Глава 14

Несколько проведенных в Лаэ недель научили меня ценить сон, ибо он стал непозволительной роскошью. Жизнь на аэродроме протекала предельно просто. Днем мы либо летали, либо несли боевое дежурство. Ночами же мы мечтали выспаться. Но противник придерживался иного мнения на сей счет, поэтому его бомбардировщики почти неизменно появлялись каждую ночь, и тогда на аэродром сыпались десятки бомб, а трассирующие очереди, прорезая темноту, устремлялись к земле. Мы могли обходиться без любимой пищи, могли жить в лачугах и летать с примитивного аэродрома, но обходиться без сна мы не могли. А американцы и австралийцы, не жалея сил, вынуждали нас бодрствовать ночами.

Это становилось настолько нестерпимым, что часто ночами мы покидали свою казарму. С наступлением темноты летчики выходили на взлетно-посадочную полосу и устраивались на ночлег в воронках, оставленных бомбами противника. Мы придерживались вполне объяснимой с точки зрения всепоглощающего желания выспаться теории, что бомба два раза в одно и то же место не попадает. Не знаю, имеет ли к этому какое-либо отношение теория вероятности, но мне точно известно, что за время несения службы в Лаэ по меньшей мере шесть летчиков погибли во время ночных налетов противника.

Непрекращающиеся налеты противника, наши почти ежедневные вылеты на задания и примитивные условия существования довели всех до такого состояния, когда любой пустяк мог вызвать вспышку. Лишь образцовое поведение наших офицеров помешало возникновению серьезных трений среди летчиков – и это я считаю самым значительным достижением из всех за время службы на переднем крае.

Командир нашей базы, капитан Масахиса Сайто, был офицером из рода самураев и всегда держался сдержанно и с достоинством, чем резко отличался от требовавших к себе внимания и строго соблюдавших кастовые различия армейских офицеров из окружения генерала Хидэки Тодзио в Токио. Спокойный, но властный, Сайто пользовался у подчиненных огромным уважением. Он всегда оказывался последним в укрытии во время налетов бомбардировщиков противника. Даже если кто-то из нас запаздывал, мы неизменно видели, как капитан Сайто ждет, – иногда в нетерпении, если бомбы уже начинали рваться, – когда последний летчик займет свое место в служившем нам укрытием блиндаже. Обычно капитан медленно выходил из своего дома или командного пункта, спускался в окоп и, наблюдая за небом, следил, чтобы все до последнего человека покинули летное поле и укрылись. И только после этого сам он спускался в убежище. Понятно без слов, что подобные действия оказывали весьма благотворное влияние на подчиненных. Не поддается объяснению, как этому мужественному офицеру удалось пройти всю войну, не получив ни одного ранения.

Но человеком из моей военной жизни, которого я никогда не забуду, был лейтенант Дзанити Сасаи, мой непосредственный начальник, командовавший, вероятно, самой лучшей эскадрильей истребителей японских военно-воздушных сил. Под командованием Сасаи служили четыре лучших японских аса – Нисидзава, Ота, Такацука и я. Не будет преувеличением сказать, что все, кто летал с Сасаи, без колебаний отдали бы свою жизнь ради защиты молодого лейтенанта. Я уже поведал, как его личное вмешательство помогло мне во время малоприятного путешествия с острова Бали в Рабаул. Не раз тогда я удивлялся его присутствию, считая происходящее галлюцинацией, – трудно было представить, чтобы командир эскадрильи, словно простой ординарец, ухаживал за оказавшимся на больничной койке человеком. И тем не менее, Сасаи занимался именно этим.

В свои двадцать семь лет Сасаи не был женат. В своей комнате он хранил портрет Ёсицунэ, легендарного японского воина. Сасаи с презрением относился к существовавшим на флоте кастовым различиям и, так же как большинство простых летчиков, мало заботился о своей одежде и выправке. Возможно, на этом и не стоило бы заострять внимание, но не следует забывать, что от офицера японских вооруженных сил требовалась безупречная выправка.

После нашего прибытия в Лаэ я был изумлен, с каким вниманием Сасаи заботится о благополучии и здоровье подчиненных ему летчиков. Стоило кому-то заболеть малярией или какой-нибудь еще тропической болезнью, среди которых настоящим бедствием был грибок, заставлявший гнить человеческую плоть, Сасаи первым оказывался у койки больного, старался утешить и поднимал скандал, добиваясь от служащих госпиталя необходимого ухода за своим подчиненным. Стараясь помочь, он бесстрашно подвергал себя опасности заразиться самыми страшными из известных человечеству болезней. Для нас он стал легендой. Мужчины, жаждущие вступить в бой и готовые без колебаний убивать, не стеснялись плакать, наблюдая за поступками Сасаи, и клялись в верности молодому офицеру.

Однажды вечером мы с изумлением увидели, как Сасаи зашел в госпиталь, чтобы навестить одного из летчиков, чья кожа была изъедена грибком. Никто не знал, заразна или нет эта болезнь, все лишь видели, какие нестерпимые муки она доставляет. И тем не менее, именно Сасаи ухаживал за несчастным, именно он лишал себя сна и старался утешить больного.

И все это делалось с явным пренебрежением к тому, что представляло собой самую строгую в мире систему кастовых различий среди военнослужащих, когда малейшее отступление от принятых правил подчиненным влекло за собой дисциплинарное взыскание – вполне справедливое, по мнению вышестоящего офицера, – путем жестокого избиения или даже смертной казни. Даже здесь, в Лаэ, где в джунглях находился всего лишь небольшой аванпост, иерархия соблюдалась неукоснительно. Казалось немыслимым, чтобы кто-то мог позволить себе неуважительное отношение к офицеру.

Сасаи, будь у него такое желание, имел все основания требовать соблюдения кастовых различий, ведь он был выпускником академии в Этадзиме, но он никогда так не поступал. Возможно, другие офицеры возражали против этого, я не знаю. Но Сасаи частенько отказывался от более удобного офицерского жилья с его меньшей скученностью и проводил много времени с нами.

С подчеркнутым вниманием он следил за нашим здоровьем. В Лаэ по предписаниям медиков в целях профилактики мы через день должны были принимать таблетки хинина. Летчики их терпеть не могли за горечь. Обнаружив, что его подчиненные увиливают от приема положенной дозы, Сасаи обращался с ними как с детьми. Он брал в рот несколько таблеток, разжевывал их и облизывал губы. Обычный человек с отвращением выплюнул бы их, но только не Сасаи. Ни один из наблюдавших, как командир его эскадрильи проделывает это, не посмел бы жаловаться на горечь хинина!

Оставшись наедине с Сасаи, я выразил удивление его умением поглощать хинин столь необычным способом.

– Не считай меня двуличным, – спокойно объяснил Сасаи, – я его ненавижу, как и все остальные. Но я должен уберечь своих людей от малярии. По правде говоря, я поступаю так же, как поступала моя мать, когда я в детстве болел.

Во время наших многочисленных бесед Сасаи рассказывал мне о своем детстве, о том, как тяжело болел, оставаясь много лет прикованным к кровати. Со смущением он поведал мне, как капризничал, не желая принимать лекарство, и как его мать делала вид, будто ей нравится горькое лекарство, необходимое для спасения жизни своего больного малыша.

Благодаря многолетним стараниям матери Сасаи постепенно выздоровел. Он приложил массу усилий, чтобы закалить свое слабое тело, частенько испытывая нестерпимую боль во время тренировок на выносливость. В старших классах школы он забыл о своих болезнях и даже стал чемпионом по дзюдо. В Военно-морской академии и летной школе Сасаи выделялся среди остальных своими успехами в учебе и спорте.

Шли месяцы, война в воздухе становилась все более ожесточенной, и наши материальные ресурсы постепенно истощались. Несмотря на успешные действия нашей эскадрильи, мы ничего не могли поделать с союзниками. Количество их принимавших участие в боевых действиях самолетов постоянно возрастало. Благодаря этому, а также стойкости и напористости их летчиков они действительно превратились в грозную силу. Их истребители и бомбардировщики рыскали над островами днем и ночью, уничтожая наши корабли, доставлявшие продукты и боеприпасы. Американские подводные лодки также наносили нам тяжелый урон.

В результате этого нашим военно-морским силам приходилось днем скрывать свои корабли и осуществлять доставку под покровом темноты. Но этого явно было недостаточно, и вскоре слабый ручеек поставок надводными кораблями иссяк. Командование флота предприняло попытку организовать доставку подводными лодками. Это стало всего лишь вынужденным компромиссом, ибо грузоподъемность подводных лодок была сильно ограничена. В конце концов нам пришлось довольствоваться поставками лишь самого необходимого для продолжения боевых действий. В результате даже то немногое, чем мы могли побаловать себя, оказалось непозволительной роскошью. О пиве и сигаретах оставалось только мечтать, их нам выдавали лишь в качестве награды, когда летчики добивались крупных побед в воздухе без потерь. Большинство пилотов не употребляли алкогольных напитков. Но сигареты пользовались огромным спросом, так как многие были заядлыми курильщиками.

Особо раздражало людей то, что летный состав мог получать сигареты лишь тогда, когда удавалось нанести серьезный урон противнику в воздушных боях. Однако это не мешало строго соблюдавшим кастовые различия офицерам, даже тем, кто не летал, ежедневно получать положенное количество сигарет. Мы проклинали не принимавших участия в боях штабных офицеров за то, что те могут курить, тогда как боевые летчики – лишь в силу отсутствия у них офицерского звания – лишены такой возможности.

Капитан Сайто обычно проверял казарму простых летчиков раз в две недели. Во время таких проверок он всегда умудрялся «забыть» на столе или койке свой портсигар. Нисидзава с благодарностью присваивал себе половину содержимого портсигара командира базы и потом угощал своей «находкой» других летчиков. Но Сайто приходил нечасто.

В конце концов мое терпение иссякло, и я решился на отчаянный поступок. Я послал своих людей в поселок с приказом купить сигары местного производства. Нам было строжайше запрещено курить местный табак из опасения, что он может содержать наркотик. Разжившись коробкой зловонных сигар, я пригласил других пилотов в дальний конец аэродрома. Они изумленно смотрели на меня, не решаясь рискнуть навлечь на себя гнев начальства за невыполнение приказа.

– Я возьму на себя всю ответственность за эти сигары, можете их курить, – сообщил я собравшимся.

Каждый молча взял протянутую мной сигару. Мы закурили.

Я понимал, что стоит кому-то из офицеров заметить нас собравшихся вместе, и он тут же подойдет к нам. Действительно, не прошло и пятнадцати минут, как к нам подбежал лейтенант Сасаи. Одного взгляда на сигары было достаточно.

– Вы что делаете? Вы все с ума сошли? – заорал он. – Немедленно выбросьте!

Несколько летчиков, услышав окрик обычно вежливого Сасаи, покраснели от стыда и побросали сигары на землю. Я и Нисидзава отказались последовать их примеру и продолжали курить.

У Сасаи от этого отказа выполнить приказ округлились глаза.

– Что с вами двумя случилось? – спросил он. – Вы же знаете, что курить эти сигары запрещено!

Именно этого вопроса я и ждал от него. Глубоко вздохнув, я сообщил Сасаи, что именно думаю о системе, лишающей боевых летчиков табака и позволяющей офицерам, ни разу не побывавшим под огнем врага, спокойно курить. Я продолжал нести вздор, утверждая, что возможность накуриться всласть стоит того, чтобы понести любое наказание, которому он подвергнет меня. Стоявший рядом со мной Нисидзава, как обычно, хранил молчание и попыхивал сигарой.

Сасаи от злости закусил губу и стал чернее тучи. Любой другой офицер не задумываясь дал бы мне хорошего пинка. Я отвернулся от Сасаи, чувствуя свою вину за оскорбление этого достойного офицера, но продолжил курить. Остальные летчики изумленно уставились на меня и Нисидзаву – им еще ни разу не приходилось видеть такого открытого неповиновения.

Сасаи ушел. Несколько минут спустя мы заметили, как к нашей группе на огромной скорости приближается, поднимая облако пыли, единственный имевшийся на авиабазе легковой автомобиль. Послышался скрежет тормозов, и автомобиль остановился. Сасаи со злостью распахнул дверь автомобиля и вытащил за собой два больших мешка из плотной ткани.

Не сказав ни слова, он развязал оба мешка, доверху набитые пачками сигарет.

– Возьмите их и разделите между собой, – произнес он, – и не задавайте вопросов, откуда они взялись.

Уезжая, он, высунувшись из окна автомобиля, крикнул:

– И выбросьте эти чертовы сигары!

Мы прозвали Сасаи Летающим Тигром. Это прозвище не имеет никакого отношения к получившей название «Летающие Тигры» группе американских летчиков-добровольцев, воевавших в Китае. Лейтенант Сасаи всегда носил ремень с большой серебряной пряжкой, на которой был выгравирован рычащий тигр. Отец Сасаи, отставной капитан флота, заказал перед войной три пряжки и подарил одну своему единственному сыну, а две других – служившим на флоте в звании лейтенантов мужьям своих двух дочерей. Согласно японской легенде, рыскающий в поисках добычи тигр способен пройти тысячу миль и всегда возвращается назад. Таков был истинный смысл изображения на пряжке Сасаи.

Сасаи был талантливым летчиком, но в апреле и начале мае он одержал немного побед в воздушных боях, его неудачи объяснялись недостатком боевого опыта. Нисидзава, Ота и я были полны решимости позаботиться, чтобы Сасаи превратился в настоящего аса. Мы терпеливо обучали лейтенанта всем тонкостям воздушного боя. По многу часов у себя в казарме мы растолковывали ему, каких ошибок следует избегать в воздухе и какими средствами можно добиться победы. У Сасаи, в частности, были трудности с определением дистанции до цели во время воздушного боя, и мы неоднократно проводили учебные бои, помогая ему преодолеть этот недостаток.

12 мая нам представилась возможность проверить результаты нашего обучения. Сасаи показал себя прилежным учеником, в одиночку одержав – во время пикирования и последующего резкого набора высоты, продлившихся менее двадцати секунд, – три победы.

Мы подлетали к Порт-Морсби, выполняя регулярное задание по патрулированию пятнадцатью истребителями, разбитыми на пять троек, и тут я заметил примерно в миле справа от нас три «аэрокобры», летящие ниже нашего строя на 1500 футов. Их строй выглядел необычно: три истребителя летели колонной, и расстояние между каждым самолетом составляло примерно 200 ярдов. Я поравнялся с самолетом Сасаи и показал ему на истребители противника. Он кивнул, и я махнул рукой, предлагая ему начать атаку. Он помахал мне в ответ и улыбнулся, а затем резко повернул вправо и начал пикировать.

Первую «аэрокобру» он сбил, совершив безупречный заход. Его Зеро камнем упал сверху на ничего не подозревающего противника. Переворотом Сасаи ушел вправо и, приблизившись, открыл огонь из пушки. Прицел оказался точным – самолет противника вспыхнул и развалился на куски в воздухе. Сасаи вышел из пике и, резко набрав высоту, сделал переворот влево на высоте 1500 футов над вторым истребителем противника. Невероятно, но «P-39» продолжал следовать своим первоначальным курсом. Воспользовавшись своей выгодной позицией, Сасаи снова вошел в пике, сделал переворот вправо, подстраиваясь к самолету противника, и изрешетил «P-39» от хвоста до носа. Истребитель накренился и, начав вращаться, стал быстро падать. Летчик, по всей видимости погибший под огнем, не выпрыгнул из самолета.

Сасаи продолжил атаку тем же способом: он резко взмыл вверх и, перевернувшись, пошел на третий заход. Но справиться с последним самолетом оказалось не так-то легко. Когда Сасаи стал выполнять переворот вправо, пилот «P-39», резко задрав нос своего самолета, начал делать петлю. Но было уже поздно. Самолет завис в самом начале петли, и Сасаи выпустил длинную очередь из пушек по фюзеляжу и левому крылу. Справиться с этим американскому самолету, в тот момент испытывающему огромные перегрузки при заходе в петлю, оказалось не по силам. Его левое крыло отлетело, и самолет вошел в штопор, оказавшись ловушкой для летчика. Даже я был поражен. Нисидзава улыбнулся мне из кабины своего истребителя, и мы вернулись в строй. Сасаи стал настоящим асом, безупречно сбив три самолета.

На этом в тот день уроки для Сасаи не закончились, но оказались они совсем другими и куда более страшными. Возвращаясь в Лаэ, звено Сасаи вырвалось мили на две вперед от основного строя. Я был так доволен успехами лейтенанта, ставшего нашим новым асом, что не обратил внимания на увеличивающийся отрыв его звена – ошибка, едва не ставшая фатальной.

Мы пролетали над горной грядой Оуэн-Стэнли, истребители звена Сасаи ушли далеко вперед, и в этот момент «аэрокобра», подобно выпущенной из лука стреле, устремилась сверху из плотных облаков на ничего не подозревающие Зеро. Еще никогда мне не приходилось так сожалеть об отсутствии у нас раций. Предупредить Сасаи не было никакой возможности. Даже несмотря на скорость 300 узлов с работающим на полной мощности двигателем, я не успевал догнать «P-39», чтобы отвлечь его на себя. Сасаи повезло, что пилот противника не стал атаковать сверху. Он предпочел так называемый «подход подводной лодки», снизившись позади истребителей, а затем резко набрал высоту, чтобы вести огонь снизу.

Я находился менее чем в 800 ярдах, когда «P-39» резко взмыл вверх, собираясь атаковать Сасаи снизу. В полном замешательстве я нажал на гашетку пушки, надеясь, что мой выстрел предупредит Сасаи об опасности или отпугнет пилота противника. «P-39» не дрогнул, но Сасаи все-таки услышал выстрел. В следующую секунду в сопровождении прикрывавшего его самолет ведомого он уже делал петлю, пытаясь набрать высоту.

Этого оказалось достаточно для пилота противника. Три Зеро находились перед ним, а сзади приближались еще несколько, и он понял, что вот-вот окажется в ловушке. Прекратив набор высоты, «P-39» начал делать петлю, готовясь пикировать на выходе из нее. Но теперь инициатива принадлежала мне. Я вошел в пике, готовясь перехватить «аэрокобру», когда та, сделав переворот, начнет уходить к земле. Но пилот противника заметил меня и, резко отскочив влево, стал пикировать. Путь ему преграждали горы, и он, пытаясь уйти от меня, был вынужден снизить скорость.

Летчик противника действовал умело. Повернув, он на вираже проскочил мимо возвышающихся утесов, пока я висел у него на хвосте. Каждый раз, когда он поворачивал, я шел ему наперерез, сокращая расстояние между нашими самолетами. И едва у «P-39» появлялся шанс уйти вправо или влево, он видел перед собой другой Зеро – моего ведомого. Мы отрезали истребителю противника путь к отступлению, ему предстояло сражаться.

И он ринулся в бой. Неоднократно он поворачивал, стараясь на вираже избежать столкновения с горой, и, приближаясь, открывал огонь. Каждый раз, когда он это проделывал, я резко поворачивал и приближался к нему, сокращая расстояние для стрельбы. Я поймал его на расстоянии 150 ярдов и, ведя огонь короткими очередями, приблизился менее чем на 50 ярдов. Клубы черного дыма повалили из самолета противника, и он рухнул в джунгли.

В Лаэ к моему самолету подошел смущенный лейтенант Сасаи. Мои механики с круглыми от изумления глазами осматривали пробоины на крыльях самолета, когда Сасаи собирался робко поблагодарить меня.

Он бросил взгляд на искореженный металл и ничего не сказал.







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке