Глава 25

Меня выписали из госпиталя в Сасебо в последнюю неделю января 1943 года. Долгие месяцы лечения закончились. Я вернулся в свою родную часть – авиагруппу «Тайнань» в составе 11-го воздушного флота, дислоцированную в тот момент в центральной части Японии в городе Тоёхаси.

Я начал свою службу в этой части во время ее формирования в сентябре 1941 года в Тайнане на острове Тайвань. Из ста пятидесяти летчиков, покинувших Тайнань для участия в крупнейшей наступательной операции Японии на Тихом океане, в живых осталось менее двадцати. Эти ветераны являлись теперь ядром нового полка, большинство которого составляли необстрелянные летчики, прошедшие ускоренную подготовку в летных школах Цутиуры и других авиабаз.

По прибытии в Тоёхаси меня лично приветствовал Тадаси Накадзима. Ни он, ни я представить себе не могли, что нам придется встретиться здесь, а не в Рабауле. Хвала Небесам, что Накадзима вновь стал моим начальником. Он был далек от мысли, будто я не способен больше летать, и уже на следующий день я поднялся в воздух. Правда… на «Летающей крепости»! Это был тот самый «B-17», который наши солдаты захватили в Бандунге на Яве в марте 1942 года. Все наши ветераны поднимались в воздух на огромном бомбардировщике. Масса ярких впечатлений осталась у нас от полета на этой машине, поразившей своей отличной управляемостью и безупречным оборудованием. Ни один из известных мне крупных японских самолетов не мог сравниться с «B-17».

На следующий день я вернулся к своей первой любви – истребителю Зеро. Трудно описать вновь охватившие меня восхитительные чувства, когда я поднял в воздух послушный моей воле истребитель. Он беспрекословно подчинялся мне. Легкое движение кистью… и самолет начинал маневр! Я выполнял всевозможные фигуры: ставил Зеро вертикально, пикировал, скользил на крыло. Небо вновь опьяняло меня.

Как офицер, я получил возможность совершенно по-новому взглянуть на войну. Простые летчики не имели доступа к распространяемым среди офицеров военно-морских сил секретным докладам о ходе боевых действий. Через несколько дней после моего прибытия в Тоёхаси Накадзима, не сказав ни слова, показал мне доклад об отходе наших сил с Гуадалканала 7 февраля 1943 года, ровно через шесть месяцев после высадки там американцев. По радио твердили об отходе из стратегических соображений, об укреплении линий нашей обороны, но в секретных докладах сообщалось о сокрушительном поражении и чудовищных потерях.

Две дивизии сухопутных сил, полностью уничтоженные яростно сражающимся противником, перестали существовать. Количество потерянных военно-морскими силами кораблей могло бы по меркам мирного времени составить целый флот. В прибрежных водах Гуадалканала в грязи ржавели останки двух линкоров, одного авианосца, пяти крейсеров, двенадцати эсминцев, восьми подводных лодок, а также сотен истребителей и бомбардировщиков, ставших последним пристанищем для погибших летчиков.

Что с нами произошло? Совсем недавно мы безраздельно господствовали на Тихом океане. Десятками мы сбивали истребители противника. Теперь же в секретных докладах с фронта сообщалось о новых вражеских истребителях, значительно превосходящих по своим характеристикам истребители «P-39» и «P-40».

Тогда же я впервые узнал, что на самом деле произошло в июне прошлого года у атолла Мидуэй. Четыре авианосца! И почти триста самолетов, по большей части вместе с летчиками, были уничтожены! В это верилось с трудом.

У меня стало тревожно на душе, когда я увидел новобранцев, получивших назначение в нашу группу. Это были полные энтузиазма, серьезные и, несомненно, мужественные молодые ребята. Но решительность и храбрость не могли заменить собой мастерства, к тому же им недоставало выдержки, необходимой в схватках с американскими пилотами, все большее число которых прибывало на Тихоокеанский театр военных действий. Эти новобранцы с их сияющими лицами, неужели они были способны заменить собой таких летчиков, как Сасаи и Ота? Как? Как можно было рассчитывать на это?

Их сурово муштровали в Тоёхаси. От восхода до заката инструкторы обучали их азам летного мастерства. Занятия в классе и все новые и новые тренировочные полеты. «Учитесь летать строем! Вы держите ручку управления, а не рукоятку метлы! Не просто летайте на самолете, а станьте частью его! Вот так можно экономить топливо… ведите огонь короткими очередями, а не „сжигайте“ весь боекомплект сразу!» Накопленный в воздушных схватках бесценный опыт передавался новичкам.

Но времени для этого у нас было катастрофически мало. Мы не могли следить за ошибками каждого и тратить время на устранение тех или иных недостатков. Дня не проходило, чтобы не было слышно сирен пожарных и санитарных машин, мчавшихся по взлетно-посадочной полосе на выручку летчикам, повредившим самолеты при неудачном взлете или посадке.

Разумеется, не у всех новых летчиков дела шли неважно при овладении мастерством управления истребителем. Кое-кто оказался не менее одаренным, чем великие асы, воевавшие в 1939-м и 1940 годах. Но их количество было ничтожным, и им не хватило времени, чтобы в спокойной обстановке налетать необходимое количество часов и набраться боевого опыта до того, как их бросили против американцев.

Не прошло и месяца после падения Гуадалканала, как нам на собрании офицеров пришлось услышать сообщение о новой катастрофе. Эти сведения оставались секретными до конца войны и не стали достоянием широких слоев населения. За закрытыми дверями я читал о том, как японский конвой, в составе которого находилось более двадцати кораблей – двенадцать транспортов, восемь эсминцев и несколько мелких вспомогательных судов, – предпринял попытку высадки армейского десанта в Лаэ, на нашей старой авиабазе[5]. По меньшей мере сто истребителей и бомбардировщиков противника атаковали конвой в открытом море и потопили все транспорты и пять эсминцев. Эта катастрофа имела, пожалуй, более серьезные последствия, чем падение Гуадалканала, ибо теперь противник господствовал в воздухе к северу до самого Лаэ, и мы оказывались бессильны препятствовать его крайне эффективным атакам наших судов.

Через несколько дней пришел приказ о переводе нашей авиагруппы в Рабаул. Накадзима поинтересовался, собираюсь ли я отправиться вместе с ним обратно в юго-западную часть Тихого океана. Неужели он мог подумать, что я поступлю иначе? Накадзима заявил мне, что, несмотря на потерю правого глаза, я, по его мнению, лучше любого из новых летчиков. В тот же вечер из штаба поступил список летчиков, отправляемых в Рабаул. В нем значилась и моя фамилия.

Но мы забыли о главном враче авиабазы. Он был крайне возмущен, прочитав в списке мою фамилию. Ворвавшись в кабинет Накадзимы, он выплеснул свой гнев на моего незадачливого командира.

– Вы с ума сошли! – завопил он. – Вы хотите убить этого человека? Как вам в голову пришло дать согласие на отправку на фронт летчика с одним глазом? У него нет никаких шансов! Это же абсурд! Я не дам разрешение на перевод Сакаи в Рабаул!

Мы слышали эти крики на другом конце аэродрома.

Накадзима возразил, заявив, что я лучше большинства новых летчиков и не важно, два у меня глаза или один, ничто не заменит моего мастерства за штурвалом самолета и огромного боевого опыта. Главный врач стоял на своем. Накадзима пришел в ярость. Их спор продолжался несколько часов, но победителем в нем вышел врач. Он убедил Накадзиму отказаться от принятого решения.

Когда главный врач покинул кабинет Накадзимы, я подбежал к нему и стал умолять его передумать. Он изумленно уставился на меня. Затем попытался что-то сказать, но его лицо все больше краснело от ярости. В конце концов он заорал:

– Молчать! – и удалился, бормоча себе под нос, что все летчики сошли с ума.

Я получил назначение в качестве инструктора на авиабазу в Омуре неподалеку от Сасебо.

Переформированная авиагруппа прибыла в Рабаул 3 апреля. Не прошло и недели, а я уже читал в поступающих сводках о выполняемых ею массированных налетах на Гуадалканал, Милн-Бэй, Порт-Дарвин и другие стратегически важные объекты. Во время четырех таких налетов истребителями и противовоздушной обороной противника было сбито сорок девять наших самолетов.

Катастрофа следовала за катастрофой. 19 апреля среди офицеров поползли ужасные слухи, вскоре получившие подтверждение. Погиб адмирал Исороку Ямамото, главнокомандующий Императорским военно-морским флотом. Я несколько раз перечитал это сообщение. Адмирал летел в качестве пассажира на одном из двух бомбардировщиков в сопровождении истребителей, но нескольким американским истребителям «P-38» новой модификации удалось прорваться сквозь прикрытие и сбить оба бомбардировщика.

А я находился в Омуре и обучал новых летчиков. Я с горечью наблюдал, как эти новички неумело разгоняют свои самолеты по взлетной полосе и неуклюже взмывают в небо. Военно-морской флот крайне нуждался в новых пилотах, количество прибывающих в летную школу курсантов увеличивалось каждый месяц, и соответственно понижались предъявляемые при поступлении требования. Людей, которых до войны просто близко бы не подпустили к самолету, теперь бросали в бой.

Все делалось на скорую руку! Нам приказывали быстрее готовить людей, забыть обо всех тонкостях и учить их только тому, как летать и стрелять. Поодиночке, парами, тройками учебные самолеты болтались в воздухе и неуклюже шлепались на землю. Долгими утомительными часами я пытался сделать летчиков-истребителей из навязываемых нам людей. Это было невыполнимой задачей. Ресурсы были скудными, требования слишком высокими, а количество курсантов слишком большим.

Я чувствовал себя ненужным. Больше не оставалось сомнений, что наша страна попала в беду. Ни население, ни курсанты, ни отправляющиеся на фронт добровольцы не подозревали об этом. Но успевшие повоевать офицеры, читавшие секретные сводки, осознавали всю серьезность положения. Большинство, правда, продолжало свято верить, что Япония одержит победу в войне, но все реже и реже звучали восторженные возгласы и устраивались вечеринки по случаю побед.

Даже находясь в отдалении от полей сражений, я не мог не ощущать близость войны и боль, которую она несет. В сентябре 1943 года я испытал настоящий шок, узнав из очередного сообщения, что мой близкий друг, один из лучших летчиков Японии, пилот 1-го класса Кэндзи Окабэ был сбит в бою над Бугенвилем и погиб. Он был моим однокашником по летной школе, именно он установил так никем и не побитый рекорд, сбив за один день семь самолетов противника.

Неужели не будет конца смертям?

После сенсационной победы Окабэ в небе над Рабаулом адмирал Нинити Кусака, командующий 11-м флотом, обратился в Генеральный штаб в Токио с просьбой о награждении Окабэ медалью за его беспримерную доблесть. Но ничего не изменилось. Точно так же как и капитану Сайто год назад, Токио ответил отказом, обосновав его «отсутствием прецедентов». Но адмирал Кусака так легко не отступился. Раздраженный отказом, адмирал на специально устроенном по этому случаю торжестве наградил Окабэ своим церемониальным мечом.

Через три дня Окабэ встретил свою смерть в горящем истребителе.







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке