Глава 18

ВТОРОЕ ЛИЦО ГОСУДАРСТВА

Итак, совсем еще молодой, 32-летний человек, вчера еще — мало кому известный партиец, всего за несколько месяцев совершил головокружительную карьеру. Ленин — во главе правительства и ЦК, а Свердлов — председатель парламента и руководитель Секретариата ЦК. Но даже и не просто парламента! И не просто Секретариата! Как и прежде, Секретариат оставался единственным аппаратом ЦК. То есть Центральный Комитет мог себе заседать, выносить решения. А их оформление, рассылка, работа с нижестоящими организациями шли через Свердлова. Точно так же и Совнарком мог сколько угодно заседать, обсуждать те или иные вопросы, принимать декреты — а кто стал бы их реализовывать? Если правительство не обладало реальными рычагами власти…

Царская администрация была разрушена еще весной. Деятели Временного правительства создать структуры своей власти толком так и не смогли, и эти хлипкие зачатки администрации смел Октябрь. Наркомы из большевиков и левых эсеров поделили между собой министерские портфели? Прекрасно. Но ни наркомат здравоохранения, ни наркомат земледелия, ни наркомат просвещения и ни один другой из наркоматов, даже военный, не имели своих структур и рабочих органов в губерниях, городах, уездах. Единственной действующей властью на местах были Советы. Подчинявшиеся ВЦИК. То есть Свердлову!

А руководство Секретариатом ЦК давало ему дополнительные возможности. Позволяло влиять на местные Советы не только от своего имени, а еще и от имени ЦК, от имени партии. И он опять энергично действует “кадровыми” методами. Расставляет, переставляет работников. К нему идут за назначениями люди и в Секретариат, и во ВЦИК. Кого-то присылают ему и Ленин, Троцкий, другие руководители. Дескать, хорошо знаю этого человека, наш в доску, надо пристроить. Он и пристраивает. Мгновенно оценивая, мгновенно ориентируясь в качествах кандидата. По-своему пристраивает. Кого-то председателем исполкома — но в глухую “тьмутаракань”. А кого-то малозаметным “винтиком” — но в важный центральный орган.

Как вспоминала Новгородцева, “сохранились десятки коротеньких записок, написанных Яковом Михайловичем наркомам, руководителям ведомств и учреждений” — с рекомендациями на назначения. И Цюрупа говорил: “Ведь это просто поразительно, как хорошо знает Яков Михайлович партийные кадры, как он умеет каждому найти именно такое место, где он будет более всего полезен; знает цену каждому, словно насквозь человека видит”. Да, без всяких отделов кадров, досье, картотек он умел по памяти оперировать тысячами фамилий, помнил массу мелочей про каждого, учитывал персональные качества.

Вспомнил, например, товарища по Туруханской ссылке Бориса Иванова. Который в конце 1916 г. был призван в армию вместе со Сталиным. И так и застрял там, делая революцию в Сибири, председателем полкового кимитета. Свердлов его из армии вытащил, припомнил, что тот когда-то был булочником, и направил руководить Главным управлением мукомольной промышленности.

На должность секретаря ВЦИК Свердлов протащил своего ставленника Варлама Александровича Аванесова (Сурена Карповича Мартиросова). Отныне Аванесов становится его персональным ближайшим помощником, “альтер эго” Якова Михайловича. Некоторое время они даже жили вместе, в одной квартире. Как любил “товарищ Андрей” — “коммуной”. Сам Свердлов, Новгородцева, Аванесов и Володарский. Прилепился к их компании и Демьян Бедный. Но это — не “альтер эго”. Не помощник, не “кадр”. Это был лакей. Шут гороховый. Развлекавший Якова Михайловича, подмазывавшийся к нему с откровенной лестью:

“У дядюшки у Якова
Добра хватает всякого:
И волос, и голос.
И всегда готовая резолюция —
Да здравствует социальная революция!”

Что ж, Свердлов, конечно, и ему цену знал. Но привечал, опекал, держал при себе. Такие тоже нужны, пригодятся.

Своего дружка Шаю Голощекина он вернул на Урал. И не только его. В помощь ему еще двоих “боевых” ребят приспособил. Войкова (Вайнера) и Сафарова (Вольдина). Они входят в президиум Уральского Совета и вместе с бывшим свердловским боевиком Белобородовым берут под контроль столь “ключевую” область, как Урал.

И о родственниках Яков Михайлович не забывал. Выписал из Америки брата Беньямина. И тот медлить не стал. Быстренько ликвидировал свой банк и приехал. Откуда, кстати, следуют два очевидных вывода. Первый — что связи с братом-банкиром у него действительно существовали и поддерживались. А второй — это подтверждение сделанного ранее предположения, что банк Беньямина был чистейшим “мыльным пузырем”. Разве стал бы владелец солидного предприятия ликвидировать его и лезть очертя голову в российскую кашу? Где шансы на успех или даже просто на “гешефт” выглядели в данный период очень и очень проблематичными? Судя по всему, американская контора брата и впрямь возникла благодаря “силам неведомым”. Решившим, что больше она не нужна, что теперь их подручный будет полезнее в России.

А Яков братца не обидел. Сразу протолкнул в советское руководство. Бывший паровозный машинист Емшанов, назначенный наркомом путей сообщения, слишком явно оказался не на своем месте. И в столь гиблом деле, как разваленный транспорт, еще и наломал дров, после чего сам запросился освободить его от должности. И Свердлов подсуетился, подъехал к Ленину, порекомендовал — вот, мол, отличный деловой человек, школу американского бизнеса прошел. Может, и не в такизх словах, но факт есть факт. Беньямин Свердлов в начале 1918 года с ходу стал членом правительства, наркомом путей сообщения.

Совнарком на первом этапе своего существования вообще состоял из лиц малокомпетентных, но исполненных энтузиазма. Действовал очень бурно. И декреты сыпались один за другим. Декрет о печати. Декрет о создании народных трибуналов, Декрет о государственной монополии на объявления. Декрет о создании Чрезвычайных Комиссий по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Декрет об аресте вождей гражданской войны, противников революции. Декрет о 8-часовом рабочем дне. Об отмене “Табели о рангах” и равноправии всех в сфере государственной службы. О реквизициях. Об отделении школы от Церкви, а Церкви от государства. Об отмене воинских званий. Об отмене всех законов царской России — указывалось, что отныне при вынесении приговоров судьи должны руководствоваться исключительно “классовым революционным правосознанием”. Декрет о национализации заводов и фабрик. Об отмене всех банковских процентов и выплат. О национализации банков. О создании ВСНХ — Высшего Совета Народного Хозяйства.

Впрочем, напомню, все декреты снабжались примечанием “впредь до окончательного решения Учредительного Собрания”. И на них, как на временные, не очень-то обращали внимание. Поскольку значительная доля населения не сомневалась — большевики и левые эсеры у власти не удержатся. Положение в стране оставалось очень сложным. И Октябрьская революция его не улучшила. Напротив, усугубила. Хозяйство посыпалось окончательно. Стихийная демобилизация остатков армии стала бедствием. Неуправляемые толпы солдат хлынули через всю страну по домам. Добывали питание грабежом, захватывали поезда, оставляли за собой разбитые вокзалы, разгромленные станции, искалеченный транспорт. Растаскивали и громили казенные склады. Анархические фронтовики хлынули в деревню, требуя переделов земли, поскольку ее распределяли в их отсутствие. И по сельской местности пошла буза с драками, убийствами.

Рухнула централизованная система снабжения городов. Перебои с продуктами стали перерастать в голод. В Петограде была введена карточная система, и выдача хлеба урезана до трех четвертей фунта (300 г) на два дня. Заводы останавливались, лишенные сырья и топлива, с разрушенным управлением. Рабочие одними из первых стали выражать недовольство. Росла преступность, банды орудовали почти в открытую.

А по окраинам уже начала погромыхивать гражданская война. На Дону создавали белые отряды Алексеев и Корнилов, против большевиков выступили Кубань, Астрахань, оренбургский атаман Дутов, в Забайкалье — Семенов. Объявила о своей самостийности украинская Центральная Рада. Против них стали создаваться фронты. С обеих сторон действовали еще ничтожные силы. В сотни штыков и сабель, отдельные полки и отряды. Но война уже шла, кровь уже лилась, и территорию страны там и тут перечеркивали районы боевых действий, внося дополнительный разлад в транспортные сети, хозяйственные связи, разрушая экономику.

Справиться с такими проблемами большевики были не в состоянии. Куда уж справиться, если ни кадеты, ни социалисты не справились в гораздо менее катастрофической ситуации. Вот и ждали люди, когда оно случится, Учредительное Собрание, и даст новым правителям и экспериментаторам коленом под зад. Оно давно пропагандировалось, в нем видели панацею от всех бед — придет Учредительное Собрание, и все встанет на свои места, все сразу же и нормализуется, и развал прекратится, и страна воскреснет, из тупика выйдет.

Подготовка к Собранию велась уже с сентября. Партийные списки для выборов составлялись и публиковались, выборная комиссия была образована. И очередные потрясения, революции шли как бы независимо от этого процесса. Захваты и перехваты власти — само по себе, а Учредительное Собрание — само по себе. И едва удалось утрясти коалицию с левыми эсерами и сформировать парламент-ВЦИК, как новым властям пришлось вплотную заниматься этими вопросами. Правительственным комиссаром по выборам был назначен Урицкий. А от ВЦИК, естественно, основную работу пришлось выполнять Свердлову. Он и по линии Советов, и по линии Секретариата ЦК составлял и рассылал инструкции, подробные указания — как вести выборы, как их организовывать, какие меры и приемы применять, чтобы оказать влияние на результаты. 26 ноября был опубликован декрет Совнаркома о созвые Учредительного Собрания. Выборы начались…

Относительно самого Свердлова в разных источниках существуют разночтения. Э.Хлысталов в своей статье “Находка в Кремле” в газете “Литературная Россия” подчеркивает факт, что Яков Михайлович почему-то баллотировался не от Урала, а по Витебской губернии. А биографический указатель “Хронос” со ссылкой на статью В.Н. Заботина в биографическом словаре “Политические деятели России, 1917” указывает, что он был избран от Симбирской губернии. Объяснять разночтение не берусь. А сами по себе данные факты могут иметь определенное значение, а могут и не иметь никакого.

Почему не от Урала, предположить легко. Там и без фигуры председателя ВЦИК у большевиков было “все схвачено”. Почему от Витебской или Симбирской губернии? Может быть, Яков Михайлович, хотел таким ообразом связать себя с “исторической родиной” отца? Использовать влияние местных еврейских общин? Но объяснение может быть и другим. Витебская губерния была прифронтовой. Тылом насквозь большевистского Северного фронта. В местных Советах позиции большевиков были сильны, и они могли рассчитывать на успех. Объяснить Симбирскую губернию труднее. Может, хотел дополнительно расположить к себе вождя? Хотя, повторюсь, здесь может и не быть никаких таких объяснений, а просто имели место обычные “выборные технологии” с перетасовками кандидатов, абы провести нужных людей.

В целом же выборы, конечно, нельзя было назвать “чистыми и честными”. На них оказывалось давление. Благодаря “Декрету о печати” большевистская пропаганда получила преимущества перед другими партиями. Кое-где Советы попросту сажали или изгоняли неугодных им агитаторов. В Питере Урицкий то арестовывал выборную комиссию, то выпускал, то не давал ей помещения и выгонял из Таврического дворца, где она заседала. “Контрреволюционные” области, не признавшие Советскую власть, оказались вообще выключены из “демократического волеизъявления”. Как и районы боевых действий. Но и другие социалистические партии действовали неразборчиво. Играли на том, что списки кандидатов составлялись еще в сентябре, соответствовали тогдашнему раскладу политических сил. Играли на том, что смогли тогда захватить под контроль центральную и местные выборные комиссии. Эсеры спекулировали на чаяниях крестьянства, меньшевики — рабочих.

Несмотря ни на какие “технологии”, давления и подгонки, уже при подведении первых предварительных итогов стало ясно — большевики безнадежно проигрывают. Одним не нравилась их партия и политика. Другие связывали с их правлением хаос, в котором очутилась Россия к концу 1917 года (хотя хаос обеспечился и без них, Временным правительством, а в ноябре-декабре он только углублялся естественным образом). И Ленин заговорил о том, что “Советы выше всяких парламентов, выше всяких учредительных собраний”. Однако и не созывать “Учредилку” было уже нельзя. Пропаганда и выборная кампания всю страну охватили, и само существование Совнаркома и ВЦИК было “временным”, до Собрания. 3 декабря ВЦИК принял постановление, что Учредительное Собрание “будет созвано, как только половина членов, именно 400 депутатов, зарегистрируется установленным порядком а канцелярии Таврического дворца”.


Причем большевикам опять пришлось вести борьбу в собственных рядах. Они начали формировать свою фракцию заблаговременно, и в “бюро фракции” были заранее определены все те же “именитые” — Каменев, Рыков, Милютин и др. Которые готовы были “временность” Совнаркома и ВЦИК понимать буквально. Донести власть до “Учредилки” — и передать ей. А дальше Совнарком и тем более ЦК вмешиваться не имеют права (ведь в этом случае лица из бюро фракции, то есть они сами, получили бы больший вес в партийной иерархии, обошли бы других лидеров). Но метод борьбы с такой оппозицией был уже отработан. 11 декабря собрался ЦК, Ленин потребовал сместить бюро фракции. Троцкий, Свердлов и другие члены ЦК его поддержали. И бюро скинули.

А 20 декабря Совнарком установил дату Собрания — 5 января 1918 года. Хотя уже заранее предполагалось, что его придется разогнать. Но сделать это надо было умно. Обставить как-нибудь “позаконнее”, подкрепить свою позицию. Эти шаги были возложены на Свердлова. И он их предпринял. Уже 22 декабря, через два дня после назначения даты Собрания, ВЦИК вынес решение созвать III Всероссийский съезд Советов. На 8 января. Узаконить разгон. И Свердлов заранее написал и разослал местным Советам, армейским и фронтовым комитетам циркулярное письмо: “Лозунгу — вся власть Учредительному Собранию — Советы должны противопоставить лозунг — власть Советам”. Заблаговременно вбивался клин между “Учредилкой” и Советами. Обратим внимание и на форму — циркулярное письмо. Ознакомься, прими к сведению и отправь обратно. Чтоб следов не осталось. Свердлов и в дальнейшем часто будет прибегать к такой форме, как циркуляры.

Обстановка накалялась. 1 января произошло первое покушение на Ленина, офицеры пальнули в проезжающий автомобиль на Фонтанке. Сорганизовались правые партии (точнее, относительно-правые), готовили свой сценарий Собрания. Готовили “демократические” манифестации в его поддержку. Но и большевики готовились. По разным линиям. Один ход был политическим и пропагандистским. 3 января ВЦИК рассмотрел и принял “Декларацию прав трудящегося и эксплуатируевого народа”. В ней были собраны разнородные компоненты. С одной стороны — подтверждение декретов о земле, мире и т. д. С другой — декларировалась власть уже существующих структур, Совнаркома и Советов. И указывалось: “Поддерживая Советскую власть и декреты Совета Народных Комиссаров, Учредительное Собрание считает, что его задачи исчерпываются установлением коренных оснований социалистического переустройства общества”.

То есть, “Декларация” предлагала “Учредилке” всего лишь узаконить большевистскую власть и разойтись по домам. Велась и силовая подготовка. Гарнизонные “революционные” полки давно уже выродились в анархический сброд, готовый митинговать за кого угодно и повернуть штыки против кого угодно. Поэтому большевики стянули в город более надежную и дисциплинированную силу — матросов. Из них составились оцепления, заслоны против манифестантов, охрана Таврического дворца. Был сформирован и “военный штаб” для руководства этими силами. Возглавил его Свердлов.

К 5 января из-за транспортных и иных трудностей кворум едва-едва набрался: прибыло 410 из 715 делегатов. Но решено было начать. Открытие “Учредилки” запланировали на 12 часов. Но из-за тех же демонстраций, манифестаций, оцеплений многие опаздывали. Начало перенесли на 16. Большевики набрали менее 25 % мандатов. Большинство досталось эсерам. Причем списки их партии составлялись еще до раскола на правых и левых, и среди избранных превалировали правые. Много было и кадетов. Их избирали по прошлой думской популярности, а то и из ностальгии — весна 1917-го, время кадетского правления, в воспоминаниях людей казалась уже “раем” по сравнению с осенью и зимой. Хватало и меньшевиков — их позиции были сильны в профсоюзах.

Могло ли Учредительное Собрание спасти Россию? Объединить, поднять, вывести из кризиса? Разумеется, нет. Ведь через все это страна уже проходила — через власть кадетов, социалистов, продемонстрировавших свою полную никчемность и беспомощность. Через пустопорожние Государственное, Демократическое совещания, “предпарламент”. По сути идея Учредительного Собрания с самого начала была мертворожденной. Она была придумана либералами-заговорщиками, чтобы, с одной стороны, убаюкать монархистов надеждой на всенародное избрание нового царя, а с другой, в расчете легитимизировать собственную власть. Но политические и социальные бури, борьба за власть, которым открыл дорогу Февраль, уже успели смести и монархистов, и самих заговорщиков. И Учредительное Собрание никак не могло стать выходом из тупика. Оно могло лишь ознаменовать “второй круг” внутри тупика.

Из той глубины хаоса, в которой очутилась Россия к январю 1918 г., реальный выход оставался только один — диктатура. Я здесь не ставлю вопрос, какая именно могла бы быть диктатура, чья диктатура была бы хуже, а чья лучше. Но в принципе проблема имела лишь единственное решение. Царь такое решение отверг, оно претило его натуре. Либералы и социалисты возможность встать на путь диктатуры упустили. Большевики — нет.

Начиная заседание, торжествующая “демократия” попыталась сделать так, чтобы Учредительное Собрание открыло как бы само себя. Для этого заранее определили старейшего из депутатов, эсера Швецова. Не тут-то было. На трибуну прорвался запоздавший Свердлов, бесцеремонно отобрал у Швецова председательский колокольчик и объявил, что ВЦИК поручил открыть заседание ему. После чего с ходу зачитал “Декларацию прав трудящегося и эксплуатируевого народа”, от себя добавив: “Позвольте надеяться, что основы нового общества, предуказанные в этой декларации, останутся незыблемыми и, утвердившись в России, постепенно охватят ивесь мир”.

Свердлова освистали, шумели. В качестве кандидатуры на роль председателя его даже рассматривать не стали. Правые эсеры предложили Чернова, левые — Спиридонову. И большевики ее тоже поддержали. Тем самым поддержав и усугубив вражду между правыми и левыми эсерами. Чернов набрал 244 голоса, Спиридонова 151. А когда был поднят вопрос об обсуждении зачитанной Свердловым декларации, Собрание, естественно, отказалось. Против проголосовало 247, за — 146. Чем “Учредилка” дала прекрасный повод для большевистской агитации — теперь она оказалась противницей “прав трудящегося и эксплуатируевого народа”, передачи земли крестьянам, мира и т. д., и т. п.

Чернов выступил с речью по земельному вопросу. И пошли прения. Говорильня все в тех же худших “демократических” традициях, где каждому оратору важнее самому блеснуть и на трибуну вылезти. Кто ругал большевиков, кто поднимал какие-то местные или частные проблемы. Одни не слушали других. И друг с другом уже начинали по обыкновению цапаться, старые счеты вспоминать. В полночь большевики ушли, огласив заявление, что Собрание “встало поперек дороги рабочему и крестьянину”. С ними ушли левые эсеры, “левые мусульмане”, еще часть делегатов. И “Учредилка” вообще лишилась кворума, в зале осталось около 200 делегатов (всего-то по списку было избрано 715). Тем не менее оставшиеся продолжали колебать воздух речами. Конец известен. В половине пятого — матрос Железняков. И сакраментальная фраза: “Караул устал, прошу очистить помещение”. Учредительное Собрание, просуществовав 12 часов 40 минут, приказало долго жить…

6 января вышел декрет о его роспуске. А демонстрации и манифестации, начавшиеся было в его защиту, были безо всяких церемоний разогнаны, кое-где и стрельбой. Давал ли Свердлов команду открыть огонь или кто-то еще из “военного штаба” — Подвойский, Урицкий, Прошьян, Бонч-Бруевич, или матросы действовали самостоятельно, в рамках полученных заранее инструкций, мы не знаем.

Куда более важную с политической точки зрения акцию Свердлов провел через несколько дней. III Всероссийский съезд Советов. На него делегаты тоже запаздывали, открыть его пришлось не 8 января, а чуть позже. А может, надо было получше подготовиться. Ведь многие были возмущены роспуском Учредительного Собрания, пальбой по демонстрантам. Но руководство партии левых эсеров оказалось несложно обработать. Вероятно, получилось обработать и кое-кого из правоэсеровских и меньшевистских деятелей, подвизавшихся в структурах Советов. Они-то уже получили доступ к власти. Так зачем им какая-то “Учредилка”, которая их потеснит?

Свердлов применил и еще один любопытный прием. Второй раз обыграл уже единожды опробованную карту — с торжественным объединением рабочего и крестьянского съездов. Хотя, вроде бы, те и другие Советы уже объединились в ноябре. Но сперва, 10 января, открылся III Всероссийский съезд Советов только рабочих и солдатских депутатов. Где позиции большевиков были сильнее. Свердлов во вступительном слове объявил: “Акт роспуска Учредительного Собрания мы должны сопоставить с созывом III Всероссийского съезда Советов — этого верховного органа, который единственно правильно отражает интересы рабочих и крестьян”.

Таким образом подольстил съезду. Вы, мол, главные, а не “Учредилка”. После чего сразу дал слово “от имени революционных отрядов Петрограда” Железнякову — братишка не подвел, так живописал, что над “Учредилкой” оставалось только животики надрывать. Потом откуда-то вытащили с приветствиями якобы “посланцев рабочих” Норвегии, Швеции, США, Англии, вскружив головы простонародным делегатам эдаким “международным признанием”. На второй день выступил Ленин с отчетом Совнаркома, Свердлов с отчетом ВЦИК, Сталин с докладом по национальному вопросу. Съезд постановил всецело одобрить политику Совнаркома и ВЦИК. Утвердил отвергнутую учредиловцами “Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа”. А тем самым узаконил и разгон Учредительного Собрания.

13 января открылся III Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов. И, кстати, “кадровые” методы, коими действовал Яков Михайлович в системе Советов, уже дали плоды. В ноябре у большевиков на съезде было около 10 % мандатов, теперь каким-то образом насчитали 50 % от большевиков и всякого рода “сочувствующих”. И здесь вместо всяких других вопросов на первом же заседании Свердлов вынес предложение о слиянии со съездом рабочих и солдатских депутатов. Дружно приняли, опять торжествовали, праздновали и обнимались. Ну а при этом крестьянский съезд как бы автоматически присоединился к решениям рабоче-солдатского.

После чего заседали уже вместе. И если кто-то пытался высказывать “не те” мнения, его сразу забивали. А под занавес, когда уже наговорились и назаседались, Яков Михайлович вынес на голосование и протолкнул два “маленьких” пунктика. Формальных. Бумажных. О том, чтобы из принятых декретов Совнаркома изъять оговорку “впредь до окончательного решения Учредительного Собрания”. И из наименования Совнаркома “временное рабоче-крестьянское правительство” изъять слово “временное”. Вот так незаметно, между делом, осуществился на самом-то деле еще один переворот. Все, что напринималось и воспринималось как временное, одним махом стало постоянным. И сам Совнарком перестал быть “пятым кабинетом” Временного правительства.

Съезд избрал и новый состав ВЦИК. Теперь не по раздельности, он рабочего и от крестьянского, теперь избирали от общей массы делегатов двух съездов. Что сказалось и на составе ВЦИК. Он остался многопартийным, но большевики уже смогли обеспечить себе “парламентское большинство. Из 306 членов — 160. Председателем ВЦИК был опять избран Свердлов, секретарем — Аванесов.






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке