал всерьез. Да и в его окружении всем было выгодно, чтобы он оставался на своем посту как можно дольше.

    Выступление Андропова на торжественном собрании по случаю дня рождения Ленина в 1982 году, еще при Брежневе, произвело впечатление — меньше пустых фраз, чем у других, несколько неожиданных слов, например: «Мы не знаем как следует общества, в котором живем». Анатолий Черняев записал в дневнике: «Говорил банальности — но с размахом. В фойе, во время перерыва, слышались разговорчики: „Почему бы и не очередной генсек?“» Андропову аплодировали больше, чем обычно. Юрий Владимирович испугался.

    На заседаниях политбюро Черненко сидел рядом с Брежневым, а Андропов — через одного, то есть рядом с председателем Совета министров Тихоновым. Андропов вроде бы даже пожаловался Брежневу, что Черненко его затирает, ведет заседания секретариата и политбюро. И Брежнев распорядился, чтобы это делал Андропов. Тут были особые хитрости.

    Брежнев всегда боялся усиления второго секретаря, поскольку человек, ведущий секретариаты и располагающий сиреневой печатью ЦК КПСС номер два, становился важнейшей фигурой для работников центрального аппарата и местных партийных секретарей: он их назначал и снимал, отправлял в заграничные командировки и на учебу, то есть он сажал «уездных князей» на «кормление». Завися от благорасположения второго человека, партсекретари старались демонстрировать ему лояльность.

    ЧЕМОДАНЧИК С ЦИФРОВЫМ ЗАМКОМ

    Академик Чазов вспоминает, как 10 ноября 1982 года ему позвонил охранник Брежнева:

    — Евгений Иванович, Леониду Ильичу нужна реанимация!

    Когда Чазов приехал, то увидел, что Брежнев скончался уже несколько часов назад. Так что Чазов задумался не о медицинских проблемах. Перед ним стояла сложная задача: кому первому из сильных мира сего доложить о том, что генерального секретаря больше нет?

    «Я не исключал, — вспоминает Чазов, — что телефоны прослушиваются, и все, что я скажу, станет через несколько минут достоянием либо Федорчука, либо Щелокова. Я прекрасно понимал, что прежде всего о случившемся нужно информировать Андропова. Он должен, как второй человек в партии и государстве, взять в свои руки дальнейший ход событий».

    Решение Чазова было политическим. Кто первый приедет на дачу Брежнева — тот и наследник.

    Андропов в этот ранний час еще не добрался до ЦК. Чазов попросил дежурного в приемной сразу же соединить Юрия Владимировича с дачей Брежнева. Когда Андропов позвонил, Чазов, ничего не объясняя, попросил его сразу приехать. Андропов не задал ни одного вопроса, но сразу понял, что произошло.

    Приехав, он повел себя крайне неуверенно. «Почему-то смутился, — вспоминает Чазов, — и вдруг стал просить, чтобы мы пригласили Черненко. Жена Брежнева резонно заметила, что Черненко ей мужа не вернет и ему нечего делать на даче. Я знал, что она считает Черненко одним из тех друзей, которые снабжали Брежнева успокаивающими средствами, прием которых был ему запрещен врачами…»

    Андропов в сопровождении Чазова зашел в спальню, чтобы попрощаться с Леонидом Ильичем. «Андропов вздрогнул и побледнел, когда увидел мертвого Брежнева, — пишет Чазов. — Мне трудно было догадаться, о чем он в этот момент думал — о том, что все мы смертны, какое бы положение ни занимали (а тем более он, тяжелобольной), или о том, что близок момент, о котором он всегда мечтал, — встать во главе партии и государства. Он вдруг заспешил, пообещал Виктории Петровне поддержку и заботу, быстро попрощался и уехал».

    Редактор газеты «Гласность» Юрий Изюмов, ссылаясь на людей, близких к семье Брежневых, пишет, что сама Виктория Петровна рассказывала, будто Андропов забрал чемоданчик, который Брежнев держал в спальне. Что же в нем было?

    Виктория Петровна сама в чемоданчик не заглядывала и вспомнила только, как однажды Леонид Ильич со смехом сказал, что в нем «компромат на всех членов политбюро». То же подтвердил и зять Брежнева Юрий Чурбанов: Андропов забрал портфель Брежнева, снабженный цифровым замком, который носил охранник генерального секретаря…

    Леонид Ильич действительно мог располагать полученными от того же Андропова или уже от нового председателя КГБ Федорчука материалами, компрометирующими его окружение. Но зачем ему было таскать их с собой на дачу? Скорее, в этом портфеле он просто привозил на дачу срочные бумаги с грифом секретности, чтобы вечером их полистать.

    Такие же материалы получали и другие члены политбюро, но не решались выносить их за пределы цековского кабинета.

    Андропов, скорее всего, забрал эти бумаги не потому, что надеялся прибрать к рукам особый архив генерального секретаря, а повинуясь инстинкту, воспитанному пятнадцатилетней работой в КГБ: секретные документы должны лежать в сейфе…

    Андропов, Громыко, Устинов и Тихонов, уединившись, решили, что генеральным станет Андропов. Ему было шестьдесят восемь лет. В нашей стране это весьма серьезный возраст — не многим удается в такие годы сохранять энергию и динамизм для того, чтобы начать новое дело.

    Назначение Андропова генеральным секретарем породило множество новых шуток. ЦК КПСС предлагали переименовать в ЧК КПСС, а Кремль — в Андрополь. Говорили, что аграрная программа у Юрия Владимировича такая: сажать всех, не дожидаясь весны, а снимать, не дожидаясь осени…

    Писатель Юрий Маркович Нагибин отметил в своем дневнике назначение Андропова генеральным секретарем:

    «Состоялось великое мероприятие, столь трепетно ожидавшееся всеми причастными к российской словесности. Но что-то незаметно просветления в изождавшихся душах.

    Что-то непривлекателен этот новый виток нашего бытия. Он не сулит даже обманчивых надежд; недаром, вопреки обычной доверчивости советских людей к приходу новых руководителей, не возникло ни одного доброго слуха. Все ждут только зажима, роста цен, обнищания, репрессий. Никто не верит, что поезд, идущий под откос, можно вернуть на рельсы.

    Угрюмо-робкая деятельность нового главы. Не того масштаба человек. Он исповедует древнее благочестие: опираться надо лишь на силу подавления. Это дело гиблое».

    СТАЛИНСКИЙ МЕТАЛЛ

    И по сей день не прекращаются споры о том, что намеревался совершить Андропов, если бы прожил подольше, и в каком направлении он бы повел страну. Многие поклонники Андропова уверены, что он бы провел все необходимые экономические реформы, не разрушив государства. Возможно, у них перед глазами молодой, деятельный Андропов, способный полноценно работать. В 1982 году страну возглавил человек, которого, не будь он членом политбюро, давно бы перевели на инвалидность.

    Но его недуги тщательно скрывались, и даже в высшем эшелс не не подозревали, насколько он плох.

    Он страдал целым букетом тяжелых заболеваний, которые за ставляли его почти постоянно находиться в больнице, где ему де лали мучительные процедуры.

    В архивах нашли «Информацию 4-го Главного управления при Минздраве СССР о состоянии здоровья Ю. В. Андропова».

    Там сказано, что в 1965–1966 годах он перенес «мелкоочаговые» инфаркты миокарда, страдает хроническим заболеванием надпочечников. Периодически переносит приступы гипертонической болезни, пневмонии, страдал хроническим колитом, артритом плюс мерцательная аритмия, опоясывающий лишай…

    Юрий Владимирович давным-давно должен был бы уйти на пенсию, но в советском аппарате этого никто не делал, потому что пока ты у власти — ты человек, а вышел на пенсию — ты никто.

    Физические недуги подорвали его дух. В 1982-м мы увидели на экранах телевизоров глубоко усталого человека, который с трудом исполняет свои функции.

    В 1983 году политбюро трижды рассматривало вопрос «О режиме работы членов политбюро, кандидатов в члены политбюро и секретарей ЦК».

    Черненко доложил:

    — Наше прежнее решение — ограничить время работы с 9 до 17 часов, а товарищам, имеющим возраст свыше 65 лет, предоставлять более продолжительный отпуск и один день в неделю для работы в домашних условиях — не выполняется.

    Андропов говорил:

    — Можно по-всякому смотреть на возрастной состав политбюро. Здесь концентрация политического опыта нашей партии, и поэтому поспешная, непродуманная замена людей не всегда может быть на пользу дела… При перенапряженном ритме мы можем потерять гораздо больше, чем приобрести… Надо установить день каждому члену политбюро, чтобы он мог работать в домашних условиях. В выходные дни надо отдыхать.

    Председатель Комитета партийного контроля Арвид Янович Пельше проявил заботу о генеральном секретаре:

    — Главное, чтобы ты сам, Юрий Владимирович, точно этот режим соблюдал, берег себя и следил за собой.

    Андропов с трудом мог встать из-за стола, а когда он шел, его поддерживали два охранника. Он проработал всего несколько месяцев, а потом оказался в больнице, откуда уже не вышел.

    — Я шел по пятому этажу ЦК, — рассказывал журналистам Валерий Болдин, бывший помощник Горбачева. — Навстречу — Андропов. Я поздоровался. Он повернулся, и я увидел его абсолютно отрешенное лицо. Он себя так плохо чувствовал, что, по-моему, даже не понял, что я ему сказал. Было очевидно, что надолго его не хватит.

    Ветеран министерства финансов Владимир Георгиевич Пансков, который в середине 90-х был министром финансов России, рассказал в газетном интервью об одном секретном эпизоде 1982 года: «В октябре 1982 года Брежнев подписал постановление ЦК и Совета министров о повышении цен на сахар, хлеб и хлебобулочные изделия. Постановление решили ввести с 1 декабря (под праздники, тем более 7 ноября, такие вещи не позволялись). Причем предусматривалась полная компенсация людям с низкой зарплатой. Повышение цен затевалось ради того, чтобы приучить сограждан к экономии».

    Об этой мере знали председатель правительства Николай Тихонов, министр финансов Василий Гарбузов, будущий премьер-министр Валентин Павлов и Владимир Пансков, тогда начальник бюджетного управления министерства финансов. Не знал даже второй секретарь ЦК Андропов!

    Брежнев подписал бумагу, а 10 ноября умер. Избрали генсеком Андропова. Ему, естественно, сразу доложили о постановлении. Он возмутился:

    — Вы что?! Пришел новый человек и начинает с повышения цен на хлеб?..

    Уже принятое решение отменили.

    Когда Андропов стал руководителем страны, Николай Григорьевич Егорычев, бывший партийный руководитель Москвы, отправленный послом в Данию, написал ему личное письмо:

    «Юрий Владимирович, на Западе большой интерес к вашей персоне. Все видят, как вы начали руководить страной. Но на Западе принято оценивать не только политику, но и личные качества. Я могу прислать хорошего журналиста, социал-демократа, порядочного человека. Он вас снимет где-нибудь на даче или дома (не на службе), и это пойдет по всему миру. Вас узнают как человека».

    Андропов ответил личной шифротелеграммой, чего никогда не было: «Благодарю тебя, Николай, за это предложение, но не могу сейчас им воспользоваться. Может быть, попозже…»

    Попозже уже не получилось.

    Андропов прислал в посольство в Дании резидента из Финляндии, человека очень доверенного. Он приехал, доложился, что по делам службы. Ходит день, другой, третий. Егорычев его прямо спросил:

    — Чего ты приехал?

    Он говорит:

    — Юрий Владимирович меня послал посмотреть, как у вас тут дела.

    — Ну и что ты напишешь?

    Он рассмеялся:

    — Если бы я собирался плохо писать, разве бы я сказал вам, зачем приехал?

    Юрий Владимирович сколачивал вокруг себя людей, хотел определиться, кто ему нужен. Но не успел…

    Физическая немощь и постоянные страдания — неудачный фон для реформаторской деятельности. Тем более, что готовой программы преобразования жизни, давних, выношенных планов у Андропова не было. А разработать новую программу — на это ему в любом случае не хватило бы ни сил, ни времени.

    Да и какие же идеи мог предложить стране Андропов? Все это были наивные представления о порядке и дисциплине, воплотившиеся тогда в массовых облавах, которые устраивались в рабочее время в магазинах, банях и кинотеатрах, чтобы выявить прогульщиков и бездельников.

    Первому секретарю ЦК Компартии Грузии Эдуарду Амвросиевичу Шеварднадзе Андропов говорил, что у Сталина в смысле наведения порядка можно было поучиться…

    Георгий Шахназаров однажды заговорил с Андроповым о том, что военные расходы очень велики, стране трудно. Андропов ему ответил:

    — Ты прав, нам трудно. Но мы еще по-настоящему не раскрыли и сотой доли тех резервов, какие есть в социалистическом строе. Много у нас безобразий, беспорядка, пьянства, воровства. Вот за все это взяться по-настоящему, и, я тебя уверяю, силенок у нас хватит.

    А ведь положение было катастрофическим. К моменту избрания Андропова генсеком в ряде областей ввели талоны на продукты. Даже по признанию тогдашнего главы Совета министров РСФСР Виталия Ивановича Воротникова, уже невозможно стало вести огромное народное хозяйство страны старыми методами. Госплан, Госснаб, министерство финансов были не в состоянии проворачивать маховик экономического механизма. Настоятельно требовались реформы…

    Увы! «Единственное, — пишет Крючков об Андропове, — в чем он, и, пожалуй, не без некоторых оснований, считал себя профаном, так это область экономики, чего он, кстати, и не скрывал».

    По словам Михаила Горбачева, Андропов лучше других знал обстановку в стране и чем она грозит обществу. Но полагал, как и многие: стоит взяться за кадры, наведение дисциплины — и все придет в норму. Он остро реагировал на явления идеологического характера, но равнодушен был к обсуждению причин того, что тормозит прогресс в экономике, почему глохнут реформы…

    Он остерегался радикальных перемен и самостоятельных решений, боялся новых людей. У него вообще, наверное, были трудные взаимоотношения с окружающим миром. Он был пациентом для психоаналитика, да кто же решился бы предложить ему сеансы психотерапевта?

    Анатолий Сергеевич Черняев, который видел не одного генерального секретаря, очень скептически оценивает Андропова:

    «Никогда не испытывал пиетета к нему, не верил ни в его таланты, ни в его культурность и интеллигентность. Хотя умен, конечно, и чуть более образован, чем его коллеги.

    Он дирижировал исподволь диссидентским движением, считает Черняев, чтобы в борьбе с ним демонстрировать свою верность партии и идеологии, и особенно тем, от кого могло зависеть его продвижение к заветной цели. Его ведомство постоянно подпитывало антисемитизм. Андропов руководил пропагандистской травлей Сахарова, как и Солженицына, как многих других. При нем была создана всепроникающая система слежки за населением и набрана бесчисленная армия платных сексотов во всех сферах.

    Ему мы в первую очередь обязаны Афганистаном. Он подбрасывал разведданные о замыслах империализма и тем самым помогал тому, чтобы страна все глубже увязала в истощающей гонке вооружений.

    Не мог я в душе положиться на человека, который на протяжении полутора десятка лет делал подлости и наносил огромный вред стране, пишет Черняев, даже если он действительно вынашивал идею потом, взойдя на вершину власти, осчастливить народ.

    Ничего выдающегося он не сделал и не предложил, кроме борьбы за дисциплину и большей критики в газетах. Нелепо считать Андропова реформатором. Он лишь хотел исправить систему с помощью организационно-административных мер. Дело безнадежное. Просто всем хотелось, чтобы Андропов стал человеком, который спасет Россию…»

    Еще резче пишет об Андропове академик Яковлев:

    «Юрий Андропов — человек хитрый, коварный и многоопытный. Нигде толком не учился. Организатор моральных репрессий, постоянного давления на интеллигенцию через ссылки и высылки, тюрьмы и психушки. Представлял себе развитие общества как упорядочение надстройки, очищение ее от грязи, ибо уровень антисанитарии становился запредельным.

    Такая позиция устраивала большинство в руководстве страной, ибо давала шанс на выживание. Она всколыхнула и надежды доверчивых тружеников, унижаемых и оскорбляемых чиновничеством. В общем, Андропов становился популярен, что было немудрено на фоне Брежнева…»

    Иван Капитонов, бывший секретарь ЦК по кадрам, чуть не в единственном после ухода на пенсию интервью «Правде» говорил: «Сталинский металл я ощущал лишь в голосе Андропова: он зазвучал и во внутренней политике, когда началась жесткая борьба за наведение дисциплины на производстве и общественного порядка, и во внешней: вспомните хотя бы заявления нашего руководства в пору антисоветского шабаша, начавшегося после гибели южнокорейского „Боинга“».

    Андропов постоянно говорил о возможности внезапного нападения со стороны США и НАТО.

    Еще в конце мая 1981 года на Всесоюзном совещании руководящих работников органов и войск КГБ Андропов сказал, что главная задача нашей разведки — не просмотреть военных приготовлений противника, его подготовку к ядерному нападению.

    В КГБ разработали крайне дорогостоящую систему предупреждения о ракетно-ядерном нападении, которая включала контроль не только за активностью натовских штабов, но и закупками медикаментов и запасов крови для больниц и госпиталей.

    Андропов видел в американском президенте Рональде Рейгане человека, готового поднять градус конфликта до прямой конфронтации, и, по существу, готовился к войне.

    В то время как Рейган пытался установить личный контакт Андроповым, чтобы обсудить пути улучшения двусторонних отношений, Андропов не верил в искренность американского президента. Это была характерная для Андропова подозрительность, воспитанная в нем долгим жизненным опытом, пишет Александров-Агентов. Юрий Владимирович даже не мог допустить, что Рейган искренне пытается совершить какие-то позитивные шаги, и едва не довел нашу страну до серьезного столкновения с Соединенными Штатами.

    В августе 1983 года на даче в Крыму Андропов принимал своего последнего иностранного визитера — это был вождь Южного Йемена Али Насер Мухаммед.

    «После беседы был обед. Когда он закончился, — вспоминает заместитель заведующего международным отделом Карен Брутенц, Юрий Владимирович поднялся и пошел к двери, чтобы попрощаться с гостями. Но, едва протянув руку Мухаммеду, резко побледнел лицо приобрело меловый оттенок — и пошатнулся. Наверное, Андропов бы упал, если бы его не поддержал и не усадил на стул один из охранников. Другой принялся поглаживать его по голове. Все это продолжалось не более минуты, потом Юрий Владимирович встал и как ни в чем не бывало попрощался с гостями…»

    В Крыму Андропов почувствовал себя лучше и поехал в горы, там он простудился. Тяжкая болезнь лишила его организм иммунитет и даже простуда превратилась в смертельную опасность. У него развился абсцесс, который оперировали, но остановить гнойный процесс не удалось.

    Его жена тоже болела. Он просил каждый день его соединять по телефону с женой, даже писал ей стихи.

    На ноябрь был назначен пленум ЦК, Андропов до последней минуты надеялся, что сумеет выступить. Он лежал в больнице, приглашал к себе руководителей ЦК и Совета министров, пытался работать, но он угасал на глазах, становился немногословным, замкнутым и мнительным. Андропов вдруг позвонил новому секретарю ЦК Николаю Ивановичу Рыжкову и спросил, какое материальное обеспечение ему определят, если отправят на пенсию. Рыжков был поражен и даже не знал, что ответить.

    Вероятно, пишет Чазов, Андропову закралась в голову мысль, что соратники его уже списали со счетов и решил проверить их преданность. Но никто в партийном руководстве и помыслить себе не мог отправить генерального секретаря на пенсию — он оставался неприкосновенной персоной, хотя, учитывая его состояние, это было самым естественным шагом.

    Бывший член политбюро Егор Кузьмич Лигачев говорил мне:

    — Я встречался с ним накануне его смерти, когда шла речь о моем выдвижении секретарем ЦК. Юрий Владимирович вообще мужественный был человек. Заходишь к нему в кабинет, видишь его и чувствуешь это страдание. А он о деле говорит, ведет беседу, переговоры, заседания… А тут он пригласил меня к себе в больницу. Я страшно переживал после этой встречи, потому что я его не узнал.

    Я зашел в палату, продолжал Лигачев, вижу: сидит какой-то человек. Пижама, нательная рубашка, что-то еще такое домашнее. Тут капельница, кровать. Я подумал, что это не Юрий Владимирович, ' а какой-то другой человек, а к Андропову меня сейчас проводят. А потом почувствовал, что это он.

    Ну, он это отнес, наверное, просто на счет моего волнения. Сели. Он говорит: «Ну расскажи, как ты живешь, чем занимаешься, какие проблемы».

    А я понимал, что долго докладывать не могу, потому что человек болен. Доложил кратко по работе. Потом еще минут десять-пятнадцать поговорили, чаю попили. Он сказал:

    — Егор Кузьмич, решили вас дальше двигать.

    Я поблагодарил и поехал.

    Это было в декабре, а в феврале он ушел из жизни…

    Юрий Владимирович не мог обходиться без аппарата, заменявшего почку. Каждый сеанс диализа, очищения крови, продолжался несколько часов. Это была тяжелая, выматывающая процедура. Постепенно у него отказали почки, печень, легкие. Пришлось прибегнуть к внутривенному питанию.

    Охранникам пришлось возиться с ним, как с ребенком. Его носили на руках. Видел он только одним глазом. Когда читал книгу или служебную записку, дежурный охранник переворачивал ему страницы.

    «Мне было больно смотреть на Андропова, лежавшего на специальном беспролежневом матрасе, малоподвижного, с потухшим взглядом и бледно-желтым цветом лица больного, у которого не работают почки, — пишет академик Чазов. — Он все меньше и меньше реагировал на окружающее, часто бывал в забытьи».

    У него развилась острая почечная недостаточность. Потом отказали обе почки.

    8 январе 1984 года трудящиеся Москвы выдвинули генерального секретаря ЦК КПСС, председателя Президиума Верховного Совета СССР Юрия Владимировича Андропова кандидатом в депутаты Верховного Совета.

    9 февраля он умер.

    14 февраля его похоронили на Красной площади. Речь на траурном митинге произнес новый генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Устинович Черненко.

    Глава 15

    ВИТАЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ФЕДОРЧУК

    В один из последних майских дней 1982 года я зашел в редакцию журнала «Пограничник», от которого несколько раз ездил в командировки на пограничные заставы. Журналисты в зеленых фуражках, сами несколько изумленные, встретили меня новой ведомственной шуткой:

    — Мы теперь не просто чекисты, а федорчукисты!

    Журнал принадлежал политуправлению пограничных войск, входивших в состав КГБ СССР, но и служившие там опытные полковники и подполковники впервые услышали о Виталии Васильевиче Федорчуке, внезапно переведенном в Москву с Украины и назначенном председателем КГБ вместо Андропова.

    У Андропова были уже довольно известные в узких кругах заместители. Один из них, Виктор Михайлович Чебриков, считался его правой рукой и, видимо, мог рассматриваться как наиболее вероятный преемник Юрия Владимировича.

    А если генеральный секретарь не хотел продвигать кого-то из чекистского аппарата, то логично было бы назначить на Лубянку очередного политика, как это происходило все последние годы после Серова: Шелепин, Семичастный и Андропов были людьми со стороны. Но почему вдруг на ключевую должность назначается никому не ведомый киевский чекист? Чиновная Москва могла только гадать.

    «ДНЕПРОПЕТРОВСКИЙ КЛАН»

    Виталий Васильевич Федорчук родился в Житомирской области в крестьянской семье 27 декабря 1918 года. Закончил семилетку и захотел стать журналистом. В 1934 году его взяли в многотиражку, потом он поработал в районных газетах в Житомирской и Киевской областях. В 1936-м поступил в Киевское военное училище связи и с тех пор не снимал погоны. После училища его взяли в военную контрразведку. Он успел попасть на Халхин-Гол, где шли бои с японцами.

    Образование получил позже, окончив Высшую школу КГБ.

    Военная контрразведка была недреманным оком госбезопасности в войсках. Агенты иностранных разведок военным контрразведчикам попадались редко и обычно в Москве, где у агента есть возможность вступить в контакт со своими нанимателями. В армейских частях, раскиданных по всей стране, расквартированных в медвежьих углах, шпионы не попадались. Поэтому контрразведчики следили за порядком, за поведением офицеров на службе и дома — благо жилой городок рядом с частью.

    Контрразведчики носили форму того рода войск, в которых служили, но за редким исключением строевые и штабные офицеры их за своих не принимали. Кому же нравится неотступно следящий за тобой контролер?

    Сотрудники районного или городского отдела КГБ были известны только местному начальству и собственной агентуре. А в воинской части все знали, кто строевой командир, кто штабист, а кто особист.

    Сотрудник районного или городского отдела КГБ при всем желании не в состоянии был охватить вниманием каждого жителя своего района. А у особиста круг опекаемых меньше, и он вполне мог испортить жизнь любому солдату или офицеру в своей части.

    Так что служба в военной контрразведке накладывала на офицеров определенный отпечаток: они привыкли, что товарищи по службе считают их церберами и не любят.

    Кроме того, суровый армейский быт и простота гарнизонных нравов лишали особистов того лоска, который присутствовал у чекистов в других оперативных управлениях, где учили умению найти подход к человеку, расположить его к себе, улыбаться и рассказывать анекдоты. Впрочем, все это не означает, что все офицеры плохо относились к сотрудникам особых отделов.

    Военный разведчик генерал-майор Виталий Александрович Никольский рассказывал мне:

    — Сразу после войны я служил в Австрии, и у меня был исключительно, на мой взгляд, полезный агент. Он служил в западногерманской разведке и давал прекрасный материал о создававшемся тогда бундесвере. Я ему хорошо платил. Прощаясь после каждой встречи, мы чуть ли не целовались.

    Вдруг Никольского пригласил будущий председатель КГБ СССР Виталий Федорчук, тогда он был заместителем начальника военной контрразведки советских оккупационных войск в Австрии.

    Федорчук сказал Никольскому:

    — Ты от этого агента избавляйся немедленно. Он редкая сволочь: после каждой встречи с тобой пишет своему немецкому начальству подробную докладную и еще от себя добавляет. Выяснилось, что начальника моего агента завербовали «соседи» разведчики из КГБ и узнали, что «мой» на самом деле ведет двойную игру. Так что Федорчук избавил меня от крупных неприятностей…

    Виталий Васильевич успешно продвигался по служебной лестнице, но карьерный взлет начался, когда он подружился с другим профессиональным контрразведчиком Георгием Карповичем Циневым.

    Генерал Цинев входил в могущественный при Брежневе «днепропетровский клан». В этом городе еще перед войной начинал сам Леонид Ильич. Людей, которые там с ним работали, он впоследствии расставлял на ключевые посты в партии и правительстве.

    Цинев родился в 1907 году на Украине, окончил Днепропетровский металлургический институт. Диплом этого института получили также будущий глава правительства Николай Александрович Тихонов, заместитель главы правительства Игнатий Трофимович Новиков, управляющий делами ЦК КПСС Георгий Сергеевич Павлов, министр внутренних дел Николай Анисимович Щелоков. А в соседнем Днепродзержинске вместе с Брежневым заканчивал Металлургический институт его будущий помощник Георгий Эммануилович Цуканов. Все это были преданные Брежневу люди, его надежная команда.

    После института Цинев недолго работал на заводе. Как и Брежнев, перешел на партийную работу — заведовал отделом, потом стал секретарем Днепропетровского горкома. А секретарем обкома был Леонид Ильич Брежнев.

    В 1941 году они оба ушли на фронт. Цинева назначили комиссаром артиллерийского полка, потом он стал заместителем начальника политуправления Калининского фронта, начальником политотдела армии. С 1945-го работал в Союзнической комиссии по Австрии. Там же служил и Виталий Васильевич Федорчук.

    Цинев закончил Военную академию Генерального штаба, но в армии не остался. С партийно-политической работы его в 1953-м, когда МВД очищали от бериевских кадров, перевели в органы госбезопасности.

    Когда Брежнев стал первым секретарем ЦК, Цинев возглавил Третье управление КГБ — органы военной контрразведки. Но с тогдашним председателем комитета, Владимиром Ефимовичем Семичастным, отношения у него не складывались. Семичастный чувствовал себя уверенно, он и по характеру был такой, и к тому же принадлежал к мощной группе «комсомольцев», которые «днепропетровцев» недолюбливали.

    Владимир Ефимович рассказывал:

    — У Цинева были дружки — секретарь парткома комитета и еще заведующий сектором отдела административных органов ЦК партии, который КГБ ведал. К ним примыкал Виктор Иванович Алидин, тоже брежневский человек. Он был начальником Седьмого управления — наружное наблюдение и охрана дипломатического корпуса. Алидин на меня обижен был, что я ему не давал на первый план продвинуться. А он все доказывал, что контрразведка начинается с наружного наблюдения.

    Алидин ко мне с этим пришел, я его отчитал. Тогда он на партактиве выступил. Я говорю: «Не хотел я это выносить, но Виктор Иванович напросился». И под аплодисменты я ему с шуткой-прибауткой все разъяснил… Он был с большим апломбом, но к амбиции ему не хватало амуниции. Он потом стал начальником важнейшего Московского управления КГБ. Я бы его на такой ответственный пост никогда не посадил. Я знал его потолок и его способности.

    Цинев возглавлял Третье управление, но не был членом коллегии, и его люди на одном совещании подняли этот вопрос.

    — А у меня в кабинете, — рассказывал Семичастный, — подключены все залы для совещаний. Если идет какое-то оперативное совещание, я мог подключиться и послушать, что там говорят. Вдруг слышу, подчиненные Цинева, Федорчук в том числе, говорят, что начальник Третьего управления должен быть членом коллегии Комитета госбезопасности.

    К Федорчуку я, кстати, не очень хорошо относился. Он был тогда начальником военной контрразведки в группе войск в Германии. Я приезжал к нему с инспекцией, не все там было хорошо. Потом у него сын, двадцатилетний парень, из его табельного оружия застрелился, было расследование…

    Я на следующее утро пришел и выдал им на полную катушку: «Я утвердил вам план совещания, разве там значится вопрос о структурных преобразованиях в комитете? Или о комплектовании коллегии КГБ? Разве это на вашем совещании решается? Если вам нечего обсуждать, закругляйтесь и заканчивайте. А кому быть членом коллегии — это позвольте мне решать…»

    Через три дня Николай Иванович Савинкин, заведующий отделом административных органов ЦК КПСС, позвонил председателю КГБ:

    — Вот у вас было совещание. Вы там грубовато, жестко…

    Семичастный его оборвал:

    — Знаешь, ты в это не вмешивайся. Ты, наоборот, повоспитывай Цинева и других. Кому в коллегию КГБ входить — мы с тобой отвечаем за эти вопросы. А не Цинев. Кто он такой?

    Буквально в тот же день Цинев пришел к Семичастному, просил прощения, что так получилось, уверял, что он ни в чем не виноват. Семичастный оправданий не принял:

    — Как это — не виноват? Это ты собрал совещание. Это твои подчиненные высказывались. Почему зашла речь о таких вопросах?

    Семичастный попытался избавиться от Цинева и предложил назначить его начальником Высшей школы КГБ. Тот покорно согласился. Через два дня Семичастному позвонил Брежнев:

    — Володя, зачем ты выставляешь Цинева?

    — Как выставляю? Я его на самостоятельную работу перевожу. А он что, к вам жаловаться приходил?

    — Нет, он случайно…

    — Как же случайно, Леонид Ильич? Он у вас три часа сидел на приеме.

    — Откуда ты знаешь? — всерьез разозлился Брежнев.

    — Леонид Ильич! Вы человек серьезный и знаете, что я за вами не слежу. Но прежде чем вам позвонить, я в приемной спрашиваю, кто у вас. Я же не могу позвонить вам, если у вас в кабинете сидит иностранец или еще кто-то, при ком наш разговор будет неуместен. Я три часа спрашивал, мне отвечали: у Леонида Ильича генерал Цинев… Значит, он мне дал согласие, а к вам побежал жаловаться. Ну как мне с ним работать?..

    От Цинева Семичастный не сумел избавиться. Зато отправил подальше от Москвы другого брежневского человека в КГБ — Семена Кузьмича Цвигуна, который после войны познакомился с Брежневым в Молдавии. Семичастный назначил Цвигуна председателем КГБ Азербайджана, где недавно сам был вторым секретарем ЦК. Цвигун, менее амбициозный человек, чем Цинев, был вполне счастлив, получив самостоятельную работу. Он ходил по комитету и со значением говорил:

    — Семичастный отдал мне свою республику.

    Семичастный до КГБ был вторым секретарем ЦК компартии Азербайджана.

    А Цинев был вхож в дом Брежнева, стал другом семьи. Как выразился Семичастный, «мы с Шелепиным не были так близки, как Цинев с Брежневым». После одной зарубежной поездки Брежнев позвонил Семичастному:

    — Я хотел бы вас с Сашей пригласить на обед с супругами.

    — Приглашайте, не откажемся.

    — Хорошо, я сейчас Шелепину тоже скажу.

    Вечером Брежнев позвонил еще раз:

    — Ты не будешь возражать, если на обеде и Цинев будет?

    — Вы хозяин.

    — Ну, он твой подчиненный, и Саша у него начальником был, — замялся Брежнев. — Может, неудобно?..

    — Леонид Ильич, вы хозяин!..

    — Когда мы пришли на квартиру Брежнева, — вспоминает Семичастный, — Цинев уже был там. Мы с Шелепиным первый раз у первого секретаря дома, чувствовали себя как-то официально, даже оделись соответственно. А Цинев в своей тарелке. Галя анекдоты начала рассказывать, он давай продолжать. Причем анекдоты такие… солдатские.

    ГЕОРГИЙ ЦИНЕВ И СЕМЕН ЦВИГУН

    После того как Семичастного сменил Андропов, Брежнев сразу предложил ему вернуть Цвигуна из Азербайджана, и Семена Кузьмича назначили заместителем председателя КГБ. Его место в Баку занял Гейдар Алиевич Алиев, который через два года возглавит Азербайджан.

    Военную контрразведку преобразовали в главное управление, и Цинев стал членом коллегии, потом заместителем и, наконец, первым заместителем председателя КГБ.

    Об их реальной близости к генеральному секретарю можно судить по одной мелкой детали: когда Брежнев уезжал из Москвы или возвращался в столицу, в перечне встречающих-провожающих, помимо членов политбюро и других высших чиновников обязательно значились «заместители председателя КГБ СССР С. К. Цвигун и Г. К. Цинев».

    В правительственный аэропорт Внуково они ездили втроем — Андропов как член политбюро, Цвигун как первый заместитель и Цинев как особо приближенный к генеральному секретарю.

    Зять Брежнева Юрий Михайлович Чурбанов вспоминает, что Цвигун и Цинев часто бывали на даче у Брежнева: «Они пользовались особым расположением Леонида Ильича».

    «Цвигун — рослый, несколько полноватый, с приятными чертами лица, — пишет генерал Борис Гераскин. — В действиях медлительный, сдержанный, говорил с заметным украинским акцентом… В отношениях с подчиненными нередко лукавил: в глаза говорил одно, а делал другое.

    Цинев, в противоположность Цвигуну, невысокого роста, обыденной внешности, всегда с наголо бритой головой. Человек живого ума, не лишенный проницательности, весьма энергичный и подвижный. В нем уживались простота, доступность и обманчивая открытость с капризностью, непредсказуемостью, воспримчивостью к сплетням, властолюбием и болезненным стремлением постоянно быть на виду… Цинев никогда ничего не забывал, глубоко таил в себе недоброжелательство и всегда находил возможность свести личные счеты».

    Николай Романович Миронов, который до своей трагической смерти руководил отделом административных органов ЦК, знал Цинева еще по Днепропетровску. Он говорил:

    — Там, где появляется Цинев, обязательно возникает рой подхалимов…

    Цвигун и Цинев повсюду сопровождали Андропова. Конечно, эти люди не просто так вокруг Андропова крутились, они были соглядатаями Брежнева. Каждый шаг его и вздох Леонид Ильич знал…

    — Я бы поставил вопрос принципиально: или этих уберите, или я уйду, — говорил Семичастный.

    Андропов такого вопроса перед Брежневым не ставил, молчал, мирился с тем, что его два заместителя пересказывают Брежневу все, что происходит в комитете.

    Цинев контролировал Девятое управление КГБ (охрана политбюро) и, как говорят, ведал прослушиванием высших чинов аппарата. Они с Цвигуном следили за тем, кого принимал Андропов, и без приглашения являлись к нему в кабинет на третьем этаже с высоким потолком и бюстом Дзержинского, когда к председателю приезжал министр обороны Дмитрий Федорович Устинов или начальник Четвертого главного управления при министерстве здравоохранения академик Евгений Иванович Чазов.

    Генерал Вадим Кирпиченко пишет, что присутствие Цвигуна и Цинева ставило Андропова в сложное положение. Он должен был на них оглядываться, искать к ним особые подходы, заниматься дипломатией вместо того, чтобы требовать результатов в работе. Они оба что-то постоянно докладывали лично Брежневу. Это ставило Андропова в неудобное и щекотливое положение. Иногда Андропов жаловался на условия, в которых ему приходится работать…

    Но Юрий Владимирович терпел, он не позволил себе поссориться со своими опасными заместителями, напротив, постарался превратить их в друзей, чтобы избавить себя от лишних неприятностей.

    Брежнев особое значение придавал кадрам госбезопасности, сам отбирал туда людей, находил время побеседовать не только с руководителями комитета, но и с членами коллегии КГБ, начальниками управлений.

    Бывший начальник управления КГБ по Москве и Московской области генерал Виктор Алидин вспоминает, как у него возникла некая серьезная проблема, решить которую мог только генеральный секретарь. Поскольку Алидин знал Брежнева еще с тех времен, когда оба работали на Украине, он позвонил Леониду Ильичу и попросил о приеме. Тот сразу сказал:

    — Приходи завтра утром часам к десяти…

    Леонид Ильич встретил его радушно, по-товарищески приветливо, вспоминает Алидин. Генеральный секретарь вышел из-за стола, тепло обнял гостя. Они расцеловались…

    Брежнев был внимателен и откровенен. Не называя фамилий, рассказывал о сложных взаимоотношениях с некоторыми членами политбюро, которые не во всем его поддерживают. По его подсчетам, баланс сил где-то пятьдесят на пятьдесят.

    — Обидно, — жаловался Брежнев, — что с некоторыми из них я долгое время работал вместе на Украине.

    Алидин понял, о ком идет речь, и горячо поддержал идею увеличить состав политбюро, ввести туда свежие силы, то есть преданных Брежневу людей.

    Возник разговор о «молодежной группе» Шелепина, которого к тому времени освободили от работы в аппарате ЦК, перевели в профсоюзы. Леонид Ильич сказал Алидину, что знает о «неблаговидных действиях» этой группы, которая даже вынашивала мысль «упрятать нынешнее руководство в подземелье». Но группа эта небольшая, ее участников мало кто знает в народе, поэтому политической опасности они не представляют.

    — Мы уже решили этот вопрос организационным путем, — сказал Брежнев.

    Провожая Алидина, Леонид Ильич сказал:

    — Виктор Иванович, если что понадобится, звони, приходи ко мне. Всегда помогу, чем могу…

    В день пятидесятилетнего юбилея органов госбезопасности утром Брежнев принимал у себя всю коллегию КГБ. Председатель комитета Юрий Андропов попросил всех подчиненных надеть военную форму. Брежнев с каждым поздоровался за руку, произнес теплые слова. Подойдя к Алидину, генеральный секретарь демонстративно его обнял и сказал Андропову:

    — Виктор Иванович — мой давний партийный друг.

    Андропов понял, что имел в виду Брежнев. Алидин стал членом коллегии КГБ, получил погоны генерал-лейтенанта и орден Ленина. Леонид Ильич полностью доверял Андропову. Тем не менее он ввел в руководство КГБ группу генералов, которые имели прямой доступ к генеральному секретарю и докладывали ему обо всем, что происходит в комитете. Они следили за своим начальником Юрием Андроповым и друг за другом. Таким образом, Брежнев обезопасил себя от КГБ…

    При этом каждому из своих верных паладинов Леонид Ильич оказывал знаки внимания.

    Начальник столичного управления госбезопасности Виктор Алидин помнит день и даже час — 11.50 16 июня 1980 года, когда у него состоялся разговор с Брежневым — после того, как генеральный секретарь после охоты прислал ему знатный кусок кабанятины.

    Генерал Алидин позвонил Брежневу поблагодарить за кабанятину. Брежневу было приятно:

    — Я не досмотрел, какой-то период не посылал тебе «дары природы», виноват… Кабан требует стопку водки в выходной день вместе с семьей. Обязательно под кабана надо выпить.

    Генерал Алидин бодро говорил:

    — Леонид Ильич, мы, старая гвардия, желаем вам хорошего здоровья. Рады, когда видим вас по телевизору жизнерадостным и бодрым. Докладываю вам, что оперативная обстановка в Москве и Московской области хорошая.

    Брежнев с понимаем сказал:

    — Вашему аппарату трудно. Я не раз говорил Юрию Владимировичу о необходимости помогать московскому управлению. Вы на переднем крае работаете.

    — Мы ощущаем большую помощь Центрального Комитета, вашу лично, Леонид Ильич! Нам много помогает Юрий Владимирович Андропов. Мы всегда в строю и с задачами справимся…

    Леонид Ильич прежде всего ценил преданность.

    При этом Цвигун и Цинев между собой не ладили, особенно после того, как Цвигун стал первым заместителем председателя КГБ. Это тоже устраивало Брежнева. Но Цвигун и ушел раньше, освободив Циневу кресло.

    СМЕРТЬ СЕМЕНА КУЗЬМИЧА

    В газетах о реальных обстоятельствах внезапной смерти первого заместителя председателя КГБ СССР, члена ЦК КПСС, генерала армии Семена Кузьмича Цвигуна, разумеется, не было ни слова.

    Но поразительным образом кто-то проведал о том, как именно ушел из жизни Семен Кузьмич, и слух о том, что один из самых доверенных людей генерального секретаря пустил себе пулю в лоб, сразу же распространился по Москве. Но почему? Люди терялись в догадках. Чуть позже пошли разговоры о том, что Цвигуну помогли расстаться с этим светом.

    Самым верным доказательством того, что Цвигун ушел из жизни не совсем обычным путем, было отсутствие подписи Брежнева под некрологом первого заместителя председателя КГБ.

    Центральный комитет КПСС, президиум Верховного Совета СССР и Совет министров СССР с глубоким прискорбием извещали о том, что «после тяжелой и продолжительной болезни» скончался Семен Кузьмич Цвигун. Но раз некролог не подписали Брежнев, Суслов и Кириленко, то есть все три главных руководителя партии, значит, что-то не так.

    Люди, более осведомленные в нравах тогдашней Москвы, постепенно пришли к выводу, что Цвигун оказался в центре скандала вокруг дочери генерального секретаря Галины Леонидовны Брежневой. Любовные похождения Галины Леонидовны, ее близкие отношения с некоторыми сомнительными персонажами активно обсуждались в ту пору в московском обществе.

    Многие решили, что это Цвигун приказал арестовать Бориса Ивановича Буряце, интимного друга Галины Брежневой. Ему было тогда двадцать девять лет, намного меньше, чем Галине.

    Бориса Буряце называли «цыганом», потому что он пел в театре «Ромэн», в реальности он был молдаванином. После знакомства с Галиной Леонидовной стал солистом Большого театра. Борис Буряце вел завидно веселый образ жизни и ездил на «мерседесе», что в те годы было большой редкостью.

    Бориса Буряце обвиняли в соучастии в краже бриллиантов у знаменитой дрессировщицы львов, народной артистки СССР, Героя Социалистического Труда Ирины Бугримовой.

    Следственная группа работала быстро, в число подозреваемых попал Борис Буряце. Его арестовали, но он успел попросить о помощи Галину Брежневу. Ее имя возникло в документах следствия.

    Тогда говорили, будто следствие по делу об украденных бриллиантах и других аферах, в которых фигурировало имя Галины Брежневой, курировал сам Цвигун.

    И когда ему стало ясно, что без допроса Галины Леонидовны не обойтись, Цвигун собрал все материалы о ее сомнительных связях и отправился в ЦК КПСС, ко второму секретарю ЦК Суслову. Цвигун выложил на стол все материалы и попросил разрешения на допрос Галины Леонидовны.

    Михаил Андреевич пришел в бешенство и буквально выгнал из своего кабинета Цвигуна, запретив допрашивать дочь генерального секретаря. Генерал Цвигун пришел домой и застрелился. А Суслов так разнервничался, что у него случился инсульт. Его в бессознательном состоянии отвезли из ЦК в спецбольницу, где он вскоре умер…

    Эта версия казалась более чем убедительной. Потом, когда арестовали и осудили мужа Галины Брежневой — бывшего первого заместителя министра внутренних дел Юрия Чурбанова — разговоры о том, что семья генерального секретаря погрязла в коррупции, получили подтверждение.

    И по сей день многие писатели и историки уверены, что Цвигуна, по существу, вынудили застрелиться, потому что он посмел заняться сомнительными делишками брежневской семьи.

    В жизни Семен Кузьмич вовсе не был таким смельчаком, чтобы предпринять нечто рискованное. На самостоятельную игру он был просто не способен. По мнению его сослуживцев, Цвигун не принадлежал к людям, которые решаются спорить с начальством. Напротив, он обходил острые углы. Да и зачем ему было скандалить, рисковать, если до поры до времени (пока он не заболел) все у него было хорошо? А место председателя КГБ он все равно занять бы не смог.

    Семен Кузьмич Цвигун родился в 1917 году, был на одиннадцать лет моложе Брежнева. Цвигун окончил Одесский педагогический институт, работал учителем, директором школы, с 1939 года — в НКВД. В 1946 году он получил назначение в министерство государственной безопасности Молдавии, где познакомился с Леонидом Ильичей, когда тот в 1950–1952 годах работал первым секретарем в Молдавии.

    Брежнев проникся к Семену Кузьмичу симпатией, которую сохранил до конца жизни.

    Благодушный по характеру Цвигун никого особо не обидел, поэтому оставил по себе неплохую память.

    Бывший председатель КГБ Владимир Александрович Крючков, который хорошо знал Цвигуна, вспоминает: «Цвигун отличался преданностью друзьям. Не помню случая, чтобы он отказался от какого-либо друга, не имея к этому серьезных оснований, подвел его, не протянул руку помощи. Он помнил друзей детства, юношеских лет, помнил тех, с кем работал в Молдавии, Азербайджане и Таджикистане, и когда те попадали в беду, всегда получали от него помощь и поддержку».

    Семен Кузьмич увлекся литературным творчеством. Жена Цвигуна писала прозу, и он тоже стал писать — документальные книги о происках империалистических врагов, а потом романы и киносценарии под прозрачным псевдонимом С. Днепров.

    Его книги немедленно выходили в свет, а сценарии быстро воплощались в полнометражные художественные фильмы. Большей частью они были посвящены партизанскому движению, и самого Цвигуна стали считать видным партизаном, хотя всю войну он провел в тылу. Он служил в военной контрразведке в Сталинградской области, но еще до начала боев за город был отозван в Оренбургскую область.

    В фильмах, поставленных по его сценариям, главного героя, которого Цвигун писал с себя, неизменно играл Вячеслав Тихонов. Невысокого роста, полный, Семен Кузьмич ничем не был похож на популярного артиста, кумира тех лет, но, вероятно, в мечтах он видел себя именно таким…

    Цвигун (под псевдонимом «генерал-полковник С. К. Мишин») был и главным военным консультантом знаменитого фильма «Семнадцать мгновений весны», поставленного Татьяной Лиозновой по сценарию Юлиана Семенова, и серьезно помог съемочной группе.

    Семичастный по этому поводу едко сказал:

    — Если бы это при мне происходило, я бы Цвигуна вызвал и сказал: «У тебя здорово получается, иди в Союз писателей!» Зачем мне первый заместитель, который книги пишет? Я не давал согласия, когда их звали консультантами художественных фильмов. Для этого есть опытные оперативные работники, они дадут нужные советы. А замы должны работать…

    Брежнева страсть Цвигуна к изящным искусствам не смущала. Он был снисходителен к мелким человеческим слабостям преданных ему людей. В Цвигуне он не сомневался.

    Генерал Владимир Медведев, личный охранник Брежнева, вспоминает, как Леонид Ильич часто просил его:

    — Соедини меня, Володь, с этим, как его…

    — С кем?

    — Ну, с писателем…

    — С Цвигуном?

    — Да, да.

    Цвигун в конце разговора, прощаясь, говорил:

    — Леонид Ильич, граница на замке!

    Такая вот у него была шутка.

    Брежневская когорта свято блюла интересы своего покровителя, понимая, что без него они и дня не продержатся в своих креслах. Цвигун был одним из самых преданных Брежневу людей. Никогда в жизни он не сделал бы ничего, что могло повредить Леониду Ильичу.

    Теперь уже известно, что никакого «дела Галины Брежневой» не существовало. Она действительно была знакома с некоторыми людьми, попавшими в поле зрения правоохранительных органов. Но ими занималась милиция, а не госбезопасность. Цвигун тут вовсе был ни при чем.

    Так что же произошло с Цвигуном в тот январский день?

    Семен Кузьмич давно и тяжело болел, у него нашли рак легкого. Сначала прогнозы врачей были оптимистическими. Евгений Чазов вспоминает: «Цвигун был удачно оперирован по поводу рака легких нашим блестящим хирургом М. И. Перельманом…» Операция прошла удачно, и, казалось, он спасен.

    Но избавить его от этой болезни врачам не удалось, раковые клетки распространялись по организму. Он сильно страдал, и состояние его ухудшалось буквально на глазах. Скрыть следы болезни было невозможно. Метастазы пошли в головной мозг, и он стал заговариваться.

    Владимир Крючков вспоминает: «В последние несколько месяцев болезнь настолько серьезно поразила его организм, что были дни, когда он вообще не в состоянии был воспринимать информацию и происходящее вокруг. За две недели до самоубийства у меня был с ним короткий разговор по телефону, по ходу которого он путал мое имя и отчество, затруднялся в ответах, не воспринимал мои слова».

    Последние месяцы Семен Кузьмич практически не работал. Никто не решался заговорить с ним об уходе на пенсию. Это мог сделать только сам генеральный секретарь. Но Брежнев, зная о плохом состоянии Цвигуна, не собирался портить ему настроение разговором о необходимости покинуть должность. Для него товарищеские отношения с преданными ему людьми были куда важнее интересов дела. Он избавлялся только от тех, кто не был ему нужен.

    Не только Цвигуну позволено было до последнего оставаться на месте — член политбюро Андрей Кириленко был совсем плох и с трудом понимал, что происходит вокруг него.

    Брежнев не спешил расставаться со старыми соратниками. Его, наверное, даже несколько успокаивало, что его ровесники находятся в худшей форме, чем он сам.

    В минуту просветления Цвигун принял мужественное решение — прекратить свои страдания.

    Семен Кузьмич застрелился в дачном поселке Усово, где жил на даче номер 43, 19 января 1982 года. Ему было шестьдесят четыре года.

    В тот день Цвигун почувствовал себя получше, вызвал машину и поехал на дачу. Там они немного выпили с водителем, который выполнял функции охранника, потом вышли погулять, и Семен Кузьмич неожиданно спросил, в порядке ли у того личное оружие. Тот удивленно кивнул.

    — Покажи, — приказал Цвигун.

    Водитель вытащил из кобуры оружие и протянул генералу. Семен Кузьмич взял пистолет, снял его с предохранителя, загнал патрон в патронник, приставил пистолет к виску и выстрелил. Это произошло в четверть пятого.

    Вызванные в Усово врачи службы «Скорой помощи» из Четвертого главного управления при министерстве здравоохранения СССР составили потом подробный отчет, в подлинности которого сомневаться не приходится: «Пациент лежит лицом вниз, около головы обледенелая лужа крови. Больной перевернут на спину, зрачки широкие, реакции на свет нет, пульсации нет, самостоятельное дыхание отсутствует. В области правого виска огнестрельная рана с гематомой, кровотечения из раны нет. Выраженный цианоз лица».

    Врачи пытались что-то сделать, проводили реанимационные мероприятия. Но через двадцать минут прекратили и констатировали смерть первого заместителя председателя КГБ СССР.

    Академик Чазов вспоминает: «Днем 19 января я был в больнице, когда раздался звонок врача нашей „Скорой помощи“, который взволнованно сообщил, что, выехав по вызову на дачу, обнаружил покончившего с собой Цвигуна. Сообщение меня ошеломило. Я хорошо знал и никогда не мог подумать, что этот сильный, волевой человек, прошедший большую жизненную школу, покончит жизнь самоубийством».

    Чазов позвонил Андропову и сказал, что его первый заместитель покончил с собой. Юрий Владимирович попросил Чазова об одном: ни в коем случае ничего не сообщать министерству внутренних дел. Первой на даче Цвигуна должна появиться оперативно-следственная группа КГБ.

    Даже в эту минуту Андропов прежде всего подумал о том, как бы не дать лишнего козыря против себя министру внутренних дел Николаю Анисимовичу Щелокову.

    Брежнев был потрясен смертью старого товарища, очень переживал, но не поставил свою подпись под некрологом самоубийцы, как священники отказываются отпевать самоубийц и велят хоронить их за оградой кладбища. По неписаной партийной этике считалось, что настоящий коммунист не имеет права покончить с собой. За попытку уйти из жизни (если она оказывалась неудачной) строго наказывали по партийной линии.

    Цвигуна похоронили на Новодевичьем кладбище, неподалеку от могилы Хрущева.

    МИССИЯ НА УКРАИНЕ

    Георгий Карпович Цинев стал первым заместителем председателя КГБ, генералом армии, Героем Социалистического Труда, депутатом Верховного Совета, членом ЦК КПСС.

    Во всем КГБ один только Цинев, разговаривая по телефону не называл себя, требуя, чтобы его узнавали по голосу. Став первым замом, он кричал и на заместителей председателя КГБ, и на простых генералов. Цинева многие в комитете ненавидели, он, не задумываясь, ломал людям судьбы.

    Он возглавил оперативную группу КГБ во время вторжения в Чехословакию. Цинев расположился в советском посольстве в Праге и постоянно разговаривал с Андроповым по ВЧ — узел связи оперативно развернули в посольском подвале.

    Цинев же следил за «политически неблагонадежными» — не за диссидентами, а за теми государственными и партийными чиновниками, кого считали недостаточно надежными и нелояльными к Брежневу.

    Цинев в 1967 году разогнал руководство Московского управления КГБ после снятия первого секретаря горкома Николая Егорычева. Брежнев убрал его с должности после смелого выступления Егорычева на пленуме ЦК, где он критиковал политику на Ближнем Востоке и бедственное состояние противовоздушной обороны Москвы.

    Цинев кричал на заместителя начальника управления полковника Георгия Леонидовича Котова, который до КГБ был помощником Егорычева в горкоме:

    — Что вы там со своим Егорычевым задумали? Заговор против Леонида Ильича затеяли?

    Котова сняли с должности, много лет он просидел в резидентуре в Канаде.

    Цинев контролировал Девятое управление КГБ (охрана политбюро) и, как говорят, ведал прослушиванием высших государственных чиновников. Когда в 1982 году, после смерти Суслова, Андропов перейдет в ЦК, он будет пребывать в уверенности, что и его подслушивают.

    Цинев повсюду продвигал людей из военной контрразведки. После того как лейтенант Ильин в 1969 году пытался застрелить Брежнева, начальник Ленинградского управления КГБ (Ильин был из Ленинграда) Василий Тимофеевич Шумилов был снят с должности. По совету Цинева руководителем управления сделали начальника особого отдела Ленинградского военного округа Даниила Павловича Носырева.

    А на свое место в военной контрразведке Цинев посадил Виталия Васильевича Федорчука. Он проработал в Третьем главном управлении до 1970 года, когда его назначили председателем КГБ Украины.

    Владимир Семичастный:

    — Я думаю, его отправили в Киев, чтобы он выжил Шелеста. Это была главная задача, чтобы освободить место для Щербицкого. Я уважал Щербицкого, он был выше Шелеста по общему развитию, но в его выдвижении сыграло роль то, что он из днепропетровской компании…

    Брежнев очень хотил сменить первого секретаря ЦК Украины Петра Ефимовича Шелеста и поставить на его место своего человека — Владимира Васильевича Щербицкого.

    Владимир Семичастный:

    — Я знаю, как уговаривали прежнего председателя КГБ Украины Виталия Федотовича Никитченко уехать из Киева. Он был очень толковый и разумный человек, до этого заведовал отделом связи и транспорта ЦК Украины. Никитченко стал первым председателем КГБ Украины еще при Серове, в 1954 году получил генеральские погоны, потом был введен в коллегию КГБ СССР. Уговаривал егс сам Брежнев, который через Киев ехал куда-то в Европу, — вспоминает Семичастный. — В Киеве генерального, как всегда, встречало украинское политбюро. Но Брежнев всех отставил в сторону и двадцать минут по перрону ходил с Никитченко — уговаривал ег перебраться в Москву.

    Никитченко категорически отказывался. Он не хотел уезжать с Украины, он там пользовался авторитетом. А ему предложили пост начальника Высшей школы КГБ. Но Брежнев его уговорил, и в Киев сразу был назначен Федорчук. Шелеста его появление не обрадовало, но поделать он ничего не мог.

    18 июля 1970 года Шелесту позвонил Андропов, предупредил, что в Киев приедет его первый заместитель Цвигун и новый председатель КГБ Украины Федорчук. Шелест сожалел об уходе Никитченко — «разумный работник, имеет свое мнение и может его отстаивать!» Надо понимать, перед московским начальством.

    «Ничего хорошего я от этой перемены не жду, — записал в дневник Шелест. — Позвонил мне Андропов, что-то больно обеспокоен, все это не зря, что-то в этой замене кроется».

    Первый же крупный разговор с Федорчуком состоялся буквально через два месяца после его приезда в Киев.

    «Принял Федорчука, — записал в дневник Шелест. — Он начал заниматься несвойственными делами: превышением власти, контрольными функциями за советским и партийным аппаратом. Звонит утром на работу министрам и проверяет, находятся ли они на работе. Проверяет, как поставлена учеба министров и какая тематика занятий.

    Открыто критикует прежнее руководство КГБ — Никитченко, его увлечение „техницизмом“, мол, науку вводили, а агентуру растеряли, да и наружная служба поставлена из рук вон плохо.

    Я откровенно высказал Федорчуку все и сказал, что не стоит ему лезть в дела, ему не свойственные. Надо работать, а не заниматься критиканством предшественника. По всему видно, что не понравился ему такой разговор. Думаю и уверен, что действует он не по своей инициативе — не такой он „герой“. Он явно имеет „директиву“ комитета, а комитет без одобрения и прямого указания и санкции Брежнева не мог пойти на такой шаг. Брежнев делает ставку на КГБ как „орудие“ всесторонней информации и укрепления своего личного авторитета в партии…

    За всем следят, все доносят, даже ты сам не знаешь, кто это может сделать. Установлена сплошная агентура и слежка. Как это все отвратительно!»

    Федорчук попросил Шелеста подписать письмо в ЦК с просьбой увеличить штаты, «надо создавать везде городские и районные отделы… Надо строить дополнительно помещение. Дал согласие. Обсудили вопросы, где разместить специальные курсы, вечернюю школу и специальную школу кулинарии».

    Штаты республиканскому комитету увеличили на 660 человек, разрешили создать райотделы в городах.

    Федорчук был крайне недоволен работой своего предшественника: «Почему не было настоящей борьбы против националистов?» По его мнению, сделал вывод Шелест, борьба — это когда просто без разбора сажают в тюрьму. Федорчук заявил: «Мы работаем на Союз, мы интернационалисты, и никакой Украины в нашей работе нет».

    Шелест записывал: «Федорчук очень интересуется, чем занимается ЦК и Совет министров. Научный отдел в КГБ упраздняется. Федорчук недопустимо груб с аппаратом комитета, высокомерен с товарищами по работе».

    Федорчук требовал то одного исключить из Союза писателей, потому что он придерживается антисоветских взглядов, то другого не выбирать в члены-корреспонденты Академии наук, потому что он сын жандарма, требовал арестов.

    На мушке КГБ оказался известный литературовед, член-корреспондент Академии наук Дмитрий Владимирович Затонский, сын расстрелянного в 1938 году одного из руководителей советской власти на Украине. Дмитрий Затонский отличался широчайшей образованностью, талантом и свободомыслием, потому стал подозрителен осведомителям КГБ. Ему стали «шить дело».

    Петр Шелест был человеком жестоким. Он работал в оборонной промышленности и привык к военной дисциплине. Шелест был на редкость косным и ортодоксальным. Когда в соседней Чехословакии начался процесс обновления, получивший название «пражской весны», Брежнев не случайно включил Шелеста в состав делегации, которая вела переговоры с Александром Дубчеком и другими чехословацкими руководителями. Шелест считал чехословацких руководителей врагами социализма и требовал самых решительных мер.

    Но даже Шелест не выдержал и сказал Федорчуку, что они напрасно затеяли игру вокруг Затонского. Записал в дневнике: «Сам Затонский не глупый человек, имеет свое мнение, но подчас у нас и этого довольно, чтобы попасть в крамольные».

    Вскоре Щербицкий сменил Шелеста на посту первого секретаря ЦК Компартии Украины. Шелеста для виду сначала перевели в Москву заместителем председателя Совета министров СССР, но продержали всего год и освободили от всех высоких должностей, отправили на пенсию…

    Новый хозяин Украины Владимир Васильевич Щербицкий, по идее, должен был испытывать симпатию к Федорчуку. В реальности он чувствовал, что и сам в определенной мере находится «под колпаком» КГБ: ни один шаг Щербицкого не оставался без внимания Федорчука и Цинева. Так что Щербицкий к Федорчуку относился с настороженностью, понимая его крепкие связи в Москве. А Цинев, в свою очередь, обо всем происходящем на Украине напрямую сообщал Брежневу.

    Виталий Врублевский, бывший помощник Щербицкого, в книге «Владимир Щербицкий: правда и вымысел», изданной в Киеве, пишет:

    «Федорчук внимательно присматривался к окружению Владимира Васильевича и его помощникам… Несколько раз он приглашал меня вместе с женой на обед. Ведь, в свою очередь, тоже наблюдал за ним. Федорчук оказался интересным собеседником. Однако во время встречи я ни на минуту не забывал, что передо мной матерый контрразведчик. И хотя понимал: война — дело суровое, но все равно точила мысль, что на совести собеседника десятки, если не сотни расстрелянных людей. И вряд ли все они были шпионами и диверсантами.

    Мысль эта не оставляла меня и тогда, когда Виталий Федорович показывал тщательно подобранную коллекцию магнитофонных кассет (в основном классической музыки), и когда приглашал выпить. А видно было, что выпить этот физически крепкий, точно налитой силой, мужик мог и умел. В беседе похвастался, что как-то, играя в бильярд, перепил самого Якубовского, командующего Киевским военным округом.

    О Якубовском, двухметровом гиганте, ходили легенды. Вполне серьезно рассказывали, что, когда Якубовскому докладывали о случаях попадания в вытрезвитель офицеров, он искренне возмущался и никак не мог понять:

    — Ну выпил свои восемьсот грамм. Чего шуметь? Иди себе тихонько домой…

    Однажды Федорчук позвонил и предупредил, что моя фамилия попала в донесение „источника“. Оказывается, мой добрый товарищ не прочь был похвастаться, что я ему протежирую (чего на самом деле не было), да еще в обществе стукача. Пришлось предупредить его, чтобы держал язык за зубами».

    Этот эпизод свидетельствует не только о масштабах стукачества, но и о том, что даже партийный аппарат находился под контролем КГБ.

    «Припоминается другой, более серьезный случай, — пишет Щербицкий. — Опять же звонит Виталий Федорович и говорит:

    — Послушай-ка, тезка (это необычное обращение меня сразу же насторожило), а где сейчас твоя благоверная Валерия?

    — Как где, — отвечаю, — должно быть, дома.

    — Да нет ее там. Она на твоей служебной машине укатила в Умань. И знаешь с кем? Со своей подружкой Ларисой Скорик. А та спешит на конспиративную встречу с Успенской, недавно вернувшейся из мест не столь отдаленных. Так что предупреди жену, чтобы впредь ее не использовали как прикрытие».

    Жена Врублевского писала пьесы и пользовалась популярностью. Когда она приехала во Львов, «в номере гостиницы (бронированном, кстати, обкомом партии) демонстративно учинили обыск. Надежда получить компрометирущие факты не оправдалась. Но тут уж Валерия по-настоящему испугалась, поняв, что с КГБ шутки плохи. Испугалась, конечно, прежде всего за меня…»

    Через два года после переезда Федорчука в Киев по всей Украине прошла волна арестов диссидентов. Многие из них после перестройки стали видными деятелями культуры, депутатами украинского парламента.

    Поводом стало задержание туриста из Бельгии, которого назвали эмиссаром ОУН — Организации украинских националистов. Он пытался ввезти в страну издания на украинском языке, судя по всему, совершенно безобидные.

    «Федорчук начал планомерную работу по искоренению „инакомыслия“ и всякой „идеологической ереси“, — вспоминает Врублевский. — К этому он был хорошо подготовлен, и его тяжелую руку вскоре почувствовали многие… Снова стали печь „дела“. Серьезный удар был нанесен по хельсинкскому движению, инакомыслию, национально сознательной оппозиции. Федорчук на этом „заработал“ орден Ленина. Вместе с идеологическим, моральным террором, вводимым секретарем ЦК КПУ по идеологии Маланчуком репрессивные методы КГБ создавали тяжелую атмосферу…»

    По мнению одного из тех, кто был тогда арестован, «власти были напуганы развитием национального движения на Украине. Они понимали, что в 1972 году невозможно было позволить себе такие массовые репрессии, как в 30-е годы, но они прибегнули к самым массовым, допустимым по меркам 70-х годов. Волна арестов коснулась большого количества людей. Вследствие арестов 1972 года национальная жизнь в Украине была парализована надолго. Это было спланировано как военная акция. Обыски проводились одновременно у всех. Акция не была полной неожиданностью после появления генерала Федорчука с его физиономией типичного карателя…»

    Генерал армии Филипп Денисович Бобков, который тоже был первым заместителем председателя КГБ, описывает, что в 1974 году в Киеве он встретился со Щербицким. По мнению генерала, Щербицкий отличался здравым подходом к решению вопросов, личной порядочностью. Заговорили и о болезненной тогда теме — эмиграции евреев. Щербицкий спросил Бобкова:

    — Почему вы препятствуете выезду?

    Бобков с удивлением ответил, что у него иное представление: именно здесь, на Украине, главным образом, и чинятся препятствия. Несмотря на личные взгляды Щербицкого, в аппарате первого секретаря ЦК Украины считали, что, открывая дорогу для выезда евреев, «мы тем самым открываем для противника источники закрытой информации».

    Вскоре после его разговора со Щербицким, пишет Бобков, «КГБ Украины прислал в Москву записку с предложением резко ограничить выезд из СССР лиц еврейской национальности. Председатель КГБ Украины Федорчук, присутствовавший на этой беседе со Щербицким, явно следовал советам из Москвы, исходившим от ревностных хранителей военных тайн и мало считавшихся с нараставшими внутренними межнациональными конфликтами».

    Бобков имел в виду генерала Цинева, озабоченного еврейским вопросом. Мне рассказывал один из ветеранов КГБ, как, решая вопрос о присвоении генеральского звания, Цинев озабоченно спрашивал:

    — А еврейской крови в нем точно нет?

    Виталий Васильевич Федорчук был человеком с определенными принципами.

    Тот же Врублевский вспоминает, как уже при Горбачеве на партийном съезде в Москве «перестроившийся» партийный секретарь поливал Брежнева.

    Федорчук вполгрлоса сказал Врублевскому:

    — Вот сволочь, лучше бы он рассказал, какие он песни пел, когда Брежнев посетил их город, и какую саблю, украшенную драгоценными камнями, от имени трудящихся подсунул вождю-маразматику…

    НАЙДЕШЬ ШПИОНА, ПОЕДЕШЬ В ОТПУСК

    Федорчук проработал на Украине почти двенадцать лет и пользовался полным благорасположением Брежнева. Андропов не спешил представлять Федорчука к званию генерал-полковника. Брежнев напомнил Юрию Владимировичу, что пора это сделать.

    И все это благодаря Циневу, который к тому времени стал первым заместителем председателя комитета. Цинев был очень доброжелателен к друзьям, но жесток на службе.

    Рассказывают, как Цинев ехал с кем-то в лифте и ему почудилось, что от оперативного работника пахнет спиртным. Он дал команду его уволить. А офицер по результатам работы был один из лучших. И сколько его начальство ни старалось отстоять хорошего сотрудника, он был уволен.

    При этом военная контрразведка никогда не считалась образцом добродетели. Генерал Виктор Валентинович Иваненко, который работал в инспекторском управлении КГБ, рассказывал:

    — Андропов для нас был полубогом, очень уважаемым человеком. Он здорово поднял статус и влияние органов КГБ. За это его здорово уважали, хотя часто его образ мифологизируется, приукрашивается.

    Начальник нашего инспекторского управления, возвращаясь от Андропова, часто кривился. Андропов тоже многие вещи спускал на тормозах. Не хотел ссориться, избегал иногда радикальных решений, в частности по значительному оздоровлению обстановки в органах военной контрразведки.

    И все-таки мы здорово почистили состав военной контрразведки. Там процветали конъюнктурщина, липачество, когда во имя статистики ломали судьбы людей. Были такие случаи, когда особисту говорили: в отпуск не пойдешь, пока не заведешь дело по шпионажу… Или не получишь благодарности, пока не проведешь пять профилактик.

    Естественно, люди нажимали на перо, выдавали чистую липу. Инспекторское управление выявило в особом отделе Дальневосточного военного округа случай, когда начальник отдела и старший оперуполномоченный просто выдумали шпионскую группу, выписали задание на проведение прослушивания, сами сели под эту технику и разыграли роли. Один изображал завербованного агента, второй — иностранного шпиона. Никто даже не сравнил голоса! И на основании этого завели дело. Невиновного привлекли к уголовной ответственности.

    Была тогда проведена большая кампания по пересмотру таких дел. Перед многими офицерами извинились. Но какие тут извинения, если офицера Генерального штаба с большой перспективой выгнали на улицу, и он никуда устроиться не может! А курировал управление генерал Цинев…

    — Это от него шло? — спросил я Иваненко.

    — Видите ли, работая в КГБ, я принадлежал к другой группировке, которая враждовала с группировкой Цинева. У меня о нем мнение отрицательное.

    — А сколько же было группировок внутри комитета?

    — Основных три, остальные мелкие. Каждый из заместителей председателя КГБ продвигал своих, верных, близких ему людей. Все группы между собой враждовали.

    — Андропов об этом знал?

    — Конечно. Знал и позволял им сохраняться. Да он специально оставлял внутри комитета враждующие группировки! Ему это позволяло заставлять их конкурировать, лучше владеть ситуацией…

    АНДРОПОВ БОЯЛСЯ ФЕДОРЧУКА

    24 мая 1982 года Андропова избрали секретарем ЦК. Он попрощался с коллегией КГБ и перебрался на Старую площадь. Через несколько дней в газетах появилась короткая информационная заметка, в которой говорилось, что председателем Комитета государственной безопасности вместо Андропова назначен Виталий Васильевич Федорчук.

    «Под руководством Федорчука очередная попытка национального возрождения была ликвидирована, — пишет Врублевский. — Задача, поставленная Москвой перед Виталием Федоровичем была выполнена. Убежден, что перевод Федорчука в Москву с облегчением восприняли на Украине не только творческая интеллигенция, но и лично Щербицкий. Думаю, что он не мог забыть то, что к снятию его предшественника с должности Федорчук тоже приложил руку».

    Сам Федорчук рассказал в газетном интервью, как это произошло. Ему позвонил Щербицкий и произнес одну фразу:

    — Не отходи от телефона.

    Вскоре раздался еще один звонок — соединили с Брежневым. Он предложил стать председателем КГБ вместо уходящего в ЦК Андропова.

    — Справлюсь ли? — невольно вырвалось у Федорчука.

    — Справишься, — произнес Брежнев сердито. — Завтра пришлю самолет.

    Через день Федорчук уже сел в кресло Андропова.

    Андропов, уходя с Лубянки, предпочел бы оставить в своем кабинете Виктора Михайловича Чебрикова. Но Андропов был бесконечно осторожен, не хотел, чтобы генеральный решил, будто он проталкивает верного человека, и не назвал свою кандидатуру в разговоре с Брежневым. Более того, Брежнев прямо спросил, кого он предлагает. Андропов от ответа ушел:

    — Это вопрос генерального секретаря.

    Брежнев предложил Федорчука. Андропову было совершенно очевидно, что предложение исходило от Цинева. Председатель украинского КГБ не входил в число любимцев Андропова, но он не посмел не только возразить, но и выразить сомнение. Напротив, поддержал. Федорчук был назначен. Назначение это было неприятно для Андропова.

    Михаил Сергеевич Горбачев вспоминает:

    «Когда я спрашивал Юрия Владимировича, как работает его преемник, он нехотя отвечал:

    — Знаешь, я разговариваю с ним только тогда, когда он мне звонит. Но это бывает крайне редко. Говорят, поставил под сомнение кое-какие реорганизации, которые я провел в комитете. В общем демонстрирует самостоятельность, хотя, как мне передают, очень сориентирован на руководство Украины. Но я не влезаю.

    И это понятно, потому что председатель КГБ выходил прямо на генсека, да и выбор Федорчука был сделан самим Брежневым».

    Может быть, Андропов был слишком мнителен, но он, видимо, полагал, что у него есть основания остерегаться своего преемника.

    Бывший секретарь ЦК КПСС Валентин Михайлович Фалин пишет, что, «переселившись в бывший кабинет Суслова, Андропов некоторое время остерегался вести в нем, особенно вблизи телефонных аппаратов, разговоры, задевавшие персоналии.

    Он даже объяснял в доверительной беседе почему: со сменой председателя КГБ новые люди пришли также и в правительственную связь. Похоже, Андропов обладал кое-какими познаниями насчет возможностей, которыми располагала эта служба для негласного снятия информации».

    Перед смертью Брежнева в Москве отметили возросшую активность украинского секретаря Щербицкого. Он часто звонил и встречался с председателем КГБ СССР Федорчуком. Андропову об этом сообщали.

    8 аппарате знали, что Брежнев ценил и поддерживал Щербицкого, говорил, что Владимир Васильевич станет следующим генеральным секретарем. Щербицкий мог всерьез отнестись к словам генерального секретаря. А Юрий Владимирович Андропов знал, как многое в таких кадровых делах зависит от КГБ.

    Федорчук проработал на Лубянке всего семь месяцев, но успел доставить своим новым подчиненным массу неприятностей. Особенно переживали в разведке, которую Андропов уважал и поддерживал. О Федорчуке рассказывали самые нелепые истории, что он требовал ходить в военной форме, а это в оперативных управлениях КГБ, по разумным соображениям, было не принято. Что он лично проверял, не опаздывают ли его заместители и начальники управлений на службу, и готов был уволить за минутную задержку… Даже если все это скорее анекдоты, чем реальные истории, репутацию он себе заработал неважную.

    Генерал Вадим Кирпиченко:

    — Федорчук был человек честный, строгий и законопослушный. Но его представления о работе органов госбезопасности сложились в предвоенные годы, причем знал он преимущественно военную контрразведку. Он двенадцать лет возглавлял КГБ Украины и боролся с украинским национализмом. Разведку не знал и особо ею не интересовался. Он слепо верил бумагам…

    После очередного побега на Запад советского разведчика Федорчук сказал руководителям разведки, что их подчиненным не обязательно знать иностранные языки, на встречи с агентами можно ходить с переводчиком: так оно даже надежнее, вдвоем не убегут, будут контролировать друг друга. «Я сам, — поделился председатель личным опытом, — когда служил в Австрии, приглашал к себе агентов из числа австрийцев и беседы проводил через переводчиков».

    Документы, которые Федорчук отправлял в ЦК, тоже рисуют его человеком весьма недалеким. Конечно, писали их подчиненные, но он же их подписывал, а то и давал указание подготовить документ такого рода:

    «По поступающим в Комитет госбезопасности СССР данным, в последнее время нередко наблюдаются элементы негативного поведения отдельных категорий зрителей из числа советских граждан, присутствующих на различных международных мероприятиях в области культуры и искусства.

    9 июля этого года в Большом зале Московской государственной консерватории состоялось торжественное закрытие VII Международного конкурса имени П. И. Чайковского. В процессе награждения победителей со стороны большинства зрителей открыто проявлялась демонстративная тенденция к явно завышенной оценке некоторых зарубежных исполнителей и, прежде всего, представителей США и Великобритании, встреча которых сопровождалась продолжительными аплодисментами, доходившими порой до вызывающей нарочитости. В то же время вручение наград советским исполнителям, занявшим более высокие места, проходило в обстановке не более чем обычных приветствий…

    Все чаще отмечаются факты регистрации браков деятелей советской культуры с иностранцами из капиталистических государств. Зарегистрировали браки с гражданами западных стран поэт Е. Евтушенко, кинодраматург А. Шлепянов, актриса театра им. Е. Вахтангова Л. Максакова, кинорежиссер А. Михалков-Кончаловский, киноактрисы М. Булгакова и Е. Коренева, пианист А. Гаврилов, экс-чемпион мира по шахматам Б. Спасский и другие… Покинувшие Родину вследствие заключения браков некоторые представители интеллигенции встали на путь совершения враждебных по отношению СССР действий.

    Наличие семейных связей с иностранцами неминуемо приводит к пропаганде западного образа жизни и, с другой стороны, потенциально опасно возможностью утечки негативной информации за границу».

    ВЫСТРЕЛ ИЗ ОХОТНИЧЬЕГО РУЖЬЯ

    Почти сразу после избрания генеральным секретарем Андропов вызвал к себе Федорчука и сказал, что сейчас крайне важно укрепить министерство внутренних дел и что он будет назначен министром.

    В разговоре с Федорчуком Андропов подсластил пилюлю:

    — Тебе присвоим звание генерала армии, так что ни в чем тебя не ущемим.

    Андропов, может быть, и вовсе бы расстался с человеком, который повел себя столь неразумно и непочтительно, но он ни с кем не хотел конфликтовать — чувствовал себя неуверенно в новой роли. Тем более, что Андропов давно ждал возможности избавиться от министра внутренних дел Николая Щелокова.

    Помощники Андропова предложили перевести Щелокова председателем одной из палат Верховного Совета — пост безвластный, но приятный. Но Андропов не хотел давать ему никакой должности.

    В тот же день Андропову позвонил Щелоков. Его немедленно соединили. Андропов сказал, что Щелоков будет переведен в группу генеральных инспекторов министерства обороны.

    Эта группа предназначалась для маршалов и генералов армии, которым не давали никакой должности, но и не хотели обижать. Они получали высокую зарплату, за ними сохраняли все блага, машину, адъютанта и кабинет в министерстве обороны. Называлась группа «райской». Но Николай Анисимович не успел насладиться своим новым местом. Его жизнь переломилась буквально в один день.

    Бывшим министром занялись КГБ, Комитет партийного контроля и военная прокуратура.

    В материалах прокуратуры, которые были представлены Андропову и Черненко, а потом попали в прессу, говорилось о том, что министр сильно злоупотреблял служебным положением, о том, что квартиры всему семейству Щелокова ремонтировали за казенный счет, о том, как новенькие «мерседесы», предназначенные для министерства, Щелоков взял себе, дочери и сыну, о том, что в руках министра оказались картины и ювелирные изделия, конфискованные у арестованных. Щелоков собирал хорошую живопись, его жена — антиквариат.

    Но уголовное дело против Щелокова так и не было возбуждено, поэтому проверить подлинность выдвинутых против него обвинений невозможно.

    Вероятно, часть материалов, обвиняющих Щелокова, должна восприниматься с сомнением: было приказано утопить бывшего министра, и следователи рьяно исполняли задачу.

    Но очевидно и другое: Щелоков жил в развращающей атмосфере брежневского двора. Брежнев сам наслаждался жизнью и не возражал, чтобы другие следовали его примеру. Вся советская элита в те годы практически перестала работать и занялась устройством своей жизни. Высокопоставленные чиновники стали ездить за границу, посылали туда своих детей работать, приобщались к материальным достижениям современной цивилизации. В Подмосковье строились роскошные по тем временам дачи, на улицах Москвы появились новенькие иномарки. И Щелоков пользовался своими возможностями на полную катушку.

    Тем не менее Николай Анисимович Щелоков мог бы благополучно перейти на пенсию или числиться консультантом МВД и нянчить внуков. Ведь министра рыбного хозяйства Александра Акимовича Ишкова, которого обвиняли в худших преступлениях, отпустили на пенсию, не тронули. И первого секретаря Краснодарского обкома Сергея Федоровича Медунова только лишили должности и из партии исключили. А дело Щелокова решили довести до конца. Не потому ли, что Николая Анисимовича ненавидел Юрий Владимирович Андропов?

    В столкновении Щелокова и Андропова было много личного. Министр внутренних дел — жизнелюб, которому ничто человеческое не чуждо, который любит и умеет развлекаться. Председателя КГБ тяжелая болезнь лишила всех иных человеческих радостей, кроме работы и наслаждения властью.

    Андропов лишился возможности наслаждаться мирскими благами и, чтобы не сожалеть о потерях, культивировал в себе равнодушие к материальному миру.

    Тяга Щелокова к красивой жизни, несомненно, вызывала у Андропова презрение, если не зависть. Но решающее значение имело другое. Юрию Владимировичу не нравилось, что долгие годы рядом с ним существовал другой центр силы, не подконтрольный КГБ.

    Щелоков был куда менее жестким человеком, чем Андропов.

    В ноябре 1970 года Андропов предложил лишить нобелевског лауреата Александра Исаевича Солженицына советского гражданства и выслать его из страны.

    Узнав об этом, Щелоков обратился к Брежневу с прямо противоположным предложением. Он писал, что Солженицын — это талантливый писатель, явление в литературе.

    «При решении вопроса о Солженицыне, — считал Щелоков, необходимо проанализировать те ошибки в отношении творческих работников, которые были допущены в прошлом. Проблему Солженицына создали неумные администраторы в литературе. В истории с Солженицыным мы повторяем те же самые грубейшие ошибки, которые мы допустили с Борисом Пастернаком. За Солженицына надо бороться, а не выбрасывать его. Бороться за Солженицына, а не против Солженицына».

    Щелоков предлагал разрешить Солженицыну ездить за границу, не лишать его гражданства, а, напротив, дать в Москве квартиру.

    Брежнев внимательно прочитал письмо Щелокова, возможно, с учетом его точки зрения вопрос о высылке Солженицына был отложен. Эту историю Андропов тоже запомнил Щелокову.

    Он все равно добился своего. В январе 1974 года по настоянию Андропова политбюро рассматривало вопрос о Солженицыне. Председатель КГБ говорил:

    — Я, товарищи, с 1965 года ставлю вопрос о Солженицыне. Сейчас он в своей враждебной деятельности поднялся на новый этап. Это опасно, у нас в стране находятся десятки тысяч власовцев, оуновцев и других враждебных элементов. Поэтому надо предпринять все меры, о которых я писал в ЦК, то есть выдворить его из страны…

    В феврале Солженицына арестовали, посадили в Лефортовскую тюрьму, а потом выслали в ФРГ.

    В период разрядки Щелоков съездил в Хельсинки, пишет бывший генерал госбезопасности Олег Калугин, и подготовил проект протокола о сотрудничестве с финской полицией.

    Андропов был возмущен: «Это либо недоразумение, либо что-нибудь похуже (политическое недомыслие). Как же можно предлагать, чтобы советская милиция — орган пролетарского государства подписывала документ о сотрудничестве с финской полицией, защищающей интересы финской буржуазии?»

    Юрий Владимирович добивался, чтобы КГБ получил право «контрразведывательного обеспечения органов внутренних дех», то есть контролировать министерство так же, как комитет контролирует Вооруженные силы.

    Когда в 1966 году восстановили союзное министерство внутренних дел, то в решении политбюро не указали, что Комитет государственной безопасности берет на себя «контрразведывательное обслуживание» органов внутренних дел. Особисты получили право действовать только во внутренних войсках МВД.

    Еще действовала инерция хрущевского пренебрежения органами госбезопасности, да и тогдашний председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный — в отличие от своего преемника — не был сторонником тотального контроля. Когда КГБ возглавил Андропов, он поставил вопрос о том, что министерству внутренних дел нужно помогать.

    Но Щелоков, пользуясь, особыми отношениями с Брежневым, успешно отбивал атаки КГБ. Министр говорил, что министерство само в состоянии проследить за порядком в собственном хозяйстве. Однажды Щелокову даже пришлось поставить этот вопрос на коллегии МВД: может быть, нам нужна помощь товарищей из КГБ? Почти все выступили против, считая это возвращением к методам 1937 года.

    Брежнев поддерживал министра. Его вполне устраивал Щелоков в качестве некоего противовеса Андропову.

    Когда Брежнева не стало, Щелоков оказался в полной власти Андропова. А ему нужны были показательные дела и процессы, на примере которых новый вождь показал бы стране, как сурово он расправляется с теми, кто мешает нам жить.

    Генерал Виктор Иваненко считает так:

    — Вот тогда появились и «узбекское дело», и «дело Щелокова». Нужны были кричащие примеры сращивания с преступным миром, коррупции. Органы КГБ не имели права собирать материалы о партийно-советской элите, но, как у нас говорили, источнику рот не заткнешь. В сейфах складывалась оперативная информация. Наступил момент, когда спросили: у кого что есть? Выяснилось, что на Щелокова есть материал.

    — Но до этого в КГБ знали, что за Щелоковым, за руководством МВД тянется какой-то преступный шлейф?

    — Слухи были. Милиция занималась черновой, грязной работой. В белых перчатках там не поработаешь. Я часто работал в совместных оперативно-следственных группах и с уважением к ним относился. Вместе с тем их соприкосновение с уголовной средой, с грязью подрывало иммунитет самих органов. К началу 80-х появилась статистика, которая свидетельствовала о том, что в органах неблагополучно…

    — Андропов хотел избавиться от человека, который мог влиять на Брежнева, — считает бывший член политбюро Александр Яковлев. — Власть вся была коррумпирована, почему он выбрал себе только один объект, достойный борьбы? Почему других не посмел тронуть?

    Смертельно больной Андропов вскоре оказался в больнице, куда уже не вышел. У Щелокова возникает надежда. Он обращается за помощью к Черненко, второму человеку в партии.

    Николай Щелоков надеялся, что Константин Устинович не бросит его в трудную минуту, ведь они оба были брежневскими людьми. Черненко его принял, но в помощи отказал.

    В июне 1983 года на пленуме Щелокова вывели из состава членов ЦК. Бывший член политбюро Виталий Иванович Воротников записал в дневнике, как это происходило. Слово на пленуме взял Черненко:

    — Политбюро решило предложить пленуму вывести из ЦК Щелокова и Медунова за допущенные ошибки в работе. Щелоков в последние годы ослабил руководство МВД, встал на путь злоупотреблений в личном плане. Построил дачи для себя и своих родственников. Взял в личное пользование три легковых автомобиля, подаренных министерству иностранными фирмами. Вел себя неискренне, несамокритично. По случаю семидесятилетия поручил снять о себе фильм, на который затрачено более пятидесяти тысяч рублей. Медунов грубо нарушал партийную дисциплину. В крае получило распространение взяточничество среди руководящих работников. Располагая неопровержимыми фактами, он не принимал необходимых мер для пресечения этих явлений. С его ведома со ссылкой на депутатский статус не возбуждались дела о привлечении виновных к ответственности Этим он скомпрометировал себя как руководитель и член ЦК…

    Тайным голосованием обоих исключили из ЦК. Медунов вышел из зала, Щелокова на пленуме не было.

    Удары следовали один за другим. А главное было еще впереди. Щелоков понимал, что рано или поздно его вызовут к следователям, предъявят обвинение, покажут ордер на арест, отберут документы и деньги, галстук и шнурки от ботинок и повезут в тюрьму. Такого позора он не хотел.

    Указом президиума Верховного Совета СССР 6 ноября 1984 года он был лишен воинского звания «генерал армии».

    12 ноября в квартире Щелокова был обыск. Изъяли 124 картины — Саврасов, Бенуа, Куинджи…

    7 декабря Комитет партийного контроля решил: «За грубое нарушение партийной и государственной дисциплины, принципов подбора, расстановки руководящих кадров, злоупотребление служебным положением в корыстных целях в бытность министром внутренних дел СССР члена КПСС Щелокова Николая Анисимовича из партии исключить».

    Таков был порядок, унаследованный еще со сталинских времен: сначала отобрать партбилет, потом сажать, чтобы за решеткой не оказался член партии…

    12 декабря указом президиума Верховного Совета Щелоков был лишен звания Герой Социалистического Труда и всех наград, кроме полученных на войне.

    Щелокову позвонили из наградного отдела президиума Верховного Совета СССР и предупредили, что надо сдать награды, которых его лишили. Таков порядок. Николай Анисимович сказал, чтобы приходили в три часа.

    Он уже знал, что ордена не отдаст.

    Это произошло на его даче в Серебряном Бору.

    В полдень 13 декабря 1984 года Щелоков надел парадный мундир с Золотой Звездой Героя Социалистического Труда. На мундире было одиннадцать советских орденов, десять медалей и шестнадцать иностранных наград. Он зарядил двуствольное охотничье ружье и выстрелил себе в голову. Ему было 74 года.

    Он оставил записку, адресованную генеральному секретарю Константину Устиновичу Черненко: «Прошу Вас не допустить разгула обывательской клеветы обо мне. Этим невольно будут поносить авторитет руководителей всех рангов, это испытали все до прихода незабвенного Леонида Ильича. Спасибо за все добро и прошу меня извинить. С уважением и любовью Н. Щелоков».

    ГЕНЕРАЛ СНИМАЕТ БЕЛЫЕ ПЕРЧАТКИ

    18 декабря 1982 года «Правда» сообщила о назначении Федорчука министром внутренних дел с освобождением от обязанностей председателя КГБ. В тот же день сообщалось о присвоении ему звания генерала армии.

    После ухода Щелокова Андропов, наконец, провел через политбюро решение «о контрразведывательном обеспечении МВД СССР, его органов и внутренних войск».

    Генерал Виктор Иваненко вспоминает:

    — Вначале работа носила характер случайный. Поступил на кого-то из МВД сигнал — проверили. Органы милиции грязь руками перекапывают каждый день, к кому-то грязь пристает. Такой черной работы больше нигде нет. С приходом Андропова к власти поступил приказ: «Приступить к тотальной работе».

    В Третьем главном управлении КГБ было создано специальное подразделение, на местах — группы. Задача — контрразведывательное обеспечение органов внутренних дел. Конечно, контрразведкой там и не пахло. По всей стране искали хотя бы одного шпиона в милиции и не нашли. Это была борьба с коррупцией, против сращивания с преступным миром. И одновременно отражение столкновения ведомств, соперничества, борьбы за влияние, за доступ к начальству…

    В 1991 году министром внутренних дел стал Виктор Павлович Баранников, который в тот момент был в числе президентских фаворитов. Он отменил эту систему. Но постепенно к ней опять вернулись…

    На местах городские и областные управления госбезопасности сотрудничали с милицией.

    Виктор Иваненко:

    — Когда меня назначили заместителем начальника Тюменского управления КГБ, я занялся борьбой с преступностью. Это потому, что был «недогруз». Можно было, конечно, отчитываться о работе со ссыльными, о предотвращении чрезвычайных происшествий, о вербовке иностранцев и выдворении нежелательных иностранцев из области. Но хотелось интересной работы. И мы выявили организованную преступную группу. Начинали с видеобизнеса, выявления подпольных видеосалонов, где показывались порнографические фильмы, а вышли на группу криминальных авторитетов, которые контролировали юг Тюменской области и имели своих людей в органах власти, в том числе и правоохранительных.

    Написали в Москву, что выявлена преступная группа. А нам новый председатель КГБ Федорчук в ответ сообщил, что в Советском Союзе нет организованной преступности. Тем не менее работали вместе с милицией и в общей сложности арестовали около 100 человек. Когда Федорчука убрали из КГБ, получили благодарность…

    Виталия Васильевича Федорчука обвиняют в том, что он в МВД разогнал многих ценных работников, издавал нелепые даже по тем временам приказы «О хозяйственном обрастании», запрещая покупать машины и садовые участки. Федорчука уважали только за одно — сам он не был хапугой.

    Он требовал рано приходить в министерство, считал и субботу рабочим днем, не возражал, когда приезжали в министерство и в воскресенье.

    Профессор Владимир Филиппович Некрасов рассказывал мне, как Федорчук приучал своих подчиненных к новому графику:

    — Утром дежурный докладывает начальнику одного из главков: «Вас министр спрашивал». — «Когда?» — «В семь тридцать». А этот генерал-лейтенант тоже приходил пораньше, к восьми. Но тут 7.30… Однако на следующий день, когда генерал на всякий случай пришел раньше обычного, ровно в половине восьмого ему позвонил министр. И он понял, что именно с этого времени ему следует начинать рабочий день.

    Самое большое обвинение, которое предъявили Федорчуку, говорит профессор Некрасов, это бездумное гонение на кадры. Он пришел с указанием Андропова провести массовую чистку министерства внутренних дел.

    Помогал Федорчуку заместитель по кадрам Василий Лежепеков, который до этого был начальником политуправления пограничных войск, потом заместителем председателя КГБ по кадрам.

    Андропов отправил его в МВД со словами:

    — Там развелось много гнили — нужно почистить.

    Цифры называются разные, но при Федорчуке из органов внутренних дел было уволено около 100 тысяч человек.

    Конечно, какую-то часть уволили обоснованно, замечает профессор Некрасов. Но не такое же количество! Потом пошли потоки писем, и пришлось признать, что многих уволили незаконно. Их восстановили. Скажем, в Иркутской области из 28 начальников городских и районных отделов одним махом 25 сняли. Причем делалось это не по злобе, а в стремлении навести порядок…

    Юрий Владимирович распорядился укрепить кадровый состав МВД офицерами КГБ, но сотрудники госбезопасности переходили в органы внутренних дел неохотно. Андропову пришлось лично этим заниматься. Он позвонил начальнику Московского управления госбезопасности Алидину домой и попросил направить в МВД хороших чекистов:

    — Работать им, имей в виду, предстоит лет пять, не меньше.

    Федорчук расставил чекистов на разные посты, чтобы они навели порядок и показали, как надо работать.

    Профессор Некрасов:

    — В реальности чекистов в МВД перевели не так уж много. Здесь, в центре, это было человек сто пятьдесят, не больше. Пришли люди разные. Одни прижились в системе, другие не прижились. Характер работы в госбезопасности более цивилизованный, чем в МВД. Чекист несколько отдален от грязи всякой заключенных, бомжей, преступников на улицах, пьяных… Поэтому говорят, что чекист работает в белых перчатках, а МВД выполняет ассенизационные функции. Так вот, не все захотели снять белые перчатки…

    Но мало кто из чекистов задержался в МВД, большинство ушло при первой возможности. Кадровые работники КГБ, пишет бывший начальник уголовного розыска страны Игорь Иванович Карпец, знали оперативную работу и следствие. Но они были воспитаны в пренебрежении к «быдлу» — милиции. Окунувшись в грязь, которую приходится чистить милиции, вынужденные на новой работе не спать, к чему они не привыкли, набивать шишки на «плохой раскрываемости», они стремились побыстрее вернуться обратно, откуда пришли…

    Виктор Федорович Ерин, будущий министр внутренних дел России, в одном из газетных интервью без удовольствия вспоминал эпоху Федорчука: «Наелся этой работы досыта, очень захотелось поменять место службы».

    Василий Петрович Трушин работал у Федорчука первым заместителем. Воспоминания у него остались наихудшие, как он рассказал в интервью «Московскому комсомольцу»:

    «Я очень отрицательно относился к его стилю, методам работы. При Федорчуке в МВД культивировались подозрительность, наушничество, стукачество. Не успеешь что-то сказать, об этом тут же становится известно. Федорчук проверял даже меня — своего первого зама. Чего уж там говорить о сотрудниках рангом пониже. Был он человек крайне жестокий, мстительный. Однажды какая-то машина не уступила ему дорогу. Оказалось, что за рулем находился офицер милиции, инспектор ГАИ. Казалось бы, мелочь. Так нет Федорчук разыскал этого инспектора, уволил из органов. Искалечил человеку жизнь».

    Юрий Михайлович Чурбанов вспоминает, что немногие возражали новому министру. Одним из тех, кто решался на это, был Иван Федорович Шилов, начальник уголовного розыска. «В отличие от многих работников МВД, — пишет Чурбанов, — Шилов никогда не стеснялся и не боялся Федорчука, смело высказывал свою точку зрения на его работу, за что и поплатился. Федорчук освободил его от должности и назначил начальником УВД Московской области».

    Рассказывают, что Федорчук, который всю жизнь провел в контрразведке, установил слежку даже за своими заместителями в министерстве внутренних дел. При Щелокове такого не было.

    Федорчук обзавелся собственной агентурой. Каждый день к нему приходили люди из аппарата и докладывали, кто из замов чем за-нимается.

    Тогдашний начальник управления связи МВД СССР полковник Геннадий Сергеевич Громцев, как профессиональный связист, сразу определил, что его телефон поставлен на подслушивание, — профессиональное ухо улавливает еле слышные щелчки подключения. Громцев предупредил жену:

    — Перестань болтать по телефону всякую чепуху.

    Подозрительный Федорчук полагал, что и его самого подслушивают. Раздраженный министр вызвал к себе полковника Громцева.

    Тот вошел, по-армейски доложил:

    — Товарищ министр, начальник управления связи полковник Громцев по вашему приказанию прибыл!

    Федорчук поднял голову. Выражение лица брезгливо-раздраженное:

    — Ишь какой холеный полковник. — И тут же закричал: — Бездельник! Если связь и так же будет работать, можешь сюда больше не заходить! Иди сразу в управление кадров за бегунком!

    И через слово — мат.

    Федорчука раздражала система внутренней связи. Когда он, нажав кнопку на пульте прямой связи, соединялся с кем-то из начальников управлений, он слышал какие-то шорохи и скрипы. Он пришел к выводу, что его слушают в аппарате МВД. В реальности у МВД не было таких технических возможностей. Прослушиванием занимались только недавние подчиненные Федорчука на Лубянке. И действовали они по его указанию.

    Люди знающие уверяют, что Федорчук сам слушал записи разговоров интересовавших его людей.

    При Федорчуке в МВД стали процветать анонимки, доносы. Щелоков и Чурбанов анонимщиков не любили, считали, что сами знают свои кадры. Если Чурбанову приносили донос, он мог брезгливо отбросить такую бумагу:

    — Помните ее хорошенько и можете сходить в туалет.

    «Когда он пришел к нам, в аппарате МВД все между собой перессорились и смотрели друг на друга уже с плохо скрываемым недоверием, — вспоминает Чурбанов. — Готовились заказные анонимки!

    То есть были люди, которые по указке нового министра писали анонимки на не угодных ему лиц. А кто были эти люди? Трезво мыслящие офицеры и генералы, которые имели собственную точку зрения и умели отстаивать свои позиции. С ними Федорчук и расправился…

    Среди тех, с кем расправлялся Федорчук, были и такие люди, которые не выдерживали, получали инфаркты, кончали жизнь самоубийством, не в силах пережить позор и „опалу“».

    Возле ведомственного дома на Мосфильмовской улице, где жило много сотрудников министерства, поставили фургон с группой наружного наблюдения. Следили за тем, кто на какой машине ездит, кого подвозит, с кем утром выходит из дома, с кем возвращается с работы и когда.

    При Федорчуке стали составлять списки тех, у кого есть дачи и машины и чьи родственники служат в системе МВД. Наличие дачи или машины считалось достаточным основанием для увольнения. Если находили родственника в милиции, говорили:

    — Выбирайте, кто из вас уходит из системы.

    Особые интеллектуалы на руководящей работе в МВД и не требовались. Но Федорчук, по словам Чурбанова, производил уж очень тягостное впечатление: «Помню, был дан небольшой ужин в честь какой-то иностранной делегации, за столом всего шесть — восемь человек, тем не менее свой тост Федорчук читал по бумажке».

    Впрочем, может быть, в Чурбанове говорит обида. Когда Федорчук пришел, то работу с кадрами у первого заместителя министра Чурбанова отобрали. Федорчук всячески пытался избавиться от зятя покойного генерального секретаря.

    Видя, что против него готовится дело, зять покойного генсека попросил о помощи человека, который был верным соратником Брежнева, — Черненко.

    Помощник Черненко Виктор Прибытков вспоминает, как однажды ему позвонил Чурбанов — так, словно они вчера расстались, хотя виделись один раз и давно, еще в комсомольские годы. Чурбанов попросил о встрече. Прибытков пригласил:

    — Приезжай. Какие разговоры…

    — Я не хочу появляться на том этаже, где сидят генеральные…

    — Я на шестом, а не на пятом нахожусь. Приезжай! Тут спокойно поговорим…

    — Нет, давай лучше на нейтральной территории…

    Они встретились у памятника героям Плевны. Чурбанов в штатском сидел на скамеечке.

    — Федорчук жмет до предела, — жаловался Чурбанов. — Копает, все копает… Сил никаких нет!

    Чурбанов и Прибытков ходили от памятника до входа в метро «Площадь Ногина».

    — Ты скажи Константину Устиновичу, — попросил Чурбанов, — что я ни в чем не виноват… Этому Федорчуку все неймется! Без году неделя в министерстве, а поди ж ты…

    Чурбанов рассчитывал, что Черненко вступится за зятя Брежнева.

    В тот же день Прибытков пересказал разговор Черненко. Тот внимательно выслушал своего помощника. Когда Прибытков договорил, Черненко раскрыл лежавшую перед ним папку с документами и сказал:

    — Так, начинаем, Виктор, работать. Тут у нас вот на сегодня какие проблемы…

    И ни слова о Чурбанове.

    Брежнев умер, и прежние обязательства были недействительными. В середине 1985 года Чурбанова убрали из министерства на смешную должность начальника Главного управления внутренних войск по военно-научной работе, а вскоре и вовсе отправили на пенсию. Процесс над ним был самым громким в горбачевскую эпоху. Его приговорили к длительнсму сроку тюремного заключения. Чурбанов отсидел свой срок и вышел на свободу. Он занимается бизнесом и помогает заключенным.

    УЖИН С КОПЧЕНОЙ РЫБОЙ

    Федорчук считается косвенным виновником внезапного ухудшения здоровья Константина Устиновича Черненко, который был при Андропове вторым секретарем ЦК. Эту историю описал помощник Черненко Виктор Прибытков.

    Летом 1983 года Черненко отправился отдыхать в Крым. Рядом в санатории проводил отпуск министр внутренних дел Виталий Васильевич Федорчук. Министр развлекался тем, что ловил ставриду и сам ее коптил. И пришел угостить Константина Устиновича рыбкой собственного копчения.

    «В этом визите не было ничего необычного, — пишет Прибытков, — Федорчук и Черненко давно знали друг друга. Ставрида была на удивление хороша. Свежая, жирная, чуть солоноватая. Под отварную картошечку просто объедение. Угощалась черноморским деликатесом вся семья. А ночью с Константином Устиновичем плохо. Боли в животе. Рвота. Сильное отравление. В крайне тяжелом состоянии его срочно отправляют в Москву. Все члены семьи живы и здоровы. А Константин Устинович в кремлевской реанимации».

    «К несчастью, рыба оказалась недоброкачественной, — пишет академик Чазов в своей книге „Здоровье и власть“. — У Черненко развилась тяжелейшая токсикоинфекция с осложнениями в виде сердечной и легочной недостаточности. Выехавшие в Крым наши ведущие специалисты вынуждены были из-за тяжести состояния срочно его транспортировать в Москву. Состояние было настолько угрожающим, что я, да и наблюдавший его профессор-пульмонолог А. Г. Чучалин, как, впрочем, и другие специалисты, боялись за исход…»

    История странная — по строжайше соблюдаемой инструкции вся пища, предназначенная для членов политбюро, проходила тщательный контроль. Специальные лаборатории подчинялись Девятому управлению КГБ. Так что же случилось — не выполнили инструкцию, подумав, что бывший председатель КГБ Федорчук отравы не принесет? Или скорее все дело в том, что Черненко просто не повезло — попался неудачный кусок, а человек он был сугубо нездоровый?..

    Помощник Константина Устиновича Виктор Прибытков подозревает худшее — сознательную попытку устранить Черненко: «Сразу после того, как Горбачев добился вожделенного поста, Федорчука отстранили от дел и отправили в политическое небытие. Словно основного свидетеля спрятать старались…»

    Ну, на самом деле Федорчука никуда не спрятали. Да и вся история напоминает другой миф — о смерти Цвигуна.

    В своей новой книге «Рок» академик Чазов возвращается к этой истории: «Никакого злого умысла не было. Близкий и преданный ему Федорчук прислал рыбу, которая оказалась плохо прокопченной. Пищевая токсикоинфекция, которую большинство переносит без последствий, вызвала в ослабленном организме, да еще с тяжелым поражением легких, которым страдал Черненко, тяжелые последствия».

    В министерстве внутренних дел Федорчук проработал чуть больше трех лет. Когда у Горбачева дошли руки до МВД, он сменил министра.

    Бывший член политбюро Виталий Иванович Воротников вспоминает, что 23 января 1986 года на политбюро Горбачев вдруг поднял вопрос о замене Федорчука. Обоснование: работает пассивно, дает мало информации, и вообще надо укрепить руководство МВД.

    Значительно позже Михаил Сергеевич говорил Воротникову о неблаговидной роли Федорчука в сборе компромата на него, Горбачева. Предложение расстаться с Федорчуком политбюро одобрило.

    Бывший член политбюро Егор Кузьмич Лигачев говорил мне:

    — По-моему, очень сухая, бледная личность с не очень большим интеллектом. Почему он появился, я не знаю, хотя могу догадываться. Потом он быстро исчез…

    Через два дня «Правда» сообщила об освобождении Федорчука от министерской должности. Его, как генерала армии, зачислили в группу генеральных инспекторов министерства обороны СССР. В 1991 году группа перестала существовать.

    Увольнение Виталий Васильевич перенес тяжело. У него был обширный инсульт, недели две он лежал в беспамятстве. И полностью здоровье не восстановилось. Он рано потерял обоих детей — и сына, и дочь — и остался в одиночестве.

    Глава 16

    ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ ЧЕБРИКОВ

    Летом 1967 года второго секретаря Днепропетровского обкома партии Виктора Михайловича Чебрикова неожиданно вызвали в Москву, ничего не объяснив. Иван Васильевич Капитонов, секретарь ЦК по кадрам, привел приятно удивленного секретаря к Брежневу. Тот прочитал анкету Чебрикова, которая ему понравилась, как-никак выходец из Днепропетровска, задал несколько вопросов о делах в области и сказал:

    — Юрия мы направили в КГБ. Нужно несколько человек, чтобы помочь ему и укрепить органы.

    Брежнев подбирал Андропову команду.

    21 июля постановлением Совета министров Чебриков был утвержден членом коллегии КГБ, через три дня приказом по КГБ назначен начальником управления кадров. Только формально его новый пост казался невысоким — начальник управления в одном из ведомств. В реальности главный кадровик КГБ — ключевая должность. Недаром на него выразил желание взглянуть сам Брежнев. Одновременно прислали в КГБ еще несколько партийных работников из разных областей и с разных должностей. Из них один только Чебриков добрался до Олимпа.

    ГЛАВНЫЙ КАДРОВИК

    Виктор Михайлович Чебриков родился в 1923 году в Днепропетровске в семье рабочего. В 1940-м поступил в знаменитый Днепропетровский металлургический институт — в эпоху Брежнева кузницу высших государственных кадров.

    Когда началась война, Чебриков сразу ушел на фронт рядовым. Потом окончил ускоренный курс пехотного училища и был выпущен командиром минометного взвода. Получил роту, стал начальником штаба батальона, заместителем командира батальона, комбатом. Воевал на Юго-Западном, Сталинградском, Воронежском, Степном, 1-ми 4-м Украинских фронтах. Войну закончил в Чехословакии в звании майора. Был ранен, контужен и обморожен. В 1944 году вступил в партию.

    Биография очень достойная — рядом с ним на партийно-государственном Олимпе настоящих фронтовиков окажется немного.

    Демобилизовавшись в 1946-м, вернулся в институт. В 1950 году получил диплом и начал работать инженером на крупнейшем в городе Днепропетровском металлургическом заводе имени Г. И. Петровского. Но уже через год его забрали на партийную работу заведующим промышленным отделом Ленинского райкома партии. Из заведующего отделом стал секретарем, потом первым секретарем райкома.

    В 1955 году его вернули на Днепропетровский металлургический завод секретарем парткома. Затем он там же стал парторгом ЦК. В 1958 году Чебрикова избрали вторым секретарем горкома. Он методично — ступенька за ступенькой — поднимался по партийной лестнице. Из горкома его перевели в обком заведующим отделом, потом вернули в горком уже на роль первого секретаря. И опять повысили — сделали секретарем обкома. В 1965-м сделали уже вторым секретарем Днепропетровского обкома. Классическая карьера профессионального партийного работника.

    Он был строгим, твердым, исполнительным, пунктуально соблюдающим партийные каноны работником. Опекал спортсменов, которые боролись за честь области. Рассказывают, что именно Чебриков, будучи вторым секретарем обкома, поставил футбольного гения Валерия Лобановского во главе команды «Днепр» и открыл ему дорогу в большой футбол.

    Бывший охранник Чебрикова рассказал «Парламентской газете»: «Это был жесткий армейский человек. Строгий начальник. Никаких вопросов, сантиментов — только служба, устав и инструкции». Подчиненным общение с ним едва ли доставляло удовольствие.

    Генерал Виктор Иваненко вспоминает:

    — Чебриков скучный был человек, ни одного свежего слова от него добиться было невозможно. На совещании у него люди тосковали, выходили из его кабинета с пустой головой…

    Зато начальству главный кадровик нравился. Виктор Михайлович пришелся по душе Андропову своей надежностью и исполнительностью. Чебрикова, как днепропетровца, считали брежневским человеком, на самом деле он был душой и телом предан Андропову. Он не претендовал на лидерство, не примеривался к председательскому креслу и не занимался интригами.

    У других заместителей — Цвигуна и Цинева — был прямой контакт с генеральным секретарем, и они Андропову много крови попортили. Филипп Денисович Бобков — еще одна заметная фигура в КГБ — сам по себе был сильной личностью, а Чебриков никакой опасности для Андропова не представлял.

    Юрий Владимирович это оценил, привык полностью на него полагаться и через год, в сентябре 1968 года, произвел его в заместители председателя. В 1971 году Чебриков стал кандидатом в члены ЦК, через десять лет — членом ЦК. Высокий партийный статус был знаком председательского расположения.

    Генерал-лейтенант Вадим Кирпиченко пишет, что в роли заместителя председателя КГБ Чебриков руководил разработкой оперативной техники и борьбой с диссидентством. Его усилиями для нужд комитета был создан мощный оперативно-технический комплекс. Чебриков в 1980 году получил Государственную премию по секретному списку. За что? На этот вопрос он никогда не отвечал. Люди знающие утверждают, что премию ему дали за строительство подземного пункта управления страной на случай войны.

    Что касается борьбы с диссидентами, то преданные гласной документы говорят сами за себя. Вот лишь один пример.

    В 1972 году заместитель председателя КГБ Чебриков доложил в ЦК, что через месяц после смерти ученого-биолога и популярного писателя-фантаста Ивана Антоновича Ефремова, за которым, как выяснилось, следили, в его квартире сотрудники КГБ СССР произвели тринадцатичасовой обыск «с целью возможного обнаружения литературы антисоветского содержания». Улов оказался небольшим.

    Чекисты, как сообщил Чебриков, изъяли частное письмо Ефремову из города Фрунзе, «носящее резко антисоветский характер» «ряд предметов, которые могли использоваться Ефремовым в проведении противоправной деятельности».

    «РЕБЯТА, Я — СВОЙ!»

    После того как Цвигун застрелился, в январе 1982 года Андропов сделал Чебрикова своим первым заместителем. Переходя из КГБ в ЦК, надеялся передать Лубянку в руки Виктора Михайловича, но Брежнев поставил туда Федорчука.

    Зато вскоре после смерти Брежнева, уже вечером, Чебрикову позвонил Андропов и попросил приехать. Сказал:

    — Принято решение освободить Щелокова, на его место назначить Федорчука. Мы посоветовались с товарищами, общее мнение едино: рекомендовать на КГБ тебя.

    Почему Андропов выбрал Чебрикова, а не, скажем, начальника разведки Владимира Александровича Крючкова, с которым работал еще с венгерских времен? Для Андропова Крючков всегда оставался помощником, которого он продвигал, выдвигал, но не представлял в такой самостоятельной роли. Чебриков был профессиональным партийным работником, его назначение вполне укладывалось в рамки кадровых канонов.

    Чебриков был лично предан Андропову. Видя, что Юрий Владимирович совсем не в состоянии ходить, и понимая, что в ноябре генеральный секретарь просто не сможет подняться на трибуну мавзолея, Чебриков 11 мая 1983 года написал в ЦК записку:

    «В период проведения партийно-политических мероприятий на Красной площади выход из Кремля к мавзолею В. И. Ленина осуществляется по лестнице в Сенатской башне. Разница в уровнях тротуара в Кремле и у мавзолея В. И. Ленина более 3,5 метра.

    Считали бы целесообразным вместо существующей лестницы смонтировать в Сенатской башне эскалатор.

    Просим рассмотреть».

    28 июня решение политбюро было принято — «устройство эскалатора в мавзолее В. И. Ленина». Но эскалатор Андропову уже не понадобился — он слег…

    Андропов присвоил Чебрикову звание генерала армии и сделал его кандидатом в члены политбюро. Это произошло на пленуме ЦК 26 декабря 1983 года. На этом пленуме Андропов уже не присутствовал, он лежал в больнице, жить ему оставалось совсем немного. Чем занимался новый председатель КГБ?

    В ноябре 1983 года Чебриков подписал записку в ЦК КПСС «О негативной направленности отдельных выступлений артистов эстрады»:

    «В Комитет госбезопасности поступили данные, что некоторые эстрадные артисты разговорного жанра включили в последнее время в программы своих выступлений идеологически вредные и сомнительные в эстетическом отношении интермедии, в пасквильной форме пародирующие широко известные произведения советской литературы и кинематографии на военно-патриотическую тематику…

    По мнению многих зрителей, такие выступления наносят ущерб делу воспитания патриотизма и гражданственности у советских людей и объективно играют на руку классовому врагу…»

    Речь шла в основном о выступлениях артиста Геннадия Хазанова. Сотрудники КГБ, особенно из Пятого управления, всегда говорили, что действовали только по указанию партии. Но тут чистой воды самодеятельность. Никто не поручал им оценивать выступления Хазанова. Да и разве это функция КГБ — заниматься «идеологически вредными и сомнительными в эстетическом отношении» эстрадными выступлениями? Но Чебриков, как и его предшественники, считал, что он поставлен следить за идеологической благонадежностью в любой сфере жизни.

    Между прочим, на Лубянке никогда не жалели и своих, допустивших какую-нибудь ошибку, «недостойную чекиста».

    — Мы были частью Комитета госбезопасности, — рассказывал мне один из ветеранов внешней разведки, — но понимали, что разведка не внутренний сыск, не тайная полиция, а цивилизованный инструмент государства. Соответственно, второй главк (контрразведка) нас не любил, поймать сотрудника Первого главного управления на пьянке было для них праздником. Иногда им это удавалось.

    Как-то один из офицеров должен был отбыть в длительную зарубежную командировку под «крышей» сотрудника посольства и отмечал, как принято, отъезд вместе с мидовцами в «Славянском базаре».

    А ведь еще еще в разведывательной школе предупреждали: не ходите в рестораны, где могут быть иностранцы. А он забыл… Вот сидит он со своими новыми коллегами за одним столом. Вдруг подходит человек, просит прикурить и уходит. А это оказался американец, которого вела служба наружного наблюдения КГБ.

    Для наружки это был контакт иностранца с советским гражданином. По инструкции следовало провести оперативное мероприятие — выяснить, что это за человек, к которому подошел американец. Но была плохая погода, они поленились, как им положено, проводить его до дома и установить адрес и имя. И поступили иначе. Притворились пьяными и у вешалки пристали к нашему сотруднику:

    — Дай закурить! Ах, не дашь!

    Затеяли драку и вызвали милицию. А милиция — это учреждение, где можно потребовать предъявить паспорт. Оказавшись в милиции, он предъявил не только паспорт, но и красную книжечку — удостоверение сотрудника КГБ и стал говорить:

    — Да я свой, ребята! Отпустите, а то я завтра улетаю.

    Наружка была счастлива. Они вызвали дежурного по КГБ, и его увезли. Выезд за границу ему закрыли, с оперативной работы убрали и еще долго долбали во всех инстанциях:

    — Зачем расшифровал себя, обнаружил свою принадлежность к комитету? Надо было сказать, что работаешь в министерстве иностранных дел. Зачем потрясал удостоверением? Неужели не понимал, что порочишь честь комитета?..

    НОЧЬ С ГЕНЕРАЛЬНЫМ СЕКРЕТАРЕМ

    После смерти Андропова Чебриков переориентировался на Горбачева, хотя тот еще не был генеральным и необязательно должен был им стать. Виктор Михайлович вел себя крайне осторожно — демонстрировал полную преданность новому генеральному секретарю Черненко, но, понимая, что Константин Устинович в Кремле не задержится, налаживал отношения с Горбачевым, поэтому и сохранил свою должность.

    Дмитрий Федорович Устинов, министр обороны, который имел все шансы сменить Черненко, неожиданно скончался двумя месяцами ранее, в декабре 1984 года.

    Наиболее вероятным кандидатом в преемники Черненко считал себя Горбачев, но знал, что лишь немногие члены политбюро хотели бы видеть его генеральным секретарем. Кто-то из сильных мира сего должен был прийти ему на помощь. Иначе кресло достанется другому.

    Говорили, что на пост генерального претендовал первый секретарь Московского горкома Виктор Васильевич Гришин. Возможно. Но совершенно точно надежду возглавить страну после Черненко питал министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко. Когда умер Суслов, Громыко хотел занять его место второго человека в партии. Но это кресло получил Андропов.

    После смерти Андропова, Черненко и Устинова Громыко считал себя наиболее достойным кандидатом на пост руководителя партии. Но Андрея Андреевича коллеги не любили. Способность располагать к себе людей не входила в чисто его главных достоинств.

    Ходят слухи, что он все же пытался сговориться с председателем Совета министров Николаем Тихоновым, который очень не любил Горбачева и старался помешать его росту.

    Но союз Громыко с Тихоновым не получился.

    Тихонов пытался убедить председателя КГБ в недопустимости избрания Горбачева на пост генерального секретаря. Чебрикову показалось, что Николай Александрович Тихонов сам претендовал на это место. Но председатель КГБ твердо занял сторону Горбачева и даже пересказал Михаилу Сергеевичу свой разговор с Тихоновым.

    Горбачев спрашивал академика Чазова о состоянии здоровья Черненко:

    — Сколько он еще может протянуть — месяц, два, полгода? Ты же понимаешь, что я должен знать ситуацию, чтобы решать, как действовать дальше.

    Чазов не мог дать точного ответа. Горбачев нервничал: ему надо было заключать союз с кем-то из влиятельных членов политбюро. Но для этого нужно было выбрать правильное время.

    За несколько дней до смерти у Черненко развилось сумеречное состояние. Стало ясно, что его дни сочтены. Чазов позвонил Горбачеву и предупредил, что трагическая развязка может наступить в любой момент.

    Для Горбачева и его окружения наступило время действовать. Особенно активен был секретарь ЦК по кадровым делам Егор Кузьмич Лигачев. Он должен был обеспечить единодушное мнение влиятельного корпуса первых секретарей обкомов и крайкомов в пользу Горбачева. И в этот момент была окончательно заключена сделка Горбачева с Громыко: Андрей Андреевич обещал проявить инициативу и выдвинуть кандидатуру Михаила Сергеевича в обмен на пост председателя президиума Верховного Совета СССР.

    Чебриков свой выбор уже сделал.

    Сразу после смерти Черненко на заседании политбюро Чебриков веско сказал:

    — Я, конечно, советовался с моими товарищами по работе. Ведомство у нас такое, которое хорошо должно знать не только внешнеполитические проблемы, но и проблемы внутреннего, социального характера. Так вот с учетом этих обстоятельств чекисты поручили мне назвать кандидатуру товарища Горбачева Михаила Сергеевича на пост генерального секретаря ЦК КПСС. Вы понимаете, что голос чекистов, голос нашего актива — это и голос народа.

    Чебриков и Лигачев провели вместе с Горбачевым критически важную ночь после смерти Черненко. В зале заседаний политбюро они готовили похороны и пленум ЦК, на котором должны были избрать нового генерального секретаря. Вышли на улицу, когда уже рассвело. На пленуме Горбачева избрали под аплодисменты.

    Первое время Горбачев приглашал Чебрикова на обсуждение всех самых деликатных вопросов, спрашивал его мнение, нуждался в его поддержке. Он опирался на авторитет председателя КГБ, когда, скажем, к удивлению многих членов политбюро, министром иностранных дел был назначен бывший первый секретарь ЦК компартии Грузии Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе…

    Чебриков поддерживал Горбачева, и лояльность председателя КГБ была вознаграждена.

    Апрельский пленум, первый после избрания Горбачева, начался с оргвопросов. Членами политбюро Горбачев предложил избрат Чебрикова, секретаря ЦК Лигачева и будущего главу правительства Николая Ивановича Рыжкова. В 1985 году Чебриков получил Золотую Звезду Героя Социалистического Труда.

    Некоторые видные чекисты с неудовольствием говорили, что с приходом Чебрикова все стало делаться с оглядкой, обходя острые углы, приспосабливаясь к обстановке. Но поначалу все шло по накатанной колее.

    В середине марта 1985 года, уже при Горбачеве, был арестован известный ныне публицист Лев Тимофеев, статьи и книги которого печатались за границей, передавались радиостанциями «Голос Америки» и «Свобода». Тимофеева приговорили к шести годам лагерей. Освободили его через год, когда перестройка действительно началась.

    Летом 1985 года, накануне XII всемирного фестиваля молодежи, Чебриков, министр внутренних дел Федорчук и генеральный прокурор Рекунков обратились в ЦК с предложением «на период проведения фестиваля подвергнуть аресту в административном порядке» антисоветски настроенных граждан столицы. Горбачев 24 июля 1985 года подписал это предложение.

    В январе 1986 года политбюро обсуждало вопрос «О мерах по упорядочению контактов советских должностных лиц с иностранными гражданами». Горбачев говорил:

    — У нас в этом вопросе много вольницы, нарушаются элементарные правила таких контактов. Люди не докладывают о своих контактах, о содержании бесед… Нам пришлось даже убрать из, ЦК двух работников, которые допускали такого рода нарушения. Это серьезные вещи. Болтунов нам надо буквально вышибать из аппарата ЦК и внешнеполитических ведомств. У нас есть данные, что противник проявляет интерес к таким лицам…

    В мае 1986 года Горбачев принял участие во Всесоюзном совещании руководящего состава КГБ. Горбачева сфотографировали в президиуме совещания. Чебриков прислал снимок, написав на обороте: «Дорогому Михаилу Сергеевичу. На добрую память от верных и преданных Вам чекистов».

    В октябре 1987 года на знаменитом пленуме, когда было решено снять Бориса Николаевича Ельцина с должности первого секретаря Московского горкома, Чебриков поспешил присоединиться к хору тех, кто осудил Ельцина:

    — Не полюбил ты, Борис Николаевич, москвичей. Если бы полюбил Москву, ты никогда бы не позволил себе сегодня произнести такую речь с этой трибуны. Одно к этому подходит слово, что это просто клевета… В это трудное время мы начинаем бездоказательные речи, мы начинаем заниматься клеветой вместо того, чтобы объединиться.

    КГБ присматривал за опальным Ельциным. Чебриков информировал политбюро о том, что с ним происходит.

    9 ноября 1987 года Ельцин вроде бы пытался покончить с собой в комнате отдыха в горкоме.

    Член политбюро Виталий Иванович Воротников записал в дневнике: Чебриков сообщил, что «в больнице на Мичуринском проспекте, куда привезли Ельцина, он вел себя шумно, не хотел перевязок, постели. Ему сделали успокаивающую инъекцию. Сейчас заторможен. Спит. Там находится начальник Четвертого главного управления академик Чазов. Что он говорит? Был порез (ножницами) левой стороны груди, но вскользь. Незначительная травма, поверхностная. Необходимости в госпитализации нет…».

    КГБ И ВЛАСТЬ

    Чебриков руководил КГБ шесть лет, и первые четыре года он полностью владел полученным в наследство мощным аппаратом, который контролировал ситуацию в стране.

    Генерал Валерий Павлович Воротников, однофамилец члена политбюро, возглавлял Свердловское областное, затем Красноярское краевое управление КГБ. Он рассказывал мне:

    — У территориальных органов госбезопасности всегда была одна существенная проблема: местные руководители считали, что подразделения контрразведки — это «их» информационная служба. Хотя у нас был очень строгий принцип: КГБ — централизованная структура. Информация, поступающая в центр из любой точки, должна быть полной и объективной. То есть мне не сообщить центру всю правду о том, что творится на территории, самый тяжкий грех.

    Система была такая. Я, продолжал Воротников, подписываю шифровку, и, если речь идет о важной информации, ее даже без подписи председателя КГБ автоматически отправляют руководителям страны. То есть руководитель области отдает себе отчет в том, что произойдет после того, как такая информация уйдет в Москву. Сразу позвонят из ЦК или из Совета министров и спросят с него за то, что случилось. Таким образом система территориальных органов КГБ позволяла высшему руководству держать в поле зрения всю страну.

    Иногда местные руководители просили о чем-то не сообщать: зачем людей беспокоить? С точки зрения местной власти, чрезвычайное происшествие — пустяк. А с точки зрения центра, это очень важно. Например, прорвало трубы, снабжающие теплом рабочий поселок. Это произошло ночью. Утром уже стали восстанавливать. Я все знаю: масштабы ЧП, ход работ. Тут мне звонят и слезно просят не докладывать первому секретарю Свердловского обкома рису Николаевичу Ельцину:

    — Мы уже все сделали, авария ликвидирована.

    И без этого было что рассказать первому секретарю, поэтому на докладе в понедельник я об этом деле умолчал. Вернулся к себе. Через полчаса звонит телефон, и я получаю очень серьезный втык: почему не рассказал о ЧП?

    — А что полагалось сообщать местным начальникам? — спросил я генерала Воротникова.

    — Строгого порядка не было. Сами руководители органов должны были это решать. И все зависело от степени взаимопонимания. Вся информация, которой располагают территориальные органы, делится на две части — на ту, которая нужна для работы самих органов, и ту, которая больше касается изъянов в экономике. Часть сведений мы отдавали милиции. Отфильтрованная информация, поступающая партийным органам, открывала им глаза на какие-то внешне незаметные, неявные процессы. Процессы явные они знали лучше нас. Но вот то, что на местах пытались скрыть, а мы раскалывали, было для них важно. После распада СССР стали писать, что госбезопасность была орудием партии. Я этого не ощутил. Партийных директив — бежать туда, хватать того! — . мне получать не приходилось…

    Я спросил Николая Григорьевича Егорычева, бывшего первого секретаря Московского горкома партии:

    — Как у вас складывались отношения с начальником управления КГБ по Москве и области?

    — Я понимал, что у него есть свои инструкции — о чем он может со мной говорить, о чем не может. Я любопытства не проявлял — чем они там занимаются. Но если возникали какие-то вопросы, пожалуйста, обсуждали.

    В то время в городе была очень хорошая обстановка. Кривая преступности шла вниз. Кто помнит Москву 60-х, тот знает, что по городу можно было ходить в любое время суток и не опасаться, что тебя изобьют или ограбят. Диссидентами занимался союзный КГБ. Он мне иногда что-то такое докладывал. Я говорил: «Мы этими вопросами не занимаемся. Это ЦК, там решайте эти вопросы».

    — Руководитель управления КГБ мог рассказать вам что-то, чего вы не знали о городе?

    — Нет, я о городе практически все знал. У меня были отличные связи с творческой интеллигенцией, учеными. То есть мне не нужна была информация КГБ. Я был в курсе всего, что делалось в Москве.

    — Как тогда было заведено: при назначении на должности определенного уровня полагалось просить КГБ проверить кандидата?

    — Когда мы решали эти вопросы в Москве, я никого не спрашивал, мы свои кадры хорошо знали. Мы же не брали человека с улицы. Мы каждого знали по работе, иногда не один десяток лет. Ну какая еще нужна проверка! А вот когда посылали работать за рубеж, даже если послом, проверяли. Это и сейчас так. Когда я недавно получал новый загранпаспорт через МИД, потому что я посол в отставке, все равно полтора месяца ждал заключения госбезопасности, что мне можно выдать загранпаспорт. То есть эта система очень заскорузлая. Пора бы уже все ввести в компьютер, нажал кнопку — и все ясно. А у нас армия проверяющих: она тоже имеет семьи, всем нужна зарплата, они держатся за это.

    — А не было таких случаев, когда начальник управления приходил к вам и говорил: вы такого-то выдвигаете, а у него скандалы в семье и что-то похуже?

    — Никогда такого не было.

    — Он боялся к вам обращаться с такими вопросами?

    — У него не было необходимости обращаться. Искать в каждом: а не сидит ли в нем враг? — это же невозможно работать. Мы работали на доверии. И не было такого случая, чтобы среди нас был какой-то враг. И подозревать кого-то… Может, у него брат и пил, ну а он-то при чем?..

    Я спросил Егора Кузьмича Лигачева, который много лет был первым секретарем Томского обкома, потом заведующим отделом и секретарем ЦК:

    — Когда вы руководили отделом ЦК, мнение КГБ о выдвигаемой кандидатуре имело для вас значение?

    — Никогда, честью вам клянусь. Никогда я не спрашивал мнения КГБ. Так сложилось, когда я работал первым секретарем. Хотя, может быть, в Томской области и надо было бы обратиться, если бы я придерживался старых правил.

    — Почему?

    — Там было много родственников ссыльных. Если бы я начал по такому принципу работать, мне было бы трудно подбирать кадры. Я потом иногда узнавал — вот этот сын кулака, сосланного в Сибирь. Ну и какое это имело значение? Тем более в годы войны его отец воевал, разрешали некоторым ссыльным защищать страну. А ссыльных много было, особенно в Нарымском крае. Недаром говорили: Бог создал рай, а черт — Нарымский край. В этот край ссылали начиная с декабристов, народовольцев, большевиков, кулаков…

    — А разве не полагалось на тех, кто входит в номенклатуру ЦК, получить справку в КГБ?

    — Нет, нет, мы этим не пользовались… Я изредка бывал на совещаниях в областном управлении КГБ. О чем я им рассказывал? О наших проблемах, делах, просил помощи. Они абсолютно не вмешивались в партийные дела. Действовали в соответствии с законом и, что мне очень нравилось, проводили профилактику. Вот выясняется: кто-то неряшлив с секретными материалами. По-настоящему можно было посадить в кутузку за потерю бдительности. Они приглашали, беседовали. И это очень хорошо действовало.

    Тем более у нас в области много было сверхсекретных предприятий. Был целый закрытый город — сто десять тысяч жителей. Он назывался Томск-7, а теперь Северск. Этот город принадлежал министерству среднего машиностроения. В ту пору давал начинку для половины наших ядерных ракет. У нас было много научно-исследовательских институтов, которые наполовину, а то и на две трети занимались оборонными делами. Так что у КГБ была работа. Но делали свое дело, не вызывая ненависти.

    При Андропове в центре даже присматривались к нашему начальнику управления: что-то никаких особых дел нет в Томской области. Однажды на совещании в Москве его даже покритиковали. Он приехал расстроенный:

    — Вот видите, как у нас по-старому еще рассуждают: раз дел нет, значит, и работы нет.

    Я ему говорю:

    — Так ты гордись! Это лучше, если дел нет. А раз пошли дела, значит, мы где-то проворонили, кого-то придется посадить.

    Аппарат управления госбезопасности был небольшой, но очень квалифицированный. Были, конечно, и срывы — живые люди. Увлекались бутылкой, женщинами, но редко.

    — Начальник областного управления, он к вам приходил, докладывал обстановку? Что он вам рассказывал?

    — Докладывал постоянно. Рассказывал о настроениях в коллективах, работающих над секретной, военной тематикой. Настроения людей в смысле быта, работы, порядка на предприятиях — это важная информация, мы из нее извлекали пользу. Бывало, не всегда люди в открытую могли говорить, а сотрудники КГБ, имея агентуру — без нее работать невозможно — знали эти настроения. Это нам помогало, мы могли не доводить дело до конфликтов.

    — Вы знали, что делается у вас на секретных заводах и в институтах?

    — Знал. Я, как первый секретарь, имел доступ повсюду, во все самые секретные институты, куда не всех работников обкома пускали — только первого и второго секретарей.

    — Бывало ли, что к вам приходил начальник управления и говорил: вот у вас первый секретарь райкома пьет? Или вы и без него все знали?

    — Без него знали. У нас был трезвый образ жизни. Наверное, потому, что Лигачев этого не терпел. Почему я был против пьянства? Чистосердечно вам скажу: не потому что, как обо мне писали, я из религиозной семьи. Чепуху всякую городили. Я знал, что те, кто пьет, они обычно за столом, за бутылкой решают кадровые вопросы. Представляете, какие решения они принимают? Тот, кто пьет, обязательно принимает подношения от подчиненных, потому что на пьянки деньги надо иметь…

    — А вы твердо знали, что ваш начальник управления про вас в Москву не сообщал?

    — Я думаю, нет, потому что меня не вызывали. Я никогда не ощущал, что есть какая-то информация обо мне. Наверное, мне бы сказали. Да и информировать-то не о чем было…

    Николай Егорычев:

    — Я был членом ЦК, членом президиума Верховного Совета СССР, но меня безбожно подслушивали — все мои телефоны. Послом отправили, тоже слушали.

    Егорычев — уже в роли посла — приезжал из Дании в Москву, садился на телефон, надо было поговорить по делам службы. Но разговаривать было невозможно: на линии треск, слушают. Тогда он возмущался, говорил:

    — Вы меня слушаете? Это ваше дело. Но не мешайте работать! Сразу все прекращалось, тишина в трубке.

    — Или сижу вечером, в горкоме еще, в своем кабинете, — вспоминает Егорычев. — Уже поздно, никого нет, тихо, спокойно, можно поработать… Слышу в одном углу у меня зуммер. Потом в другом углу… У моего стола. Мне кажется, это ребята из госбезопасности — им тоже не хотелось заниматься этими делами — мне подавали сигнал, показывали, где «жучки» стоят.

    Утром прихожу в горком, секретарша говорит:

    — Николай Григорьевич, сегодня у вас проверяли связь. Это значит, новые «жучки» ставили.

    Когда меня освобождали от должности первого секретаря, за мной нагло ходил «хвост». Я еду в гости к сестре в Тушино, там меня поджидают. Поднимаю руку. Останавливается машина, в ней два человека:

    — Садитесь, Николай Григорьевич! Откуда они меня знают?..

    Я когда уехал послом, знал, что в покое не оставят. Был такой эпизод. На Седьмое ноября и на Первое мая я старших дипломатов приглашал к себе в резиденцию пообедать. Обедали, потом музыку включили, ребята решили потанцевать. И мне жена консула на ухо говорит:

    — Будьте осторожны в этой комнате. Вас здесь слушают.

    Я отлично понял, что это она меня не сама решила предупредить, а ее муж из контрразведки — он был парень добрый, хороший — попытался меня предостеречь.

    Эта служба имелась в каждом посольстве. Задача у нее следить, чтобы не было беды. Но беда все-таки случилась. В нашем посольстве был известный Олег Гордиевский, разведчик, который, как потом выяснилось, работал на англичан. Интересно, что Гордиевский старался работать хорошо. Изучал Данию, знал ее. Он вообще неглупый человек. Но у меня к нему все время было недоверие. Полковник Михаил Петрович Любимов, который стал потом резидентом, пишет, что в посольстве только посол не доверял Гордиевскому. То есть там, где надо быть внимательным, они не сумели разобраться…

    — На вас давило то, что за вами следили?

    — Абсолютно нет. Давит тогда, когда человек чувствует какую-то вину. Я за собой вины никогда не чувствовал. Работал честно…

    Генерал Виктор Валентинович Иваненко руководил городским отделом КГБ в Нижневартовске, потом был заместителем начальника областного управления в Тюмени. Я спросил его:

    — Как у вас складывались отношения с первым секретарем?

    — Первый секретарь был для меня политическим руководителем. Я должен был докладывать ему обо всех происшествиях, о наиболее интересных результатах работы, о проблемах. Я был в роли подчиненного. Никаких указаний следить за ним, естественно, не было. Сбором информации о партийно-советской элите нам было запрещено заниматься. В партийных органах имелас своя «контрразведка» — орготделы, которые следили за партий ной моралью.

    Конечно, каждый руководитель чекистского аппарата, городского, районного, стремился к установлению каких-то неформальных отношений с первым секретарем. Как правило, первые секретар охотно приближали к себе чекистов: мало ли чего они настучат..

    Практиковались совместные поездки. Обычно первый секретарь брал с собой начальника милиции, прокурора, начальника КГБ, и в таком составе ехали. Выступали перед народом, потом могли и поохотиться — все это укрепляло личные отношения. Были редкие исключения, когда возникали острые конфликты между руководителями органов КГБ и партийными секретарями.

    — В в чью пользу они решались?

    — Чаще в пользу первых секретарей. На моей памяти был только один случай, когда принципиальный чекист сумел доказать свои правоту и добился снятия первого секретаря горкома. Чекист получил информацию, что хозяин города обложил поборами секретарей парткомов. Ему приходилось принимать гостей, надо было угощать, а партийной кассой эти расходы не предусмотрены, поэтому секретари городских организаций приносили ему в «дипломате» неподотчетные деньги. Этот конфликт закончился победой сотрудника КГБ.

    Это был исключительный случай. Во всех приказах говорилось, что «не подлежат проверке руководители партийных и советских органов, прокуроры, судьи». Неприкасаемые.

    Нам категорически запрещалось работать с представителями партийных органов и тем более партийными лидерами других стран. Но по особому указанию, согласованному с Брежневым, Тюменскому управлению КГБ было поручено работать с первым секретарем ЦК Компартии Греции Захариадисом, который под фамилией Николаев находился в политической ссылке в городе Сургуте. И по этому делу не один выговор и не одна благодарность получены, в том числе мной…

    Я спросил Егора Кузьмича Лигачева:

    — У вас было ощущение, что за вами присматривают, что ваш телефон прослушивается?

    — Не думал я об этом, честно скажу. Но мне говорили, что вас, Егор Кузьмич, прослушивают. Но у меня характер, что ли, такой, я не считался с этим. И на квартире, знаю наверняка, тоже прослушивали, потому что, когда власть поменялась, какую-то аппаратуру демонтировали. Наверное, прослушивали, система была такая.

    — А это как-нибудь влияло на вас?

    — Нет, абсолютно.

    — Ну а если хотели о чем-то личном поговорить, зная, что телефон прослушивается, то что делали?

    — А ничего. Никаких личных разговоров у меня не было. Сплетнями я не занимался…

    А что думали руководители местных органов КГБ об отношениях с партийными органами?

    Генерал Валерий Воротников:

    — Есть формальные отношения и человеческие. Бывало, что по службе я должен пойти к первому секретарю и доложить ему важную информацию. Но я о нем столько всякого знаю, что докладывать ему не стану. Такое тоже бывало. Объективно нам не рекомендовали собирать информацию, касающуюся партийного руководства. Но такая информация все равно к нам попадала, таить ее мы не имели права. Мы ее сообщали в центр, и она возвращалась бумерангом.

    Возникали ситуации, когда первый секретарь райкома приезжает к начальнику областного управления и просит: «Поменяйте мне начальника райотдела. У меня не складываются отношения». Бывало и наоборот, когда руководитель местного отдела просил переместить его куда-нибудь, потому что у него не складываются отношения. Но это скорее исключения.

    А мелкую информацию мы старались и не вытаскивать на свет Божий. Когда кто-то от чрезмерного усердия и выталкивал ее наверх, она там воспринималась соответственно.

    Был случай. Поехал один партийный работник за границу, там расслабился, допустил какие-то вольности. В составе группы был «источник». Когда вернулись, он написал об этом. Руководитель, который компоновал информацию для обкома партии, включил в нее и это сообщение. Дошло до первого секретаря. Проверили. Оказалось, что у того партийного работника язва желудка, он вообще не пьет. Все дамы, которые входили в делегацию, написали в объяснительных записках, как он замечательно себя вел.

    А потом, — продолжает генерал Воротников, — я был свидетелем неприятной сцены, когда руководитель партийной организации высказал начальнику управления КГБ, что он по этому поводу думает.

    Если возникала необходимость сообщить о поведении партийного работника, то не по такому мелкому поводу. Доносы вызывали такую реакцию, что второй раз уже не хотелось этим заниматься.

    — Но ведь на местах руководители были уверены, что вы обо всем докладываете в Москву.

    — Мы их в этом не разуверяли. На то и кошка, чтобы мышки боялись. Может быть, они себя от этого лучше вели…

    — А каким образом негативная информация о крупных партийных чиновниках попадала к председателю КГБ и что он должен был сделать в таком случае? — Я спрашивал об этом бывшего председателя КГБ Владимира Ефимовича Семичастного. — Если вам начальник областного управления сообщал, что первый секретарь пьет или завел себе другую женщину, ведет себя недостойно и так далее, как вы поступали?

    — Такие вещи на бумаге не писали и даже моим заместителям не докладывали. Это обсуждалось только во время личной встречи один на один. Начальник управления должен был получить у меня разрешение прибыть в Москву для разговора по специальному вопросу или, будучи в Москве, попроситься на личный прием, все рассказать и спросить мое мнение.

    — И что же?

    — Я брал на заметку и говорил: посмотри дополнительно, как это будет развиваться, и доложи мне. Или, если я был уверен в том, что дело очень серьезное, шел в ЦК к Брежневу или к секретарю по кадрам Ивану Васильевичу Капитонову: посмотрите, есть сигналы… Я приехал в одну страну, со мной пять генералов. Наш посол устраивает обед, а к концу обеда он под столом. Резидент докладывает, что посол уже и на приемах появляется в таком виде. Это же позорище! Я своим накрутил хвосты: почему молчали! Это же наносит вред взаимоотношениям с этой страной…

    КГБ мог заниматься сколь угодно высокими лицами, только на проведение разработки руководящего работника надо было получить санкцию в ЦК.

    Основываясь на оперативных данных КГБ, Андропов объявил борьбу с коррупцией.

    «УЗБЕКСКОЕ ДЕЛО»

    В один из дней осени 1983 года Андропов позвонил одному из своих выдвиженцев — новому руководителю отдела организационно-партийной работы ЦК Егору Кузьмичу Лигачеву:

    — Не могли бы зайти?

    — Конечно, Юрий Владимирович!

    Егор Кузьмич в те годы не ходил, а бегал по цековским лестницам, перепрыгивая через две ступеньки.

    Андропов дал ему особое поручение, имевшее далеко идущие последствия.

    Егор Лигачев рассказывал мне:

    — Андропову стало известно, что в Узбекистане неладно. А еще до этого заведующий сектором Среднеазиатских республик несколько раз говорил: неладно у нас в Узбекистане. Сотрудники сектора принесли несколько сотен писем о злоупотреблениях. Страшные письма! Я их читал несколько вечеров. Трудно было заснуть после этого. Это был настоящий крик души.

    В Москву из Узбекистана шли тысячи писем с жалобами на то, что у местных начальников невозможно добиться правды, что без взятки в республике ничего не делается.

    Андропов спросил у Лигачева:

    — Егор Кузьмич, вы не считаете нужным проявить какой-то интерес к Узбекистану? Я давно знаю, что там происходит. Так много писем, надо этим заняться.

    Лигачев сразу откликнулся:

    — Мы готовы немедленно подключиться.

    Андропов неожиданно сказал:

    — Вы знаете что сделайте: пригласите Рашидова и поговорите с ним.

    Лигачев выразительно посмотрел на Андропова. Новый генеральный секретарь понял, что смущает Лигачева: Егор Кузьмич — всего лишь заведующий отделом ЦК, а первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Шараф Рашидов — кандидат в члены политбюро, то есть небожитель. Строгий порядок взаимоотношений в партийной иерархии не позволяет заведующему отделом приглашать к себе человека, входящего в политбюро.

    Но Андропов успокоил Лигачева:

    — А вы не стесняйтесь. Считайте это моим поручением. Рашидов в ближайшее время зайдет к вам.

    Егор Кузьмич понял, что Рашидов, который был любимцем Брежнева, больше не в фаворе.

    И действительно, вскоре Шараф Рашидович появился в здании ЦК. Ему сообщили, что с ним хотел бы поговорить новичок — Лигачев. Удивленный Рашидов пришел к Лигачеву. Вошел к нему в кабинет как хозяин — что это тут какой-то завотделом решил с ним побеседовать?

    А Егор Кузьмич, отбросив дипломатию, с присущим ему напором и энергией стал говорить:

    — В ЦК приходят письма о безобразиях в республике. Мы пересылаем письма в ЦК Узбекистана и получаем ответ из вашего аппарата, что жалобы не подтверждаются. Ни одна не подтвердилась! Трудно в это поверить, Шараф Рашидович.

    Рашидов не ожидал такого разговора. Его лицо окаменело, и он со значением спросил:

    — Вы с кем разговариваете?

    Но напугать Лигачева было нельзя:

    — Шараф Рашидович, дело серьезное. Я разговариваю с вами по личному поручению Юрия Владимировича.

    Вот тогда Рашидов присел на предложенный ему стул и стал убеждать Лигачева:

    — Егор Кузьмич, в этих письмах полно наветов. Мы должны защитить наших руководителей, чтобы они могли спокойно работать и давать стране хлопок.

    Лигачев выслушал его недоверчиво и твердо сказал:

    — Я буду предлагать Юрию Владимировичу направить в Узбекистан комиссию ЦК для проверки всех сигналов.

    Рашидов в последний раз попытался его остановить:

    — Но ведь сейчас идет уборка хлопка, комиссия помешает людям работать. Страна останется без хлопка.

    — Хорошо, — не стал спорить Лигачев, — уберете хлопок, тогда комиссия и приедет. Мы можем подождать.

    Рашидов хотел оттянуть приезд комиссии в надежде найти какую-нибудь контригру, пустить в ход старые связи, чтобы избежать проверки. Ведь прежде это ему не раз удавалось.

    Но с Андроповым у Рашидова личные контакты не получились. Андропов почти не ездил по стране и не имел удовольствия насладиться хваленым гостеприимством Рашидова. Как человек, страдавший множеством недугов, Юрий Владимирович был равнодушен к дарам южной природы, которыми руководитель Узбекистана щедро одаривал товарищей по политбюро.

    — Не знаю, чем завершился разговор Андропова с Рашидовым, — вспоминал тогдашний помощник генерального секретаря Андрей Михайлович Александров-Агентов, — но я сам видел, как Рашидов вышел из его кабинета бледный как бумага.

    Попытки Рашидова избежать появления в Ташкенте комиссии ЦК с особыми полномочиями не удались. Увидев, что новый генеральный секретарь не благоволит к Рашидову, переменились и сотрудники аппарата. Шараф Рашидович понимал, что выводы комиссии будут губительными для его карьеры.

    Но приезда комиссии Рашидов не дождался. Он умер 31 октября 1983 года. На следующий день все газеты сообщили о том, что «скоропостижно скончался видный деятель Коммунистической партии и Советского государства, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана, член Президиума Верховного Совета СССР дважды Герой Социалистического Труда Рашидов Шараф Рашидович».

    Большой, с фотографией некролог подписали — помимо членов политбюро — вся рашидовская гвардия, основные руководители Узбекистана. Пройдет совсем немного времени, и все они не только потеряют свои высокие кресла, но и окажутся за решеткой…

    У многих тогда возникло подозрение, что Рашидов умер не сво ей смертью. Хозяина Узбекистана ждали крупные неприятности минимум отставка, максимум тюрьма. Его преемник на посту первого секретаря ЦК будет арестован и сядет в тюрьму. «Узбекски делом» занимался главным образом КГБ.

    Шараф Рашидович, став руководителем Узбекистана в марте 1959 года, сделал ставку на выращивание хлопка и каждый год увеличивал его поставки. Хлопок был невероятно нужен стране, особенно военной промышленности. Рашидов получил две Звезды Героя Социалистического Труда, десять орденов Ленина и даже Ленинскую премию — партийные руководители, собрав все ордена, какие было можно, уже не знали, чем себя еще порадовать.

    Пока Рашидов давал стране хлопок, в Москве ему разрешали править республикой так, как он считает нужным.

    Он создал прочную систему личной власти, пристроил на хорошие должности всех своих родственников. Только в аппарате республиканского ЦК работало четырнадцать родственников первого секретаря. Рашидов, по существу, восстановил в республике клановую систему, которая контролировала целые области.

    Сила Рашидова состояла в умении поддерживать добрые отношения с максимально большим количеством высокопоставленных чиновников в Москве. Всех, кто приезжал в республику, старались хорошо принять и ублаготворить.

    С пустыми руками ни один ответственный работник из Узбекистана не уезжал. Особо нужным подарки везли круглый год. Даже весной доставляли дыни и виноград, которые всю зиму заботливо хранились в подвалах.

    Бывший первый заместитель председателя КГБ СССР генерал армии Филипп Бобков пишет, что Рашидов сделал члену политбюро Андрею Кириленко царский подарок — преподнес ему для жены и дочери шубы из уникального каракуля специальной выделки.

    Когда в Ташкент прилетел заместитель министра внутренних дел СССР Юрий Михайлович Чурбанов, встречать его на аэродром приехал сам Рашидов. Он стоял на летном поле, ждал гостя. Сразу привез брежневского зятя завтракать в гостиницу, потом повел к себе в ЦК, рассказывал о положении в республике, был любезен и внимателен.

    Еще в 1980 году начальник следственной части Прокуратуры СССР Бутурлин был командирован в Узбекистан. Его группа выявила факты преступной практики тогдашнего руководства министерства внутренних дел республики, но Шараф Рашидов убрал московских гостей.

    Первые же попытки разобраться, что происходит в Узбекистане, выявили картину тотального взяточничества в партийно-государственном аппарате.

    За счет чего в Узбекистане устраивались пышные приемы и дарились дорогие подарки? Партийные секретари гуляли не на свою зарплату, и на представительские расходы им тоже ничего не полагалось. В бюджете республиканской компартии была расписана каждая копейка.

    Партийное руководство обкладывало данью хозяйственных руководителей, брали и наличными, и борзыми щенками. Система поборов была вертикальной — от республиканского ЦК до сельских райкомов. Нижестоящие тащили деньги вышестоящим. Вышестоящие брали, чтобы передать еще выше. Но и себя не забывали. В такой атмосфере должности, звания, ордена и даже Золотые Звезды Героя Советского Союза тоже превратились в товар — они продавались.

    Но самая крупная афера вскрылась в хлопковой промышленности. Главной причиной возникновения «узбекского дела» стали приписки хлопка-сырца. В документах значились огромные цифры будто бы собранного, но в реальности не существующего хлопка-сырца. А если хлопка в реальности меньше, чем каждый год докладывало руководство республики, значит, обманули не кого-нибудь, а само государство. Это не взятки милицейским начальникам, это уже государственное преступление.

    Как потом выяснилось, государству ежегодно «продавали» около 600 тысяч тонн несуществующего хлопка — таким образом из казны крали сотни миллионов рублей. На эти деньги узбекская элита вела сладкую жизнь и охотно делилась краденым с московскими начальниками.

    Со смертью Рашидова этот обман в особо крупных размерах не прекратился.

    Бывший начальник управления КГБ по Москве и Московской области генерал Виктор Алидин вспоминает, что в декабре 1983 года появились оперативные данные о том, что в Москву приехали два представителя хлопковых заводов из Узбекистана.

    Они пытались договориться о поставке на хлопкоперерабатыва-ющие предприятия столицы вагонов с большой недостачей хлопка. Тем, кто готов закрыть глаза на недостачу, предлагали большую взятку.

    Гостей из солнечной республики в январе 1984 года арестовали. Они дали показания о том, что в Узбекистане сложилась «практика приписок к показателям выполнения государственного плана заготовок сырья». В Ташкент отправилась оперативно-следственная группа управления КГБ по Москве. Но дело быстро вышло за рамки компетенции Московского управления. Дело передали Прокуратуре Союза.

    В Ташкенте пытались остановить расследование, спустить дело на тормозах. Но Рашидов уже был мертв, а его наследники не были столь талантливы в умении завоевывать друзей.

    Председателю КГБ Чебрикову, вспоминает Алидин, позвонил новый первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Инамжон Усманходжаев и попросил передать дело для дальнейшего ведения республиканской прокуратуре.

    Усманходжаев говорил о том, что приближается пятидесятилетие республики, и не хотелось бы накануне юбилея позорить республику. Но в КГБ рассудили так: если дело попадет в республиканскую прокуратуру, оно будет прекращено. Поэтому Алидин и начальник следственного управления КГБ генерал-лейтенант Александр Волков написали записку с возражениями и предложили отправить дело в союзную прокуратуру, поскольку арестованы люди не только из Узбекистана, но и из России. Чебриков согласился со своими подчиненными и дело не отдал.

    Лигачев на собрании аппарата ЦК называл факты, которые потрясли даже видавших виды партийных функционеров. Он говорил о том, что у узбекских руководителей по нескольку домов и машин, что многие построили себе настоящие особняки. А в Ташкенте полмиллиона жителей живут в землянках без водопровода и канализации.

    Местные партийные руководители установили полуфеодальный режим, распоряжаясь крестьянами как рабами. Милиция и прокуратура на местах были ручными, все они были тесно связаны между собой.

    Расследование в Узбекистане не знало себе равных по масштабам — следователи добрались до первого секретаря ЦК, до секретарей и зампредов Совета министров республики. Вся неприкасаемая элита, секретари обкомов и райкомов, министры, милицейские генералы — один за другим оказывались на жестком стуле перед следователем.

    За первым арестом последовали другие, но узбекские чиновники сориентировались, держались упорно, имущество прятали у родственников. Кроме того, следственная группа действовала по-советски, не соблюдая Уголовно-процессуального кодекса, не заботясь о формальностях. В тот момент это не имело значения. Потом все даст о себе знать.

    Борьба с коррупцией была поручена республиканскому аппарату КГБ, но эта система дала сбой. Во-первых, в республиканском комитете работали родственники узбекских партийных руководителей, в том числе самого Рашидова. Во-вторых, комитет не мог действовать против партийного руководства, которое держалось сплоченно, помогая друг другу.

    Председатель республиканского комитета госбезопасности генерал Мелкумов был освобожден от должности и отправлен в представительство КГБ в Чехословакию. Его предшественник генерал Эдуард Нордман — в ГДР.

    Эта операция потерпела неудачу. В Узбекистане КГБ натолкнулся на спаянное сопротивление целой республики. Посланных туда эмиссаров центра ловили на ошибках и глупостях.

    «Узбекское дело», по существу, закончилось провалом.

    Несомненно, что республиканская верхушка чуть ли не в полном составе была коррумпированной. Но следственная группа Гдляна — Иванова часто не утруждала себя поиском доказательств, полагая, что признания обвиняемого вполне достаточно. Да еще руководители следственной группы занялись политическими играми. Кончилось все это тем, что дело осталось нерасследованным, преступники — ненаказанными, правда — невыясненной, а рашидовская система управления республикой — нетронутой.

    В независимом Узбекистане ту кампанию борьбы с коррупцией в республике вспоминают с возмущением, а Шарафа Рашидовича Рашидова считают «выдающимся сыном узбекского народа».

    КОРРЕСПОНДЕНТ ПОД «КРЫШЕЙ»

    Эра Горбачева началась с неприятного инцидента. В ответ на арест советского разведчика председатель КГБ Чебриков санкционировал задержание в Москве американского корреспондента Николаса Данилоффа.

    Человек русского происхождения, он относился к России с глубочайшим и искренним интересом, пытался проследить интересную историю своих предков. Он не работал на американскую разведку, и на Лубянке это знали. Разразился скандал, который рисовал новое советское руководство не в лучшем свете.

    КГБ убедил Горбачева, что журналиста надо арестовать, поскольку такова обычная практика — око за око, и Михаил Сергеевич согласился. Потом он, видимо, понял, что совершил ошибку.

    Советские контрразведчики не верили, что американские редакторы перестали предоставлять «крышу» разведчикам. Не верили потому, что большая часть советских корреспондентов за границей были сотрудниками КГБ и в меньшей степени ГРУ.

    В больших зарубежных корпунктах ТАСС и АПН им полагалось фиксированное количество мест. Что касается телевидения и радио, то здесь КГБ доставалось место или второго корреспондента, или оператора. А газетные корреспонденты — за исключением «Правды» — по большей части были разведчиками.

    В журнале «Новое время» в 70–80-е годы, когда я там работал, всякий сотрудник, начиная с машинистки, знал, что из дюжины корпунктов, кажется, только два принадлежали собственно журналу. Один из них потом тоже передали КГБ.

    И открывались новые корпункты тоже в зависимости от нужд комитета госбезопасности. Главный редактор писал секретную бумагу в ЦК КПСС такого содержания: просим открыть корпункт в такой-то стране, и приписывал «с КГБ СССР (в скобочках ставилась фамилия зампреда) согласовано».

    Среди разведчиков были очень талантливые люди, которые прекрасно и с интересом писали. После 1991 года кое-кто из них с охотой покинул комитет и занялся журналистикой. Но были люди, не способные написать и короткой заметки. И я думал: как же они выполняют свою основную работу, если не в состоянии сформулировать свои мысли на бумаге?

    Даже если «корреспондент» не присылал в редакцию ни строчки, жаловаться никто не пытался. Знаю только одного редактора газеты, который позвонил заместителю председателя КГБ по кадрам и твердо сказал, что присланный ему разведчик по деловым качествам никуда не годится и провалит дело, потому что не справился с газетной работой.

    К редактору примчался испуганный генерал, заместитель начальника разведки по кадрам, и выложил ему на стол пачку объективок:

    — Выберите, кто вам по душе.

    Редактор благоразумно отказался листать дела разведчиков, но попросил прислать человека, способного писать, что и было сделано…

    А Николаса Данилоффа все-таки пришлось освободить, чтобы не мешать первым попыткам Советского Союза и Соединенных Штатов ослабить напряженность в своих отношениях и несколько сблизиться.

    Генерал Вадим Кирпиченко пишет, что, став председателем КГБ во время перестройки, Чебриков потерял уверенность, из прежнего спокойного человека превратился в раздраженного и вспыльчивого. Освоить разведывательную информацию не мог, не в состоянии был и осмыслить международную обстановку.

    Я спросил Егора Кузьмича Лигачева, какое впечатление производил Чебриков на товарищей по политбюро. Говорят, что председатель КГБ выглядел угрюмым, мрачным человеком. Это соответствует действительности?

    — Ну что поделаешь, характер такой. Он был немного замкнутый, на первый взгляд несколько суровый, но спокойный, надежный человек, и мы все ему верили. Он в рот Горбачеву не смотрел. Он один из немногих, кто мог и возразить с должным тактом, попытаться убедить и провести свою линию.

    — А к вам председатель КГБ заходил? Или только к генеральному секретарю?

    — Я даже у них в КГБ был однажды по какому-то поводу. Но и он заходил получить поддержку по тому или иному поводу, проинформировать. А вообще-то в этих спецорганах у меня особой потребности не было. Они выходили на первого человека — такой порядок был.

    — Материалы о положении в стране они вам давали?

    — Безусловно. Мы получали информацию по одному и тому же вопросу от разных ведомств — от КГБ, ГРУ, МИД, ТАСС. Недостатка в информации не было. У нас была возможность сравнить, сопоставить. У меня обычно полтора-два часа уходило на изучение документов. Но было много такой информации, что невооруженным взглядом видно: хотят ублажить первое лицо или первых лиц, а не дать достоверную информацию.

    — Когда вы сравнивали информацию КГБ с тем, что знали сами, какое у вас было впечатление? В органах лучше понимали, что происходит в стране?

    — Нет, нового они ничего не открывали. Хотя бывали аналитические справки. Скажем, по ситуации с преступностью. Достаточно грамотные, квалифицированные документы получались.

    — А генеральному давали значительно больше информации?

    — Думаю, да. Хотя какой именно, я не знаю. Я не вмешивался в это дело. Ну, он получал информацию о деятельности отдельных посольств. Зачем мне это? А ему нужно: международный отдел напрямую на него выходил.

    — А когда вы в период отпуска генерального секретаря его замещали, вы получали эту информацию? Или она все равно ему шла?

    — Ему шла. Я не получал. Дороги расходятся…

    В стране полным ходом шла перестройка, рушились все идеологические догмы, и в этот момент, в сентябре 1987 года, председатель КГБ Чебриков выступил с большим докладом на торжественном собрании, посвященном 110-летию со дня рождения Феликса Дзержинского. Что же он говорил?

    «Одним из главных объектов подрывной деятельности спецслужб империалистических государств остается морально-политический потенциал нашего общества, мировоззрение советского человека…

    Специальные службы империализма пытаются нащупать новые лазейки для проникновения в наше общество, оказывают целенаправленное и дифференцированное воздействие на различные группы населения СССР с целью навязать советским людям буржуазное понимание демократии, вывести процесс повышения социально-политической активности трудящихся из-под влияния партии, расколоть монолитное единство партии и народа, насадить политический и идеологический плюрализм…

    Под прицелом империалистических спецслужб находятся все слои населения нашей страны… Наши противники пытаются столкнуть отдельных представителей художественной интеллигенции на позиции критиканства, демагогии и нигилизма, очернения некоторых этапов исторического развития нашего общества…»

    Чебриков словно повторял старую, сохранившуюся от Андропова речь, которую в его секретариате чуть обновили и подредактировали. Его путь явно расходился с горбачевским, и это становилось очевидным.

    На одном заседании политбюро вдруг зашел разговор о том, что телевидение и пресса идут «не туда». Чебриков охотно поддержа тему.

    Вот отрывок из стенограммы.

    «Чебриков. Сейчас по телевидению есть одна очень популярная передача — „Двенадцатый этаж“. В ней идет перепалка между молодежью и старшими поколениями. Причем, как правило, старшее поколение выглядит довольно бледно, не может дать соответствующего отпора вызывающе ведущим себя молодым интеллектуалам.

    Рыжков. На мой взгляд, это опасная передача.

    Чебриков. Таким вещам надо давать отпор. Я не за то, чтобы писались оды в честь прошлого или настоящего, но если мы выпустим из-под контроля литературный процесс, то получится, что за 70 лет Советской власти у нас не было ни одного светлого дня…»

    Тогдашний секретарь ЦК Вадим Андреевич Медведев пишет, что выступления Чебрикова были выдержаны в обычном для руководителя КГБ стиле, который впоследствии унаследовал и Крючков, — говорить о внутренних проблемах страны через критику «замыслов нашего идеологического противника».

    Член политбюро Александр Яковлев вспоминает, что в те годы он много спорил с Чебриковым: «Чебриков — спокойный, рассудительный человек, фронтовик, не очень речист, но говорил всегда по делу. Отношения у меня с ним были сложные. В личном плане — уважительные, но в характеристике диссидентского движения, его мотивов и действий мы расходились».

    Горбачев попросил их объясниться. Яковлев и Чебриков встретились на конспиративной квартире КГБ и сидели до четырех утра. Яковлев говорил, что надо прекратить политические преследования — иначе демократические преобразования невозможны. Чебриков напирал на то, что есть люди, получающие от иностранных спецслужб деньги на антисоветскую деятельность.

    «Из его рассуждений, — пишет Яковлев, — я уловил, хотя Виктор Михайлович и не называл фамилий, что немало людей из агентуры КГБ внедрено в демократическое движение. Единственное, что я узнал в конкретном плане, так это историю создания общества „Память“ и задачи, которые ставились перед этим обществом…»

    Происки врага Чебриков видел во всем.

    После аварии в Чернобыле он отправил в ЦК записку:

    «Правительства США, Англии и ФРГ выразили сочувствие в связи с аварией и предложили свою помощь в ликвидации ее последствий… Вместе с тем со стороны прежде всего США просматривается стремление использовать случившееся в пропагандистских целях. Американские СМИ подчеркивают, что авария на Чернобыльской АЭС является одной из крупнейших в истории атомной энергетики, что ее масштабы во много раз превышают ущерб от аварии на АЭС „Тримайлз айлэнд“ в США в 1978 году, что заражены радиацией значительные площади зернопроизводящих районов Украины и бассейн реки Днепр.

    На том основании, что наши реакторы, как правило, не защищены бетонными куполами, распространяется инсинуация, что советская атомная энергетика не учитывает последствий возможных аварий и опирается на низкую техническую базу. В западной пропаганде муссируются утверждения о якобы больших человеческих жертвах в результате аварии…

    Комитетом государственной безопасности принимаются меры по контролю за поведением иностранных дипломатов и корреспондентов, ограничению возможности сбора ими информации об аварии на ЧАЭС и срыву попыток использовать ее для раздувания антисоветской пропагандистской кампании на Западе».

    Теперь, когда известны реальные масштабы чернобыльской трагедии и реальные данные о просчетах в создании реакторов этого типа, жутковато читать бодрячески-лживые записки такого рода. И это называется, КГБ снабжал руководство правдивой информацией?

    Анатолий Сергеевич Черняев, бывший помощник генерального секретаря, вспоминает, как Чебриков позвонил Горбачеву с известием: Сахарова избрали в президиум Академии наук.

    — Незрелая у нас академия, Михаил Сергеевич, — горестно сказал Чебриков.

    Горбачев, пишет Черняев, издевался над его бдительностью. Издевался, но сохранял на высокой должности.

    В сентябре 1988 года Чебриков дал большое интервью газете «Правда». В стране огромные перемены. Это, вообще говоря, уже другая страна. Понятно, что председатель КГБ мог не одобрять перемены, но он хотя бы должен был их замечать. По его словам это незаметно: «Зарубежные подрывные центры настойчиво пытаются внедрить в сознание советских людей мысль о том, что негативные явления в экономической и социальной жизни нашей страны вытекают якобы из самой сущности социалистического строя и что единственной возможностью добиться реального улучшения дел является отказ от сделанного нами исторического выбора, от социализма. Усиленно рекламируются ценности буржуазной демократии. К сожалению, находятся люди, которые, если можно так выразиться, „клюют“ на эту наживку».

    На вопрос корреспондентов о задачах КГБ, Чебриков отвечает так: «Усилия чекистов сосредоточены прежде всего на том, чтобы своевременно вскрывать и пресекать разведывательно-подрывную деятельность иностранных спецслужб, а также враждебные действия антисоветски, антисоциалистически настроенных лиц внутри страны, направленные на подрыв и ликвидацию существующего у нас строя».

    После этого интервью не прошло и месяца, как Горбачев передвинул Чебрикова с поста председателя КГБ на уже менее значимый пост секретаря ЦК. Формальный указ президиума Верховного Совета был подписан 1 октября 1988 года.

    Чебрикова поставили курировать административные и правоохранительные органы вместо Анатолия Ивановича Лукьянова, который перешел первым замом председателя в старый еще Верховный Совет СССР.

    Виталий Иванович Воротников, тогда член политбюро, записал в дневник: «Я знал, что Горбачев был недоволен, что в свое время по линии МВД Федорчука, частично якобы и КГБ, шла проверка отдельных моментов его работы в Ставрополье. Горбачев с возмущением упоминал об этом. Как они могли? Значит, помнил…»

    У Валерия Ивановича Болдина, бывшего помощника генерального секретаря, своя версия относительно несложившихся отношений Чебрикова и Горбачева.

    По мнению Болдина, Чебриков после смерти Андропова, как послушный функционер, добросовестно служил Черненко и постоянно его информировал о расстановке сил в партии и обществе. Он звонил и Горбачеву, информировал и его, но делал это довольно поверхностно, боясь, как бы об этом не узнал Черненко. Неуверенность и сверхосторожность Чебрикова ему дорого обошлись впоследствии. После избрания Горбачев искал пути переместить его. Став секретарем ЦК, Чебриков не имел прежнего влияния и тихо угасал, лишенный связей и информации…

    Егора Лигачева перевод Чебрикова в ЦК не удивил:

    — Это Горбачев решил. Никаких особых объяснений не было. Надо было иметь в секретариате человека, который бы занимался вопросами административных органов, национальной политики. Достаточно был информированный, порядочный человек. Я просто поддержал. Я не видел причин не соглашаться.

    Генерал Виктор Георгиевич Буданов, который в те годы руководил службой внутренней безопасности в управлении внешней контрразведки Первого главного управления КГБ, говорил:

    — У Чебрикова я бывал не один раз в связи с тем, что он занимался вопросами безопасности разведки. Он меня принимал, я знакомил его с результатами работы. Чебриков мне вручал орден. Чебриков был более формальный человек, чем Андропов. Чебриков — это воспитанный ЦК истукан. Определенное выражение лица, лощеность, шляпа с полями — образ профессионального сотрудника партийного аппарата.

    — Но он понимал работу комитета?

    — Да не надо быть профессионалом по этой части! Надо просто иметь хороших заместителей и тех, кто тебе докладывает и что-то рекомендует.

    Почему все же Горбачев избавился от Чебрикова?

    Первое время генеральный секретарь дорожил надежным и неамбициозным председателем КГБ, унаследованным от Андропова. Но потом увидел, что Чебриков не только внутренне сопротивляется духу перемен, но и не очень годится на эту роль. Молчаливый, строгий и немногословный Чебриков казался, наверное, человеком, который более всего боится сказать лишнего. Потом, видимо, выяснилось, что ему, возможно, просто нечего сказать.

    Горбачеву был нужен человек с более широким кругозором, более гибкий и готовый ему помочь. Вот он и сменил Чебрикова на другого андроповского человека — Владимира Александровича Крючкова, о чем потом горько пожалеет.

    30 сентября 1988 года на пленуме ЦК Горбачев произвел большие изменения в высшем руководстве. Отправил на пенсию Громыко, Соломенцева, Демичева, Добрынина. Поручил сельское хозяйство Лигачеву и Никонову, международные дела — Александру Яковлеву, а идеологию — Вадиму Медведеву.

    Чебриков возглавил комиссию ЦК по вопросам правовой политики, но на новой должности проработал недолго.

    Ровно через год, 20 сентября 1989 года, на пленуме отправили на пенсию первого секретаря ЦК Компартии Украины Щербицкого, секретаря ЦК по сельскому хозяйству Виктора Петровича Никонова и Чебрикова.

    Виталий Воротников пишет: «Я недоумевал, чем вызвана отставка Чебрикова. Спросил. Мы сидели рядом. Говорит: „Да знаешь, старые болячки фронтовые проявляются“. И все. Потом я понял причину. Горбачев не забыл давних ставропольских проверок».

    Но если это так, что мешало Михаилу Сергеевичу давно избавиться от неприятного ему главы госбезопасности?

    Нового председателя КГБ Крючкова на этом же пленуме избрали членом политбюро. Чебриков вышел на пенсию, но не ушел на покой. Певец и депутат Государственной думы Иосиф Кобзон несколько лет назад с гордостью рассказывал, что его охраной руководит бывший председатель КГБ Чебриков.

    Чебрикова люди знающие называли человеком недалеким. Но в разного рода политических играх он тем не менее не участвовал. Его сменщик Владимир Александрович Крючков с обидой пишет, что Чебриков подвел его.

    Когда Крючков в 1993 году со страниц одной газеты обвинил академика Александра Николаевича Яковлева в том, что у него были недопустимые контакты с западными спецслужбами, а проще говоря, заявил, что того завербовали еще во время стажировки в США в 1960 году, Чебрикова как свидетеля тоже вызвали на допрос в генеральную прокуратуру.

    Виктор Михайлович сказал, что ему на сей счет — до появления статьи Крючкова — ничего не было известно. Крючкова Виктор Чебриков не уважал.

    Если бы Горбачев не сменил Чебрикова на Крючкова, августовских событий 1991-го, скорее всего, не произошло бы.

    Виктор Михайлович Чебриков умер 1 июля 1999 года в возрасте семидесяти шести лет.








    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке