Глава 11

В начале марта 1942 года 150 летчиков из авиагруппы «Тайнань», которые были разбросаны по всем Филиппинам и Индонезии, вновь собрались вместе на острове Бали. Полная оккупация Индонезии казалась неизбежной. На Бали в качестве оккупационных сил находилась всего одна рота японских сухопутных сил. Термин «оккупация», пожалуй, не совсем уместен здесь, ибо обитатели Бали относились к японцам вполне дружелюбно.

Бали казался настоящим раем. Стояла великолепная погода, местный ландшафт был самым живописным из всех, что мне доводилось видеть на Тихом океане. Вокруг нашего аэродрома все утопало в буйной зелени, а сами мы с огромным наслаждением купались в горячих источниках. На какое-то время полеты были отменены, и мы решили провести хотя бы короткий период с пользой для себя.

Однажды днем мы мирно отдыхали в своем клубе, и вдруг гул тяжелого бомбардировщика, приближавшегося к аэродрому, заставил нас насторожиться. Один из летчиков подбежал к окну и тут же с расширившимися от изумления глазами повернулся к нам:

– Ого! «B-17»! И он заходит на посадку!

Бросившись к окну, мы столпились возле него. В увиденное было трудно поверить! Огромная «Летающая крепость» с выпущенными шасси и закрылками, снизив скорость, заходила на посадку. Я протер глаза, не верилось, что это происходит на самом деле. Откуда мог здесь взяться этот самолет?

Но… он находился прямо перед нами, слегка подскакивая после соприкосновения колес с землей. До слуха донесся визг тормозов. В следующую секунду мы ринулись через дверь наружу, предвкушая воочию убедиться и изучить слабые места в защите мощного американского бомбардировщика. Наверняка это был самолет, ранее захваченный кем-то из наших!

Раскаты пулеметных очередей заставили нас застыть на месте. Огонь вели пулеметчики из роты сухопутных сил! Выходит, самолет не был захвачен! Его пилот по ошибке приземлился на наш аэродром, а какой-то болван из наиболее рьяных солдат открыл по нему огонь еще до того, как он остановился.

Не успели пулеметчики дать и десятка очередей, как оглушительный рев четырех двигателей, запущенных на полную мощность, разнесся над аэродромом. «B-17» пронесся по взлетной полосе и взмыл в воздух, оставив за собой облако пыли. Вскоре он исчез из вида.

Мы оторопели. «B-17», целехонький, уже почти у нас в руках, и такой шанс оказался упущенным из-за какого-то слишком воинственного кретина-пулеметчика! Все вместе мы побежали к армейским укрытиям. Некоторые летчики едва сдерживались. Один из них вышел из себя и заорал:

– Какой болван начал стрелять?

Поднялся возмущенный сержант.

– А что? – спросил он. – Это был вражеский самолет. Нам приказано стрелять по вражеским самолетам, а не встречать их с распростертыми объятиями.

Нам пришлось удержать побелевшего от злости летчика, он был готов убить сержанта. На шум прибежал армейский лейтенант, командовавший солдатами. Узнав о том, что произошло, он низко поклонился и смог лишь промолвить:

– Не знаю, как мне извиняться перед вами за глупость моих людей.

Следующие несколько дней мы проклинали солдат и горевали о потере вражеского бомбардировщика. Сегодня, конечно, этот случай кажется смешным, но тогда, в 1942 году, когда «Летающая крепость» была самым мощным из самолетов союзников, нам было не до смеха.

Шли недели, и напряжение в отношениях между летчиками морской авиации и солдатами гарнизона стало ощущаться все острее. Мы не участвовали в воздушных боях в тот период, и готовы были вспылить по самому незначительному поводу. «Взрыв» произошел в один из вечеров, когда я, лежа на койке, закурил, забыв о светомаскировке.

Почти тут же снаружи раздался голос:

– Немедленно прекрати курение, болван несчастный! Разве тебе неизвестны распоряжения?

Лежащий на соседней койке летчик, пилот 3-го класса Хонда, вскочил и выбежал наружу. В одно мгновение он схватил солдата за горло и стал громко поносить его последними словами. Хонда, мой ведомый, всегда был готов вступиться, если кто-то грубил мне. Я бросился за ним, но опоздал. Хонда вышел из себя, и, прежде чем я успел остановить его, послышался звук удара, и солдат без чувств повалился на землю.

Хонда был в ярости. Он выбежал на летное поле и, стоя на траве, орал во все горло:

– Эй, вы, армейские ублюдки! Вот он я, Хонда. Выходите и деритесь, кретины!

Из казармы выбежали два солдата и ринулись к Хонде. Я увидел, как он улыбнулся, а затем с ликующим криком набросился на солдат. Последовала яростная потасовка, удары сыпались направо и налево, и вскоре Хонда поднялся на ноги и в триумфе застыл над двумя распростертыми на земле телами.

– Хонда! Прекрати! – крикнул я, но это не подействовало.

Из казармы выбежали еще несколько солдат, и Хонда радостно повернулся к ним, готовясь продолжить битву. Но командовавший солдатами лейтенант выбежал вслед за своими подчиненными и быстро загнал их обратно. Он не сказал нам ни слова, но мы услышали, как он бранит своих солдат.

– Идиоты, свиньи, вы находитесь здесь, чтобы сражаться с врагом, – зло бросил он, – а не со своими соотечественниками! И если вам уж так хочется драться, то выберите кого-то, кого вы можете победить. Эти летчики, все как один, самураи, а их хлебом не корми, только дай подраться.

На следующее утро лейтенант зашел к нам в клуб, и мы приготовились выслушивать упреки за свое поведение. Но он лишь улыбнулся и сказал:

– Господа, рад сообщить вам, что одним из наших подразделений в Бандунге на Яве был захвачен полностью исправный бомбардировщик «B-17».

Мы приветствовали эту новость радостным криком. «B-17», на котором мы сможем летать!

Лейтенант поднял руку, призывая нас к тишине:

– К сожалению, из Токио пришел приказ сразу отправить бомбардировщик в Японию. Я получил сообщение о захвате самолета уже после того, как он сегодня утром вылетел на родину.

Это сообщение было встречено проклятиями и вздохами разочарования.

– Но, – поспешил добавить лейтенант, – заверяю вас, что постараюсь получить как можно больше информации о захваченном самолете и предоставлю ее вам. – Он отдал честь и быстро вышел из комнаты.

Мы не надеялись получить сведений о захваченном «B-17». Как всегда, там, где дело касалось отношений между армией и флотом, левая рука не ведала, что делает правая.

Прошла еще неделя, а мы по-прежнему оставались на земле. Даже умиротворяющая атмосфера острова Бали стала действовать на нервы. Возможно, в иных условиях мы и смогли бы получать удовольствие от безделья, но мы прибыли сюда сражаться. Многие годы я только и делал, что учился сражаться, и мне, как и остальным летчикам, хотелось лишь одного – летать.

Однажды утром в казарму вбежал кто-то из летчиков с ошеломляющей новостью. Замена личного состава! Прошел слух, что кое-кого из нас отправят обратно в Японию. Каждый принялся подсчитывать проведенное за пределами родины время.

Мне казалось, что из всех тех, кого отправят домой, первым окажусь я. Я покинул Японию, уехав в Китай, в мае 1938 года, и за вычетом одного года, пока я оправлялся от полученных ранений, пробыл за границей тридцать пять месяцев. Осознав, что вскоре действительно смогу снова увидеть родной дом, я ощутил острую тоску по нему. Весь день я перечитывал пришедшие от матери и Фудзико письма. В них они подробно описывали пышные торжества у нас на родине в честь победы над Сингапуром в феврале, а также другие праздники в ознаменование наших многочисленных побед. Вся Япония гордилась сенсационными достижениями наших войск, в особенности достижениями своих летчиков. Я горел желанием вновь увидеть Фудзико, самую красивую девушку из всех, кого я знал. Мне лишь однажды довелось увидеться с ней, и мысль о том, что возможно – или даже вполне вероятно – она станет моей невестой, наполняла меня радостью.

В отличие от большинства слухов новость о замене личного состава оказалась правдой. 12 марта из Японии прибыл старший лейтенант Тадаси Накадзима и сообщил пилотам эскадрильи, что назначен командиром вместо лейтенанта Эйдзё Синго.

– Лейтенант Синго освобождается от должности в связи с заменой личного состава, – сказал он. – А теперь я зачитаю фамилии летчиков, которым приказано вернуться в Японию.

Наступила мертвая тишина, когда Накадзима начал зачитывать список с фамилиями летчиков. Первой оказалась совсем не моя, как я надеялся, фамилия. Не прозвучала она ни второй, ни третьей. Не веря своим ушам, я слушал, как командир зачитал более семидесяти фамилий, среди которых моей не оказалось. Я терялся в догадках, почему меня исключили из списка летчиков, которым предстояло вернуться в Японию. Ведь я пробыл за границей дольше любого из них!

Позднее я подошел к новому командиру и обратился к нему с вопросом:

– Я понимаю, что моего имени нет среди тех, кого отправляют домой. Не могли бы вы объяснить мне причину этого? Не верю, что я…

Взмахом руки Накадзима прервал меня и улыбнулся:

– Нет, вы не едете домой с остальными. Вы нужны мне, Сакаи. Нас переводят на новую, являющуюся форпостом авиабазу. Мы перебираемся в Рабаул на острове Новая Британия. По моему мнению, вы лучший летчик этой эскадрильи, и будете летать со мной. Пусть другие отправляются домой для защиты нашей родины.

Вот и все. Разговор был закончен. В соответствии с заведенными в военно-морском флоте порядками я не посмел задать больше никаких вопросов командиру. Чувствуя себя самым несчастным в мире человеком, я вернулся в казарму, потеряв всякую надежду когда-нибудь вновь увидеть Фудзико и своих близких. Лишь много месяцев спустя я понял, что, остановив свой выбор на мне, Накадзима фактически спас мне жизнь. Вернувшиеся домой летчики впоследствии были переведены в состав действовавшего в районе атолла Мидуэй оперативного соединения, потерпевшего сокрушительное поражение в сражении с военно-морскими силами противника 5 июня. Почти все покинувшие Бали летчики погибли.

Следующие несколько недель оказались самыми худшими в моей жизни. Еще никогда за столь короткий период мне не приходилось так много болеть и пребывать в подавленном состоянии.

Наш следующий пункт назначения, Рабаул, расположенный в 2500 милях к востоку от Бали, находился слишком на большом расстоянии для перелета на истребителе. Мы ужаснулись, когда вместо отправки туда транспортным самолетом, «летающей лодкой» или быстроходным военным кораблем нашу группу летчиков, подобно скотине, загнали на маленькое, обветшавшее от времени торговое судно. Более восьмидесяти человек набилось на этой зловонной посудине, еле ползущей на скорости 12 узлов. В качестве прикрытия нам выделили всего один небольшой сторожевой корабль.

Еще никогда я не чувствовал себя столь беззащитным перед врагом, как на этом проклятом судне. Нам была непонятна логика действий командования. Достаточно было одной торпеды вражеской подводной лодки или 500-фунтовой бомбы, сброшенной пикирующим бомбардировщиком, и наше утлое суденышко разлетелось бы на куски! Казалось непостижимым, что командование готово рисковать половиной всех находящихся на театре военных действий летчиков-истребителей, к тому же самых опытных, отправив их на этом плавучем «чудище»! Раздосадованный и несчастный, я в конце концов пал жертвой своего подавленного состояния и заболел по-настоящему. В течение почти всего двухнедельного путешествия от Бали до Рабаула я провалялся на своей койке в трюме судна.

Наше следовавшее зигзагообразным курсом суденышко непрерывно скрипело и стонало, раскачиваемое океанскими волнами. Каждый раз, попадая в кильватерную струю несущего охранение сторожевика, оно зарывалось носом в волну и испытывало качку. Условия внутри судна были чудовищными. Жара была нестерпимой. Мы обливались потом в пропитанных влагой, душных трюмах. Запах краски вызывал тошноту, все как один летчики в нашем трюме мучились от морской болезни. Миновав остров Тимор, уже оккупированный нашими войсками, единственный сопровождавший нас корабль изменил курс и исчез вдали. Временами мне чудилось, что я умираю, и это казалось счастливым избавлением от выпавших на мою долю мук.

Но даже наихудшие испытания имеют свои положительные стороны, способные вознаградить за долготерпение. Большую часть путешествия рядом со мной находился молодой лейтенант, недавно назначенный командиром в мою эскадрилью. Лейтенант Дзанити Сасаи был самой яркой личностью из всех, кого я знал. Ему, выпускнику Военно-морской академии, можно было и не вникать в проблемы военнослужащих унтер-офицерского состава. Существовавшее в военно-морском флоте деление на касты было столь строгим, что, даже если бы мы умирали в трюмах, он вполне мог бы позволить себе не заходить в отведенное для нас убогое помещение. Но Сасаи был совсем другим. Он не придавал значения неписаным законам, по которым кадровому офицеру было не положено водить дружбу с простыми призывниками. Когда я, обливаясь потом в горячечном бреду, кричал и стонал, Сасаи, сидя у моей койки, всеми силами старался облегчить мои страдания. Время от времени я открывал глаза и видел его полный сострадания взгляд. Его дружеское расположение и уход помогли мне пройти через все испытания этого трудного путешествия.

Наконец наше судно, пыхтя, дотащилось до гавани Рабаула, главного порта острова Новая Британия. Со вздохом облегчения я выбрался из трюма на причал. В то, что мне пришлось увидеть, верилось с трудом. Если Бали был раем, то Рабаул казался воплощением ада на земле. Нам предстояло базироваться на крохотном, пыльном аэродроме. Это был худший из всех виденных мной аэродромов. В самом конце находившейся в жутком состоянии взлетно-посадочной полосы вырисовывались очертания огромного вулкана. Каждые несколько минут земля начинала дрожать, и вулкан, «тяжело вздохнув», выбрасывал в воздух груды камней и клубы густого удушливого дыма. Позади вулкана маячили мрачные, лишенные растительности горы.

Покинувших судно летчиков сразу отправили на аэродром. Пыльная дорога, по которой мы ехали, была покрыта толстым слоем остывшей магмы и вулканического пепла. Аэродром выглядел заброшенным и производил гнетущее впечатление. Клубы пепла и пыли тянулись вслед за нами. Слышалось недовольное бормотание летчиков, заметивших среди стоящих на летном поле самолетов несколько устаревших бипланов с открытой кабиной и неубирающимися шасси. Чаша моего терпения оказалась переполненной. Я снова почувствовал себя плохо и слег. Лейтенант Сасаи поспешил отправить меня в недостроенный госпиталь, расположенный на холме рядом с аэродромом.

На следующее утро мне пришлось убедиться, что Рабаул отнюдь не являлся, как я считал, местом ссылки. Он не был изолирован от войны, а, наоборот, быстро оказался втянутым в самую ее гущу.

Сирена воздушной тревоги пробудила меня от крепкого после принятия лекарств сна. В окно я увидел с десяток низко летящих над гаванью двухмоторных бомбардировщиков «мародер», с поразительной точностью сбрасывающих бомбы на доставившее нас сюда с острова Бали судно «Комаки Мару». Его команда, занимавшаяся разгрузкой, когда начался налет бомбардировщиков «B-26», разбежалась по причалу и попрыгала в воду. Через несколько минут объятый пламенем корабль начал тонуть. Бомбардировщики, имевшие опознавательные знаки австралийских ВВС, после этого принялись «обрабатывать» взлетно-посадочную полосу и находящиеся на ней самолеты. Три дня подряд продолжались налеты бомбардировщиков на аэродром, во время которых они старались уничтожить любой движущийся объект. Они медленно шли на низкой высоте, и их стрелки, словно на тактических занятиях, вели огонь. Любому, кто не успевал укрыться, грозила опасность, ибо он сразу становился мишенью для нескольких тяжелых пулеметов.

Эти налеты стали для меня лучшим тонизирующим средством. Рабаул обещал настоящее дело, способное вывести меня из ступора, в котором я находился несколько недель, будучи лишенным возможности летать. Я тут же стал умолять врача выписать меня из госпиталя, мои руки стосковались по штурвалу Зеро.

Врач улыбнулся:

– Вы, Сакаи, еще на несколько дней задержитесь здесь. Нет смысла выписывать вас сейчас. Вам просто не на чем летать. Когда появятся истребители, я вас выпишу.

Четыре дня спустя я, значительно окрепнув, покинул госпиталь. Вместе с девятнадцатью другими летчиками мы загрузились в «летающую лодку», прибывшую в то утро. Вскоре мы снова сможем летать, ведь на гидросамолете нам предстояло добраться до авиатранспорта «Касуга», доставившего двадцать новых истребителей Зеро для нашей эскадрильи. Постоянные разведывательные полеты и бомбежки противника не позволили ему войти в гавань Рабаула, и он ожидал в 200 милях у острова Бука, пока гидросамолет доставит нас туда.

Два часа спустя со счастливыми улыбками на лицах мы вернулись в Рабаул на двадцати новых, готовых к бою истребителях. В тот же день самолет-разведчик обнаружил наши истребители на земле и скрылся до того, как мы успели взлететь. Рабаул погрузился в тишину, нарушаемую время от времени шумом вулканических выбросов.

Следующие несколько недель в Рабаул непрекращающимся потоком прибывали истребители и бомбардировщики. Мы быстро накапливали силы для расширявшегося наступления на Австралию и Порт-Морсби на Новой Гвинее. Нам сообщили, что в планы Японии входит полная оккупация Новой Гвинеи.

В начале апреля тридцать летчиков авиагруппы «Тайнань» были переброшены на новую авиабазу в Лаэ на восточном побережье Новой Гвинеи. Возглавлял нашу группу капитан Масахиса Сайто. Вскоре начались самые яростные за все время войны на Тихом океане воздушные бои. Находясь всего в 180 милях от бастиона союзников Порт-Морсби, мы начали с выполнения задачи по сопровождению наших бомбардировщиков, вылетавших из Рабаула для нанесения ударов по объектам противника в этом стратегически важном районе. Война перестала носить односторонний характер. На каждый наш налет на Порт-Морсби следовал ответный удар по Лаэ истребителей и бомбардировщиков союзников. Мужество пилотов союзников и их готовность сражаться удивляли всех нас. При каждом налете на Лаэ самолеты противника удавалось перехватывать, и несколько штук были сбиты или повреждены. Пополняли список потерь союзников и наши атаки Порт-Морсби.

Особо следует отметить готовность летчиков противника вступать в бой, ибо, даже в случае нашего численного перевеса, их истребители всегда рвались в атаку. Также важно отметить, что их истребители по своим летным качествам явно уступали нашим Зеро. И кроме того, почти все наши летчики были закаленными в воздушных боях ветеранами, и это, с учетом превосходных летных качеств наших Зеро, давало нам значительное преимущество. Летчики, с которыми нам тогда приходилось сражаться, были одними из самых мужественных, они практически ни в чем не уступали нашим пилотам, которые спустя три года добровольно вылетали на задания, откуда надежды вернуться не было.







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке