Глава 8

Сага о Фионне

Самыми известными персонажами в саге о Фионне после смерти отца Фионна Кумала являются Фионн, его сын Ойсин, его внук Оскар, его племянник Диармайд с его «балл-сейрк», или «пятном красоты», которому никакая женщина не может противиться; Фергус, знаменитый своей мудростью и красноречием; Каойлте Мак Ронан, быстрый; Конан, комический персонаж саги; Голл Мак Морна, убийца Кумала, но позже преданный друг Фионна, а также множество менее важных персонажей.

Персонажи саги о Фионне, подобно героям других саг и эпосов, главным образом охотятся, сражаются и занимаются любовью. Они воплощают в себе многое из кельтского характера – живость, доблесть, доброту, нежность, а также хвастовство и огненный темперамент. Датированная с языческих времен, сага проливает мало света на языческие верования, но открывает многое относительно нравов того периода. Здесь, как и всегда у древних кельтов, женщина является чем-то большим, чем просто рабыней, и занимает сравнительно высокое место. Различные части саги, подобно частям финской «Калевалы», всегда существовали отдельно, а не как единый эпос, хотя всегда имели определенное отношение друг к другу. Лоннрот (в Финляндии) смог, добавив некоторые собственные соединяющие ссылки, придать «Калевале» единство, а Макферсон мог бы сделать это с сагой о Фионне, вместо того чтобы трансформировать и подать целое в духе сентиментального повествования XVIII века, – какое благо сделал бы он для кельтской литературы! Различные части саги принадлежат различным столетиям и происходят от различных авторов. Все, однако, наполнено духом традиции Фионна.

Невозможно датировать начало саги, поскольку добавления делались вплоть до XVIII века; поэма Майкла Комина об Ойсине в Тир на н-Ог была составной частью ее, как и любые из более ранних частей. Ее содержание частично существуют в письменной форме, но в гораздо большей степени – в устной. Многое написано в прозе, и есть значительная поэтическая литература типа баллад, а также сказок, ставших вполне кельтскими, где Фионн и остальные герои были главными действующими лицами. Сага воплощает кельтские идеалы и надежды; это была литература кельтского народа, на которую было потрачено все богатство кельтского воображения; мир мечты и фантазий, в который они всегда могли войти и радоваться этому. Однако, несмотря на раздельность частей саги, она сохраняет некоторое единство, и это обеспечивается построением саги, повествованием о происхождении героев и о великих событиях, в которых они участвовали, рассказам о гибели и последних появлениях и о прекращении существования группы Фионна.

Историческая точка зрения на фианов выработана летописцами Китингом, О'Курри, доктором Джойсом и доктором Дугласом Хайдом. Согласно этой точке зрения, они были своего рода военной милицией, поддерживаемой ирландскими правителями, которая занималась охраной престола и защитой страны. Круглый год фианы они были расквартированы среди народа и жили, занимаясь охотой. Насколько люди приветствовали это расквартирование, не говорится. Их метод приготовления дичи, добытой на охоте, был известен всем примитивным народам. В земле рыли ямки; в них помещали раскаленные камни, а на камни клали оленину, обернутую в осоку. Затем яму закрывали сверху, и в назначенное время мясо становилось готовым. Тем временем, прежде чем садиться за еду, герои участвовали в сложном ритуале одевания. Их ложа были составлены из нескольких уровней хвороста, мха и тростника. Фианы делились на катхи (catha) по три тысячи человек, у каждой тысячи – по командующему, и свой офицерский состав – у каждой сотни, каждых пятидесяти и каждых девяти человек – структура, мало чем отличающаяся от структуры войска древних перуанцев. Каждый кандидат на посвящение в войско должен был подвергнуться самым суровым испытаниям, которые могут поспорить в серьезности с испытаниями у американских индейцев, и вполне вероятно, все это – подлинные, хотя и преувеличенные реминисценции о фактических испытаниях на выносливость и ловкость. После признания кандидат был должен соблюдать некоторые табу, например выбирать жену не за ее приданое, подобно остальным кельтам, а исключительно за ее добрый нрав, не насиловать женщин, не убегать, когда нападают менее девяти воинов, и т. п.

Все это может отражать подлинные традиции воинов, с преувеличениями в деталях и количествах. У некоторых выдающихся героев, возможно, были имена, полученные от имен героев какой-нибудь существующей саги или соответствующие им. Но по мере того как проходило время, они стали столь же неисторическими, как и их идеальные прототипы; вокруг их имен выкристаллизовались ходячие мифы и истории; их имена давали персонажам существующих народных сказок. Это могло бы объяснять расхождение между «историческими» и романтическими аспектами ныне существующей саги. Однако мы не можем не видеть, что то, что объявляется историческим, полно преувеличений, и, несмотря на защиту доктора Хайда и других патриотов, в саге мало исторических фактов. Даже если они присутствуют, это наименее важная часть саги. Что важно, так это то – девять десятых от всего, – что «не является истинным потому, что не может быть истинным». Оно принадлежит области сверхъестественного и нереального. Но персонажи, девять десятых поступков которых принадлежат этой области, должны сами иметь тот же характер и по этой причине быть тем более интересными, особенно когда мы вспомним, что кельты твердо верили в них и их подвиги. Миф о Фионне, как и все мифы, разрастался по мере того, как проходило время, и историческое ядро, если оно когда-либо было, утонуло и потерялось. Во всей саге фианы нечто большее, чем простые смертные, даже в тех самых частях, которые объявляются как исторические. Они гиганты; их история «изобилует сверхъестественным»; они становятся идеальными образами кельтской легенды, отбрасывающей их гигантские тени на тусклый и туманный фон прошлого. Поэтому не следует довольствоваться тем, чтобы принять, что персонажи, именуемые как Фионн, Ойсин, Диармайд или Конан, когда-либо существовали, а то, что мы знаем о них, теперь является чистым мифом.

Имея в виду то, что они заветные герои народного воображения в Ирландии и Шотландском нагорье, мы должны теперь задаться вопросом: а были ли они кельтами по происхождению? Мы уже видели, что кельты были в Ирландии народом-завоевателем, принесшим с собой свою собственную религию и мифологию, свои собственные саги и истории, отраженные теперь в мифологическом цикле и цикле о Кухулине, которые нашли себе пристанище в Ирландии. Кухулин был героем саги, которая процветала скорее среди аристократического и просвещенного класса, а не среди народа, и существует несколько народных историй о нем. Но сага о Фионне всегда была популярна именно среди народа, и на каждого крестьянина, который мог рассказать историю Кухулина, приходится тысяча тех, кто мог рассказать о Фионне. Завоеватели часто принимают верования, традиции и нравы коренного народа после того, как прекращаются военные действия, и если у докельтского населения был популярный герой и сага о нем, то возможно, это было принято кельтами или их более низшими классами. Но в процессе этого герои, должно быть, полностью кельтизировались, подобно самим аборигенам; им были даны кельтские имена, или они, возможно, были связаны с кельтскими персонажами, подобно Кумалу, и содержание саги со временем было приспособлено к представлениям и легендарной истории кельтов. Таким образом, мы могли бы объяснить тот факт, что сага о Фионне в значительной степени оставалась без примеси мифологического цикла и цикла о Кухулине, хотя его герои были приведены в соответствующие отношения со старыми богами. Таким образом, мы могли бы также объяснить большую популярность саги о Фионне по сравнению с сагой о Кухулине среди крестьянства, в чьих венах, должно быть, текло много коренной крови как в Ирландии, так и Нагорье. Другими словами, это была сага некельтского народа, жившего как в Ирландии, так и в Шотландии. Если кельты из Западной Европы заняли запад Шотландии в очень раннее время, они, возможно, были так малочисленны, что их собственная сага или саги умерли. Или если кельтское завоевание Западного нагорья началось поначалу из Ирландии, ирландцы, возможно, были неспособны навязать там свою сагу о Кухулине или если бы они уже сами приняли сагу о Фионне и опять обнаружили ее в Нагорье, то они еще больше прибавили бы к тому, что уже привилось там. Это лишило бы основания теорию, что сага о Фионне была занесена в Шотландию из Ирландии, и это объяснило бы ее популярность в Нагорье, а также тот факт, что многое в истории Фионна применимо к Нагорью так же, как и к ирландским окрестностям, в то время как многие топонимы в обеих странах имеют фианское происхождение. Наконец, эта теория объяснила бы существование столь многочисленных сказок, касающихся Фионна и его людей, и столь малочисленных о Кухулине.

Следует отметить, что, хотя, с точки зрения летописцев, сага принадлежит определенному историческому периоду, при рассмотрении ее самой по себе выясняется, что она зародилась в эпоху мифов, и, хотя фианы рассматриваются как защитники Ирландии, их враги обычно сверхъестественные существа, а сами они действуют в магических обстоятельствах. Они также связаны с неисторическими Туата Де Дананн; они борются с ними или за них; они влюбляются или женятся на их женщинах; а некоторые из богов даже становятся членами круга фианов. Диармайд был любимцем богов Оэнгуса и Мананнана, и, когда он оказывался в ужасных обстоятельствах, они помогали ему. Таким образом, мы находимся в чудесной стране мифа, а не на твердой платформе истории. Есть некоторое подобие между сагами о Кухулине и Фионне, но это подобие не больше чем существующее между всеми другими сагами повсюду. Обе саги содержат сходные события, но это – типовые эпизоды, имеющие в качестве универсального основания древние религиозные воззрения, приспособленные к персонажам отдельных саг. Следовательно, мы не должны предполагать вместе с профессором Виндишем, что мифические события саги о Фионне получены из цикла о Кухулине.

Персонажи, против которых борются Фионн и его люди, показывают мифическую природу саги. Как защитники Лейнстера, они сражаются с людьми Ульстера и Коннахта, но воюют также против заморских захватчиков – лохланнов. Хотя под именем «Лохланн» может подразумеваться любая земля за морем, подобно уэльскому Ллихлину, вероятно означающему «легендарную землю под озерами или волнами моря» или просто обитель враждебных сверхъестественных существ. Лохланны были бы, таким образом, двойниками фоморов, а борьба фианов с ними отражала бы старые мифы. Но с учетом скандинавских вторжений настоящими лохланнами стали бы скандинавы, против которых Фионн и его люди боролись, как Карл Великий против магометанцев, что, очевидно, невозможно. Профессор Циммер, однако, предполагает, что сага о Фионне приняла свою форму в период норвежской оккупации начиная с IX века. Фионн наполовину норвежец, наполовину ирландец, и он является эквивалентом Кайтила Финда, который командовал ирландцами-отступниками в IX веке, в то время как Ойсин и Оскар – это норвежские Асвин и Асгейрр. Но трудно понять, почему тот, кто был наполовину норвежец, должен был стать избранным героем кельтов в ту самую эпоху, когда норвежцы были их жестокими врагами, и почему Фионн, если он норвежского происхождения, борется против лохланнов, то есть норвежцев. Можно также задаться вопросом, почему заимствование затронуло только эту сагу, а не мифы о богах. Никакой другой исследователь кельтов не оказал поддержки этой блестящей, но дерзкой теории. С другой стороны, если сага имеет норвежское сродство и если по происхождению она докельтская, то это сродство можно разыскивать в более ранней связи Ирландии со Скандинавией еще в бронзовом веке. В Ирландии была тогда процветающая цивилизация, и она экспортировала красивые золотые украшения в Скандинавию, где они обнаруживаются до сих пор в залежах, принадлежащих бронзовому веку. Эта процветающая цивилизация была погублена вторжением кельтских варваров. Но если скандинавы заимствовали золотые и художественные украшения из Ирландии и если сага о Фионне или ее часть уже существовали, то почему они не могли позаимствовать некоторые из событий, или почему, с другой стороны, некоторые эпизоды не должны обнаруживать их путь с севера в Ирландию? Однако мы должны также учитывать, что сходные события, возможно, происходили в обеих странах полностью независимо.

Разнообразное содержание саги можно напомнить только самым кратким образом. История рождения Фионна принадлежит известному сюжету «Изгнание и возвращение», приложимому к очень многим героям саги и народных сказок, но весьма разработанному в его случае благодаря летописцам. Итак, его отец Кумал, дядя Конна (122–157) захотел жениться на Муирне, дочери вождя друида Конна Taдга. Taдг отказал, зная, что из-за этого брака он потеряет свое наследственное место. Кумал захватил Муирне и женился на ней, и правитель по просьбе Тадга послал против Кумала войско. Кумал был убит; Муирне сбежала к его сестре и родила Демни, впоследствии известного как Фионн. Возможно, в соответствии с древним матриархальным обычаем подчеркивается происхождение Фионна от его матери, в то время как он родственен древним богам, поскольку Тадг был сыном Нуаду. Это сразу указывает на мифический аспект саги. Кумал, возможно, тождествен богу Камулосу. Вскоре Фионн, теперь грабитель и преступник, появился во дворе Конна и в ту же ночь убил одного из Туата Деа, который ежегодно приходил и разрушал дворец. За это он получил свое законное наследство – власть над фианами, которыми ранее руководил Кумал. Другое событие из юности Фионна показывает, как он обрел свой «палец познания». Считалось, что съедение некоего «лосося познания» давало вдохновение, идею, что, возможно, происходило от древних тотемических верований. Бард Финесес, поймав одного из желанных лососей, заставляет своего ученика Фионна приготовить его, запретив ему пробовать его. Но когда Фионн переворачивал рыбу, он обжег большой палец и засунул его в рот, получив таким образом дар вдохновения. После этого ему достаточно было только пососать свой большой палец, чтобы получить тайную информацию. В другой истории повествуется, что вдохновение уже находится в его большом пальце, как сила Самсона в его волосах, но этот дар вдохновения был также в зубе Фионна, под которым после ритуальной подготовки он должен был поместить свой большой палец и пожевать его.

У Фионна было много жен и любовниц, одна из них, Саар, стала матерью Ойсина. Саар была превращена неким друидом в лань и сбежала из дома Фионна. Намного позже он нашел в лесу ребенка-зверя и узнал в нем своего сына. Он воспитывал его до тех пор, пока не исчезла его звериная натура, и назвал его Ойсин («молодой олень»). Вокруг этой легенды о рождении возникло множество историй – несомненный признак ее популярности. Известность Ойсина как поэта далеко превзошла известность Фионна, и Ойсин стал идеальным бардом кельтов.

Гораздо более трагической является история страсти Диармайда и Грайнне, с кем был обручен Фионн. Грайнне наложила на Диармайда запрет, и он не мог сбежать с нею, чтобы не нарушить его, но они сбежали, и в течение многих дней их преследовал Фионн, который наконец настиг их, но фианы вынудили Фионна простить влюбленного героя. Тем временем Фионн ждал случая отомстить. Зная, что одним из наложенных на Диармайда магических запретов был запрет никогда не охотиться на дикого кабана, он пригласил его на охоту на кабана Гулбана. Диармайд убил его, и тогда Фионн предложил ему измерить его длину своей ногой. Щетина проткнула тому пятку, и он упал в мучениях, умоляя Фионна принести ему воду в руках, поскольку, если бы тот сделал это, то исцелил бы его. Фионн принес воды, но позволил ей вытечь из рук. Храбрая душа Диармайда скончалась, и на характер Фионна навсегда легло страшное пятно.

Другие истории рассказывают о том, как несколько фианов были тайно похищены и увезены в Землю за Морями, как позже они были спасены, как Диармайд отправился в Землю под Волнами и как Фионн и его люди были окружены в Волшебном Дворце. Более важными были те истории, которые рассказывают о конце фианов. Это, согласно летописцам, стало результатом их поборов и чрезмерных запросов. Жена Фионна, мудрая женщина, говорила ему, чтобы он никогда не пил из рога, но однажды, мучимый жаждой, он пришел к источнику, забыл про это табу и таким образом приблизил конец. Он столкнулся с сыновьями Уиргренна, которых он убил, и в битве с ними он пал. Вскоре после этого было несколько битв, кульминацией которых стало сражение при Габхре, в котором все, кроме нескольких фианов, погибли. Среди оставшихся в живых были Ойсин и Каойлте, которые дожили до пришествия святого Патрика. Каойлте остался на земле, а Ойсин, чья мать была из народа сидхе, отправился на какое-то время в волшебную страну, а по возвращении присоединился к святому Патрику. Но другая версия дается в поэме Майкла Комина (XVIII век), несомненно основанной на популярных историях. Ойсин встретил королеву Тир на н-Ог и отправился с нею в волшебную страну, где время проходило как сон, пока однажды он не наступил на камень, которого не должен был касаться. Он увидел свою родную землю, и его сердце наполнилось тоской по родине. Королева пыталась отговаривать его, но тщетно. Тогда она дала ему лошадь, предупредив его, что он не должен ставить ногу на ирландскую землю. Он прибыл в Ирландию и обнаружил, что все изменилось. Какие-то маленькие люди тщетно пытались поднять большой камень и попросили незнакомца помочь им. Он спрыгнул с лошади и резко сбросил камень с места. Но когда он обернулся, то увидел, что лошадь умчалась, а он превратился в дряхлого старика. Вскоре после этого он встретил святого Патрика и рассказал ему эту историю.

Большинство историй, сохранившихся в манускриптах XII–XV веков, в сущности, дошли до нас из отдаленной древности, подобно звездам, пульсирующим ясным светом из скрытых глубин космоса. Многие из них существуют как популярные истории, часто дикие и сверхъестественные по форме, в то время как некоторые народные сказки не имеют никаких литературных параллелей. Часть народных сказок с включением фианов как героев имеет множество европейских параллелей. Но вполне вероятно, что, как и в случае с циклом о Кухулине, народные версии могут лучше отражать первоначальные формы саги, чем округленные и отполированные литературные версии. Независимо от того, кем фианы были по происхождению – богами, мифическими героями или реальными персонажами, – вероятно, короткая сага о Хелден возникла в древние времена. Она постепенно расширилась и обогатилась новыми историями, и существующие сказочные предания свободно использовались, и герои сказок стали героями саги. Затем пришло время, когда многие из сказаний были записаны и позже приспособлены к событиям ирландской истории, их герои стали воинами определенного исторического периода или, возможно, были связаны с такими воинами. Но эти герои принадлежали вечному миру, чьи края – «берег старого романа», и это было так, как будто эти герои жили не в какую-то определенную эпоху, а существовали всегда, в течение всего периода существования человечества.

Древнейшее свидетельство отношения церковного мира к этим героям обнаруживается в «Агалламх на Сенорах», или «Беседах Древних». Возможно, оно было составлено в XIII веке, и его автор знал множество легенд о Фионне. Используя традицию, согласно которой Каойлте и Ойсин встретили святого Патрика, он связывает Каойлте со многими историями, обычно соединенными с каким-нибудь топонимом фианского происхождения. Святой и его последователи удивляются огромной высоте фианов, но Патрик окропляет их святой водой, и демоны покидают их. В каждой истории, о которой рассказывает Каойлте, святой говорит: «Успех и молитва, Каойлте. Все это для нас – творение духа и разума, если только это не разрушение благочестия и нарушение молитвы». Но теперь появляется его ангел-хранитель и предлагает ему не только послушать истории, но и заставляет записать их. Он и его спутник-служитель теперь внимают подробному описанию и подбадривают рассказчика аплодисментами. Наконец осуществляется крещение Каойлте и его людей, и благодаря заступничеству святого Патрика родственников Каойлте и самого Фионна выводят из ада. В этом деянии представителям язычества показывают, что значит быть в дружбе с представителями христианства.

Но в балладах Нагорья, собранных в XVI веке священником из Лисморе, как и в ирландских балладах, обнаруженных в манускриптах, датирующихся началом XVII века, святой является кислым и невыносимым духовным лицом, а фианы – в равной степени нетерпимыми и богохульными язычниками. Нет никакой попытки достичь компромисса; святой радуется тому, что фианы находятся в аду, а Ойсин демонстрирует презрение к Богу бритых священников. Но иногда это презрение смешано с юмором и пафосом. Если бы герои из сообщества Ойсина жили теперь, то колокола, книги и пение псалмов монахов мало что сделали бы. Верно, что святой оказывает утомленному старику гостеприимство, но глаза Ойсина слепнут от слез, когда он думает об ушедшей красоте фианов, а его уши страдают от «нестройного звона колоколов, гудящих псалмов и воющих клириков». Эти баллады, возможно, представляют главный аспект отношения церкви к кельтскому язычеству. Как же тогда возникли более обширные «Беседы»? Мы должны обратить внимание на то, что некоторые из баллад имеют умеренный тон. Ойсина побуждают принять веру, и он молится о спасении. Возможно, это означает возбуждение интереса к старым героям, жившим в то время, когда вера была тверда. Не было никакой опасности языческого возрождения, и если бы фианы были христианизированы, то было бы законно изображать их как героических и благородных. «Беседы» символизировали бы высшую точку этого интереса к прошлому среди образованных классов, поскольку среди народа, судя по популярным историям, фианы никогда не рассматривались иначе как в благоприятном свете. «Беседы» восстанавливали достоинство фианов в глазах официального христианства. Они крестятся или освобождены от ада, а по своей собственной природе они добродетельны и следуют высоким идеалам. «Кто или что было тем, что поддерживало вас в жизни?» – спрашивает Патрик. И Каойлте дает благородный ответ: «Истина, которая в наших сердцах, и сила в наших руках, и завершенность в нашей речи». Патрик говорит о Фионне: «Он был королем, провидцем, поэтом, владыкой с многочисленной и великой свитой; нашим магом, нашим знатоком, нашим предсказателем; все, что он говорил, было приятно слушать. Возможно, вы думаете, что это чрезмерное свидетельство о Фионне, что это преувеличение, однако этот человек был выше меня, был в три раза лучше». Каойлте утверждал, что Фионн и его люди знали существование истинного Бога. У них были души истинных христиан. Возросшее понимание ценности более широкого взгляда на жизнь и, по-видимому, знакомство с рыцарскими романами сделали возможным составление «Бесед», но опять же это отражает более богатое представление о язычестве, чем существовавшее со времен первого столкновения христианства с ним в Ирландии.

Борьба убеждений в Ирландии, изменение старого порядка, уступившего место новому, очевидно, запечатлелась в сознании кельтских поэтов и авторов романов. Поэтому мы постоянно слышим о встрече богов, полубогов или героев со святыми новой эры. Часто они кланяются перед крестом, крестятся и постигают христианскую истину, как в «Беседах» и в некоторых материалах цикла о Кухулине. Возможно, часть европейской народной литературы поняла ценность ситуации, отражающей эту встречу религий – старой, готовой исчезнуть, и новой, обладающей свежестью юности.

Действительно ли Макферсон открыл подлинную кельтскую эпопею? Ни один смертный, кроме него, никогда не видел оригинала, но никто не станет отрицать, что многое из его работы основано на собранных им материалах. Он знал некоторые из историй и баллад, бывших в ходу среди народа, возможно, также часть версий ирландского манускрипта. Он видел, что между ними было некоторое единство, и он видел, что это можно было сделать еще более очевидным. Он встроил ходячие сюжеты в эпическую структуру, добавив, выдумав, изменив и сплавив целое в свой собственный британский стиль. Позже он, по-видимому, перевел все это на галльский язык. Он представил миру свою версию и стал знаменитым, но он дал это как подлинный перевод подлинной кельтской эпопеи. Таковым было его ремесло: он был «гениальным шарлатаном». Его гений заключается в создании эпопеи, которую люди готовы были читать, и в том, что он заставил их считать это не его произведением, а творением кельтской героической эпохи. Любой может написать эпопею, но не многие могут написать такую, которую будут читать тысячи, которой будут восхищаться такие люди, как Шатобриан, Гете, Наполеон, Байрон и Кольридж, книгу, в которой будут, так сказать, обобщены устремления эпохи, уставшей от классического формализма. Макферсон познакомил своего читателя с новым миром героических подвигов, романтичных приключений, бессмертной любви, сентиментально выраженных изысканных чувств. Он превратил грубых воинов и прекрасных, но несколько беззастенчивых героинь саги в сентиментальных персонажей, удовлетворявших вкусам эпохи, балансировавшей между носящим парик и напудренным формализмом XVIII века и новыми идеалами, которые должны были последовать. Его «Оссиан» является перекрестком между осуществленными Попом переводами гомеровских «Илиады» и «Одиссеи» и «Чайльд Гарольдом» Байрона. Его герои и героини живут не среди родного вереска, и неясно, поддерживать ли этот образ жизни вместе с Попом или следовать природе вместе с благородными дикарями Руссо и Полом и Вирджинией Сен-Пьера. Прошло то время, когда было ересью сомневаться в подлинности эпопеи Макферсона, но если кто-то еще сомневается, пусть прочтет ее, а затем обратится к существующим версиям, балладам и историям. Он окажется в совершенно другой обстановке и распознает в последней истинную эпическую тональность – ярость и великодушие воина, страшную жестокость, и при этом бесконечную нежность, дикое вожделение, и при этом также и истинную любовь, мир магического супернатурализма, но и точную копию вещей, какими они были в ту отдаленную эпоху. Варварство того времени обнаруживается в этих древних историях: поступки, которые вызывают трепет, характер отношений между полами, которые теперь встречаются только среди дикарей, социальная и бытовая обстановка, несколько аляповатая и отвратительная. И тем не менее, там присутствует дух храбрости, страсти, подлинной жизни; мы оказываемся во власти подлинной мужественности и женственности. Макферсон дает изображение оссиановской эпохи так, как он воспринимал ее, – как эпоху кельтской истории, которая «никогда не была на море или на суше». Даже его призраки – некельтские, туманные и невещественные фантомы, в отличие от имеющих телесную оболочку персонажей саги, которые согласуются с кельтской верой в то, что душа принимает тело в другом мире. Макферсон делает Фионна неизменно успешным, хотя в историях саги его часто побеждают. Он смешивает цикл о Кухулине с циклом об Оссиане, но они, кроме некоторых случайных примеров, в старой литературе совершенно другие. Однако не будь его поэма столь великой, какой она является, хотя и настолько некельтской, она не смогла бы оказать такое влияние на всю европейскую литературу. Те, кто заботится о подлинной кельтской литературе, продукте народа, который любил природу, отважные дела, красоту этого мира, музыку моря и птиц, горы, доблесть мужчин и красоту женщин, все равно найдут все это в саге – либо в ее литературной, либо в народной форме. И благодаря всему этому станет внятным тайный смысл кельтского пафоса и кельтской печали, отдаленный веками отзвук «старых, несчастных, далеких событий и сражений давних».







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке