Глава 12

8 апреля вместе с восьмью другими пилотами я вылетел из Рабаула на нашу новую базу в Лаэ. Заходя на посадку, я застонал. Где ангары, ремонтные мастерские, башня диспетчерского пункта? Кроме узкой и покрытой грязью взлетно-посадочной полосы здесь ничего не было. Мне казалось, что я сажусь на палубу авианосца. С трех сторон взлетно-посадочную полосу окружали голые скалы, а с четвертой стороны, откуда я заходил на посадку, она примыкала к океану.

Опередившие нас на несколько дней летчики ожидали нас в конце полосы, пока мы выруливали по ней. Хонда и Ёнэкава, мои ведомые, первыми приветствовали меня.

– Добро пожаловать домой, Сакаи! – улыбаясь, крикнул Хонда. – Самое чудесное место в мире приветствует тебя!

Я посмотрел на Хонду. Тот, как обычно, шутил, хотя мне в этой всеми забытой, грязной дыре было не до смеха. Длина взлетно-посадочной полосы составляла всего 3000 футов, пролегала она под прямым углом к горному склону, заканчиваясь почти у самой воды. Рядом с пляжем находился небольшой ангар, чьи стены были изрешечены пулями и осколками снарядов. Внутри находилось три искореженных австралийских транспортных самолета, повсюду были разбросаны обломки оборудования. Ангар и его содержимое пострадали во время бомбардировок и обстрелов нашими самолетами во время высадки войск месяц назад.

Аэродром в Лаэ был приспособлен австралийцами для доставки припасов и вывоза золотоносной руды, добываемой на рудниках «Кокода», находящихся глубоко в толще гор Оуэн-Стэнли. Добраться до рудников по суше было практически невозможно, так как путь преграждали густые джунгли и крутые горные склоны. В порту царило такое же запустение, как и на аэродроме. Единственное, тоже австралийское, торговое судно водоизмещением 500 тонн, чьи корма и мачта торчали из покрытой грязью воды гавани, затонуло рядом с причалом. Других судов поблизости не наблюдалось. Мое убеждение, что аэродром в Лаэ был самым худшим из всех, не исключая расположенный в Рабауле, крепло с каждой минутой.

Но ничто не могло испортить настроения Хонде.

– Послушай, Сабуро, – не унимался он, – ты прибыл в самые лучшие охотничьи угодья на земле. Пусть этот аэродром и джунгли не вводят тебя в заблуждение. Такой возможности для охоты за «дичью» у нас еще не было. – Он продолжал улыбаться.

Хонда говорил серьезно, ему здесь действительно нравилось. По его словам, в течение трех дней до моего прибытия здесь велись активные боевые действия. 5 апреля четыре истребителя вылетели из Лаэ для сопровождения семи бомбардировщиков, отправленных бомбить Порт-Морсби, и им удалось сбить два самолета противника, потеряв один Зеро. На следующий день вылетело такое же количество самолетов, и их с триумфом вернувшиеся назад пилоты доложили о пяти сбитых самолетах противника. Вчера, 7-го числа, два Зеро перехватили над Саламоа три вражеских бомбардировщика и в непродолжительном бою сбили два из них. Противник довольствовался одним сбитым Зеро.

Для Хонды главным в жизни было действовать. Его не смущал убогий аэродром, откуда приходилось летать, это не имело значения.

Днем мы собрались на инструктаж в командном пункте аэродрома. Командным пунктом его можно было назвать лишь с большой натяжкой. Меньше всего он походил на КП. Он, пожалуй, даже не заслуживал названия «лачуга», ибо не имел стен! Свисающие с тонких балок циновки заменяли собой стены, занавески и двери. В самом помещении едва хватало места для тридцати летчиков, когда они набились туда все вместе. В центре стоял большой, наскоро сколоченный из грубых досок стол. Осветительными приборами служили несколько свечей и керосиновая лампа. Питание для телефонов поступало от аккумуляторов.

После проведенного капитаном Сайто инструктажа мы отправились в свою казарму. Рядом с командным пунктом я заметил все транспортные средства, выделенные для авиабазы: старый, ржавый, скрипучий «форд», видавший виды грузовик и топливозаправщик. Они обслуживали всю базу. Ангаров не было. Не существовало даже башни диспетчерского пункта! Но мое разочарование базой, похоже, не испортило настроения ни Хонде, ни Ёнэкаве. Хонда схватил мешок с моими вещами и весело распевал всю дорогу, пока мы шли в казарму. Ёнэкава по пути знакомил меня с базой.

Расположенные за взлетной полосой зенитные батареи обслуживали две сотни матросов. Таков был полный состав охранявшего аэродром гарнизона. Эти двести человек да еще сто авиатехников и тридцать летчиков – вот и все, что представляли собой силы Японии в Лаэ. За время всего нашего пребывания там, вплоть до захвата Лаэ союзниками в 1943 году, не предпринималось попыток ни улучшить наши условия, ни направить сюда подкрепления из армейских подразделений.

Двадцать унтер-офицеров и три призванных на службу пилота были расквартированы в одной лачуге. Размером это, если его можно так назвать, здание было шесть на девять ярдов. В центре находился большой стол, за которым мы ели, писали и читали. С двух сторон впритык друг к другу стояли койки. Освещалось помещение несколькими свечами. Казарма представляла собой обычную для тропиков хижину, чей пол возвышался над пропитанной влагой землей на пять футов. Заходить в наш «дом» приходилось по шаткой лестнице. За казармой находилась большая цистерна с водой. Летчики разрезали бочку из-под горючего и превратили ее в импровизированную ванну. Существовало неписаное правило, по которому каждый должен был вечером мыться. Еще несколько разрезанных бочек были приспособлены для приготовления пищи и стирки.

Один дневальный дежурил по кухне. Ему приходилось быть расторопным, ибо при приготовлении в одиночку шестидесяти девяти порций в течение дня забот ему хватало. Несмотря на начавшиеся в последующие недели напряженные бои, каждый не забывал стирать свое нижнее белье в приспособленных для этой цели бочках. Пусть мы жили в дыре, но никто не хотел ходить грязным.

Поблизости от стоящих в ряд бочек был отрыт грубый блиндаж, где мы укрывались во время налетов. При внезапном появлении вражеских бомбардировщиков, летевших низко над деревьями, блиндаж в считаные секунды заполнялся людьми, спешившими сюда из казармы, бани или уборной.

Мы были расквартированы в 500 ярдах к востоку от аэродрома и обычно шли пешком или бежали к своим стоявшим на взлетно-посадочной полосе самолетам. Роскошь передвижения на машине была доступна нам, если поступал приказ о вылете по тревоге. Тогда за нами приезжал разбитый «форд».

В 500 ярдах к северо-востоку от аэродрома находилась казарма офицеров. Их жилище было точно таким же, как наше. Единственным преимуществом для них являлось то, что их было всего десять, и в два раза меньшее количество людей могло пользоваться точно такими же, как у нас, удобствами. Командир базы, его заместитель и адъютант теснились в небольшой хижине рядом с офицерской казармой.

За четыре прошедших после прибытия месяца наш ежедневный распорядок оставался почти неизменным. В 2.30 утра объявляли подъем авиатехникам, которые отправлялись готовить наши истребители. Через час дневальные будили летчиков.

Завтракали мы или в казарме, или, в редких случаях, рядом с командным пунктом. Меню было однообразным и почти неизменным. На завтрак мы получали чашку риса, суп из соевой пасты с сушеными овощами и соленья. В первый месяц в целях экономии продуктов рис смешивали с отвратительным на вкус ячменем. Но после четырех недель непрерывных боев ячмень был исключен из нашего рациона. Наше питание в Лаэ было на редкость плохим.

После завтрака шесть летчиков оставались ждать у своих самолетов, их истребители с прогретыми двигателями были готовы к взлету. Их могли поднять по тревоге на перехват, они находились в самом конце взлетной полосы в полной боевой готовности. В Лаэ мы никогда не выполняли заданий по поиску самолетов противника, а о радарах тогда никто и не слышал. Но шесть истребителей в считаные секунды могли поднятья в воздух.

Летчики, не несущие боевого дежурства, находились рядом с командным пунктом в ожидании приказов. За неимением иных, кроме тактики воздушного боя, тем для обсуждения мы коротали время за игрой в шахматы и шашки.

В восемь утра звено Зеро поднималось в воздух для патрулирования. Вылазка истребителей в занятый противником район проходила по кратчайшему маршруту. Если ставилась задача по сопровождению бомбардировщиков, мы летели на юго-восток вдоль побережья Папуа и присоединялись к бомбардировщикам в нашем обычном месте сбора над Буной.

Днем мы обычно возвращались в Лаэ обедать. Возвращаться ради этого вряд ли стоило. Набор блюд был неизменным, и точно такая же пища ждала нас за ужином. Обед состоял из чашки вареного риса и рыбных или мясных консервов. Офицеры питались ненамного лучше. Их рацион был таким же, но пять выделенных в их распоряжение ординарцев изо всех сил старались «маскировать» приготовленную пищу под «различные» блюда.

Помимо регулярного трехразового питания все летчики получали фруктовые соки и различные кондитерские изделия для восполнения недостатка витаминов и калорий.

Вечером, около пяти часов, все летчики собирались на ежедневную зарядку и выполняли обязательный комплекс физических упражнений, призванных помочь сохранить подвижность и быстроту реакции. После тренировки все, кроме находящихся на боевом дежурстве, возвращались в казарму, где ужинали и мылись, а затем проводили два-три часа за чтением или писали письма домой. В восемь или девять часов вечера мы уже ложились спать.

Свой досуг мы организовывали как умели. Летчики частенько брали в руки гитары, аккордеоны или губные гармошки и все вместе исполняли народные песни.

На базе в Рабауле многие местные жители нанимались на подсобную работу, но здесь, в Лаэ, среди подсобных рабочих местных жителей не было. Ближайшая деревня находилась в двух милях от базы, и ни принуждения, ни уговоры не могли заставить ее обитателей рисковать жизнью во время происходивших почти ежедневно налетов. Рев самолетов, пулеметные очереди и оглушительные разрывы бомб вселяли в них животный страх.

Вот такой была авиабаза в Лаэ. Отвратительная еда, строгий и неизменный распорядок дня. Сюда даже письма не доходили, а уж о развлечениях вообще никто не помышлял. Женщины? В Лаэ каждый задавал вопрос: «А кто это такие?»

И тем не менее, наш моральный дух был высок. Разумеется, нам недоставало удобств и даже кое-каких предметов первой необходимости, но причин жаловаться у нас не было. Мы оказались здесь не для удовлетворения своих насущных потребностей, а с тем, чтобы сражаться. И мы хотели сражаться, а иначе зачем было вообще становиться летчиками-истребителями? На Бали, где мы находились в райских условиях, летчики постоянно ворчали. Там мы оставались на земле, отсутствие возможности летать стало худшим из наказаний для нашей эскадрильи.

Не следует забывать, что находившиеся в Лаэ летчики отличались от своих коллег на других авиабазах. Каждый из нас прошел тщательный отбор среди личного состава наших военно-воздушных сил. Наши офицеры собрали здесь тех, чьим единственным желанием было нажимать на гашетку, «вцепившись» в хвост вражескому истребителю.

11 апреля я вновь принял участие в бою. Это стало триумфальным возвращением, ибо в этот день я впервые сделал так называемый «дуплет». Я сгорал от нетерпения в предвкушении боя после почти двухмесячного вынужденного безделья. Накануне, 10 апреля, по графику у меня не было полетов, и я был вынужден остаться на земле, пока другие летчики наслаждались «охотой». Шесть наших истребителей, сопровождавших семь бомбардировщиков в Порт-Морсби, сбили два вражеских бомбардировщика, пытавшихся покинуть аэродром противника, а третий был занесен в число «вероятно сбитых». Позже в тот же день три дежурных Зеро, поднятые по тревоге на перехват нескольких бомбардировщиков противника над Саламоа, сбили один самолет и еще несколько повредили.

11-го числа перед нами была поставлена задача совершить ознакомительный полет. Я и восемь недавно прибывших в Лаэ летчиков поднялись в воздух и, разбившись на тройки, взяли курс на Порт-Морсби. Пролетая вдоль побережья, мы набирали высоту. Погода была отличной, белый песок пляжа был похож на груды муки, разбросанной вдоль побережья острова. Вскоре перед нами замаячила горная гряда Оуэн-Стэнли, возвышающаяся на 15 000 футов над уровнем океана. Несмотря на значительную высоту, снег отсутствовал на вершинах гор, а их склоны были покрыты густой растительностью.

На высоте 16 500 футов мы прошли над горной грядой. И тут же оказались в другом мире: тут находился враг. Я не заметил ни одного судна на безбрежной водной глади Кораллового моря. Спускавшиеся к южному побережью склоны находившихся перед нами гор были более пологими, чем те, рядом с которыми располагался наш аэродром. В остальном все было точно так же.

Через сорок пять минут после взлета у меня под крыльями промелькнула расположенная в Порт-Морсби авиабаза. Я заметил большое количество стоящих на земле самолетов различных типов. Многие из них поспешно пытались убрать с открытого пространства летного поля в укрытия, расположенные в густой растительности джунглей, окружавших аэродром противника. Орудия ПВО молчали – мы, по всей вероятности, находились слишком высоко. У нас была отличная возможность для атаки с бреющего полета: мы могли бы расстрелять находящиеся на земле самолеты еще до того, как их успели бы убрать в укрытия, и спасти от огня наших пушек. Но нам было приказано, совершая ознакомительный полет, вступать в бой только в воздухе и не предпринимать никаких действий против находящихся на земле самолетов.

Мы прошли над Порт-Морсби и повернули к Коралловому морю. Вскоре мы легли на прежний курс и вновь пролетели над авиабазой противника. Нас изумляло, что зенитчики и пилоты противника, похоже, не замечали нашего присутствия и не пытались оказать сопротивления.

Мы снова пролетели над аэродромом, на этот раз солнце находилось позади нас. Медленно кружа в воздухе, мы наконец заметили самолеты противника: четверку «Р-39», первые увиденные мной «аэрокобры». Они летели прямо на нас, заходя слева с расстояния примерно три мили. Пока было невозможно понять, заметили они нас или нет. Я сбросил топливный бак и увеличил скорость, два моих ведомых следовали за мной. Поравнявшись с самолетом нашего командира, я знаками сообщил лейтенанту Сасаи об обнаруженных самолетах и попросил прикрыть нашу атаку. Он махнул рукой вперед:

– Давай. Мы вас прикроем.

Четыре «аэрокобры» ничего не предпринимали. Нам сопутствовала удача. Американские пилоты, которым солнце светило прямо в глаза, не заметили приближения наших истребителей. «P-39» летели попарно, первые два самолета опережали два других примерно на 300 ярдов.

Я дал возможность Хонде занять позицию позади над собой и подал сигнал менее опытному Ёнэкаве следовать прямо за моим истребителем. Вскоре мы оказались всего в 500 ярдах от самолетов противника и стали уходить влево. Через несколько секунд мы были готовы открыть огонь. Если бы солнце продолжало слепить противника, мы могли бы нанести удар даже еще до того, как он обнаружил нас в воздухе.

Уже будучи готовым сделать разворот для атаки, я изменил решение. Если бы я, выходя из пике, снизил скорость при заходе на цель, то утратил бы преимущество, предоставляемое светящим позади меня солнцем. Вместо этого я толкнул вперед ручку управления и стал пикировать, Хонда и Ёнэкава, словно приклеенные, следовали за мной. Мы снизились, а затем после резкого и быстрого виража заняли отличную позицию.

Два идущих последними истребителя оказались прямо впереди надо мной, не замечая нашего приближения. Солнце продолжало слепить пилотов, и я начал сокращать расстояние, выжидая момента, когда промахнуться будет невозможно. Два «P-39» летели почти крылом к крылу, и с расстояния 50 ярдов я прекрасно видел их в своем прицеле. Пора! Я нажал на гашетку пушки, и через секунду с первой «аэрокоброй» было покончено. Снаряды сошлись в одной точке в центре фюзеляжа, куски металла стали разлетаться во все стороны. Фонтан пламени и дыма вырвался наружу.

Я поймал в прицел второй «P-39», снаряды, снова точно попавшие в цель, разнесли самолет на куски. Обе «аэрокобры», потеряв управление, устремились к земле.

Выровняв свой Зеро и сделав крутой вираж, я приготовился зайти прямо сзади на два летевших первыми истребителя. Но бой уже закончился! Оба самолета противника, оставляя за собой языки пламени и клубы густого дыма, стремительно неслись к земле. Они были сбиты так же быстро, как и те, что я застал врасплох. Я узнал один из наших Зеро, продолжавший выход из пике после атаки. Пилотировал его новобранец по имени Хироюси Нисидзава. Пилотировавший второй Зеро Тосио Ота[2] сбил самолет противника с одного захода и теперь совершал разворот, чтобы вновь занять свое место в строю.

С трудом верилось, что бой продолжался менее пяти секунд и четыре истребителя противника, превратившись в груды металла, лежат где-то внизу под нами. Примечательно и то, что две победы одержали двадцатитрехлетний Нисидзава и Ота, которому исполнилось всего двадцать два.

Тут необходимо кое-что пояснить. Как отмечалось выше, все находящиеся в Лаэ летчики прошли строгий отбор. При отборе в первую очередь учитывалось их умение летать. Оба этих молодых пилота выделялись своим мастерством даже среди нас. Многие из нас были заслуженными ветеранами, и новичкам было чему у нас поучиться. Нисидзава и Ота мастерски пилотировали самолеты. В дальнейшем они оба и я стали ведущими асами дислоцировавшегося в Лаэ подразделения. Часто мы летали вместе, и за нами закрепилось прозвище «трио чистильщиков».

Иным, кроме как «гениальные летчики», словосочетанием я не могу охарактеризовать Нисидзаву и Оту. Они не летали на своих самолетах, они становились частью Зеро, сливались с ним и выполняли свою работу, как наделенные разумом машины. Они были одними из самых великих летчиков Японии.

Оба они целиком посвятили себя выполнению своего долга летчиков-истребителей. Все было подчинено только этому. Их мастерство делало из них опаснейших противников. Даже в схватках с истребителями, превосходящими наши машины по своим летным качествам, – с теми, что нам пришлось столкнуться в более поздние периоды войны, – их доблесть и высокое мастерство позволяли им в одиночку вступать в бой с несколькими самолетами противника и выходить победителями.

Хироюси Нисидзава стал выдающимся японским асом. Асом он совсем не выглядел, своим видом он скорее вызывал жалость. Взглянув на Нисидзаву, казалось, что его место на больничной койке. Для японца он был слишком высоким и худым. Вид у него был изможденный, весил он всего 60 килограммов, одна кожа да кости. Нисидзава переболел малярией и постоянно страдал от тропических кожных заболеваний. Он всегда был очень бледен.

Несмотря на отношение других летчиков, преклоняющихся перед ним, Нисидзава редко удостаивал кого-то своей дружбой. Он носил маску холодной сдержанности, скрывающую его истинные чувства. Часто за целый день он не произносил ни слова и порой даже не отвечал на попытки своих ближайших друзей – летчиков, с которыми он вместе летал и сражался, – завести с ним беседу. Мы привыкли к его прогулкам в одиночестве и молчанию, делающим его похожим на печального изгнанника, а не на человека, который на самом деле являлся объектом поклонения. Он жил и дышал только для того, чтобы летать, а летал лишь ради того, чтобы сражаться и испытывать радость, которую дарит тот странный и восхитительной мир, чьим хозяином ты становишься, оказавшись в небе.

В полете с этим странным и флегматичным человеком происходили разительные перемены. Его сдержанность, молчание, пренебрежительное отношение к товарищам исчезали бесследно. У тех, с кем он вместе летал, он заслужил прозвище Дьявол. В воздухе он был непредсказуем, он был гением и поэтом, которому истребитель повиновался беспрекословно. От блестяще исполняемых им фигур высшего пилотажа захватывало дух и замирало сердце. Он был птицей, и при этом мог летать так, как ни одной птице не под силу.

Даже острота зрения у него была неординарной. Там, где мы видели лишь бескрайнее небо, Нисидзава со своим сверхъестественным зрением был способен разглядеть казавшиеся крохотными точками самолеты противника, которых мы не замечали. Ни разу за всю его блестящую карьеру летчика-истребителя противник не застал его врасплох. Он блестяще оправдывал присвоенное ему прозвище Дьявол, но только это был дьявол неба и облаков, настолько одаренный, что все, и даже я, завидовали его гениальности.

Тосио Ота был прямой противоположностью ему. Симпатичный молодой человек, Ота был приветливым и дружелюбным, охотно участвовал в веселье и празднествах, устраиваемых летчиками эскадрильи. Наши шутки вызывали у него смех, и он всегда был готов прийти на помощь своим товарищам как в небе, так и на земле. Он был выше и плотнее меня. Как и Нисидзава, он прибыл на базу в Лаэ, не имея боевого опыта. Но его талант управления самолетом вскоре получил всеобщее признание, и Ота всегда летал ведомым у командира нашей эскадрильи.

Ота не выглядел героем, каким его себе обычно представляют люди. Образ героя как-то не вязался с этим улыбчивым и дружелюбным молодым человеком, которому, судя по его внешности, больше пристало находиться в каком-нибудь ночном клубе, а не всеми забытой дыре, какой была авиабаза в Лаэ. Однако его скромность и дружелюбие ни в коей мере не лишали его уважения, которым он заслуженно пользовался за свое мастерство летчика. Даже такой бесцеремонный человек, как Хонда, был о нем высокого мнения, хотя тот же Хонда, впрочем, как и Ёнэкава, всегда побаивались и избегали встреч с Нисидзавой.






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке