Глава 21

Поездка на родину

Отплытие. – Александрия. – Нелюбовь египтян к англичанам. – Плавание по Суэцкому каналу. – Горячее Красное море. – Прибытие. – Приветствия народа. – Это не нравится Сеиду Баргашу. – Его временщик, бывший чистильщик ламп. – Разрушения и упадок. – Ужасающая жестокость Баргаша. – Требования рассказчицы отклонены. – Британское влияние на султана. – Заключение.


Когда я несколько лет назад писала предыдущую главу, то почти перестала надеяться на осуществление того желания, которым были полны все мои мысли и все мое существо. Богатые событиями годы, пробежавшие с тех пор, как я покинула мою южную родину, были для меня временем невероятных ударов и жизненных бурь. Я много пережила, в том числе перенесла такие испытания, которых человек не пожелает даже врагу. Благодаря своему крепкому телосложению я смогла долго выдерживать суровый климат севера, но два года назад наконец уступила желанию перемен и задумала побывать на Занзибаре вместе со своими тремя детьми.

Я предприняла необходимые действия для подготовки путешествия и при этом встретила со стороны властей добросердечие и поддержку. Но тем не менее дело затянулось, я уже готова была расстаться с надеждой когда-либо снова увидеть родину, но тут пришло письмо из канцелярии министерства иностранных дел. Меня просили быть готовой к отъезду на Занзибар. Эта новость так потрясла меня, что я не сразу осознала свою удачу. Восхвалив Господа, я почувствовала себя в огромном долгу перед нашим почитаемым и любимым императором и его правительством. Мы – мои дети и я – всегда будем вспоминать о них с огромной благодарностью.

1 июля 1885 года я выехала с детьми из Берлина и 3 июля, через Бреслау и Вену, благополучно добралась до Триеста. Только на борту парохода «Венера» компании «Ллойд», который поднял якорь в двенадцать часов того же дня, моя тревога ослабла настолько, что я смогла насладиться покоем, которого мне так не хватало перед этим. Утром 5-го числа мы были на Корфу. Поездка, занявшая несколько часов, позволила нам познакомиться с лучшими достопримечательностями этого очаровательного острова. Оттуда мы продолжили путь мимо бесплодного острова Итака у южной оконечности Греции и высокой Кандии[4] и прибыли в порт Александрии.

Как тепло стало у меня на душе, когда я сошла на берег в этом городе, среди пальм и минаретов: он был так похож на мою родину! Понять мои чувства может лишь тот, кто много лет не был в родной стране при обстоятельствах, похожих на мои. Девятнадцать лет я не видела настоящего юга, все это время я сидела в Германии у очага, и одна зима сменяла другую. Хотя я стала жительницей севера и мне выпали на долю многочисленные обязанности немецкой домохозяйки, мои мысли обычно были очень, очень далеко. Из всех видов отдыха, из всех развлечений самым лучшим для меня было сидеть, погрузившись в чтение книги о южных странах. Поэтому неудивительно, что при виде Александрии я едва не лишилась чувств и стояла, глядя на суетливое движение в порту, словно во сне.

На таможне у нас потребовали, чтобы мы назвали свои имена. Я решила, если будет возможно, не называть свое имя и попросила у одной из своих спутниц ее визитную карточку. К моему изумлению, этой карточки для таможенников оказалось достаточно. Потом мы оказались в настоящей осаде: так плотно нас окружила шумная толпа. Нам пришлось потратить немало сил, чтобы нанять кеб и добраться до своего отеля. Десятка полтора людей окружили нас, стали шумно предлагать свои услуги и не сходили со своих мест, пока их не разогнала полиция. После этого кеб смог сдвинуться с места, но один предприимчивый человек запрыгнул на него сзади и, когда мы уже ехали по улицам, громко рекомендовал себя в качестве переводчика. Он не мог понять, как получается, что я сама говорю по-арабски и поэтому могу обойтись без переводчика; это казалось ему какой-то загадкой.

Два дня в отеле, оказавшемся дорогим и грязным, пронеслись мгновенно. Больше всего мне нравилось ходить в арабский квартал, наблюдать его оживленную жизнь, которая была для меня непрекращающимся удовольствием. Сначала люди там смотрели на меня подозрительно. Но как только я обращалась к ним по-арабски, их лица становились веселее, а глаза начинали блестеть, и они кричали: «Матушка, где вы так хорошо научились говорить по-нашему? Вы, должно быть, долго жили в Багдаде? Сколько времени вы там пробыли?» Извозчик, управлявший нашим кебом, так нас полюбил, что в конце концов попросил, чтобы я взяла его к себе слугой. Он клялся, что будет верен мне всю свою жизнь и никогда не выпьет ни капли моего вина. Бедняга очень опечалился, когда узнал, что я не могу исполнить его просьбу.

Некогда прекрасный город Александрия все еще лежит в развалинах – вот памятник английскому «гуманизму»! Все местные жители ненавидят англичан от всего сердца; исключением являются лишь вице-король Египта и несколько его министров – и то просто потому, что они британские ставленники. Несколько раз я слышала, как люди в лавках и на улицах обменивались очень пренебрежительными замечаниями на их счет. Много раз меня спрашивали, англичанка ли я. Когда я отвечала, что я немка, это производило хорошее впечатление. В европейской колонии Александрии мнение об англичанах ничуть не лучше.

Из Александрии мы за восемнадцать дней добрались до Порт-Саида. Там мы встретили транспортный корабль «Орел» из Восточно-Африканской эскадры германского флота и были приняты на его борт. Хотя Порт-Саид – всего лишь маленький портовый город, там можно достать почти все; есть много магазинов со всеми предметами роскоши, какие может пожелать человек.

Здесь начинается пустыня и прорытый через нее канал, который связывает Средиземное море с Красным. Канал так узок, что одно судно не может пропустить вперед другое, поэтому через одинаковые промежутки устроено то, что я для удобства назову «запасными путями». На них указывают знаки, поставленные на берегу: что-то вроде «Южная граница вокзала» или «Северная граница вокзала». На этом водном запасном пути корабль может ждать много часов, пока встречное судно не пройдет в противоположную сторону. В Порт-Саиде каждый пароход принимает на борт лоцмана, обученного, как благополучно провести судно через канал; он также понимает значение сигналов-шаров, которые движутся вверх по канатам. Эти сигналы сообщают, нужно ли вам ждать, сколько кораблей вы должны пропустить вперед, и так далее. Ни один корабль не может идти по каналу на полной скорости, потому что большие волны, которые он поднял бы при этом, могли бы повредить непрочные песчаные берега. По ночам движение вообще прекращается.

Канал заканчивается в Суэце. И вот мы выплыли в Красное море. Уже на канале зной душил нас, а когда мы оказались между высокими скалистыми берегами залива, жара стала невыносимой. Мы и днем и ночью обливались потом. Мне эта родная жара была по душе, но моим детям она не подходила, и от нее они стали беспокойными и раздражительными. Волны на море были такими высокими, что мы не могли открыть иллюминаторы; в каютах из-за этого становилось душно. Мы проводили ночи на палубе в шезлонгах, что было неудобно и не позволяло отдохнуть. Плавание до Адена продолжалось неделю, а там мы прождали пять дней, прежде чем «Орел» получил разрешение продолжить путь. 2 августа мы увидели остров Пемба. Какая это была радость! Это значило, что до берега Занзибара осталось не больше тридцати миль и до него можно легко доплыть за три часа. Но наступила ночь, и мы остановились у Северного мыса: из-за песчаных отмелей было опасно пытаться войти в порт в темноте.

На следующий день мы встали рано. На горизонте был виден целый лес мачт в порту. Когда корабль плыл вдоль берега, мы могли прекрасно рассмотреть пальмовые рощи и в них – негритянские деревни. После множества сигналов нам указали, где встать на якорь, но это место нам очень скоро пришлось сменить на другое. В гавани стояли четыре немецких военных корабля – «Стош», «Гнейзенау», «Элизабет» и «Принц Адальберт», два корабля английского флота, пять пароходов султана и несколько парусников. Коммодор Пашен посчитал, что меня следует рассматривать как «секретный груз», и это обозначение очень позабавило офицеров эскадры. Но когда прибыл на корабле «Бисмарк» любезный и благородный адмирал Кнорр, положение изменилось, и я получила возможность отправляться на берег когда захочу.

Во время нашего первого выхода в город мне показалось, что на лицах людей, которые толпой окружали нас, я прочла непритворное удивление. Справа и слева звучали их крики на арабском и суахили: «Добро пожаловать, госпожа!» Если мы заходили в лавку, чтобы купить что-нибудь, перед ее дверью собиралась огромная толпа, которая почтительно расступалась перед нами, когда мы выходили. День за днем наша добровольная свита становилась все больше, а воодушевление народа становилось все сильнее. Это, разумеется, вызывало гнев и у султана, и у английского генерального консула, его советчика в политических делах. Баргаш даже приказал выпороть нескольких человек плетьми за то, что они ходили следом за нами. Затем он и английский чиновник сочли нужным подать командиру эскадры жалобу на то, что народ устраивает в мою честь демонстрации.

Услышав об этом, я предупредила горожан, чтобы они больше не сопровождали меня; но они ответили, что возможность наказания не остановит их. Ко мне подходили рабы с записками, в которых их хозяйки просили меня принять уверения в их верности и преданности, писали, что желают посетить меня на корабле и что их дома открыты для меня. Другие рабы тайком клали мне в ладонь записки, которые приносили, спрятав под шапкой. Иногда, проходя возле какого-нибудь дома, я замечала, что за его дверью прячутся дамы, которые дожидаются меня. Когда я шла мимо них, они заговаривали со мной или просто восклицали: «Пусть Бог будет с вами и сохранит вас в добром здравии!» Мои братья, сестры, другие родственники и давние друзья много раз передавали мне на словах, что просят меня прийти к ним в гости. Я отклонила все эти приглашения, но не по личным причинам: меня принудили к этому обстоятельства.

Если мы проплывали в шлюпках мимо дворца или под окнами султанского гарема, жены султана махали нам рукой. Поскольку в таких прогулках нас сопровождали офицеры флота, я была вынуждена попросить их, чтобы они, ради блага этих дам, не отвечали на их приветствия. Я даже не делала этого сама, чтобы уберечь беспечных красавиц от гибели, поскольку мне рассказали, что их господин и повелитель имел обыкновение, спрятавшись где-нибудь во дворце, наблюдать за водой или улицей, таким образом ловить нарушительниц и наказывать их. И это не выдумка. Очень хорошо известно, что за год до моей поездки на Занзибар султан из своего укрытия увидел, как его любимая жена, очаровательная черкешенка, обменялась приветствием с проплывавшим мимо в легкой лодке. То, что она сделала, – вовсе не новый обычай. Я помню, что тридцать лет назад, в дни моего детства, европейцы, особенно французские и английские морские офицеры и живущие на острове коммерсанты, кланялись нам, а мы отвечали им тем же, и наши мужчины никогда ни в малейшей степени не возражали против этого. Но Баргаш посмотрел на это иначе. Он лично так жестоко выпорол свою черкешенку за это оскорбление, что та через несколько дней умерла. Говорят, что он умолял ее о прощении, но напрасно; до сих пор он приказывает читать молитвы на ее могиле.

Во время наших поездок в глубь страны мы часто встречали людей, ехавших верхом на ослах. Из уважения к нам эти люди спешивались, вели своих животных мимо нас под уздцы, а потом снова садились в седло. Несмотря на султанские наказания, местные жители упорно демонстрировали свою любовь ко мне. Конечно, крики «Куахери, биби!» («Прощайте, госпожа!»), частенько звучавшие почти под окнами султана, когда мы отправлялись обратно на корабль, должны были раздражать его. Мне рассказали, что каждый раз, когда наши лодки приближались к берегу, кто-нибудь стучал по старой жестяной коробке из-под печенья, как по барабану, созывая людей.

Разумеется, за нами постоянно следовали шпионы, в основном уроженцы Восточной Индии; к их величайшему горю, мы говорили по-немецки. Вечером накануне моего отплытия с Занзибара два верных друга обратили мое внимание на мрачную фигуру человека, который часто оказывал нам честь своим вниманием как торговец-разносчик. Этот торговец был умен и служил орудием в руках влиятельного временщика Перы Дауджи, в прошлом чистильщика ламп и придворного цирюльника. Временщик, поразительно хитрый индиец, сумел возвыситься для положения помощника на все руки при султане и брался за любое дело, почетное или низкое. Все дипломатические переговоры идут через него, и он же прислуживает за столом гостям султана. Он получает огромное жалованье – тридцать долларов в месяц! Все на Занзибаре очень стараются не становиться на пути у всесильного Перы Дауджи, который, не имея возможности жить на тридцать долларов с той роскошью, о которой можно судить по его великолепным одеждам, ищет себе другие источники дохода. Придворный ювелир отказался платить бывшему чистильщику ламп определенный процент со всех заказов султана – и лишился этих заказов: Пера Дауджи отдал их более сговорчивому конкуренту.

Возможно, долго живя вне родины, я стала привередливой, но, на мой взгляд, по меньшей мере внутренняя часть города находится в плачевном состоянии. Вдоль всех улиц видны руины домов, улицы узкие, и за их чистотой не особенно следят. Захламленные пустыри заросли сорняками, на них даже растут молодые деревца. И похоже, что это никого не волнует: все равнодушно идут вперед, прокладывая себе путь между лужами и кучами мусора. Ямы для золы и выгребные ямы здесь неизвестны: то и другое заменяет улица. Кроме того, управлять городом – нелегкая задача для городских чиновников, иначе султан, который узнал в Бомбее, Англии и Франции, как приятно ходить по чистым улицам, уже давно устранил бы это зло. А пока что он ввел на Занзибаре изготовление льда, электрическое освещение, так называемую железную дорогу и другие прекрасные новшества, из которых не последнее – французские повара и французская еда.

Мне очень больно было видеть ужасные разрушения, постигшие внутренний город, но я еще не представляла, в каком состоянии увижу мой старинный почтенный Бет-иль-Мтони. Придя туда, где я впервые увидела свет дня, я испытала тяжелый удар. Что это было за зрелище! Вместо дома – одни развалины.

Ни один звук не помогал мне очнуться от тяжелого чувства, порожденного этой неожиданной картиной. Мне понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя. Одна лестница полностью исчезла, другая заросла травой и стала такой шаткой, что сделалась опасной. Более половины дома лежало в руинах, остатки стен были оставлены валяться там, где упали. С бань исчезли крыши, а некоторые бани превратились в кучи мусора. Те части дома, которые еще стояли, тоже были лишены пола или крыши. Разруха и распад во всем! Во дворе пышно разрослись все виды сорняков. Не осталось ничего, что напоминало бы зрителю о былом великолепии этого места.

Я упомянула здесь, в последних строках своей книги, о главе нашей семьи на Занзибаре и теперь чувствую искушение рассказать о еще нескольких эпизодах из его жизни. Мне очень больно выставлять на позор кровного родственника: несмотря на то что я прожила много лет вдали от моего народа, и независимо от жестокости Баргаша ко мне, однажды рискнувшей жизнью и имуществом ради его успеха, во мне по-прежнему живет неистребимая любовь к семье. Но Сеид Баргаш не имеет ни капли сострадания ни к своим подданным, ни к своей ближайшей родне.

Всем на Занзибаре известно, что, взойдя на трон, он без повода и без всяких оснований заточил в тюрьму своего следующего по возрасту брата, Халифу. Несчастный Халифа много лет мучился, закованный в кандалы. Почему? Никто не смог объяснить. Возможно, Баргаш боялся, что Халифа, как его ближайший наследник, мог возглавить заговор, как когда-то он сам замышлял заговор против Маджида. Когда одна из сестер, которую он оскорбил, отправлялась в паломничество в Мекку, Баргаша стала мучить совесть, и он стал вымаливать у нее прощение: он боялся, что будет проклят в святом городе пророка. Но сестра отказывалась простить его до тех пор, пока он не выпустил на свободу своего невиновного брата.

Однако Баргаш продолжал следить за Халифой и его друзьями. Узнав, что один из близких друзей его брата щедро наделен земными благами, он вспомнил, как раньше был важен для него самого союз с богатыми вождями, и решил лишить своего предполагаемого наследника такой ценной поддержки. Он послал за другом Халифы и сказал ему – если передавать только основное содержание – вот что: «Я слышал, что ты намерен продать свои плантации. Скажи мне, сколько ты хочешь за них, поскольку я хотел бы приобрести их». – «Это, должно быть, ошибка, – ответил его собеседник. – Я никогда не думал продавать свое имущество». – «Но тебе будет выгодно продать мне твою землю. Поразмысли над этим», – произнес в ответ султан.

Вскоре этого человека снова вызвали к султану, и он еще раз объяснил, что не собирается ничего продавать. В этот раз он услышал окончательный ответ: «Твои намерения ничего не значат. Я даю тебе пятьдесят тысяч долларов. Вот распоряжение о выдаче этих денег». Несчастный друг Халифы в расстройстве попрощался с султаном, вышел от него – и получил еще более тяжелый удар. Когда он попытался получить деньги по султанскому распоряжению, ему сообщили, что деньги будут выплачиваться в течение двадцати лет, по две тысячи пятьсот долларов в год. Этот человек оказался разорен, чего и добивался султан.

Вот еще один случай, который заставляет меня краснеть от стыда и наполняет мое сердце жалостью. Об одной из моих сестер кто-то распространил злую клевету, будто бы она влюблена в кого-то, кого Баргаш не желал иметь своим зятем. Султан пришел к ней с обвинениями. Она возражала, заявляя, что ничего не знает об этом деле, но напрасно. Этот «любящий брат» лично нанес родной сестре пятьдесят ударов тростью. После них она целый месяц пролежала больная в постели и потом еще долго страдала от последствий столь грубого обращения. Несомненно, когда-нибудь он прикажет читать молитвы на ее могиле, как на могиле своей жены-черкешенки.

Часто можно слышать, как европейцы хвалят султана Занзибара за приветливость и учтивость. По тому, что я о нем написала, можно судить, каков он на самом деле. Несомненно, в глубине души он ненавидит уже одно слово «европеец» сильнее всего на свете. А что касается его мнимой дружбы с Германией, то, я думаю, у Германского Восточно-Африканского общества есть достаточно доказательств, которые опровергают его заверения.

Легко можно понять, что я немногого ждала от Сеида Баргаша в деле удовлетворения моих личных требований. Газеты распространили сообщение, что я будто бы вернулась в Германию, полностью завладев всем своим наследством, состоявшим из выручки от продажи двадцати восьми домов. Это вымысел. Я не получила ни гроша. Мои требования – которые признал справедливыми даже британский генеральный консул, а это много значит – остаются неудовлетворенными и сегодня. Колоссальную сумму шесть тысяч рупий (около пятисот фунтов стерлингов), которую мой богатый брат предложил мне в качестве отступного, я с благодарностью отвергла. С тех пор как Баргаш взошел на престол, умерли пять моих братьев, пять сестер, моя тетя Айша, три племянницы, один племянник и богатая мачеха, и я имею право на долю имущества каждого из них. Султан отказался от примирения со мной, которого в ничего не значащих выражениях потребовало германское правительство. Он, должно быть, поздравлял себя с удачей, когда мои личные дела были отодвинуты в тень политическими вопросами.

И еще одна неприятность. Каждый, кто хорошо знает Занзибар, прекрасно понимает, что султан правит лишь в мелочах, а остальными делами занимается британский генеральный консул, о котором даже его враги справедливо отзываются как о великом мастере дипломатии. Если бы я была так же незнакома с практикой и стратегией дипломатии, как десять лет назад, и принимала за чистую монету каждое красиво звучащее слово, я, вероятнее всего, поверила бы тому, что генеральный консул сказал одному старшему офицеру германского флота.

А сказал он, что, к своему величайшему сожалению, не был в состоянии ничего сделать для меня, потому что, к несчастью, в этом квартале года ему не представилось ни одной возможности увидеться с султаном и передать мои пожелания. Вскоре я узнала, что за две недели до этого разговора этот джентльмен провел с султаном несколько дней в одном из его имений. Говорят также, что дворец султана связан с генеральным консульством его величества короля Великобритании телефонным проводом и эта линия связи активно работает.

Приближаясь к Занзибару, я очень сомневалась в том, что меня ждет там теплый прием. Я не ожидала, что мой брат полностью откажется выполнить желания немцев, и я не ошиблась. Я была готова к тому, что он будет только терпеть мое присутствие на острове из уважения к Германии. Его злодейское обращение с остальными моими братьями и сестрами явно не предвещало мне дружескую встречу с его стороны. Но был другой вопрос: как воспримет мое появление народ? К счастью, на него я могу ответить, что люди приняли меня тепло и сердечно. Арабы, индийцы и коренные местные жители – все вместе горячо просили меня провести остаток моих дней на Занзибаре. Этим подтверждается мое предположение о том, что у них не было религиозных предрассудков против меня из-за моего перехода в христианство. Один араб даже сказал, что всегда считал меня дочерью моего отца, что мой переход в другую веру был предначертан с начала мира, что и мой отъезд, и мое возвращение произошли по воле Бога. «А теперь, – добавил он, – вы и ваши дети, конечно, останетесь у нас».

Такие доказательства любви и преданности и вместе с ними – бесконечная радость оттого, что я снова увидела свою дорогую родину, давали моей душе силы выдержать многие тяжелые часы, наполнили мою поездку счастьем, которое я буду ощущать всю жизнь, и я могу лишь вновь смиренно восхвалить Бога за Его великие доброту и милосердие.

Мой второй отъезд с родины не обошелся без тяжелой душевной боли, которую разделили со мной мои друзья. Их прощальное письмо, написанное на арабском языке, было прислано мне в Германию. Его дословный перевод станет хорошим завершением моей книги.

Они уехали отсюда, не сказав мне, что уезжают.
Это разбило мое сердце и наполнило душу
испепеляющим огнем;
О, если бы я мог прижаться к ним, обняв их за шею,
когда они покидали нас…
О Господин Вселенной, сведи нас вместе, прежде чем мы умрем,
Хотя бы всего лишь за несколько дней до смерти!
Если мы будем живы, мы встретимся снова,
А когда мы умрем, бессмертная часть нас продолжит жить.
О, если бы я был птицей!
Тогда я с тоской полетел бы вслед за ними.
Но как может улететь птица, у которой подрезаны крылья?





Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке