А. ЛЕБЕДИНЦЕВ

Мой первый гарнизон

Я не помню, на какой станции мы узнали о капитуляции Японии, но наши поезда продолжали движение на Восток, пока, наконец, в Иркутске мы не нагнали наш головной эшелон, стоящий под разгрузкой. Отогнав от платформ порожняк от первого эшелона, нас тоже поставили под выгрузку.

И потянулись наши повозки через весь город к военному городку «Красные казармы». Лошади окончательно застоялись за месяц в вагонах. Трехэтажные казармы с  солдатскими двухъярусными кроватями пустовали. В наше распоряжение были выделены четыре или пять казарменных помещений, склады, овощехранилища, конюшни.

На первом же совещании офицерского состава командир полка поставил главнейшей задачей очистку всех выгребных ям из уборных всех казарм, так как они за всю войну были переполнены. Ассенизационного обоза в городе не было, но были бочки на телегах. Мы срочно выделили лошадей и охотников солдат, согласившихся выполнять эту грязную работу за усиленный паек. И работа закипела. Начали утеплять окна и двери. На станцию Усолье Сибирское наряжалась целая стрелковая рота шахтеров для добычи угля специально для котлов военного городка и отопления штаба Восточно-Сибирского военного округа, который тогда возглавлял в качестве командующего генерал-полковник Романенко, а начальником штаба был генерал-лейтенант Пулко-Дмитриев.

Почти ежедневно или вместе или порознь мы с командиром вызывались «на ковер», чтобы доложить о проделанной работе и получении очередного наряда. В тайгу были отправлены 40 повозок с лесорубами для заготовки дров и древесины для строительства для полка и округа. В один из дней в полк прибыл директор ликероводочного завода, чтобы заключить с командиром негласный контракт на ежедневную высылку роты солдат на разгрузку вагонов с картофелем для производства спирта. Расплата производилась лично с самим командиром, которому ежедневно привозился большой портфель с бутылками водки и коньяка.

Полковой инженер возглавил достройку большого дома перед проходной из пяти комнат с внутренними ванной и туалетом для особы самого командира. Мне выделили квартирку из двух комнат в трехэтажном доме. Трубы отопления были разморожены давно, и Юра отапливал квартиру углем с помощью печурки. Близилась суровая сибирская зима, и требовалось спешить. Остальные полки и штаб дивизии были выгружены, не доезжая до Иркутска 50 км в полевом, вернее, лесном лагере с землянками для личного состава и несколькими строениями для штаба и под жилье. В этом военном городке, с совершенно непонятным в данном случае названием Мальта, на протяжении  всей войны формировались, обучались и сколачивались соединения и части, которые потом отправлялись на фронт. Замечательное описание таких лагерей появилось в книге известного сибирского писателя лауреата премии «Триумф» Виктора Астафьева в книге «Прокляты и убиты», в которой он весьма правдиво и достоверно описал, как это было в подобных лагерях под Красноярском, ибо сам все это пережил.

Командир полка подполковник Макаль раньше был якобы в авиации, но за какие-то провинности выдворен в пехоту. Он имел два ордена Красного Знамени и орден Александра Невского, что считалось нормальным к концу войны. Кроме того, он был награжден американским орденом Легион Почета офицерской степени, то есть на грудь. В последних боях показал себя храбрым командиром, но склонным к стяжательству в крупных размерах, пока возможно было — в виде трофеев, а позднее — в присвоении военного имущества полка. Понимая противозаконность своих действий, он стремился полностью подчинить всех своей власти путем шантажа и угроз, что особенно удавалось в отношении тех, кто имел склонность к выпивке, хотя он и сам пил много.

По дороге он демобилизовал в Харькове свою сожительницу рядовую связистку с хорошим приданым, там же снял повозку с трофеями и парой лошадей в упряжке для своей семьи. По прибытии в Иркутск уже на следующий день нашел новую сожительницу с квартирой, двумя детьми и тещей. Имея большой запас продуктов и ежедневные поступления водки и коньяка, он закатил банкет по случаю дня своего рождения с приглашением меня и старшего лейтенанта Бурова — помощника командира полка по снабжению. Человек пять были приглашены из отдела кадров округа с расчетом на дальнейшую карьеру мирного времени и на случай организационных перемен в служебной деятельности.

Я же работал день и ночь, принимая пищу прямо в рабочем кабинете и первое время проживая в нем. Но даже такой мой ритм работы не устраивал Макаля. Он повседневно придирался даже без причин. У всех помощников начальника штаба практически не было работы, и они появлялись в полку на время приема пищи в столовой. Я же  не мог давать им поручений, так как вся теперешняя работа была связана с увольнением солдат старшего возраста и выдачей им проходных свидетельств, записей службы в красноармейских книжках, выдаче удостоверений на все ордена и медали и даже на благодарности Верховного главнокомандующего. Иногда требовалось до десяти таких документов на каждого человека, а их сотни ежедневно подлежали увольнению. Вскоре в городе был ликвидирован Пересыльный пункт, и его обязанности были поручены штабу нашего полка. В полк ежедневно вливались сотни людей, подлежавших демобилизации из разных рабочих команд, и они сотнями увольнялись. Если бы не трудолюбие и большой опыт работы двух офицеров-делопроизводителей и четырех высококвалифицированных писарей, работавших посменно и круглосуточно, я просто не знал бы, как с этим можно было справиться.

А вместо помощи постоянные и необоснованные придирки командира, которые очевидно преследовали одну-единственную цель: нагнать на меня страх и подчинить мою волю своей, направленной на безнаказанную распродажу всего, что содержалось в полку сверхштатного и неучтенного. Об этом я стал догадываться со слов старшего ветеринарного врача, начальника обозно-вещевой службы, начальника продовольственной службы и моих делопроизводителей. О ежедневном выделении полной стрелковой роты на работы по разгрузке картофеля на водочном заводе было известно не только мне, но и замполиту майору Вепреву и комбатам, выделявшим роты. Часть лошадей с повозками были отправлены на лесные разработки и содержались там. Все верховые лошади командира, его заместителя, замполита, мой конь, начальника артиллерии и полкового инженера были сверхштатными племенными жеребцами чистых кровей с хорошими венгерскими седлами. Из-за огромной занятости я просто физически не успевал сам лично все пересчитать. Я пытался ставить свои подписи на документах увольняемых, но это было физически невозможно, поэтому делал это только на орденских временных удостоверениях.

Примерно месяц спустя, когда уже было очень много сделано для зимовки полка, неожиданно поступила директива о расформировании дивизии. На наше место  выгружалась 110-я гвардейская Александрийско-Хинганская дивизия, прибывшая с Востока. Наши молодые солдаты передавались в эту дивизию — для покрытия их собственного некомплекта, так как и у них проходило увольнение старослужащих. Офицеры нашего полка тоже временно вливались в эту дивизию до прибытия приказов на увольнение из рядов армии. Правда, в полк прибыли «купцы» из областного и городского военных комиссариатов и почти всем офицерам штаба полка и батальонов предложили должности в Иркутске и районах. Это произошло неожиданно для Макаля, и он денно и нощно перегонял верховых лошадей на временную стоянку в городской ветеринарный лазарет и другие службы, чтобы продавать их. Весь транспорт, бывший на лесоразработках, как сверхштатный, тоже им был продан неизвестно кому и за какую цену. Там орудовал его помощник по снабжению Буров, тоже большой делец в этих темных делах. Отправленное продовольствие на месяц на роту шахтеров тоже было продано на месте, так как они подлежали первоочередному увольнению.

Менее чем за одну неделю полк передал все остатки в 110-ю гвардейскую стрелковую дивизию. Все было оформлено документальными актами и заверено печатями. В моей квартире дорабатывали акты, были собраны документы, подлежавшие отправке в Архив МО. Туда же передано Боевое Знамя, а печати из мастики по действительному наименованию и по полевой почте, а также угловые штампы и металлическая печать для пакетов должны были уничтожаться одним приказом в штабе дивизии по особому ритуалу. Исполнялось это так: первоначально делались в акте четкие оттиски печати, потом каучуковые печати резались надвое и делались оттиски половинками, потом резались на четыре части и снова делались оттиски, и только после этого сжигались. С резиной это было не сложно. Бронзовую печать распиливали напильником пополам, потом на четыре части и после этого совсем спиливалось изображение шрифта, соответственно делались в акте отпечатки, но только не сургучом, а мастикой.

В один из последних дней ко мне пришли замполит полка майор Вепрев и начальник артиллерии майор Иванов и сообщили о том, что своих коней они продали. Я уже не помню, как и куда. Видимо, через посредников ветеринарной  лечебницы. Мой конь вместе с конем командира и его коновода и конь заместителя командира полка проданы командиром полка лично, и деньги присвоены им. Вепрев грозился политотделом, но это только для отвода глаз, так как он и сам совершил противозаконное действие, о чем я ему напомнил. Он ушел, а Иванов оставался еще у меня, когда внезапно в мою квартиру явился с сожительницей Макаль. Первоначально он обрушился на Иванова за самовольную продажу коня. Тот напомнил, что и он тоже так поступил, и не только со своим конем, но еще с тремя жеребцами. На это Макаль ответил, что это он завоевал, это его трофеи, а он, Иванов, прибыл в полк после Победы. На это Иванов промолчал, а я подал реплику, что и мы не в лапту в это время играли. Бывший командир только посмотрел на меня, но ничего не ответил на мое замечание. И тут он увидел на столе трофейную портативную пишущую машинку со славянским шрифтом для украинского языка, не имевшего буквы «ы». Писарь ее комбинировал с мягким знаком и рядом с латинской буквой «I» со спиленной точкой. Писаря прочили ее мне, так как не делить же ее по букве всем на память! И вот этот крохобор накрывает ее футляром и передает ординарцу, чтобы тот отнес ее в его машину. Он рассчитывал, что я взорвусь и стану отстаивать свои права, но я не сделал этого, что вызвало улыбку у пожилых лейтенантов-делопроизводителей.

Он приказал быть в готовности завтра ехать с ним в его машине в штаб дивизии сдавать акты и докладывать о ликвидации полка. Машину водил он сам. Это был хороший американский автомобиль марки, если не ошибаюсь, «Бьюик», видимо, самой меньшей модели. Мне запомнилась ее зеленая внутренняя обивка из натуральной кожи. Увидев ее, командующий войсками Вост. Сиб. ВО генерал-полковник Романенко сразу предложил ему свой служебный легковой автомобиль ЗИС, но Макаль не дал согласия, мотивируя, что это подарок союзного командования, и предъявил какой-то документ на этот счет.

Так вот, примерно за час мы доехали с ним на эту станцию Мальта. Вел он автомобиль весьма лихо, и в 9 часов доложил командиру дивизии о завершении расформирования полка и передачи всего положенного. Но здесь еще даже не было и представителей для приема, поэтому комдив  просмотрел документы, похвалил за оперативность, но просил приехать позже, когда закончится передача имущества всеми частями дивизии. У Макаля были свои планы, он хотел быстрее разделаться без свидетелей с остатками, поэтому настоял, чтобы я остался здесь с документами. Более того, он упросил начальника штаба дивизии подполковника Гурджи приютить меня у себя на квартире и использовать дальше как консультанта по вопросам оформления актов и других передаточных документов, так как это всеми делалось впервые. Гурджи согласился и передал меня на попечение своей супруги в их двухкомнатной квартире. Я иногда помогал жене начальника мастерить сибирские пельмени и зачитывался Мопассаном от безделья. Видимо, я очень мешал Макалю в его беспределе по реализации военного имущества.

Передача в других частях дивизии шла медленно, у меня приняли все документы и отпустили в Иркутск, так как мне тоже надо было думать о дальнейшей собственной судьбе. Новый командир дивизии, генерал-майор и Герой, приказал построить всех офицеров полка, чтобы самому представиться и познакомиться хотя бы со старшими офицерами. Макаль велел мне выстроить их для прощания с командиром и Боевым Знаменем — это было еще до отъезда в Мальту. Я построил и под звуки дивизионного оркестра новой дивизии доложил Макалю и стал под знаменем на правом фланге. Из штаба вышел генерал в положенной шинели при папахе и ремне. Макаль под звуки встречного марша пошел вразвалку докладывать генералу. Обут он был в летные унты, одет в венгерку без ремня, фасона времен Гражданской войны, а на голове была надета не форменная, защитного цвета фуражка, а папаха. Только он раскрыл рот для доклада, как генерал заорал на него примерно такими словами: «Это что еще за «батько Махно», что за форма одежды, что за развязная походка, марш от строя! Начальник штаба полка, доложить, как положено». Я вышел из строя и доложил о численном составе офицеров. Генерал поприветствовал строй офицеров и прошел вдоль всей шеренги. Потом я прошел с ним в бывший кабинет командира полка, где он с начальником отделения кадров по списку отметил нужные кандидатуры для использования в дивизии на должностях.  

Макаль ожидал моего возвращения в бывшем моем кабинете и набросился на меня со словами: «Почему ты не распустил офицеров после такого его посрамления меня перед строем?!» Я ответил, что генерал был прав, поэтому ни один из офицеров в знак протеста не вышел бы из строя. За всю мою службу я не знал такого коварного и гонористого офицера, каким был этот подполковник.

В моей квартире поселился стажирующийся начальник штаба полка, майор. С ним и офицерами штаба полка мы делали выходы в довольно известные драматический театр и театр оперетты, в котором в главных ролях был занят знаменитый тогда Ярон. Мы посмотрели почти весь репертуар. А под новый, 1946-й год меня и заместителя командира полка полковника Виноградова поместили в неврологическое отделение окружного военного госпиталя. Это было мое первое «крещение» военными госпиталями. За мои два года, два месяца и 17 дней, проведенных в основном на переднем крае, судьба уберегала меня от гибели и госпиталей, хотя дважды получил легкое ранение и травму, которые излечивались на месте в ходе исполнения служебных обязанностей, так как тогда просто некому было меня заменить.

В пути следования по железной дороге в эшелоне я почувствовал сильные боли в области позвоночника. Видимо, это явилось результатом того, что я первую ночь в первом полку спал на мокрой земле, имея под собой всего лишь  солдатскую плащ-палатку. С резким обострением радикулита меня поместили в неврологическое отделение. Назначили самое примитивное тепловое лечение. А полковник Виноградов жаловался на сердце, которое начало делать перебои от запоев. Через полгода мне сообщили о том, что он ушел в мир иной.

До помещения в госпиталь мне стало известно, что я и один из командиров батальонов нашего полка зачислены кандидатами в Офицерскую школу штабной службы Советской Армии с двухгодичным сроком обучения по программе общевойсковой академии, но только без преподавания иностранного языка. Лично для меня это была просто «манна небесная», так как я не имел среднего общего образования и не мог претендовать на поступление в Академию имени М. В.Фрунзе.

На этом, пожалуй, можно закончить воспоминания, связанные с описанием предвоенного и военного времени. Воспоминания о жизни в последовавшем мирном времени — в другой книге.









Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке