Глава 2

Неммерсдорф (сегодня село Маяковское в Калининградской области. — Ю.Л.) располагался довольно далеко от моря, вблизи границы Восточной Пруссии с Польшей. Это был небольшой населенный пункт. Когда Красная армия прорвалась на запад, Неммерсдорфу «посчастливилось» стать первым немецким селением, оказавшимся на пути русских. Он был захвачен солдатами 11-й армии генерала Галицкого.

Понятно, что русские солдаты, видевшие гибель своих семей и пепелища, оставшиеся от родных домов и крестьянских хозяйств, хотели рассчитаться с «фрицами». Неммерсдорф положил начало этому ужасному возмездию.

Русская пропаганда настраивала войска на «уничтожение всех фашистов», поэтому требования к дисциплине были сознательно снижены. Хотя четкого приказа по этому поводу не было, русские взяли на вооружение популярный средневековый лозунг: «Насилуй и грабь». Солдатам дали понять, что изнасилование, считавшееся в Советском Союзе преступлением и каравшееся смертной казнью, становится вполне законным после перехода германской границы. Александр Солженицын в своих книгах рассказывает, что это воспринималось как «боевая награда». Кроме того, солдатам разрешали посылать домой то, что им удавалось награбить и что они не могли унести с собой. Грабежи, убийства, изнасилования стали настолько обычным делом, что в некоторых подразделениях командиры с большим трудом укрепляли дисциплину перед боем.

Через пять дней после захвата Неммерсдорфа сильно ослабленная 4-я армия генерала Фридриха Хосбаха отбросила русских на их прежние позиции. Когда немецкие войска вошли в городок, в живых они не нашли почти никого. Женщины были прибиты гвоздями к дверям амбаров и деревянным повозкам. Танки раздавили тех, кто пытался бежать, а вокруг лежали застреленные дети.

Русские убивали всех без разбора. Сорок французских военнопленных, приветствовавшие русских освободителей, были расстреляны как шпионы.

Та же участь постигла немецких коммунистов, которые давно ждали своих товарищей по партии и наивно встречали русских солдат хлебом и солью.

Казалось, в Неммерсдорфе побывала армия варваров. Хотя происшедшее в городке и не было организованной бойней, какие устраивали немецкие команды экзекуторов в оккупированных областях, но результат был схожим. Все выглядело так, словно солдатня, неистовствуя, выпустила все свои низменные желания на волю. Майор Лев Копелев (он послужил прототипом Рубина — героя романа Солженицына «В круге первом»), восторженный коммунист, задачей которого было обращать немцев в коммунистическую веру, однажды уговорил сдаться целый немецкий военный гарнизон. Позднее его арестовали органы НКВД и отправили в лагеря, так как он пытался остановить изнасилования и убийства в приграничных областях. Ему инкриминировали «буржуазный гуманизм».

Германские власти постарались в полной мере использовать эти ужасы в своих пропагандистских целях: они все еще надеялись вбить клин между союзниками по антигитлеровской коалиции. Неммерсдорф предоставлял нацистам убедительные доказательства того, что, как они утверждали, «Германия борется против восточных варваров с целью спасения европейской культуры». Собственные злодеяния они намеренно замалчивали.

Немецкой пропаганде не удалось повлиять на американцев и англичан. Однако на немецких территориях она оказалась чрезвычайно эффективной и вызвала неожиданные последствия. Вся Восточная Пруссия была вмиг охвачена паникой. Сотни тысяч людей покидали свои дома и хозяйства, которыми владели из поколения в поколение. Возможно, именно эту цель преследовал Сталин, когда развязал руки своим солдатам.

Огромные обозы, состоявшие из повозок, ручных тележек и детских колясок, нагруженные доверху самым ценным скарбом, потянулись на запад. Бежали не только жители близлежащих областей, но и военнопленные разных национальностей, в том числе и русские, которые не желали объяснять органам НКВД, почему они сдались в плен. Восточную часть Германии покидали и беженцы из других немецких городов, спасавшиеся здесь от бомбежек американской и английской авиации. Некоторые счастливчики ехали на тракторах до тех пор, пока не кончалось горючее. Часть беженцев замерзала в снегу, другие попадали под обстрел, погибали под гусеницами танков Или под огнем штурмовиков, которые на бреющем полете расстреливали их из бортового оружия. Немцы называли эти советские самолеты «мясниками». Несмотря на все препятствия, люди продолжали свой путь, обреченные на бегство своим фюрером.

Чем ближе русские войска подходили к Берлину, тем сильнее они вытесняли беженцев на север и к морю. Беженцы устремлялись к Эльбингу, который был крупным железнодорожным узлом, к Кенигсбергу — столице Восточной Пруссии и к портам — Данцигу и Пиллау. Некоторым удалось прорваться на запад по железной дороге или попасть на корабль, который мог доставить их в безопасное место.

До тех пор пока войска Хосбаха удерживали фронт, еще сохранялся определенный порядок. Выдавались продукты. Вешками обозначался путь, по которому обозы с беженцами переправлялись по замерзшему заливу у Фризской Косы и покрытой льдом морской бухте между Кенигсбергом и Эльбингом. Некоторым везло — лед их выдерживал. Но чаще всего нагруженные повозки проваливались под лед и исчезали в воде навсегда.

И Хосбах, и генерал Гейнц Гудериан, генеральный инспектор танковых войск, назначенный после покушения на Гитлера 20 июля 1944 года начальником Генерального штаба, высказывались за сдачу позиций вдоль литовского и эстонского побережья. Они предлагали отвести группировку войск группы армий «Север», насчитывавшую триста тысяч человек, на юг для защиты Берлина. Но Гитлер не хотел ничего слышать об отступлении. Теперь же остатки этой группировки были отрезаны и могли получать снабжение только по морю.

Чтобы поддержать отступавшие войска, из последних, оставшихся у германских ВМС линкоров и тяжелых крейсеров — «Принц Ойген», «Лютцов», «Адмирал Шеер» и «Адмирал Хиппер» — было образовано смешанное соединение — 2-я боевая группа. Это была отчаянная попытка противопоставить тяжелые корабельные орудия сконцентрировавшейся здесь русской боевой технике, артиллерии и живой силе, которые загоняли немцев, несущих большие потери, в котел, создаваемый вдоль побережья Балтийского моря.

Немцы мало что могли противопоставить такому натиску. Ситуация была безнадежной, и солдаты осознавали это. Гудериан, совершив инспекционную поездку на фронт, констатировал, что русские продолжают стягивать новые силы для нанесения последнего крупного удара в сердце Германии. Оставался лишь вопрос времени: когда будет нанесен этот удар?

Наступление началось 12 января 1945 года после двухчасовой артиллерийской подготовки. 117 тысяч снарядов обрушились на немецкие позиции, которые защищали в основном пожилые мужчины и молодежь, вооруженные фаустпатронами. В это холодное ясное утро войска маршала Рокоссовского ворвались в Восточную Пруссию. Соотношение сил не было равным. По войскам оно составляло 10: 1 в пользу русских, по танкам — 7:1. Русская артиллерия в двадцать раз превосходила немецкую. Немецкий фронт начал разваливаться.

Русские войска устремились в самое сердце Германии. Альберт Шпеер, министр вооружений и военного производства, описывает в своих «Воспоминаниях» яркие сцены, которые вскоре разыгрались в Берлине: «Несколько дней спустя мы собрались на совещании по обстановке в так называемом посольском кабинете рейхсканцелярии, который находится перед рабочим кабинетом Гитлера. Когда, наконец, прибыл Гудериан, задержавшийся на встрече с японским послом Ошимой[1], то дверь в рабочий кабинет открыл слуга в форме СС. По толстому, ручной работы, ковру мы направились к длинному столу, стоящему у окна, на котором была разложена карта с обстановкой. Гитлер сидел напротив нас.

Немецкая армия в Курляндии была безнадежна отрезана. Гудериан пытался убедить Гитлера оставить эти позиции и вывезти армию морем в центр Германии.

Гитлер как всегда возражал, когда речь шла об отступлении. Гудериан настаивал на своем. Гитлер продолжал упорствовать. Разговор начал вестись на повышенных тонах и, в конце концов, Гудериан ответил Гитлеру так резко, как никто до него не говорил в этих стенах. Видимо, это было вызвано воздействием алкоголя, который он принял на встрече с Ошимой, и в результате чего потерял самоконтроль. С горящими глазами и торчащими усами он стоял перед Гитлером, который в свою очередь тоже поднялся.

“Это просто наш долг — спасти людей! У нас еще есть время вывезти их оттуда”, — в запале кричал Гудериан: Рассерженный и крайне возбужденный Гитлер стоял перед ним: “Вы будете продолжать сражаться! Эту территорию мы не можем сдать!” Гудериан продолжал настаивать: “Но это бесполезно, — возмущенно возражал он, — жертвовать людьми подобным бессмысленным способом. Сейчас самое время для эвакуации войск. Мы должны немедленно погрузить солдат на корабли…”

Но Гитлер остался при своем мнении».

Гитлера поддерживал в этом безумстве гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох — человек, олицетворявший все самое гнусное, что было в национал-социализме. Вильям Манчестер описывает его как «угрюмого, маленького живодера, не расстававшегося с плеткой». Когда Кох был генеральным эмиссаром на Украине, в 1943 году он выступил в Киеве с речью, в которой, в частности, сказал: «Мы — раса господ и должны править сурово, но справедливо… Я выжму из этой страны последние соки. Я пришел сюда не для того, чтобы нести радость… Население должно работать, работать и вновь работать… Мы пришли сюда не для того, чтобы раздавать манну небесную… Мы пришли сюда, чтобы создать основу для победы… Мы — раса господ, мы должны постоянно помнить о том, что самый последний немецкий рабочий в расовом и биологическом отношении в тысячу раз ценнее представителей местного населения».

Однако прошли дни, когда Кох мог хвастаться перед побежденной расой. Теперь он, как рейхскомиссар по вопросам обороны, делал все, чтобы выполнить приказы Гитлера в Восточной Пруссии. Его представления о защите рейха были ни чем иным, как рабским следованием заповеди Гитлера: не отдавать русским ни пяди немецкой земли.

Играя роль «вождя восточно-прусского фольксштурма», Кох призывал всех браться за оружие и отказывался эвакуировать гражданское население из восьмикилометровой зоны, находившейся непосредственно перед линией фронта. Он отказывался делать это, потому что «ни один настоящий немец не имел права и думать о том, что Восточная Пруссия может оказаться в руках русских». Его фольксштурм занимался розыском и арестом «трусов». Кох организовал собственные оружейные склады и тем самым лишил регулярные войска необходимого вооружения. Каждый вечер он выступал с радиообращением и призывал население Восточной Пруссии продолжать борьбу. Когда генерал Хосбах попытался прорваться на запад, Кох послал Гитлеру следующее сообщение: «4-я армия трусливо бежит, пытается пробиться на родину. Я же продолжаю оборонять Восточную Пруссию со своим фольксштурмом». Гитлер запретил Хосбаху прорыв на запад, и тот вынужден был подчиниться.

Тем временем Кох сам готовился бежать вместе с несколькими своими соратниками по партии и награбленными сокровищами. Он распорядился конфисковать ледоколы «Остпройссен» и «Прегель» и оснастить их зенитными орудиями и специальными средствами радиосвязи.

Вот таким был человек, управлявший Восточной Пруссией, откуда теперь стремились вырваться беженцы, гонимые страшными сообщениями о событиях в Неммерсдорфе и других населенных пунктах. Сотни тысяч людей бежали, преследуемые по пятам русскими танками «Т-34», которые сметали на своем пути фольксштурм с его фаустпатронами. Бежали и немецкие орденоносцы, которые дошли до Москвы, а затем отступали, обороняясь с отчаянием обреченных. Они больше не видели смысла умирать за проигранное дело.

Чем дальше русские продвигались по Германии, тем страшнее становились их действия. Внушающие ужас слова «Фрау, ком» означали изнасилование, и, скорее всего, смерть. Там, где проходили русские, распространялся сифилис. Они занимались грабежами, а то, что не могли украсть, уничтожали и сжигали. Александр Солженицын тогда был капитаном советской артиллерии. Позднее он писал о своем глубоком стыде за себя и своих однополчан, поскольку поддался искушению — украл писчую бумагу и карандаши и оказался в постели с девушкой, единственная просьба которой была: «Не расстреливай меня». В начале февраля 1945 года Солженицына арестовали органы НКВД: среди прочих обвинений ему в вину вменялась критика действий армейских властей, поддерживавших эти бесчинства. В своем романе «Архипелаг ГУЛАГ» он вспоминает: «После трех недель войны на территории Германии мы уже знали: если эти девушки были немками, то каждый мог их изнасиловать, а затем и застрелить. И это считалось почти что воинской доблестью…»

Во время своего восьмилетнего заключения за «антисоветскую пропаганду» в лагере в Экибастузе на севере Казахстана Солженицын написал стихотворение «Восточно-прусские ночи». Он не решился его подписать, но сохранил при себе до своего освобождения. В нем рассказывается о бесчинствах, имевших место в Восточной Пруссии:

Цвай-унд цванциг, Геринг-штрассе.
Дом не жжён, но трепан, граблен.
Чей-то стон, стеной ослаблен —
Мать — не на смерть. На матрасе —
Рота? Взвод ли побывал?
Дочь-девчонка наповал.
Сведено к словам простым:
Не забудем! Не простим!
«Кровь за кровь, и зуб за зуб»
Девку в бабу, бабу — в труп.
Окровлён и мутен взгляд.
Просит: «Тёте михь, зольдат!»[2]

Следует отметить, что ужасные кровопролитные действия совершали не только малообразованные солдаты из Сибири и Центральной Азии. Эти бесчинства получили официальное одобрение. Илья Эренбург, русский военный обозреватель и пропагандист, призывал войска: «Убивайте, убивайте! Нет ничего такого, что оправдывало бы немцев, тех, кто сейчас живет, и тех, кто еще не родился! Следуйте указаниям товарища Сталина и уничтожайте фашистского зверя в его логове. Насилием искореняйте расовое высокомерие германских женщин. Берите их как законную добычу. Убивайте их, вы, смелые, идущие на штурм, красноармейцы!»[3]

Необузданность Эренбурга вызвала критику даже в Москве. Газета «Правда» во время войны опубликовала статью партийного теоретика Г. Ф. Александрова, в которой тот написал, что «немарксистским и глупым является считать всех немцев нацистами и поступать с ними следует по-людски».

Но солдаты предпочитали прислушиваться к Эренбургу и к таким командирам, как генерал-полковник Рыбалко, у которого были свои счеты с немцами: они вывезли его дочь в Германию. Как только русские подошли к немецкой границе, он выступил с призывом к своим солдатам: «Долгожданный час возмездия пробил! У всех нас есть причины для мести: за мою дочь, за ваших сестер, за нашу матушку-Русь, за разрушение нашей страны!»

Даже в официальной советской «Истории Великой Отечественной войны» наряду с перечислениями заслуг Красной армии указано, что «не все советские войска правильно восприняли то, как они должны были вести себя в Германии. Во время первых боев в Восточной Пруссии имели место отдельные действия, которые шли вразрез с установленными правилами поведения». Советские историки, известные своим нежеланием давать оценку собственным просчетам, в конце концов вынуждены были признать, что Красная армия не всегда корректно вела себя. Этот факт убедительно доказывает, что «правила поведения» действительно нарушались часто.

Но где теперь немцы могли чувствовать себя в безопасности? И сколько еще могло продолжаться бегство беженцев, пытающихся ускользнуть от русских танков? Единственной надеждой на спасение миллионов человек, казалось, была эвакуация по Балтийскому морю на кораблях ВМС и судах торгового флота. Поэтому все стремились попасть в портовые города. А там разыгрывались ужасающие сцены. Юрген Торвальд так описывает их в своей книге «Это началось на реке Вайксель»:

«За два дня до этого ураганным ветром и метелью улицы были засыпаны сугробами метровой высоты. И далеко растянувшиеся повозки, на которых постоянно прибывали все новые беженцы, были подобны горам снега, под тентом которых они укрывались. Беженцы, прибывавшие на поездах, разбредались по заснеженным улицам, чтобы в школах, бараках, портовых ангарах найти хоть какую-нибудь защиту от непогоды. Многих из них можно было видеть в очередях в специально созданных распределительных пунктах ВМС, либо у полевых кухонь, которые раздавали хлеб и суп в портовых ангарах, или прямо на свежем воздухе под дощатыми навесами.

Можно было видеть закутанных в одежду матерей с детьми, бредущих от одного дома к другому. Они шли сквозь пургу и просили хлеба или теплого молока. Можно было видеть больных детей, которых матери тащили за собой на санках в поисках врача, постели или теплого угла».

Графиня цу Ойленберг рассказала нам о том, что произошло, когда она прибыла на корабле в Пиллау из маленького портового городка Нойфарвассера, расположенного под Данцигом. Здесь на борт должны были подняться новые беженцы. «Когда мы прибыли, я посмотрела в иллюминатор и не увидела ничего, кроме плотной снежной пелены. Но когда корабль подошел ближе, я поняла, что это была огромная толпа беженцев, ожидавших своего шанса на спасение. Растянув одеяла, они устроили что-то вроде палаток, в которых провели всю ночь. Мы пристали к причалу и сбросили трап. Невозможно описать, что началось, когда беженцы начали штурмовать корабль. Я видела, как толпа растоптала детскую коляску. Один старик упал в воду. Ничего нельзя было сделать для его спасения. К тому же было настолько холодно, что он скорее всего умер в тот же миг, когда коснулся воды…»

Чем ближе подходили русские войска, тем сильнее становилось отчаяние. Советская артиллерия обстреливала порты, штурмовики сбрасывали бомбы и своим бортовым оружием пробивали, большие коридоры в рядах беженцев, стоявших у причала. Но оставшиеся в живых не двигались. Даже смерть представлялась менее значимой, чем возможность попасть на один из кораблей. Детей использовали в качестве проездных билетов. Их заносили на борт, а затем сбрасывали на причал, чтобы обеспечить таким образом другим членам семьи пропуск в безопасность. Некоторые младенцы падали в воду между кораблем и стенкой причала. На это не обращали внимания. Важно было лишь одно — уйти от русских.

30 января Гитлер в своем радиообращении признал, что «в восточной части рейха происходят ужасные вещи», тем не менее он заявил, что Германия будет в конечном итоге праздновать победу, и потребовал беспрекословного повиновения.

В тот же день его заместитель по партии Мартин Борман объяснил своей жене, что ей нужно будет делать в сложившейся ситуации. Ни она, ни дети не должны попасть в руки русских, а для окончательной победы нужно сохранять твердость духа и продолжать держаться.

Ослепленный жаждой мести, Борман был не в состоянии осознать реальное положение вещей. Но был один человек, который понимал, что происходит, — это гросс-адмирал Карл Дёниц. Еще за девять дней до 30 января он отдал кодовым словом «Ганнибал» приказ об эвакуации школы подводных сил из Готенхафена на запад.


Примечания:



1

Ошима пытался в 1942 и 1943 годах различными способами склонить Гитлера к сепаратному миру с русскими, чтобы немцы и японцы совместно могли одержать победу над США и Великобританией. По словам Ошимы, Гитлер каждый раз отвечал на это предложение отказом, так как Германии нужна была украинская пшеница, а ее немцы могли получать только с оккупированной территории. Хотя интересно узнать, насколько Ошиме удалось повлиять на самого Гудериана.



2

Тёте михь, зольдат — убей меня, солдат. — Ю.Л. (Солженицын А.И. Дороженька. М.: Наш дом, 1999.)



3

Как сообщил издательству наследник архива И. Г. Эренбурга, его биограф и публикатор Б. Я. Фрезинский, этих слов Эренбург никогда не произносил. Приведенных фраз НЕТ ни в одной его статье, как напечатанной в СССР, так и за границей. Призыв Эренбурга «Убей немца», обращенный к Красной армии, всегда имел точный адрес: он относился к немецким оккупантам, с оружием в руках вторгшимся на территорию СССР. Что касается боев на территории Германии, то речь всегда шла об искоренении фашизма, а не о насилии над жителями Германии. (Прим. ред.)






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке