Глава IV

Борьба за Италию

Расширение территории Рима началось еще при царях. Первоначально совершалось оно за счет ближайших соседей – латинов. В числе прочих латинских городов римляне завоевали и Альба-Лонгу – древнейший центр Лация. К Риму перешли права Альбы на первенство в союзе латинских городов. Общий язык и обычаи способствовали единству этого союза. Но главенствовали в нем римляне. Им принадлежало командование союзной армией, по их усмотрению делились земли и имущества, добытые в совместных войнах.

Ко времени изгнания царей территория римского государства не превышала тысячи квадратных километров. Римской республике понадобилось около двухсот пятидесяти лет, чтобы установить свою власть над всей Италией. Путь к господству был очень трудным и болезненным. Победы давались нелегко и нередко чередовались с тяжелейшими поражениями. Положение Рима осложнялось внутренним противоборством патрициев и плебеев.

Уже в самые первые годы после установления республики римлянам пришлось выдержать серьезные испытания. О них повествуют героические легенды и предания, прославляющие стойкость и благородство римлян.

Царь Тарквиний Гордый, изгнанный из Рима, не желал примириться с потерей власти. После того как его попытка устроить заговор не удалась, он обратился за помощью к этрусским городам. Этруски опасались, что римляне, освободившись от правителей этрусского происхождения, закроют им брод через Тибр. Поэтому на обращение Тарквиния охотно откликнулся царь города Клузия – Порсенна, уже давно искавший повод нанести удар Риму. Он собрал большое войско и предпринял быстрый поход на Рим. Ему удалось с ходу захватить холм Яникул, на котором римляне выстроили укрепление, чтобы держать под контролем подходы к свайному мосту через Тибр.

Увидев вражеские полчища, небольшой отряд римлян, охранявший мост, обратился в бегство. Только один из воинов, Гораций Коклес, не дрогнул. Он встал на пути бегущих и приказал им разрушить мост, заявив, что примет на себя натиск врагов и в одиночку будет держаться, сколько сумеет. Гораций и еще два бойца, которых удержало рядом с ним чувство стыда, отразили первую атаку этрусков. Когда от моста оставалась уже малая часть, Гораций отослал своих спутников в безопасное место, а сам с тем же упорством удерживал наседавших врагов, пока мост не обрушился за его спиной. В полном вооружении он бросился в реку и под градом стрел невредимым переплыл к своим.

Этот героический поступок не позволил этрускам сразу взять город. Порсенна перешел к длительной осаде. В осажденном городе начались болезни и голод. Тогда знатный юноша по имени Гай Муций решил спасти отечество отчаянно смелым поступком. Спрятав под плащом кинжал, он пробрался в неприятельский лагерь, чтобы убить Порсенну. Там как раз выдавали жалованье войскам, и все обращались с вопросами к писцу, сидевшему рядом с царем. Боясь спросить, который из двух Порсенна, чтобы не выдать себя незнанием царя, Муций бросился с кинжалом на писца и убил его. Царские телохранители тут же схватили юношу и приволокли к царю. Муций бесстрашно заявил Порсенне: «Я римский гражданин, зовут меня Гай Муций. Я вышел на тебя как враг на врага, и готов умереть, как готов был убить. Мы, триста римских юношей, объявили тебе войну и поклялись уничтожить тебя. Не бойся войска, не бойся битвы, будешь ты с каждым из нас один на один. То, что не удалось одному, удастся кому-нибудь из остальных». Горя гневом, Порсенна потребовал, чтобы римлянин назвал остальных заговорщиков, и велел развести вокруг костры, суля ему пытку. «Знай же, как мало ценит тело тот, кто жаждет великой славы!» – сказал Муций и неспешно положил правую руку в огонь. И он жег ее, будто ничего не чувствуя, покуда царь не вскочил со своего места и не приказал оттащить юношу. «Ступай отсюда безнаказанно, – вскричал пораженный царь, – ты поступил с собой более жестоко, чем со мной. Желал бы я, чтобы и за меня сражались такие же бесстрашные люди!»


Статуэтка этрусского воина


За этот подвиг благодарные сограждане нарекли отважного Муция почетным прозвищем «Сцевола», т. е. левша. Как гласит предание, Порсенна, опасаясь за свою жизнь, сам предложил римлянам условия мира. Но скорее всего, римляне все же вынуждены были капитулировать и уступить этрускам все свои владения на правом берегу Тибра, а также выдать большое количество заложников.

Этот факт подтверждается легендой о героическом поступке римской девушки по имени Клелия. Она была дочерью консула Валерия Попликолы и оказалась в числе заложниц, отправленных в Клузий. В плену она подговорила своих подруг к бегству. Обманув стражу, девушки бежали, переплыли Тибр и благополучно достигли Рима. Порсенна потребовал выдать беглянок. Чтобы избежать новой войны, римляне вынуждены были согласиться. Но этрусский царь, изумленный храбростью Клелии и ее подруг, даровал свободу всем заложницам. Впоследствии в честь Клелии в Риме была воздвигнута конная статуя.

В последующие сто лет римлянам пришлось сражаться за свое существование с соседними племенами вольсков и эквов, пришедшими с востока, а также продолжать борьбу с этрусками. В начале V в. до н. э. своими подвигами прославился молодой патриций Гай Марций. Еще юношей он отличался замечательной храбростью и стремлением к славе. Ни разу не возвращался он из похода без венка или какой-либо почетной награды. За доблесть, проявленную при захвате Вольского города Кориолы, он получил прозвище Кориолан. Со временем он стал лучшим полководцем Рима.

Марций обладал благородной душой, отличался умеренностью, трудолюбием и в особенности нежной привязанностью к матери, которая воспитала его после смерти отца. Однако, несмотря на большой авторитет среди патрициев и в войске, римский народ отверг его кандидатуру на консульских выборах. Плебеи хорошо знали, как несдержан он в гневе и как презирает простой народ. Надменный Кориолан призывал упразднить должность плебейских трибунов, считая ее источником смут и раздоров в республике. Когда трибуны вызвали его на суд, Кориолан продолжал вести себя дерзко и вызывающе. После бурного разбирательства его осудили на вечное изгнание из Рима. В обиде на сограждан Марций изменил отечеству, перейдя на сторону недавних врагов своего родного города – вольсков. Желая отомстить римлянам, не оценившим его по достоинству, он решил вовлечь их в тяжелую войну с вольсками. И это ему удалось.

Под предводительством Кориолана вольски стали одерживать над римлянами победу за победой. Военный талант Кориолана раскрылся в полном блеске. Вскоре войска вольсков подступили к самому Риму и осадили его. В городе царила растерянность. Народ подозревал патрициев в тайных связях с Кориоланом. Посольство сената, отправленное к нему, ничего не добилось, кроме непродолжительной отсрочки. Тогда римские женщины обратились к матери и жене Кориолана с просьбой отправиться к нему в лагерь и умолить снять осаду с города.

И вот в расположение вражеских войск вступила печальная процессия знатных римлянок во главе с Волумнией, матерью Кориолана, и его женой Вергилией, которая несла на руках двух его малолетних сыновей. Узнав мать, Кориолан решил остаться непреклонным. Но в нем все же заговорило сыновье чувство. Он бросился навстречу матери, обнял ее, потом жену и детей и долго плакал в их объятиях. Волумния умоляла сына снять осаду. «Если ты не хочешь внять моим мольбам и превратить вражду и бедствия в дружбу, – говорила она, – знай, что ты вступишь в родной город, только перешагнув через труп своей матери. Я не должна дождаться дня, когда увижу сына, побежденного согражданами или торжествующего победу над своей же родиной».

Мольбы матери сломили непреклонного полководца, и он воскликнул: «Я снимаю осаду. Ты победила, но эта победа принесет счастье отечеству, а меня – погубит!» Вольски не простили Кориолану эту измену и через некоторое время убили его. Таков был конец Гая Марция Кориолана, римского полководца, ставшего изменником родины. А в память о посольстве женщин, которое спасло Рим, римляне воздвигли храм Женской Удаче.

Исключительно долгой и упорной оказалась война римлян с этрусским городом Вейи – она продолжалась около ста лет, до начала IV в. до н. э. Этот город, располагавшийся за Тибром, недалеко от римской границы, считался одним из самых богатых и сильных в Этрурии. В начале V в. до н. э. вейяне постоянно совершали грабительские набеги на римские земли. Дело доходило даже до того, что они грозили осадой самому Риму. Положение осложнялось нападениями эквов, а также волнениями плебеев в Риме, ослаблявшими дисциплину в римском войске. Из-за этих раздоров между сословиями дело дошло до того, что в одном из сражений с эквами все римское войско, оставив знамена, покинув полководца на поле боя, самовольно вернулось в лагерь. Однако в решающие моменты римляне, несмотря ни на что, умели сплотиться и, забыв о внутренних неурядицах, дать отпор врагу. Так было в консульство Марка Фабия и Гнея Манлия в 480 г. до н. э.


Воины, несущие раненого товарища


Вейяне, к которым присоединились отряды со всей Этрурии, решили воспользоваться ослаблением римского государства и в очередной раз напали на римлян. Римские консулы, не полагаясь на своих воинов, предпочитали отсиживаться в лагере. Видя это, этруски стали приближаться к римскому лагерю и осыпать римлян всевозможными оскорблениями и бранью, чтобы выманить на бой. До того нестерпимо и нагло издевались этруски, что в душах римских воинов ненависть к врагу победила нежелание подчиняться сенаторам и консулам. Воины толпой собираются к палатке консулов и сами требуют дать знак к сражению. Однако Фабий и Манлий не торопились, чтобы промедлением прибавить пыла возбужденным воинам. И вот, когда римляне уже не в силах были дольше терпеть вражеских оскорблений и готовы были поднять открытый мятеж, Фабий, призвав стоявших вокруг солдат к тишине, обратился к своему коллеге: «Я знаю, Манлий, что победить они могут, но не знаю, хотят ли. Поэтому твердо решено не давать знака к выступлению, покуда не поклянутся они, что вернутся из этого боя победителями. Римского консула воины один раз обманули уже в битве, но богов никогда не обманут». Стоявший в первых рядах центурион Марк Флаволей в ответ на эти слова воскликнул: «Победителем я из боя вернусь, Марк Фабий! А если солгу, то пусть обрушится на меня гнев отца-Юпитера, Марса и других богов!» Такую же клятву, каждый за себя, дали и остальные воины.

После клятвы дан был сигнал к выступлению. Грозно, как ни в какой прежде войне, начали битву римляне – так разъярили их враги насмешками, а консулы промедлением. Враги не успели даже прицельно метнуть дротики, как дело уже дошло до неистовой рукопашной схватки. Особенно отличились в этой битве представители рода Фабиев – Квинт и Цезон Фабии, консулы предыдущих лет, братья Марка Фабия: они первыми устремились на врага. Первый из них погиб в бою, как и Гней Манлий. Но победа была одержана, и, как пишет Тит Ливий, «в этот день все, и плебеи и патриции, выказали редкую доблесть и самой блистательной стала слава Фабиев». По возвращении в Рим Марк Фабий, чтобы восстановить доверие плебеев, распределил раненых воинов по патрицианским домам для лечения. И самый лучший уход раненые нашли в домах Фабиев.

Очень скоро Фабии еще раз доказали свое благородство и преданность отечеству. Потерпев поражение, вейяне не успокоились и продолжали совершать разбойничьи набеги на римские земли, пользуясь тем, что римлян постоянно отвлекали нападения эквов и вольсков. Тогда представители рода Фабиев явились в сенат и просили поручить им охрану римских границ от этрусков. Получив дозволение, триста шесть благородных патрициев в сопровождении нескольких тысяч клиентов и друзей выступили в поход при всеобщем восхищении сограждан. Они построили укрепленный лагерь на реке Кремере и около года успешно несли пограничную службу. Несколько раз сходились Фабии в открытом бою с вейянами и одерживали победу. Но однажды этруски заманили римлян в засаду. В неравной битве были изрублены все триста шесть Фабиев. Только один, оставшийся в Риме, не дал угаснуть этому славному роду. Улица, по которой Фабии выступили из Рима, была названа Несчастливой.

С Вейями было заключено перемирие на 400 месяцев. Но после истечения этого срока распри и войны возобновились с еще бoльшим ожесточением. Особенно упорной была последняя война, растянувшаяся на целых десять лет (406-396 гг. до н. э.). В этой войне многое было впервые. Это была первая по-настоящему внешняя война, в которой римляне воевали за пределами латинских земель. В первый раз римляне отказались от обыкновения воевать только летом. Осаждая Вейи, римское войско на протяжении нескольких лет кряду оставалось в походе и зимой. Впервые римские воины, надолго оторванные от родных очагов, стали получать жалованье – стипендий – из государственной казны. Наконец, именно в этой войне у римлян появился первый действительно великий полководец.

Это был доблестный патриций Марк Фурий Камилл, пять раз избиравшийся диктатором и четыре раза справлявший триумф. Еще юношей он стяжал громкую славу в битве с эквами и вольсками. Когда он скакал на коне впереди боевой линии, вражеский дротик попал ему в бедро. Но Камилл не оставил поля сражения, а, вырвав торчащий из раны дротик, вступил в схватку с врагами и обратил их в бегство. Прославился он и как мудрый и твердый государственный деятель. Занимая должность цензора, он заставил неженатых мужчин взять замуж вдов, которых, вследствие непрерывных войн, было очень много, а также обложил налогом сирот, прежде не плативших никаких податей. Эти меры показывают, каких жертв и напряжения требовали военные действия против старинного противника.

На десятый год войны с Вейями сенат назначил Камилла диктатором. Разбив сначала союзников вейян, Марк Фурий приступил к осаде неприятельского города. Видя, что взять его приступом невозможно, диктатор запретил стычки с осажденными и бросил все силы на подкоп городской стены. Когда подкоп был готов, сам Камилл ударил снаружи, заставив врагов подняться на стены. Тем временем небольшой отряд римских солдат прошел через подземный ход и незаметно для неприятелей оказался внутри крепости, прямо под храмом богини Юноны. Тут, если верить преданию, произошел удивительный эпизод. В тот самый момент, когда римляне собирались выйти из подкопа, царь Вейев приготовился принести жертву и прорицатель воскликнул, что победу одержит тот, кто завершит это священнодействие. Услышав это, римские воины немедленно взломали пол, выскочили наружу, схватили внутренности жертвенного животного и отнесли их Камиллу. Город был взят и подвергнут разграблению. Величина захваченных богатств так поразила римского полководца, что он стал молиться Юпитеру, чтобы не слишком дорого заплатил Рим за нынешнюю удачу.

В память об этой победе римляне долгое время сохраняли один любопытный обычай. В завершение праздничных игр разыгрывали шуточную сценку «продажи вейян». Самого уродливого старого калеку, какого только можно было отыскать, наряжали в пурпурную мантию и золотые украшения, а потом продавали как «царя вейян».

В следующем году Камилл добился успеха при осаде еще одного этрусского города – Фалерий. Надо сказать, что успех этот был достигнут не воинским искусством, но исключительным благородством римского полководца. Ведя осаду, римляне не препятствовали детям знатных фалерийцев выходить за городские стены для прогулки и гимнастических упражнений под присмотром учителя. И вот однажды воспитатель решил передать своих учеников в руки римлян, чтобы те, используя их как заложников, добились капитуляции города. Однако благородный римлянин в ответ на это подлое предложение сказал, что великому полководцу подобает действовать в расчете на собственное мужество, а не на чужую подлость. По приказу Камилла с учителя сорвали одежды, связали ему за спиной руки и отправили обратно в Фалерии, а детям раздали розги, чтобы они стегали изменника по дороге в город. Потрясенные справедливостью римского военачальника, граждане Фалерий направили к нему послов с извещением о сдаче.

Достигнутый без кровопролития мир вызвал, однако, недовольство воинов – их расчеты на богатую добычу не оправдались. Плебеи были недовольны также и тем, как Камилл распределил огромную добычу из Вейев, и укоряли его за неслыханную пышность, с какой он справил свой триумф. Не дожидаясь, пока его обвинят в суде, Камилл удалился в изгнание. Но спустя всего пять лет согражданам пришлось горько пожалеть о его уходе.

В 390 г. до н. э. Рим оказался на грани катастрофы. Пока римляне воевали с Вейями, на севере Этрурии утвердились воинственные племена, проникшие на Апеннинский полуостров из-за Альпийских гор. Это были кельты, которых римляне называли галлами – по украшавшим их головы петушиным перьям (по латыни петух – gallus). Своим видом и обычаями пришельцы наводили ужас на жителей Италии. Высокорослые, с косматыми белокурыми волосами, они вместо бород носили длинные усы; в бой шли без доспехов, полуобнаженными, распаляя свою безумную отвагу дикими песнями. Вооружены они были пиками, длинными мечами и громадными щитами. В сражении кельты поднимали мечи над головой, вращали ими в воздухе, а затем со страшной силой обрушивали на врага так, будто рубили дрова. Вожди имели еще и шлемы. Галлы всегда готовы были сдвинуться с места и предпринять грабительский поход. Земледелию они предпочитали разведение свиней и другого скота. Благодаря такому образу жизни кельты расселились по всей Западной Европе, а позже дошли даже до Малой Азии. При всей своей храбрости и силе, они не отличались дисциплиной и стойкостью при неудачах, часто действовали под влиянием сиюминутных побуждений. Однако римляне не сразу узнали слабые стороны кельтов, а при первой встрече с этим народом повели себя очень необдуманно.


Кельтские воины (изображение на бронзовом котле)


После того как в 390 г. до н. э. галлы осадили этрусский город Клузий, его жители обратились в Рим за помощью. Римляне отправили к галлам в качестве послов трех молодых братьев Фабиев. Когда послы спросили, по какому это праву галлы напали на друзей римского народа и требуют у них земли, то услышали высокомерный ответ: «Наше право – в оружии, а для храбрых мужей не существует запретов». Галлы продолжили военные действия. Римские же послы, нарушив международные правила, вступили в сражение на стороне этрусков, а один из римлян даже сшиб галльского предводителя с коня.

Галлы потребовали выдать нарушителей международного права. Оскорбленные полученным отказом, галлы стремительно двинулись на Рим. Наспех собранное римское войско встретило неприятеля недалеко от Рима, там, где в Тибр впадает речка Аллия. Воображая, что имеют дело с дикарями, римские военачальники (а в их числе были и те самые Фабии, из-за дерзости которых началась война) не позаботились ни об укреплении лагеря, ни о путях отхода. Пренебрегли они даже птицегаданиями и жертвоприношениями. В начавшейся битве римский строй не выдержал и первого натиска галлов, бешено бросившихся в атаку с обнаженными мечами. Римляне обратились в паническое бегство. Бoльшая часть их, вместо того чтобы бежать прямым путем в Рим, устремилась в Вейи. Другие погибли в страшной резне на берегу реки или нашли гибель в ее водах. Лишь немногие добрались до Рима и, даже не заперев городских ворот, укрылись в крепости на Капитолийском холме. Такого разгрома с римлянами еще не случалось. День 18 июня навсегда вошел в римский календарь как день траура.

Галлы сами опешили от столь молниеносной победы. Поэтому, опасаясь засады, они не сразу вошли в город. Если бы они не промедлили несколько дней, то римское государство, скорее всего, погибло бы. Римляне за это время успели увезти или спрятать государственные святыни, наскоро собрать в крепости оружие и съестные припасы и разместить там отборных воинов, сенаторов и магистратов. Остальные горожане разбежались кто куда. Только знатные старики-патриции не захотели пережить гибели города. Бывшие триумфаторы и консулы облачились в свои торжественные одежды и уселись на курульные кресла в своих домах. Величественный вид этих старцев изумил вошедших в опустевший город галлов. Какой-то галл вздумал даже погладить одного старика по бороде, чтобы убедиться, что это живой человек, а не изваяние. Но, получив от старика сильный удар жезлом, галл пришел в ярость и убил римлянина. Другие старцы также погибли. Город был разграблен и сожжен на глазах у засевшего в капитолийской крепости гарнизона.


Капитолийский холм


Семь месяцев простояли кельты у подножия Капитолия, надеясь измором принудить его защитников сдаться. Однажды, под покровом ночи взобравшись по скалистым склонам, они чуть было не овладели крепостью. «Они, – рассказывает Ливий, – пробирались на вершину так тихо, что не только обманули бдительность граждан, но даже не разбудили собак... Но их приближение не укрылось от гусей, которых, несмотря на острейшую нехватку продовольствия, до сих пор не съели, поскольку они были посвящены Юноне. Это обстоятельство и оказалось спасительным. От их гогота и хлопанья крыльев проснулся Марк Манлий, знаменитый воин, бывший консулом три года назад. Схватившись за оружие и одновременно призывая к оружию остальных, он среди всеобщего смятения кинулся вперед и ударом щита сбил вниз галла, уже стоявшего на вершине». Подоспевшие соратники помогли Манлию опрокинуть галлов в пропасть.

Так гуси вошли в поговорку как спасители Рима. В память об их подвиге в определенный день по улицам Рима торжественно носили богато украшенного гуся и распятую на кресте собаку. Манлий, прозванный Капитолийским, был удостоен великой по тем временам награды. По единодушному решению всех воинов, каждый принес ему по полфунта муки и по кварте вина. Часового же, заснувшего на посту, сбросили со скалы к неприятелям.

Тем временем остатки римской армии, укрывшиеся в Вейях, воспрянули духом. К ним отовсюду стекались беглецы из захваченного Рима и добровольцы из городов Лация. Собравшимся в Вейях римлянам не хватало только смелого полководца. Тогда-то и вспомнили о Марке Фурии Камилле, который жил изгнанником в городе Ардее. Решено было его вызвать и избрать командующим. Но римляне не были бы римлянами, если бы даже на краю гибели не соблюдали законов и чинопочитания. Для законного назначения Камилла диктатором нужно было сперва запросить сенат, находившийся в то время в осажденной крепости. Нашелся отважный юноша, который, завернувшись в древесную кору, проплыл по Тибру до Рима, вскарабкался по отвесной скале на Капитолий и доложил сенату. Сенатским распоряжением Камилл был освобожден от ссылки и провозглашен диктатором.

Однако пока Камилл готовился к битве, защитники Капитолия, совсем обессилевшие от голода, согласились на переговоры с галлами, которые также страдали от голода и болезней. Галлы согласились уйти за выкуп в 2000 фунтов золота. Когда его стали взвешивать, римляне заметили, что принесенные галлами гири фальшивые. Римляне возмутились, но галльский предводитель Бренн положил на весы свой тяжелый меч и воскликнул: «Горе побежденным!». Унося полученное золото, галлы покинули Рим.

Римским историкам, жившим несколько столетий спустя, трудно было примириться с фактом такого унижения. Поэтому, чтобы удовлетворить патриотическое чувство римлян, они украсили свой рассказ откровенным вымыслом. По их словам, во время спора между римлянами и галлами в воротах города появилось войско Камилла. Диктатор приказал снять золото с весов и, объявив заключенный договор недействительным, гордо заявил варварам, что римляне привыкли спасать отечество железом, а не золотом. На развалинах Рима произошла кровопролитная схватка, а на следующий день уже под городом галлы были полностью разбиты, так что из их числа не осталось никого, кто мог бы сообщить о разгроме. Благодарные сограждане назвали Камилла «вторым Ромулом», новым основателем Рима.

Возвращение Камиллом золота и разгром галлов относятся, скорее всего, к области фантазии. Но достоверно известно, что в последующие годы Марк Фурий Камилл еще неоднократно одерживал победы над вольсками, эквами и этрусками. Избранный диктатором в пятый раз, он в 367 г. до н. э. отразил еще одно нашествие галлов. Очевидно также, что в скором времени после освобождения от галлов Рим был заново отстроен, быстро оправился от опустошения и снова занял господствующее положение в Лации и расширил свои владения в прилегающих областях.

Во второй половине IV в. до н. э. Рим начинает борьбу за подчинение всей Средней Италии. Римляне устремили свои взоры на богатую Кампанию. Ее плодородное побережье и зажиточные города, в первую очередь крупнейший из них Капуя, привлекали также самнитов – самый храбрый и самый воинственный после римлян народ Италии. Самниты обитали в области Самний, расположенной в горных районах центральной части Апеннинского полуострова. Занимались они преимущественно скотоводством, жили в небольших городках и объединялись в племенной союз, который, однако, не имел такого единого крупного центра, каким был Рим в Лации. На протяжении V-IV вв. до н. э. самниты овладели почти всей Южной Италией, а также заняли Апулию на ее восточном побережье.

Столкнувшись в Кампании, римляне и самниты повели длительную упорную борьбу. Это противоборство продолжалось с перерывами более пятидесяти лет. В него оказались втянутыми и другие племена Средней и Северной Италии – этруски, эквы, галлы и другие. Особенно долгой и ожесточенной была Вторая Самнитская война 326-304 гг. до н. э. Поводом к ней стало стремление римлян завладеть греческим городом Неаполем, важным центром на кампанском побережье.


Самнитский воин


Война началась с блестящих успехов римлян, предпринявших ряд походов в Самний и Апулию. Во время одного из этих походов, в самом начале войны, произошел один очень примечательный конфликт между диктатором Луцием Папирием Курсором и его заместителем, начальником конницы Квинтом Фабием Руллианом. Диктатор Папирий должен был отправиться в Рим для проведения повторных птицегаданий, так как, по мнению жрецов, перед походом они были проведены неправильно. Уезжая, Папирий приказал начальнику конницы в его отсутствие не вступать в схватку с врагом. Но молодой Квинт Фабий, узнав через лазутчиков, что в неприятельском войске после отъезда римского командующего воцарилось беспечное настроение, завязал бой с самнитами. Сражение было блестяще выиграно: 20 тысяч вражеских воинов остались лежать на поле боя. Не желая делить славу этой победы с диктатором, Фабий отправил донесение о битве не диктатору, а сенату. Кроме того, он сжег все захваченные у врагов доспехи и оружие, чтобы Папирий не мог провезти эту добычу в триумфе.

Оскорбленный диктатор в страшном гневе помчался в лагерь. Прибыв на место, он приказал трубить общий сбор, вызвал к трибуналу[11] начальника конницы Квинта Фабия и обрушился на него с гневной речью: «Как ты посмел, поправ мою власть, при недостоверных гаданиях, при неясности в знамениях, сразиться с врагом?! Как мог ты вступить в бой, вопреки долгу ратному, завещанному нам от предков, вопреки воле богов?!» Не слушая оправданий Фабия, диктатор приказал ликторам сорвать с него одежды и приготовить розги и топоры. Вырвавшись, Фабий скрылся в задних рядах построенного на сходку войска. Но ни мольбы, ни уговоры, с которыми обратились к диктатору солдаты и командиры, прося помиловать отважного юношу, не подействовали на Папирия. Даже угроза бунта не обуздала его гнева. Воспользовавшись возникшим беспорядком, Фабий тайком бежал в Рим и обратился к защите трибунов и народа. Прибывший следом диктатор непреклонно стоял на своем, требуя казнить нарушителя дисциплины. И лишь настойчивые мольбы сограждан, самого Фабия и его старого отца, в прошлом трижды консула и диктатора, заставили Папирия сменить гнев на милость. «Будь по вашему, сограждане, – сказал он. – За воинским долгом, за достоинством власти осталась победа. Не снята вина с Квинта Фабия за то, что он вел войну вопреки запрету полководца, но я уступаю его, осужденного за это, римскому народу и трибунской власти. Так что мольбами, а не по закону вам удалось оказать ему помощь. Живи, Квинт Фабий, дерзнувший на дело, какого и отец бы тебе не простил, будь он на месте Луция Папирия. Мою благосклонность ты вернешь, если захочешь, а римский народ, которому ты обязан жизнью, лучше всего отблагодаришь, если нынешний день научит тебя впредь и на войне и в мирное время подчиняться законам власти».

В эпизоде с Квинтом Фабием дело до казни не дошло, как в случае с сыном консула Тита Манлия, о котором мы говорили в I главе. Но действия и слова Папирия Курсора являются еще одним подтверждением того, какое высокое значение придавали римляне непререкаемой власти полководца.

И Папирий и Квинт Фабий еще не раз отличились в битвах Самнитской войны.

После нескольких поражений самниты дважды просили мира и даже выдали римлянам своего самого храброго военачальника. Но римляне отказывались заключать мир на иных условиях, кроме безусловного признания самнитами римского господства. Тогда в 321 г. до н. э. самниты собрали большие силы и решили биться до конца. Во главе самнитского войска встал талантливый полководец Гай Понтий. В строжайшей тайне Понтий выступил в поход и разбил лагерь у самнитского города Кавдий, рядом с которым пролегало ущелье, называемое Кавдинским. Через своих лазутчиков, переодетых пастухами, он распространил слух, будто самниты всем войском осадили Луцерию, город, который был верным союзником Рима и по своему местоположению являлся ключом к обладанию Апулией. Римские консулы Спурий Постумий и Тит Ветурий поверили этим известиям. Чтобы успеть на помощь жителям Луцерии, из двух дорог они выбрали ту, что была покороче и проходила через Кавдинское ущелье. Оно представляло собой две глубоких теснины, окруженные непрерывными горными кряжами и заросшие лесом. Между теснинами лежали довольно широкая болотистая поляна. Здесь-то и устроили самниты обманутым римским консулам хорошо подготовленную засаду. Римское войско, миновав первую половину ущелья, у входа во вторую наткнулось на завалы из деревьев и огромных камней. Римляне повернули было обратно, но вход в ущелье оказался запертым таким же образом, а на высотах показались самнитские отряды.


Самнитские воины


Римские легионы попали в абсолютно безнадежное положение: помощи ждать было неоткуда, а всякая попытка прорваться означала бы неминуемую гибель всей армии. Только привычка к дисциплине заставила римских солдат возвести укрепленный лагерь, несмотря на злорадные насмешки врагов. Впрочем, и самниты растерялись от своей невероятной удачи. Чтобы принять решение, они даже доставили на телеге в свой лагерь Геренния Понтия, престарелого отца своего предводителя, славившегося умом и проницательностью. Он предложил на выбор военного совета два прямо противоположных решения: или как можно скорее отпустить римскую армию, не причиняя ей никакого вреда, или перебить римлян всех до единого. Как объяснил мудрый старец, великое благодеяние обеспечит мир и дружбу с могущественнейшим народом, а смысл второго совета – в том, чтобы избавить от войны многие поколения, ибо после потери целой армии римское государство не скоро вновь соберется с силами.

Однако самнитские вожди, опьяненные успехом, решили иначе. Они предложили довольно умеренные мирные условия, но потребовали от ненавистных врагов ради сохранения жизни выполнить унизительный обряд. Раздетые и безоружные должны были они пройти «под игом». Так называлось сооружение из двух копий, воткнутых в землю и покрытых третьим, в виде буквы П[12]. Дружный вопль отчаяния раздался, когда римляне услышали от своих послов об условии врага. Но не оставалось у них другого выхода, кроме как ценой бесчестия спасти отечество, которое предки их выкупили у галлов золотом.

Первыми прогнали под ярмом консулов, сорвав с них их облачение, и всех военачальников в порядке старшинства. Потом по одному прошли легионеры, униженно сгибаясь под брань и насмешки вооруженных врагов. Если кто не выражал своим видом должной униженности, то победители наносили им удары и убивали.

При известии об этой позорной капитуляции все жители Рима облачились в траур. Вернувшиеся из Кавдинского ущелья воины вошли в город ночью и, запершись по домам, не показывались на улицах. Этот тяжелейший позор римляне и столетия спустя вспоминали с содроганием. Но тогда римский сенат проявил исключительную твердость. Заключенный консулами мирный договор не был утвержден. Один из консулов, Спурий Постумий, всю вину за нарушение клятвы, которой скрепил договор, взял на себя и сам предложил, чтобы жрецы-фециалы выдали его и других военачальников самнитам. Самниты, однако, не приняли никого из римлян и даже не казнили заложников, взятых при заключении договора.

Кавдинская победа, таким образом, принесла самнитам вместо мира еще более ожесточенную войну. Военные действия были перенесены в земли самнитов и Апулию. Римляне, учтя горький урок Кавдинского позора, со временем научились успешно воевать в горной местности. Под влиянием стыда и ожесточения они напрягли все силы. Во главе римской армии стал испытанный в боях Луций Папирий Курсор. Его армия двумя частями подошла к Луцерии, где в плену томились взятые в заложники 600 римских всадников, и осадила город. Чтобы снять осаду с Луцерии, самниты вступили в сражение, но были разбиты. Гарнизон Луцерии капитулировал. Папирий восстановил честь римского оружия: семь тысяч самнитских воинов, в одних туниках и без оружия, прогнал он под ярмом. Невредимыми были возвращены и все римские пленники. Папирий же по праву удостоился триумфа.

По словам Тита Ливия, этот вождь даже в те времена, на редкость богатые доблестными полководцами, считался человеком по силе духа и воинским дарованиям способным противостоять самому Александру Македонскому. «Его отличали не только воля и мужество, – пишет Ливий, – но и телесная сила; на редкость быстроногий (откуда его прозвище[13]), он, благодаря силе ног, а может быть, благодаря упражнению, говорят, побеждал в беге всех своих сверстников... и для пешего и для конного военная служба под его началом была тяжелейшей, ибо сам он не знал усталости. Так, однажды всадники набрались смелости просить в награду за успехи освободить их от некоторых обязанностей, и он отвечал им на это: «Чтоб вы не сказали, будто я не дал вам никаких послаблений, так и быть, не растирайте себе зады, спешившись с коней». И была в этом муже громадная властная сила, которой равно покорялись и союзники и сограждане».

После взятия Луцерии в войне произошел перелом, и после упорного сопротивления самниты оставили Кампанию и Апулию. Цепь римских крепостей и военных дорог все теснее охватывала Самний. Не смогли помочь самнитам ни вступившие с ними в союз этруски, ни греки из города Тарента, ни другие союзники. В конечном итоге, в 304 г. до н. э. римляне взяли приступом самнитскую столицу город Бовиан и только тогда согласились заключить мир. По мирному договору самниты должны были уступить римлянам Кампанию и некоторые другие земли, но сохранили самостоятельность в своих исконных областях.

Однако самниты не смирились с поражением, и через шесть лет вспыхнула Третья Самнитская война (298-290 гг. до н. э.). Надежда самнитов на успех подогревалась тем, что на сей раз им удалось составить против Рима сильный союз. К нему примкнули многие народы средней Италии, этруски и даже галлы. Риму пришлось действовать на два фронта: против самнитов и их союзников на юге, против этрусков и галлов – на севере от римских владений. В 295 г. до н. э. самнитская армия сумела, пройдя на север, соединиться с галльскими полчищами около города Сентина в Умбрии. Здесь и разыгралась крупнейшая битва III Самнитской войны. Во главе римского войска стояли оба консула – опытный военачальник Квинт Фабий Руллиан (тот самый начальник конницы, которого чуть было не казнил диктатор Папирий) и Публий Деций Мус. Именно в этой битве Деций, сражаясь против галльской конницы, повторил знаменитый подвиг своего отца: бросившись в гущу неприятелей, он принес самого себя и вражескую армию в жертву подземным богам. Благодаря самопожертвованию отважного Деция и выдержке Квинта Фабия битва закончилась полной победой римлян. Двадцать пять тысяч неприятелей были перебиты, 8 тысяч попали в плен. Правда, и римляне потеряли 9 тысяч бойцов.

После этой битвы союз самнитов с галлами и этрусками распался. И после нескольких лет отчаянного сопротивления измученный многолетней войной Самний заключил мир с римской республикой. Разгром гордого свободолюбивого народа был завершен. Во время Самнитских войн были покорены также малые племена сабинян, вольсков, эквов и другие. Рим оказался господином всей Средней Италии. В землях покоренных народов римляне строили города-колонии, заселяли их своими гражданами. Опираясь на эти колонии, Рим охранял свое господство. Вчерашние враги включались в римско-италийский союз. Они обязывались уступать Риму часть своих земель и поставлять вспомогательные войска.

После Самнитских войн римляне оказались в непосредственном соседстве с греческими городами, расположенными в Южной Италии. Многие из них в это время переживали глубокий упадок и были не в силах противостоять нападениям местных племен. Когда греческий город Фурии в очередной раз подвергся набегам луканцев, его жители, доведенные до крайности, обратились за помощью к Риму.

Посланная на помощь фурийцам римская армия разбила луканцев в большом сражении и вызволила город из осады. После этого целый ряд греческих городов последовал примеру фурийцев и добровольно отдался под покровительство Рима. Однако укрепление римского влияния на южных берегах Италии вызвало крайнее раздражение у Тарента – самого крупного из расположенных здесь греческих городов. Тарентинцы стали искать повода к войне. И однажды, когда десять римских кораблей зашли в гавань Тарента, считавшегося дружественным городом, его жители неожиданно напали на римлян, захватили пять кораблей, их матросов казнили или продали в рабство. Командующий римским флотом погиб во время сражения. Затем тарентинцы захватили Фурии, заставили капитулировать стоявший там римский гарнизон и жестоко наказали фурийцев за их переход на сторону римлян. После этого Рим объявил войну Таренту.

Граждане Тарента были хорошими купцами, но сами воевать не любили и не умели. В первом же сражении в 281 г. до н. э. римляне наголову разбили войско тарентинцев. Однако, не желая уступать Риму, Тарент призвал в Италию Пирра – царя горной страны Эпир, расположенной в северо-западной части Балканского полуострова.


Царь Пирр


Молодой эпирский царь был в высшей степени незаурядной личностью. По матери он приходился родственником самому Александру Македонскому и с юности мечтал сравняться с ним славой. В юные годы Пирр участвовал в походах под началом Антигона, одного из соратников великого завоевателя. Своей отвагой и природным военным дарованием он так восхитил Антигона, что тот на вопрос, кого он считает лучшим полководцем своего времени, ответил: «Пирра, когда наступит его зрелый возраст». Эпироты считали, что Пирр и внешностью своей, и быстротой движений, силой и натиском в бою напоминает Александра. Они прозвали его Орлом и очень любили за честность и прямоту. Одно время Пирр даже занимал престол царя Македонии. Он был не только храбрым воином, но и высокообразованным писателем, автором ученых трудов о военном искусстве. Но в первую очередь был он искателем славы и приключений. Поэтому-то он с такой готовностью откликнулся на приглашение Тарента, обещавшего к тому же предоставить под его командование крупные силы наемников и оплатить расходы на войну. Ему было тесно в его маленьком царстве. Пирр мечтал о грандиозных завоеваниях и о создании на Западе великой державы, подобной той, что создал Александр Македонский на Востоке.


Боевые слоны с башнями


В начале 280 г. до н. э. Пирр высадился в Таренте во главе мощной, но разношерстной армии. Она состояла частью из его собственных войск, частью из македонян и греческих наемников. Всего силы царя насчитывали двадцать тысяч пехотинцев, три тысячи всадников, две с половиной тысячи лучников и пращников, а также двадцать слонов, которых никогда прежде не видели в Италии. Призвал он в войско и многих тарентинцев.

Первое большое сражение произошло у города Гераклеи. Здесь римляне расположили свои главные силы – четыре легиона под командой консула Публия Валерия Левина. Накануне битвы Пирр сам отправился верхом на разведку. Осмотрев опытным глазом охрану, расположение и все устройство римского лагеря, увидев царивший повсюду порядок, он с удивлением сказал одному из своих спутников: «Порядок в войсках у этих варваров совсем не варварский. А каковы они в деле – посмотрим». В начавшемся сражении семь раз сталкивались римские манипулы с фалангой Пирра. Сам царь бился с оружием в руках, делом доказывая, что его слава вполне соответствует доблести. При этом он не терял хладнокровия и командовал войсками так, словно следил за битвой издали. Исход сражения, впрочем, решили слоны: своим видом они испугали лошадей римских всадников и заставили обратиться их в бегство. Вслед за всадниками дрогнула и римская пехота. Если бы один храбрый римский солдат – его звали Гай Минуций – не ранил одного из слонов и тем не привел в замешательство противников, то римская армия была бы совершенно истреблена. Преследуя бегущих, Пирр овладел римским лагерем. Древние историки называют разные цифры потерь. Римляне потеряли убитыми и ранеными 7 или 15 тысяч, а еще 2 тысячи попали в плен. Но и потери Пирра были велики – 4 тысячи самых сильных и храбрых его воинов полегли на поле сражения (а по другим данным – 13 тысяч).

После поражения римлян на сторону эпирского царя перешли многие племена Италии, старые противники Рима, и почти все южные греческие города. Перед Пирром открылся путь для дальнейшего наступления в глубь страны. Он продвинулся до города Пренесте, находящегося в непосредственной близости от Рима. Но римляне не дрогнули. С исключительной энергией они готовились к новым битвам. Старые латинские города и римские колонии сохранили верность Риму и закрыли ворота перед завоевателем. Пробыв в Лации несколько дней, Пирр отвел свои войска на зиму в Тарент. Храбрость римских легионов в сражении произвела на Пирра сильное впечатление. Но еще больше поразила его твердость римлян после поражения. Когда он предложил пленникам, захваченным при Гераклее, поступить к нему на службу, ни один человек на это не согласился.

Эпирский царь решил заключить с римлянами почетный мир и отправил для переговоров искусного оратора и дипломата Кинея. Явившись в Рим, Киней встретился с самыми знатными римлянами, поднес их женам и сыновьям подарки от имени царя. Но этих даров никто не принял. Посланник выступил с долгой льстивой речью в сенате. Его красноречие подействовало на сенаторов, и они заколебались и стали склоняться к заключению мира. Но в этот самый момент в здание сената на носилках внесли Аппия Клавдия, бывшего консула и цензора, который, ослепнув от старости, уже оставил государственную деятельность, но пользовался всеобщим уважением. Приподнявшись с носилок, он обратился к сенаторам с гневной речью: «До сих пор, римляне, я роптал на судьбу, лишившую меня зрения, но теперь, слыша ваши совещания, я жалею, что только слеп, а не глух. Не думайте, что, вступив в дружбу с Пирром, вы от него избавитесь. Вы только откроете дорогу тем, кто будет презирать нас в уверенности, что любому нетрудно нас покорить, раз уж Пирр ушел, не поплатившись за свою дерзость». Эта речь устыдила колеблющихся сенаторов. Сенат передал царю такой ответ: пусть Пирр уходит из Италии и тогда, если хочет, ведет переговоры о дружбе, а пока он остается с войсками в Италии, римляне будут воевать с ним, даже если он обратит в бегство еще тысячу консулов. Римляне и в этой трудной ситуации не изменили своему правилу: мириться с врагом можно только после победы, а не после поражения.

Вернувшись, Киней сказал Пирру, что боится, как бы не пришлось сражаться с неким подобием гидры[14]: ведь римское войско уже вдвое больше, чем было раньше, а в Риме остается еще во много раз больше людей, способных носить оружие. Надеясь все же склонить римлян к миру, Пирр решил проявить милосердие. Он позволил римским пленным отправиться без охраны в Рим на праздник Сатурналий с тем условием, что если римский сенат согласится на мир, они останутся дома. Если же он этого не примет, они должны будут вернуться. Сенат приказал пленникам, отпраздновав, вернуться к Пирру в назначенный день.

Весной 279 г. до н. э. Пирр начал наступление в Апулию, куда навстречу ему выдвинулась 70-тысячная римская армия. Под знаменами эпирского царя было 70 тысяч пехотинцев, более восьми тысяч всадников и 19 слонов. Для отражения слонов римляне соорудили особые колесницы, снабженные жаровнями, длинными копьями и другими приспособлениями. Но они мало помогли в битве, которая произошла близ города Аскула. В первый день после боя победа, скорее, осталась за римлянами. Они вынудили Пирра принять сражение на крутых и болотистых берегах реки, где он не мог ни развернуть строй, ни употребить в дело свою конницу и слонов. Но на второй день царю удалось перенести военные действия на равнину, где он смог полностью развернуть свою мощную фалангу. Римские воины упорно бились мечами против сарисс, не обращая внимания на раны, и держали боевую линию до тех пор, пока в атаку не пошли слоны. Многочисленный легковооруженный отряд, прикрывавший слонов, градом стрел и камней прогнал римских солдат, сражавшихся на колесницах, и открыл путь для огромных животных. Против их натиска воинская доблесть была бессильна. Римляне бежали в свой лагерь, потеряв убитыми до 6 тысяч человек. Правда, и враги лишились трех с половиной тысяч бойцов; в их числе было много военачальников и близких друзей Пирра. Сам царь был ранен дротиком. Когда его поздравляли с победой, он с горечью воскликнул: «Еще одна такая победа – и мы окончательно погибнем!» Такова была знаменитая «Пиррова победа», равнозначная поражению.

Эпирский царь видел, что после всех поражений и потерь римляне отнюдь не пали духом и вновь пополняют свои легионы. Поскольку война грозила затянуться, союзники Пирра стали уклоняться от военных действий. Недовольны были Пирром и в Таренте. Поэтому, когда от греческих городов Сицилии к Пирру прибыло посольство просить о помощи против карфагенян, он воспользовался этим и покинул Италию. Римляне же заключили военный союз с Карфагеном против общего врага, рассчитывая на помощь карфагенского флота. Карфагенянам, однако, нелегко пришлось в Сицилии, когда там появился Пирр, и серьезной поддержки Риму они оказать не могли. Пока Пирр воевал на острове, римляне последовательно покоряли тех италийских союзников царя, которые, храня ему верность, продолжали сопротивление.

В Сицилии Пирр очень энергично взялся за дело и загнал карфагенян на юго-западную оконечность острова. Казалось, еще немного – и он сможет переправиться в Африку для окончательного разгрома противника. Но Пирр был по своему характеру солдатом и повелителем, а не дипломатом. Добившись весомых успехов, он в отношении сицилийских греков повел себя как настоящий надменный самодержец. Его взаимоотношения с греческими городами настолько испортились, что некоторые из них даже подняли мятеж против царя, а другие перешли на сторону карфагенян. Встретив поддержку греков, карфагенская армия перешла в контрнаступление. В этих условиях Пирр счел за лучшее вернуться в Италию, куда его настойчиво призывали самниты и тарентинцы, теснимые римлянами.

У него еще были значительные военные силы, хотя при переправе в Италию карфагеняне удачно атаковали его корабли и немалую часть их потопили. Решающая битва с римлянами произошла в 275 г. до н. э. у самнитского города Беневента. Римское войско под командованием консула Мания Курия Дентата стояло здесь лагерем, ожидая подхода второй консульской армии. Пирр решил напасть на римлян прежде, чем подойдет эта армии. Один из своих отрядов, усилив слонами, он отправил ночью к римскому лагерю. Но при ночном переходе через густой лес этот отряд заблудился и в решительную минуту остался в бездействии. В начавшемся поутру сражении римский полководец, выйдя из лагеря, успешно атаковал передние ряды наступавших врагов и обратил их в бегство. Но когда бой разгорелся уже на равнине, одно крыло римлян было отброшено фалангой и слонами назад, до самого лагеря. Находившиеся в лагерном охранении стрелки не растерялись: они осыпали слонов градом огненных стрел и, выйдя из-за укреплений, забросали их копьями. Разъяренные ранами животные повернули назад, топча наступавших под их прикрытием воинов. Пирр потерпел сокрушительное поражение и с остатками войск скрылся в Таренте. Римляне захватили вражеский лагерь, взяли большое количество пленных и богатейшую добычу. В руки римлян попали и четыре слона, которых Маний Курий провел потом в своем триумфе.

Все планы Пирра рухнули. Вскоре он покинул Италию. В Греции он включился в борьбу за македонский престол, но погиб во время уличного боя в городе Аргосе, получив в голову удар черепицей. Ее метнула с крыши старая женщина, когда увидела, что Пирр готов сразить в бою ее сына. Так погиб этот талантливый полководец, который мог стать действительно великим, если бы обладал в дополнение к храбрости еще и политической мудростью.

Главная причина неудачи Пирра заключалась все же в ином. В борьбе с римлянами гений полководца мог обеспечить сильному противнику ряд блестящих побед, но этого было недостаточно, чтобы выиграть у Рима целую войну. Против той упорной, мужественной энергии, с какой римляне продолжали бороться после понесенных поражений, ничего не могли поделать даже самые выдающиеся полководцы. И численное превосходство врагов, и безумная храбрость, и коварство, и военные хитрости оказывались в конечном счете бессильны против железной дисциплины легионов и твердых устоев римского государства. Как сказал римский поэт Луцилий, «Часто римляне в сраженьях были побеждаемы, Но ни разу – в целых войнах; ну, а это главное». В правоте этих слов мы еще не раз сможем убедиться.








Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке