Глава 23

Когда ко мне вернулось сознание, я увидел над собой небо. Кто-то тряс меня. Повернувшись, я узнал Сасаи и Накадзиму. Оба офицера забрались на крыло самолета и вынесли меня из самолета.

В гуле голосов собравшихся послышался громкий голос Нисидзавы:

– Вызовите машину… живо! Быстрее! – орал он на дневальных. – В операционную. Вызовите хирурга! Что вы медлите, сукины дети!

Но я не могу ехать в госпиталь. Только не сейчас. Сначала я должен доложить капитану Сайто. Мы всегда докладывали о своем прибытии на командном пункте. Я не мог избавиться от мысли, что обязан доложить о выполнении задания.

Подняв правую руку, я попросил Сасаи и Накадзиму опустить меня.

– Я должен доложить, – бормотал я. – Пустите, я пойду на командный пункт.

– К черту, сейчас не до докладов! – рявкнул на меня Накадзима. – С этим можно подождать. Мы отвезем тебя в госпиталь.

Я стоял на своем и кричал, что должен доложить командиру. В следующее мгновение вперед вышел Ни-сидзава и схватил меня под руку. Ота подошел с другой стороны, и они вдвоем потащили меня на командный пункт. Нисидзава бормотал себе под нос:

– Упрямый черт. Он даже не знает, как выглядит. Он просто сумасшедший.

Я с трудом вспоминаю, как стоял – пытался стоять – перед капитаном Сайто, который изумленно смотрел на меня. Кажется, я попытался что-то сказать ему, но в глазах снова потемнело. Мне вдруг опять захотелось спать. Хватит, решил я. Спать. Что я здесь вообще делаю? И тут я снова провалился в темноту.

Нисидзава и Ота (как они мне потом рассказывали) отнесли меня в машину, ожидавшую рядом с командным пунктом. Нисидзава выволок с сиденья шофера и сам сел за руль. Он быстро, но избегая резких толчков, доставил меня в госпиталь. Сидящие рядом со мной на заднем сиденье Сасаи и Ота поддерживали меня.

Хирург уже ждал меня в операционной. Он разрезал мой изорванный комбинезон и сразу принялся за мои раны. Время от времени сквозь сон я ощущал резкую боль. (Врач сохранил удаленные из моего черепа два искореженных осколка от крупнокалиберных пуль 50-го калибра и потом показал их мне.)

Я пришел в себя, когда он почти закончил операцию. Я вглядывался в его склонившееся надо мной лицо. Мои глаза… Я вдруг вспомнил. Меня охватила паника.

– Мои глаза! – закричал я. – Доктор, что с моими глазами?

– Вы получили тяжелое ранение, – ответил он. – Здесь я больше ничего не могу для вас сделать. – Он пристально посмотрел на меня. – Вас нужно отправить в Японию, вам требуется помощь специалиста.

Страшное чувство охватило меня. Я испугался за свой правый глаз. Я им ничего не видел. Мысль, что я останусь слепым, вселяла в меня ужас. Как летчик-истребитель я стану бесполезен. Но я должен летать. Я должен снова летать на истребителях!

Дни в госпитале тянулись медленно. Врач удалил четыре больших осколка из моего тела, а также мелкие осколки из щек. На четвертый день я почувствовал, что могу пошевелить левой рукой и левой ногой. Мышцы сокращались плохо, но конечности двигались. К сожалению, во влажном тропическом климате рана на голове стала гноиться, а правый глаз по-прежнему ничего не видел.

Тем временем продолжались беспрерывные боевые вылеты истребителей и бомбардировщиков к Гуадалканалу. Каждый день я слышал, как самолеты с ревом проносятся по взлетной полосе и поднимаются в воздух для полета к этому отдаленному полю сражения.

Рабаул ежедневно посещали незваные гости: «Летающие крепости» наносили удары по двум аэродромам. Во время каждого налета бомбардировщиков противника меня вместе с другими ранеными уносили в убежище.

Каждый вечер меня приходили проведать Сасаи и Накадзима. Они уговаривали меня вернуться в Японию. По их мнению, умеренный климат нашей родины и помощь ведущих специалистов могли вернуть мне зрение. Я отказывался ехать домой. Вел я себя по-идиотски, любая мелочь раздражала меня. Я продолжал настаивать, что меня могут вылечить здесь, в Рабауле, и утверждал, что через несколько недель снова смогу летать.

Если бы я только знал! Трудно объяснить мои чувства, мое нежелание покинуть Рабаул. Теперь я понимаю, что находился на грани нервного срыва от ужасающей перспективы навсегда распрощаться с карьерой летчика. К тому же для меня это было делом чести. Я считал своим почетным долгом оставаться в Рабауле как можно дольше. Даже если я не смог бы летать, то мог бы помочь неопытным летчикам. Был способен научить их не совершать роковых ошибок. Все мои соображения сводились к одному: возвращение в Японию означало окончательный приговор врачей, а именно его-то я и боялся.

Сасаи и Накадзима прекратили свои бесполезные уговоры. Все решилось 11 августа, когда капитан Сайто, командир нашего полка, пришел ко мне в госпиталь. Он был добр со мной, но, тем не менее, непреклонен.

– Я понимаю ваши чувства, Сакаи, – сказал он, – но я все обдумал. Я приказываю вам вернуться в Японию и лечь в военно-морской госпиталь в Йокосуке. Вы вылетаете завтра на транспортном самолете. Главный хирург заявил мне, что вся надежда лишь на докторов в Йокосуке. – Он улыбнулся. – Ваш отъезд домой пойдет на пользу не только вам, но и всем нам. Мы будем знать, что вам будет оказана самая квалифицированная медицинская помощь. – Капитан поднялся с места. Несколько секунд он пристально смотрел на меня, затем наклонился и положил мне руку на плечо. – Ты отлично потрудился, Сабуро, – тихо произнес он. – Все, кто летал вместе с тобой, гордятся, что им выпала честь сражаться рядом с тобой. Скорее выздоравливай и возвращайся к нам. – После этих слов он ушел.

В тот же вечер меня пришел проведать Сасаи. Было заметно, как он устал после боевого вылета к Гуадалканалу. Я сообщил ему о своем отъезде на следующий день. Вскоре все мои старые друзья собрались в больничной палате на скромную прощальную вечеринку. Не было ни песен, ни шуток. Мы просто сидели и тихо беседовали, главным образом о Японии.

Американцы не дали нам спокойно провести время. Наше скромное сборище завершилось, когда спешно пришлось прятаться в убежище, куда меня отнесли на руках мои товарищи. От горечи и стыда я скрежетал зубами. Я остро чувствовал свою беспомощность. Те самые люди, которых я вел в бой, меня – ставшего полуслепым калекой – несли сейчас на руках, как ребенка! Мне хотелось кричать и срывать с тела бинты. Но я лишь мог лежать, зажмурив глаза.

На следующее утро я медленно заковылял к причалу, где ожидал катер, который должен был доставить меня к стоявшей на воде «летающей лодке».

Сасаи крепко стиснул мои руки:

– Я буду скучать без тебя, Сабуро. Ты не можешь себе представить, как я буду скучать.

Слезы потекли у меня по щекам, я не смог их сдержать. Затаив дыхание, я держал его руки.

Сасаи разжал руки, расстегнул пряжку, и, сняв с себя ремень, протянул его мне. Я молча уставился на знаменитого рычащего тигра, выгравированного на пряжке.

– Сабуро, этот ремень мне подарил отец. Точно такие же он подарил двум моим своякам. Один из нас уже погиб. Я мало что смыслю в волшебных свойствах серебряного тигра, но я хочу, чтобы ты сохранил эту пряжку и носил ее в память обо мне. Надеюсь, она поможет тебе вернуться сюда, к нам.

Я пытался отказываться, но ничего не добился. Сасаи стоял на своем. Он вложил ремень мне в карман и снова стиснул мои руки.

– Мы обязательно снова увидимся, Сабуро. Не прощайся! Мы снова увидимся, и я надеюсь, очень скоро.

Он помог мне забраться на катер. Через минуту пыхтящий трубой катер уже направлялся к ожидавшему меня самолету. Нисидзава, Ота, Хатори, Накадзима и остальные мои друзья махали мне с причала. Они кричали, чтобы я скорее возвращался.

Вскоре их фигуры приобрели неясные очертания. Левым глазом я мог видеть всего на расстоянии нескольких футов. Я, подняв правую руку, продолжал стоять и следил, как исчезают из вида фигуры моих друзей. Потом я зарыдал, как ребенок.


На борту «летающей лодки» кроме меня и сопровождавшего меня ординарца в качестве пассажиров находились несколько военных корреспондентов. Мы приземлялись на Труке и Сайпане для дозаправки.

Долгое время мои ноги не ступали на родную землю. Я понятия не имел, что творится в Японии, но оказался совершенно не готов к потрясению, вызванному увиденным в Йокогаме. Мы приземлились в Йокогаме в субботу вечером. Сразу ехать в госпиталь не было смысла, и я отправился в город, где мог взять такси, чтобы добраться до дома дяди в западной части Токио.

Люди на улицах… Они, похоже, абсолютно не представляли себе, что такое война! Я изумленно взирал на спешащие куда-то толпы людей и яркие огни рекламы. Я не мог поверить доносившимся до меня звукам: слышались тысячи голосов и беззаботный смех. Неужели никто из них не знает о том, что на самом деле происходит в юго-западной части Тихого океана?

Несущиеся из громкоговорителей победные марши предваряли сводки новостей с подробностями выдающихся побед над американцами в морских сражениях у Соломоновых островов. Я слышал неправдоподобно длинные перечисления названий потопленных американских кораблей и сообщения о сотнях сбитых самолетов.

Толпы людей в ярких летних нарядах останавливались у магазинов и на углах улиц, где были слышны громкоговорители. При каждом упоминании диктором очередной крупной победы над противником слышались восторженные крики.

Народ был опьянен ложными сообщениями о победах. С трудом верилось, что где-то продолжается кровопролитная война. Я заметил, что лишь некоторые товары в магазинах отпускаются по карточкам, товары первой необходимости в изобилии лежали на прилавках.

Мне захотелось покинуть город, и сделать это как можно быстрее. Все происходящее в Лаэ и Рабауле казалось нереальным. Могли ли одновременно существовать два столь непохожих друг на друга мира? Кровь и смерть там, всего в нескольких часах полета, и вызванная несуществующими победами бурная радость здесь, дома?

Я остановил такси и назвал адрес своего дяди. Йокогама осталась позади, и мы въехали в Токио. Через несколько минут полицейский остановил машину и через окно стал рассматривать меня. Форма моя была в крови, а сам я все еще носил повязки.

– Что с вами произошло? – строго спросил он.

– Я вернулся с фронта, – хмуро ответил я.

– Вот как! – воскликнул он. – Вас ранили на фронте! Где? Расскажите, как это произошло?

– Я летчик, – буркнул я. – Меня ранили в воздушном бою у Гуадалканала.

– Гуадалканал! – Глаза у молодого полицейского загорелись. – Сейчас о нем только и говорят. Помнится, вчера было сообщение о сокрушительном поражении американцев. По радио передали, что наш флот потопил пять крейсеров, десять эсминцев и десять транспортных судов. Наверняка приятно смотреть такой отличный спектакль.

Это переполнило чашу моего терпения.

– Простите, сержант, – рявкнул я, – но я опаздываю. Поехали. Быстрее! – крикнул я шоферу.

Много лет прошло с тех пор, как я впервые переступил порог дома дяди. Мне показалось, что целая эпоха отделяет меня от прошлого. Несколько минут я стоял перед домом, вглядываясь в знакомые очертания и слушая привычные звуки. Странное чувство умиротворения овладело мной. Мое раздражение исчезло, я распахнул дверь и произнес те самые слова, которые всегда выкрикивал в детстве, возвращаясь сюда:

– А вот и я! Я дома!

Из кухни послышался испуганный голос:

– Кто там?

Я улыбнулся, узнав голос тети.

– Это я! – крикнул я.

На мгновение воцарилась тишина.

– Это я! Сабуро!

Послышался встревоженный голос дяди. Вскоре все обитатели дома выбежали в прихожую.

Целую минуту они изумленно смотрели на меня. Дядя, тетя, мои двоюродные сестра и брат, Хацуо и Митио, потеряв дар речи и раскрыв рот, не сводили с меня глаз. Я терпеливо смотрел на них, пока они разглядывали мою перепачканную кровью форму и повязки.

Вскоре послышался ворчливый шепот дяди:

– Неужели это и правда ты, Сабуро?

Я едва расслышал его.

– Это ты, Сабуро, а не твой призрак? – Он пристально всматривался в мои черты, опасаясь, что я растворюсь в воздухе.

– Нет. Я не призрак, – ответил я. – Я настоящий. И я вернулся домой.

Мне показалось, что я обрел новую жизнь. Сражения, смерть, раны, виражи уходящего от противника истребителя, лежание в грязи под бомбами… все это вдруг стало казаться чем-то далеким, несуществующим миром теней.

Оказаться снова в этом доме! Поговорить с дядей и тетей, снова увидеть Хацуо и Митио, расслабиться! Знать, что ночью не будет ни бомбежки, ни «Летающих крепостей», ни рева истребителей, ни взрывов, ни свиста осколков и трассирующих пуль… Прошло много времени, прежде чем мне удалось расслабиться в тот вечер. Время от времени я изумленно покачивал головой, не веря, что все это происходит на самом деле. Нам было о чем поговорить! Прошло почти три года с тех пор, как я ночевал в этом доме.

Та школьница, какой мне запомнилась Хацуо, исчезла. Я смотрел на нее, пытаясь узнать в этой молодой красивой женщине свою двоюродную сестру. Даже Митио, непослушный мальчуган, превратился в рослого юношу. Я не сводил глаз с Хацуо, стараясь мысленно наверстать все так странно и быстро пролетевшие годы.

Я остался ночевать у них. Впервые за многие годы я смог спокойно выспаться. Даже раны, не дававшие мне в последнюю неделю уснуть, не беспокоили меня.

На следующее утро я поездом уехал в Йокосуку. Дневная жизнь обитателей города потрясла меня еще сильнее, чем увиденное накануне вечером. Пассажиры поезда, в особенности молодые девушки и женщины, практически не замечали меня. Увидев меня, они с гримасой отворачивались в другую сторону. Их нарочитое нежелание смотреть на окровавленные повязки приводило меня в бешенство. Я перестал быть знаменитым асом, которого капитан Сайто просил вернуться назад. Окровавленный и грязный, я представлял собой – что там греха таить – неприглядное зрелище для своих соотечественников. Это вызывало у меня отвращение.

В госпитале в Йокосуке меня сразу направили в кабинет главного хирурга. Я удивился, поскольку было воскресенье. Лишь в чрезвычайных случаях главный хирург мог находиться на дежурстве по выходным. Еще больше меня удивило, что он обратился ко мне по имени.

Мое удивление вызвало у него улыбку.

– Я попросил уведомить меня, как только вы появитесь, – пояснил он. – Я только что пришел. Видите ли, я получил письмо от вашего командира капитана Сайто, в котором он просил сделать все возможное для вас. – Он пристально посмотрел на меня. – Капитан Сайто изложил в деталях ваши подвиги на Тихом океане. Следует понимать, что вы один из самых выдающихся наших асов?

Я кивнул.

– Тогда мне понятно, почему капитан Сайто так беспокоится за вас. Пошли, – он взял меня за руку, – прямо сразу и займемся вами.

Через несколько минут я уже находился в операционной. Врач обработал загноившуюся рану на голове. Он делал свое дело быстро и уверенно, не обращая внимания на мои стоны. Очистив рану и наложив четырнадцать новых швов, он лично отвел меня в глазное отделение.

– Мы вызвали для вас лучшего во всей Японии специалиста, – пояснил он. – Доктора Сакано, имевшего частную практику, призвали во флот, теперь у него звание старшего лейтенанта. Лучшего врача не найти во всей стране. Получив письмо от капитана Сайто, мы сразу уведомили доктора Сакано.

Итак, приближался решающий момент. Вскоре я узнаю окончательное решение: вернется ли ко мне зрение и смогу ли я снова летать. Я старался не думать о своих глазах, сейчас от этого не было никакого толку.

Врач осмотрел меня. Закончив осмотр, он встал, лицо у него стало серьезным. Он медленно произнес:

– Нельзя терять ни минуты. Нужно оперировать глаз прямо сейчас. Слушайте меня внимательно: сохранится ли ваше зрение, будет зависеть от того, что мне удастся сделать в ближайший час. – Помолчав, он произнес: – Сакаи, я не могу использовать обезболивающие средства. Если вы хотите видеть и сохранить хотя бы один глаз, вам придется терпеть боль, находясь в сознании.

Я оцепенел. Не в силах произнести ни слова, я молча кивнул.

Меня уложили на высокую кровать. Несколько санитаров привязали меня. Я не мог пошевелить ни руками, ни ногами. На лоб наложили ремень, удерживающий мою голову в одном положении, вдобавок медицинская сестра сжала мне виски, чтобы я не дергал головой. Врач попросил меня смотреть на висящую под потолком красную лампу.

– Смотрите на нее, Сакаи, – предостерег он меня. – Смотрите. Не отрывайте взгляда от света. Вам нельзя моргать, нельзя даже отводить глаза в сторону. Слушайте меня внимательно! Вы можете на всю жизнь остаться слепым, если не станете делать то, что я вам говорю!

Меня охватил ужас. Больше того, такой боли мне еще не приходилось терпеть. Я всегда считал, что могу вынести сильную боль. Кодекс самурая научил меня терпению и стойкости в самых тяжелых условиях.

Но это! Мне приходилось смотреть на свет. Я смотрел, пока красная лампа не заполнила собой все вокруг. Вскоре в поле зрения появилась рука врача с зажатым в ней заостренным на конце стальным инструментом, который опускался все ниже и ниже.

Я закричал. Неоднократно дикий крик срывался с моих губ от ужасной боли. Мне казалось, что я больше не выдержу. Мне хотелось, чтобы прекратилась эта нестерпимая боль, все остальное перестало иметь значение для меня. Мне было уже не важно, смогу ли я снова летать, даже желание видеть больше не имело значения. Боль! Я крикнул Сакано:

– Прекратите! Прекратите это! Сделайте что угодно, выдавите мне глаз, но только перестаньте!

Я пытался увернуться от скальпеля, старался выскользнуть из-под ремней. Но они крепко держали меня. При каждом моем крике врач орал:

– Заткнись! Ты должен терпеть! Иначе останешься слепым. Прекрати кричать!

Эта пытка продолжалась более тридцати минут. Мне они показались миллионом лет, казалось, что это никогда не прекратится. Когда все закончилось, у меня не осталось сил даже пошевелить пальцем. Я лежал на кровати, беспомощно глотая воздух, пока хирург пытался меня успокоить.

Целый месяц я был прикован к больничной койке. Я испытывал страшные муки. Жизнь потеряла для меня смысл. Днем и ночью я представлял себе тот долгий полет в Рабаул, когда мог толкнуть вперед ручку управления и направить самолет в океан. Тогда бы боль продлилась всего несколько секунд.

Доктор Сакано часто приходил осматривать мои глаза.

– Я сделал все, что мог, – говорил он мне, – но зрение в правом глазу никогда полностью не восстановится. Вы сможете видеть предметы на небольшом расстоянии перед собой, но и только. С левым глазом все будет в порядке.

Его слова стали для меня приговором. Летчик-истребитель с одним глазом. Мне оставалось лишь с горечью усмехаться.

Рана на голове быстро зажила, и врач разрешил мне гулять вокруг госпиталя. Каждую неделю я направлял рапорт с просьбой о выписке из госпиталя и отправке обратно в Рабаул. Но каждый раз моя просьба отклонялась.

В конце концов главный хирург лично вернул мне мой последний рапорт. Он был явно зол.

– Послушайте, Сакаи, – сообщил он, – еще рано думать о вашем возвращении в Рабаул. Заявляю вам. Вам требуется, как минимум, шесть месяцев для полного выздоровления. После этого вы сможете вернуться на службу, здесь или за границей.

Я чувствовал себя беглецом, дезертировавшим с фронта. Я думал обо всех летчиках: Нисидзаве, Оте, Сасаи, которые каждый день участвуют в воздушных схватках. Я стал даже бояться слушать передаваемые по радио военные сводки. Они вызывали воспоминания о Рабауле.

В один из дней меня приехали навестить. В палату вошла медицинская сестра.

– К вам посетители, они ждут внизу, – сказала она. – Хотите, чтобы они поднялись к вам в палату?

Я не догадывался, кто это мог быть. Был четверг, моя сестра Хацуо обычно приходила проведать меня в конце недели, когда ей не надо было работать на военном заводе. Матери я написал, чтобы она не тратила время и средства на дальнюю дорогу от Кюсю, поскольку через несколько недель меня переведут в госпиталь в Сасебо. Требовалось проехать более 700 миль по железной дороге, чтобы попасть в Йокосуку из Фукуоки, куда переехали жить мать с моей сестрой и ее мужем.

Я никого не ждал. В палату вошли двое. Я напряг зрение, чтобы рассмотреть их. Мои глаза все еще были неспособны различать лица с расстояния более шести футов.

– Фудзико-сан! – воскликнул я.

Фудзико, еще больше похорошевшая, стояла в дверях вместе со своим отцом, профессором Ниори. Последний раз я видел их почти полтора года назад в Осаке.

Они поклонились и ответили на мое приветствие. Медицинская сестра предложила им сесть и ушла.

Первым заговорил отец Фудзико:

– Хацуо-сан написала нам, что вы находитесь в этом госпитале. Как мы за вас волновались, Сабуро-сан! Мы очень рады снова видеть вас, нас очень беспокоило ваше здоровье. Так чудесно, что вам уже лучше.

Я что-то пробурчал в ответ. Я уже много месяцев не писал Фудзико. Я сбивчиво и смущенно извинялся. Фудзико часто писала мне, когда я находился в Лаэ, вместе с почтой от нее приходили подарки.

Ее отец отмахнулся от моих сбивчивых извинений.

– Это не важно, – сказал он. – Нам известно о ваших подвигах на фронте, и мы очень гордимся вами! Лучше расскажите, как ваши раны? Скоро вас выпишут отсюда?

– Я получил четыре ранения, – ответил я. – Врачи потрудились надо мной. Но, – с горечью добавил я, показывая на свой правый глаз, – с этим ничего не смогли поделать. Я ничего не вижу этим глазом, и врачи говорят, что это до конца жизни.

Мой ответ встревожил Фудзико. Она прикрыла рукой рот и широко раскрыла глаза.

– Это правда, чистая правда, – заметил я. – Двух мнений тут быть не может. Я инвалид. Потеря глаза означает конец моей карьеры летчика-истребителя.

Профессор Ниори прервал меня:

– Но… тогда вас должны списать с флота?

– Нет, думаю, меня не спишут, – ответил я. Горькая ирония сквозила в моих словах. – Вам трудно понять это, находясь здесь, трудно понять значимость этой войны. Я вовсе не думаю, что меня спишут. Мне найдется применение в качестве инструктора, или я получу назначение в наземную службу.

Ненадолго воцарилась тишина. За это время я смог оценить поступок людей, проехавших более 500 миль от своего дома в Токусиме лишь для того, чтобы поприветствовать и подбодрить меня. Я вел себя бестактно, поэтому от всей души поблагодарил их за беспокойство и огромную доброту.

В ответ на мою благодарность Фудзико покачала головой. Ее явно насторожил мой официальный тон. Она попыталась что-то сказать, но не смогла и прижалась к отцу, воскликнув: «Папа!» Ее широко открытые глаза умоляюще смотрели на меня.

Профессор Ниори печально покачал головой и откашлялся.

– Как вы думаете, когда вы получите новое назначение? – спросил он. Он пристально смотрел на меня. – Полагаю, нам пора поторопиться со свадьбой… если вы, конечно, ничего не имеете против, Сабуро-сан!

– Ч… что? – вырвалось у меня. Я не мог поверить услышанному. Приготовления к свадьбе! Голова у меня шла кругом. – Я… я, кажется, вас не совсем правильно понял.

– Простите меня, Сабуро-сан, – ответил он. – Я понимаю, что очень неуклюже изложил все это. Позвольте мне выразиться иначе. – Пожилой профессор поднялся с места и торжественно произнес: – Сабуро-сан, согласны ли вы, чтобы моя дочь Фудзико стала вашей невестой? Мы приложили огромные усилия для воспитания ее порядочной женщиной и научили всему необходимому. Я был бы счастлив, если бы вы приняли мое предложение. Для меня большая честь стать вашим тестем.

Я не мог вымолвить ни слова. Его слова были подобны звону колоколов с небес.

Фудзико посмотрела в мои широко раскрытые глаза и, покраснев, опустила голову.

Я отвел от нее взгляд и уставился в стену. Наконец способность говорить вернулась ко мне. Но голос мой был едва слышен, слова душили меня. Я выдавливал их из себя. Я ненавидел себя за это, но другого выхода у меня не было.

– Профессор Ниори. Я… для меня огромная честь услышать ваши слова. Это настоящее счастье. Но… – я осекся, едва сдерживая слезы, – я… я не могу. Я не могу принять ваше предложение.

Наконец-то. Я произнес то, что должен был произнести.

– Что? – В его голосе слышались скептические нотки. – Вы… вы уже с кем-то помолвлены?

– Нет! Нет, что вы! О чем вы подумали? Умоляю вас! Я должен отклонить ваше предложение совсем по другой причине. Профессор Ниори, я не могу сказать «да»! Это невозможно! Посмотрите на меня, посмотрите! Я не достоин Фудзико-сан. Посмотрите на мои глаза! – воскликнул я. – Я же полуслепой.

Он облегченно вздохнул:

– Будет вам! Сабуро-сан, вы без всякой необходимости принижаете себя. Не клевещите на себя лишь потому, что получили ранения. Ваши раны почетны, они ничуть не умаляют ваших заслуг. Разве вы не понимаете, кто вы? Вся Япония гордится вами. Разве вы не отдаете себе отчет в том, что вы национальный герой?

– Профессор Ниори, вы не понимаете! Я сообщаю вам правду, которую вы сами не сможете узнать, – упорствовал я. – Я не заслуживаю снисхождения. Герои появляются и исчезают. И я не герой! Я – летчик, который не может летать. Я полуслепой калека. Какой от меня толк сейчас? Герой! В нашей стране один человек не может быть героем.

Профессор помолчал.

– Возможно, я не точно выразился, Сабуро-сан, – сказал он. – Но вы должны понять, что в данном случае решение принималось отнюдь не второпях. Нам с женой вы понравились после первой же встречи. Мне понятны ваши чувства, но и вы должны понять кое-что. Я и моя жена верим, что вы единственный человек, который способен сделать Фудзико счастливой. Мы верим и надеемся, что наша дочь сможет и вас сделать счастливым.

Я чувствовал, как сердце мое разрывается. Неужели этот достойный человек не понимает, что я пытаюсь донести до его разума?

– Как можно судить о человеке после всего одной встречи? – воскликнул я. – Как можно принимать столь важное решение, почти ничего обо мне не зная? Вся жизнь Фудзико, ее счастье зависит лишь от того, что я понравился вам. Я не понимаю вашего поступка, хотя большей чести меня никто не удостаивал. – Я развел руками. – Наверняка существуют молодые люди, которые стали бы более достойными спутниками жизни для Фудзико, чем я! Их тысячи, они образованны, у них большое будущее. Что я могу предложить вашей дочери, профессор Ниори? Что я могу ей дать? Прошу вас, посмотрите на меня иначе! Посмотрите на меня! Что ждет человека в моем положении в будущем?

Фудзико перестала быть молчаливой слушательницей. Он вскинула голову и пристально посмотрела на меня.

– Вы ошибаетесь, Сабуро-сан, – тихо произнесла она. – Как вы ошибаетесь! Вас слишком волнует ваш глаз. А для меня не имеет значения, полуслепой вы или нет. В браке мы станем одним целым. В жизни вас ожидает все то же самое, что и других мужчин. Если будет необходимо, Сабуро-сан, я смогу помочь. И я хочу выйти замуж за вас вовсе не ради ваших глаз!

– Вы ошибаетесь, Фудзико-сан, – ответил я. – Я знаю, что вы храбрая и все то, что вы говорите о себе, – правда. Но сейчас вы говорите это из жалости. Нельзя, чтобы вся ваша жизнь зависела от сиюминутных эмоций.

– Нет, нет и нет, – покачивая головой, повторила она. – Почему вы не хотите меня понять? Это вовсе не сиюминутная жалость. Я много раз представляла себе эту нашу встречу. Я знаю то, о чем говорю!

Продолжать этот разговор не имело смысла. Я боялся, что в любой момент могу выйти из себя.

– Профессор Ниори, Фудзико-сан, – как можно более властно произнес я, – я вовсе не хочу унизить вас. Торг здесь неуместен. Повторяю, вы удостоили меня сегодня великой чести. Но я не могу принять вашего предложения. Я не могу позволить эмоциям возобладать над разумом. Я был и остаюсь гордым человеком. Я не могу жениться на Фудзико. Я не заслуживаю чести жениться на девушке, которой я не достоин. Вот почему я должен ответить отказом. Я не могу так с ней поступить.

Я больше не слушал профессора. Он упрашивал меня, но я твердо стоял на своем. Вскоре Фудзико не выдержала, она упала на грудь отца и разрыдалась. Я был готов убить себя за доставленные ей муки. Но я твердо знал, что поступаю правильно, делаю это для ее же блага. Замужество на какое-то время могло сделать ее счастливой, но потом Фудзико стала бы страдать.

Спустя час они покинули больничную палату.

Не знаю сколько времени я просидел, глядя на дверь. Потом я без сил рухнул на кровать, чувствуя себя беспомощным. Прошедший час стал худшим в моей жизни. Но что я мог поделать? Тысячу раз я задавал себе этот вопрос. И тысячу раз находил один и тот же ответ. Я не мог поступить иначе, хотя от этого мне было не легче. Я отверг одну из самых прекрасных девушек, встречавшихся на моем пути.

Через два дня меня, как обычно, пришла навестить Хацуо. Она не улыбнулась, здороваясь со мной, и не потрудилась скрыть своего недовольства.

– Как ты мог так поступить, Сабуро? – присев у моей кровати, спросила она. – Как ты мог так обидеть Фудзико?

Хацуо рассказала мне, как горько рыдала Фудзико у нее дома после посещения госпиталя. Профессор Ниори умолял моего дядю и Хацуо сделать все возможное, чтобы заставить меня передумать.

Взгляд Хацуо оживился.

– Они говорят, что ты, возможно, вел себя так потому, что их слова обидели тебя. Мы с отцом очень хорошо знаем их семью. Они замечательные люди. Почему ты так поступил?

– Хацуо, пожалуйста, постарайся меня понять, – взмолился я. – В детстве мы несколько лет прожили вместе, и ты должна хорошо меня знать. Пусть мне очень горько от того, что мне пришлось сказать, но я не жалею о своем решении. Я уверен, что действовал ради блага Фудзико, ради ее же счастья.

Она не согласилась со мной:

– Они сказали, что ты отказался из-за своих ранений.

– Ты должна понимать, что это не так. Это – лишь одна из причин. Я проникся глубоким чувством к Фудзико с первой нашей встречи. Мои чувства к ней не охладели и сегодня. Все долгие месяцы в Лаэ и Рабауле Фудзико была для меня единственной женщиной. Разве ты тоже не понимаешь меня? Я отказал, потому что на самом деле люблю ее.

– Ты сам себе противоречишь, Сабуро.

– Тогда послушай меня. Все те трудные месяцы, что я находился на фронте, я не переставал думать о Фудзико. Я хотел, чтобы она гордилась мной, и преуспел в этом. Возможно, мне не стоит обсуждать это с тобой, Хацуо, но я должен быть откровенным. Рабаул был одной из крупнейших военных баз, и там находилось более десяти тысяч японских военнослужащих. Вдобавок кроме нас там была расквартирована целая армейская дивизия. Как ты думаешь, что делают мужчины, находясь вдали от дома и от женщин? В Рабауле, как и здесь, в Йокосуке, есть бордели! Во время отпуска в Рабауле многие летчики не вылезали оттуда. Не все, конечно, но многие. Сам я никогда не делал этого. Мне не позволяла гордость. Я хотел сохранить чистоту и, когда придет день, с легким сердцем попросить руки Фудзико. До ранения я мог прийти к ней как великий ас, бесстрашный летчик, достойный ее мужчина. Но теперь? Нет! – произнес я. – Я не хочу, чтобы меня жалели! Неужели ты думаешь, мне было бы легко выносить, если бы Фудзико жалела меня? Никогда! Теперь ты понимаешь меня?

Хацуо крепко сжала мою руку и кивнула.

– Я понимаю, понимаю, – прошептала она. – Я действительно хорошо знаю тебя, Сабуро. Намного лучше, чем ты думаешь. Я понимаю, как сильно ты хочешь снова летать. Но я не могу не пожалеть Фудзико.

– Она найдет свое счастье. Она…

Обняв меня за шею и прижав к себе, Хацуо не дала договорить:

– Бедный Сабуро. Не теряй надежды… ты должен верить. Ты будешь снова летать. Я знаю это!






Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке