Глава 24

В октябре меня перевели в находившийся в Сасебо госпиталь. Перемена обстановки оказалась как нельзя более кстати: я буду находиться ближе к дому и снова смогу видеться со своей семьей.

Жаркое лето закончилось, было приятно ехать в поезде. Я широко раскрыл окно и подставил лицо солнечным лучам и легкому осеннему ветерку. Я любовался окружающими красотами Японии, чьи горы и холмы, одетые в осенний наряд, делали местность похожей на какую-то сказочную страну. По обе стороны железнодорожного полотна в лучах солнца багровели и золотились деревья.

Через три часа после отъезда из Йокосуки в поле зрения появилась Фудзияма. Я никогда не устану любоваться этой красивейшей из гор. Изящно изогнутые линии склонов плавно переходили в еще не покрытую снегом вершину, скрытую наполовину клубящимся в ярких солнечных лучах туманом.

Страна мирно отдыхала. Здесь не было войны, лишь сотни аккуратных, чистеньких ферм и ухоженные поля мелькали за окнами вагона по обе стороны железнодорожного полотна. Какая война? Я видел пейзаж, казавшийся мне сейчас более красивым, чем раньше. Я воспринимал его совсем по-другому. Теперь я имел возможность сравнивать эти безмятежность и величие с жалким видом Рабаула с его вулканом и отвоеванным у джунглей клочком земли, превращенным в аэродром в Лаэ. Неудивительно, что вид родных просторов вселял в меня чувство покоя.

И все же, думал я, никто из живущих здесь людей не представляет себе, что значит лететь на высоте 20 000 футов над Гуадалканалом и видеть оживший океан, на просторах которого кишат ряды американских военных кораблей и транспортов. А сотни других находятся где-то за горизонтом.

Во многом изменилось мое отношение к происходящему. Летчики из нашей авиагруппы в Лаэ, как я понял, были уникальными людьми. Ни одна другая летная часть морской авиации не могла сравниться с нашей по количеству одержанных в воздушных боях побед. А что уж говорить об армейской авиации, чьим пилотам не хватало мастерства и их самолеты с легкостью попадали в устраиваемые противником ловушки!

Но самому мне пришлось нелегко. Противник переиграл меня, и можно было считать чудом, что сейчас я ехал на поезде в Сасебо. Человек начинает по-иному относиться к войне после того, как врач удаляет из его тела осколки и, утешая, выносит страшный приговор: «Все не так уж и плохо, Сакаи, вы останетесь лишь полуслепым». Полуслепым!

На вокзале в Фукуоке меня встречала мать. Остановка была недолгой, и пассажирам не разрешалось покидать поезд. Высунувшись из окна, я стал махать рукой, стараясь привлечь ее внимание. Впервые за долгие месяцы я почувствовал себя счастливым, увидев радость на ее лице, когда она заметила меня. Она постарела. Ей пришлось проводить на войну всех своих сыновей, и это раньше времени состарило ее.

– Со мной все в порядке! – крикнул я ей. – Все хорошо, мама! Не волнуйся за меня. Теперь все будет хорошо!

Поезд тронулся. Со слезами на глазах она стояла на платформе и, махая флажком с изображенным на нем восходящим солнцем, кричала вслед удаляющемуся поезду:

– Банзай! Банзай!

От врачей в Сасебо я получил предписание остаться на лечение еще на месяц. Я больше не спорил с ними, не умолял вернуть меня в Рабаул. Я чувствовал себя опустошенным, предписания врачей мало заботили меня.

Время в госпитале тянулся медленно, но меня очень обрадовал приезд матери в конце первой недели моего пребывания там. Она осталась все той же прекрасной женщиной! Решив доставить мне радость, она привезла с собой специально приготовленную ею еду, которой я любил лакомиться в детстве. Я очень боялся момента, когда мне придется сказать ей, что я ослеп на правый глаз. К моему изумлению, сообщение об этом, похоже, не расстроило ее.

– От этого ты не перестал быть мужчиной, сынок, – спокойно сказала она.

Больше к этой теме мы не возвращались. Она сказала, что будет навещать меня каждую неделю. Я бы с радостью часто виделся с ней, но стал умолять ее не делать этого. Она постарела, а поездки на поезде отнимали много сил. Ездить по железной дороге становилось все труднее и труднее. Осуществлялись крупные военные перевозки, мест для пассажиров не хватало, и им приходилось испытывать огромные неудобства в тесных вагонах.

В ноябре произошло событие, которое в других обстоятельствах стало бы для меня одним из самых знаменательных в жизни. Теперь же оно мало что значило для меня. В госпиталь пришел приказ о присвоении мне звания уоррент-офицера. Долгое восхождение по иерархической лестнице от простого моряка-добровольца, познавшего всю «прелесть» строжайшей дисциплины и жестоких наказаний, закончилось. Шаг за шагом я продвигался вверх, и вот наконец был вознагражден. Победа эта имела горький привкус, но вместе с ней я получал кое-какие преимущества. Мой новый статус давал мне возможность завершить лечение дома. Я сразу ухватился за предложение хирурга и отправился на окраину Фукуоки к своей семье.

Следующий месяц оказался чудесным. Впервые за десять лет я целых тридцать дней провел вместе с матерью, чья радость доставляла мне огромное наслаждение. Все дышало миром и покоем. Каждый день мать спрашивала меня, когда, по моему мнению, должна закончиться война. Я понимал, что она беспокоится за двух моих братьев, воюющих далеко от родины. Но каждый раз на ее вопрос я честно отвечал, что не знаю.

После этого она обычно оглядывалась по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не слышит.

– Скажи мне, Сабуро, – шепотом молила она, – мы правда побеждаем? Правда ли то, что нам сообщают?

Я снова и снова повторял, что мы должны победить. Мое пребывание дома делало ее счастливой. Я догадывался, как ей хотелось, чтобы период моего выздоровления продолжался как можно дольше.

Через несколько недель после приезда в дом матери ко мне из Токио прибыл корреспондент одной из крупнейших японских газет «Ёмиури Симбун». Он сообщил, что редакция поручила ему взять эксклюзивное интервью у лучшего японского аса, чей рассказ о войне интересовал всю страну (меня же тогда очень интересовало, сколько самолетов противника к этому моменту удалось сбить Нисидзаве и Оте, которые наверняка превзошли меня по количеству побед).

Я сомневался, стоит ли мне откровенничать с этим человеком. Мой рассказ мог быстро повлечь за собой суровое дисциплинарное взыскание. Я позвонил офицеру административной службы госпиталя в Сасебо и сообщил о возникшей проблеме. Он увиливал от разговора, утверждая, что не существует особых распоряжений на этот счет.

– Я не уполномочен препятствовать вам беседовать с корреспондентом, – сообщил он. – Оставляю эту беседу на ваше усмотрение, но должен напомнить, что вас могут привлечь к ответственности за ваши слова. Прошу не забывать, что наша служба не запрещает офицерам давать интервью. Просто будьте осторожны!

Это, разумеется, был отказ. Я вернулся в комнату и сообщил репортеру, что мое начальство не одобряет интервью, о котором он просит. Но так легко от него отделаться не удалось.

– Я вовсе не хотел беспокоить вас, – стал заискивать он, – но я проехал семьсот миль от Токио, чтобы поговорить с вами. Позвольте мне задать всего несколько вопросов. Пожалуйста! Всего пять минут.

Я свалял дурака, согласившись. Он обладал редкой способностью изворачиваться и расставлять ловушки. Его «пять минут» растянулись на три дня! Каждое утро он приезжал ко мне домой из гостиницы и вел подробные записи.

Мне еще никогда не приходилось сталкиваться с подобными людьми. Он заставил меня говорить почти обо всем. Его вопросы не имели непосредственного отношения к войне, но рассказы о произошедшем со мной, так или иначе, затрагивали войну. Он вскоре выяснил, что я утратил оптимизм и что находящиеся в Рабауле летчики морской авиации, несмотря на их успешные действия, ведут сейчас неравную битву в Гуадалканале практически без всякой поддержки армейских истребителей и бомбардировщиков.

– Нам требуется больше истребителей и больше опытных летчиков, – забывшись от злости, заявил я ему. – Каждый истребитель после ста пятидесяти часов полета должен проходить капитальный ремонт. Это не имеет отношения к полученным повреждениям в боях. Даже не сделавший ни единого выстрела и не получивший ни единой пробоины самолет подлежит ремонту. Но сейчас мы себе больше не можем этого позволить. Истребитель считается боеспособным, даже если он поврежден огнем противника и прошел ремонт после двухсот часов полета.

А знаете, что значит для летчика идти в бой на самолете, не отвечающем полностью всем требованиям? Лишь лучшие пилоты могут воевать на таких машинах и остаться в живых. Если те пилоты, которых мы сейчас отправляем на замену, не достигнут уровня мастерства тех, с кем мне приходилось летать, тогда им остается уповать только на небеса. Американские летчики, с которыми мы столкнулись над Гуадалканалом, были лучшими из всех, с кем мне пришлось сражаться. И их самолеты стали намного лучше.

Корреспондент остался очень доволен. Благодаря и прощаясь со мной, он не скрывал своего восторга. Но как выяснилось впоследствии, даже просто согласившись говорить с ним, я допустил большую ошибку.

Через неделю я вернулся в госпиталь в Сасебо и подал рапорт о прохождении окончательного медицинского освидетельствования для назначения на новое место службы. Мой рапорт удовлетворили! Я получил место в палате, и мне заявили, что я останусь еще на несколько дней до завершения обследования.

На следующее утро меня вызвали к начальнику административной службы штаба в Сасебо. Визит туда оказался малоприятным, лицо ведающего личным составом капитана было красным от гнева.

– Уоррент-офицер Сакаи, – заорал он, – вы идиот! Я получил телеграмму из Генерального штаба военно-морских сил в Токио, где сообщается, что там были вынуждены запретить публикацию вашего интервью корреспонденту газеты «Ёмиури Симбун». Неужели вы из ума выжили, рассказывая ему такие вещи?

Слушайте меня, Сакаи. Я получил от начальства в Токио строгий выговор за потерю бдительности в работе со своими подчиненными. Я не намерен терпеть оскорбления за вашу глупость! Отныне вы не произнесете ни слова о вашем участии в боевых действиях без предварительного разрешения офицера, отвечающего за распространение информации. Вам понятно? Повторение чего-то подобного закончится трибуналом не только для вас, но и для меня. А я, как вы понимаете, не намерен подобного терпеть!

Я его прекрасно понял. Ему приказали заткнуть мне рот, но я от души сочувствовал своему начальнику.

В мрачном настроении после полученной выволочки я вернулся в госпиталь.

Кто-то позвал меня по имени. В дверях стоял вытянувшийся по стойке «смирно» дневальный и отдавал мне честь.

– Что там еще? – рявкнул я.

– К вам посетитель. Высокий летчик морской авиации ожидает вас в комнате для посетителей. Кажется, он назвался Нисидзавой.

– Что? – воскликнул я. – Нисидзава! Не может быть!

Забыв обо всем на свете, я ринулся из палаты, чуть не сбив с ног испуганного дневального. Открыв дверь комнаты для посетителей, я заглянул внутрь.

Высокий худой мужчина с сигаретой в зубах медленно расхаживал по комнате. Так и есть! Он не изменил своим привычкам.

Он с улыбкой посмотрел на меня и воскликнул:

– Сакаи!

– Нисидзава! – заорал я.

Через мгновение мы сжимали друг друга в объятиях, нашей радости не было границ.

Я отступил на шаг от своего лучшего друга.

– Дай-ка посмотреть на тебя! – воскликнул я. – Ты отлично выглядишь. Не ранен?

– Нет, Сабуро, – ответил он. – Я покинул Рабаул в ноябре, не получив ни царапины. Похоже, я заговорен от пуль.

Я пришел в восторг.

– Ха! Выходит, мы дали тебе верное прозвище, – сказал я. – Ты и в самом деле настоящий дьявол, дружище, раз тебе удалось пройти через Лаэ и Рабаул без единой царапины. Нисидзава, как же это здорово, что я снова вижу тебя. Расскажи-ка, что там у вас происходило после моего отъезда? Ты теперь, поди, лучший летчик флота? Могу представить, что ты творил над Гуадалканалом.

Он отмахнулся.

– Ты слишком высокого мнения обо мне, Сабуро, – заявил он. – Я даже не знаю точного числа сбитых мной самолетов. Около пятидесяти или что-то в этом роде. До тебя мне еще далеко. – Он улыбнулся. – Ты по-прежнему лучший из нас.

– Не говори ерунды, дружище, – сказал я. – Я не раз видел, как ты летаешь. Думаю, Нисидзава, тебе вскоре суждено стать нашим лучшим асом. Но скажи-ка, каким ветром тебя занесло в Сасебо?

– Меня откомандировали в Йокосуку, – помрачнев, ответил он. – Инструктором. Вот кем меня сделали, Сабуро! Можешь представить, что я на старом шатком биплане обучаю глупых новичков, как делать виражи и развороты и как при этом не намочить штаны! Почему именно я?

Я рассмеялся. Он был прав. Нисидзава не годился в инструкторы.

– Что ж, – продолжил он, – мне это вскоре опротивело. Я подал рапорт о переводе на фронт, попросив отправить меня туда как можно быстрее. Сегодня утром пришел приказ. Меня откомандировали на Филиппины. Я заехал с тобой попрощаться, мы вылетаем завтра утром.

– Так быстро?

– Именно этого я и хотел, Сабуро, – ответил он. – Не по мне летать над Йокосукой. Я хочу снова оказаться в истребителе. Я просто должен снова участвовать в настоящем деле. Находясь здесь, я убиваю себя.

Мне были понятны его чувства. Пожалуй, даже слишком хорошо. Но нам было еще о чем поговорить, мне не терпелось узнать, как поживают мои старые друзья.

– Завидую тебе, Нисидзава. Ну да ладно, расскажи мне о Рабауле, хочу услышать, как там все остальные. Где сейчас лейтенант Сасаи? А Ота, он с тобой? Как там мои ведомые, Ёнэкава и Хатори? Расскажи мне о них!

– Что? – Побледнев, он уставился на меня. В его глазах появилось отчаяние. – Выходит, тебе не сообщили…

– О чем это ты?

Он лишь слабо махнул рукой.

– Что с тобой, Нисидзава? Их разве не отправили домой вместе с тобой?

Нисидзава отвернулся. Дрожащим голосом он произнес:

– Сабуро, они… – он приложил руку ко лбу и резко повернулся ко мне, – погибли.

Я не верил своим ушам! Нет, этого не может быть!

– Что ты такое говоришь? – воскликнул я.

– Они все погибли. Ты и я, Сабуро, только мы с тобой… остались в живых.

Нет, это неправда! У меня подвернулись колени, и мне пришлось схватиться за край стола. Эта ужасная трагедия не вмещалась в моем сознании.

Нисидзава начал свой рассказ:

– Первым стал лейтенант Сасаи. Двадцать шестого августа мы вылетели к Гуадалканалу. Все было иначе, чем при тебе, Сабуро. Не знаю, сколько там было истребителей противника, но казалось, что они заходят на нас от солнца бесконечной чередой. Шансов у нас не было. Наш строй распался. Нам пришлось так быстро рассредоточиться, что никто не заметил, как упал самолет Сасаи. Мы посчитали, что он, возможно, был ранен и вылетел обратно раньше нас. Но по возвращении в Рабаул выяснилось, что он пропал… Он так и не вернулся. – Нисидзава тяжело вздохнул. – Затем наступила очередь Оты. Всего неделю спустя. С каждым вылетом мы теряли все больше и больше самолетов. Противник полностью господствовал в небе над Гуадалканалом. Ота погиб так же, как и Сасаи. Никто не видел, как его самолет падал. На базу он не вернулся. Дня через три или четыре после этого сбили Ёнэкаву и Хатори. Оба погибли в один день. Из восьмидесяти летчиков вместе со мной назад вернулись только капитан Сайто, Накадзима и еще человек шесть, которым удалось выжить.

Я был потрясен. Нисидзава молча ждал, когда я снова заговорю. Все это казалось каким-то жутким наваждением. Как могло случиться, что все они погибли?

Четверо моих лучших друзей. Все они погибли, пока я не в силах ничем им помочь лежал в госпитале. Теперь я понял, почему мне не удалось узнать об их гибели раньше. Нисидзава и Накадзима позаботились, чтобы печальные известия не дошли до меня, когда я приходил в себя после операции на глаза.

Передо мной проплывали лица моих друзей. Я вспомнил, как мне улыбался из кабины самолета Ота, когда мы выполняли мертвые петли над Порт-Морсби. Ёнэкава и Хатори, которые цепко «держались» за хвост моего самолета в каждом бою, всегда готовые ринуться на мою защиту и спасти от смерти. Сасаи… А теперь все они… мертвы. Не стесняясь, я зарыдал, как ребенок. Я не смог сдержаться. Тело мое беспомощно тряслось.

Стиснув мою руку, Нисидзава стал умолять:

– Сабуро, пожалуйста! Пожалуйста, перестань!

Я посмотрел на него.

– Будь я проклят, – задыхаясь, произнес он. – Я не видел, как падали Сасаи и Ота. Я даже не догадывался, что их сбили. Наши лучшие друзья, Сабуро, лучшие друзья, а я ничего не сделал, чтобы помочь им. Какой же я мерзавец, – в ярости воскликнул он, – я гонялся за самолетами противника, когда они гибли рядом со мной! – Он сел. – Нет, нет, это неправда. Я ничего не мог сделать. Было слишком много вражеских самолетов, слишком много. – Голос его затих.

Мы долго молча сидели и смотрели друг на друга. Что тут можно было сказать?







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке