Глава 29

Спустя месяц после возвращения в Йокосуку мне было присвоено звание лейтенанта. После одиннадцати лет службы я обрел статус настоящего офицера. Для Императорского военно-морского флота это было рекордом.

Несколько человек, погибших на малых подводных лодках при атаке Пёрл-Харбора, были повышены сразу на два звания и стали офицерами после десяти лет службы. Но присвоение им в качестве награды за подвиг офицерских званий не нарушало традиций, ибо звания они получили посмертно. Я стал первым в Японии военнослужащим, который, начав службу рядовым и прослужив одиннадцать лет, удостоился чести стать офицером, оставшись в живых.

Муто и я вновь получили назначение в авиагруппу «Йокосука». Отправка назад на Иводзиму нам больше не грозила. Недостаток в летчиках и самолетах ощущался так остро, что Верховное командование было вынуждено оставить остров без защиты с воздуха на много следующих месяцев.

Было очевидно, что объектом вторжения теперь предстояло стать Филиппинам, и туда шел постоянный приток самолетов и летчиков для укрепления наших сил. Мы проводили своего командира Накадзиму к новому месту службы в Себу.

Мое новое назначение предоставило приятную возможность на время забыть о сокрушительном поражении, которое мы понесли на Иводзиме. Помимо выполнения обязанностей инструктора, теперь я стал еще и летчиком-испытателем.

Верховное командование распорядилось начать массовое производство новых истребителей на замену Зеро. Даже самые упрямые штабисты уже не могли отрицать, что когда-то господствовавший в небе Зеро утратил свою былую мощь, и новые истребители противника имеют над нами превосходство в воздухе. У Марианских островов и в других морских сражениях с участием авиации истребитель «Грумман F6F Хеллкэт» за счет своих летных качеств добился превосходства практически во всем.

Из южных районов Тихого океана поступали тревожные сообщения о появлении новых моделей «Локхид P-38 Лайтнинг», чьи технические характеристики были заметно улучшены по сравнению со старыми истребителями «P-38», впервые принявшими участие в боевых действиях в конце 1942 года. Оснащение новыми двигателями значительно улучшило их летные качества. Раньше наши пилоты за счет лучшей маневренности своих машин имели неплохие шансы в схватках с этими большими двухмоторными истребителями. Теперь же превосходство новых моделей в скорости, их возможности в бою на больших высотах и в особенности способность действовать намного быстрее Зеро при пикировании и наборе высоты стали непреодолимыми проблемами для наших летчиков. Пилоты противника, летающие на больших высотах, теперь могли выбирать, где и когда им сражаться… а это оборачивалось для нас катастрофическими последствиями.

Не меньшее беспокойство вызывал и «корсар», мощный истребитель американской морской авиации, действовавший главным образом с наземных баз. Уступая истребителю «хеллкэт» в маневренности, «корсар», тем не менее, был намного быстрее Зеро и мог развивать феноменальную скорость при пикировании.

Наши находящиеся в Бирме летчики докладывали о появлении еще одного нового самолета противника, «Мустанг Р-51», значительно превосходящего Зеро по своим летным качествам. «Мустанги» впервые приняли участие в боевых действиях, сопровождая четырехмоторные бомбардировщики в ноябре 1943 года, и возможности новых моделей поразили всех. Пилотам нашей армейской авиации приходилось туго в боях с этими великолепными американскими машинами.

И еще всем было ясно, что мы полностью не готовы к борьбе с огромными «суперкрепостями», которые впервые нанесли удар по острову Кюсю, действуя с расположенных в Китае аэродромов. Легкие армейские истребители, поднятые на перехват этих самолетов, оказались бессильны против быстрых, хорошо вооруженных, бронированных бомбардировщиков. Если «B-17» являлся серьезным противником, то «B-29» оказался непобедимым.

Теперь, когда на захваченных американцами Марианских островах шло быстрое строительство крупных аэродромов, Япония ожидала массированных налетов «B-29».

Принятая Верховным командованием оборонительная концепция появилась слишком поздно и оказалась во многом несовершенной. Большую часть наших истребителей составляли Зеро, хорошо приспособленные для действий в условиях наступления, но практически бесполезные против «B-29». Большинство пилотов бомбардировочной авиации продолжали летать на самолетах «мицубиси», давно устаревших, слишком медленных и крайне слабо защищенных от огня противника, что делало их легкой добычей.

Потеря Сайпана подстегнула наше Верховное командование. Теперь оно настоятельно требовало новых истребителей, чья конструкция не имела бы присущих Зеро недостатков.

В сентябре я приступил к испытательным полетам на двух новых истребителях. Истребитель «шиден» («молния» в переводе с японского), получивший у противника кодовое название «Джордж», был предназначен для перехвата и борьбы с истребителями «хеллкэт». Этот истребитель уступал Зеро в дальности полета и был тяжелее, но имел большую скорость и четыре 20-миллиметровых пушки. Броня и улучшенная конструкция позволяли надежнее защитить летчика. Несмотря на свой большой вес, мне он казался очень маневренным, высокая маневренность частично достигалась за счет автоматической системы управления закрылками.

К сожалению, по своим летным качествам эта модель оказалась ненадежной, для управления самолетом требовались опытные пилоты. Многим летчикам, не налетавшим необходимого количества часов за штурвалом истребителя, так и не пришлось принять участия в боях. Они гибли, выполняя тренировочные полеты.

«Райден» («гром» в переводе с японского), который американцы называли «Джек», был предназначен для борьбы с тяжелыми бомбардировщиками, такими как «B-29». Для этих целей он был отлично приспособлен, и многие наши летчики сравнивали этот самолет с великолепным немецким истребителем «Фокке-Вульф FW-190». Четыре 20-миллиметровых пушки обеспечивали истребителю огромную ударную мощь в борьбе с бомбардировщиками, а своей невероятной по тем временам скоростью более 400 миль в час он значительно превосходил Зеро. Даже с четырьмя пушками и броневой защитой «райден» мог опережать Зеро при наборе высоты.

Он был вполне пригоден для борьбы с бомбардировщиками, но управление им, как и управление истребителем «шиден», требовало от летчиков высокого мастерства. Конструктивные особенности делали этот самолет крайне неповоротливым при выполнении фигур высшего пилотажа. В этом плане он не мог сравниться с Зеро. Даже во время тренировочных полетов потери были огромны. Позже, когда истребители «хеллкэт» и «мустанг» стали хозяйничать в небе над Японией, противостоящие им пилоты «райденов» слишком поздно обнаружили неспособность своих машин к маневрированию.

Кроме того, производство этих новых самолетов оказалось на редкость медленным. Вопреки требованиям Верховного командования устаревший Зеро оставался основным нашим истребителем.

Став летчиком-испытателем, я снова получил возможность навестить свою семью. Ранним субботним утром я выехал из Йокосуки, путь мой лежал через Токио, и я решил заехать в дом своего дяди.

За время моего отсутствия положение в городе стало намного хуже. Хотя Токио после произошедшего в 1942 году налета больше не подвергался бомбардировкам, выглядел он серым и безжизненным. Большинство магазинов были закрыты, а витрины пусты. Это говорило о многом. Торговать было нечем, владельцы магазинов теперь работали на военных заводах. Те немногие магазины, что оставались открытыми, разительно отличались от хорошо знакомых мне в прошлом торговых заведений, ломившихся от всевозможных товаров. Теперь же на прилавках почти не было товаров, да и те, что имелись в продаже, являлись суррогатом. Экономическая блокада союзниками Японии заставила моих соотечественников туже затянуть пояса.

По пути мне часто попадались созданные по указанию властей бригады рабочих, занимавшиеся сносом общественных зданий и частных домов. В ожидании предстоящих бомбардировок, которых боялась вся Япония, сотни человек разбирали постройки для создания противопожарных полос в центре города. Выселенные из домов люди стояли группами на улице и с грустными лицами наблюдали, как рабочие бригады расправляются с их жилищами.

Мне доводилось видеть бомбардировки. Эти работы по сносу зданий казались мне пустой тратой сил и жалкой попыткой, от которой будет мало толку, когда на город обрушатся тысячи зажигательных бомб. Тогда деревянные дома и торговые здания Токио вспыхнут, как спички.

Большинство находящихся на улицах людей были в рабочей одежде или одинаковых костюмах, напоминавших покроем военную форму. Ни разу мне на глаза не попались женщины в «воскресной одежде», ярких кимоно, часто встречавшихся до войны, больше не носили. Вместо них женщины облачились в черные широкие брюки или грубые мешковатые штаны, которые носят под кимоно.

На улицах почти на каждом углу стояли длинные очереди, в которых женщины с детьми терпеливо ожидали выдаваемых по карточкам продуктов. Недостаток здоровой пищи бросался в глаза. Лица людей, вынужденных питаться суррогатными продуктами, были серыми и осунувшимися.

Токио наводил на меня страшное уныние, а я не мог быстро выбраться из него. Правда, изменилось не все. Из громкоговорителей на углах улиц неслись бодрые военные марши и ложные сообщения о победах. По всему городу фасады домов были заклеены плакатами, призывавшими людей трудиться с большей отдачей и стойко терпеть лишения, пока Япония не одержит победу.

Мне было не по себе. Мне и в голову не могло прийти, что я увижу такую безысходность на лицах своих соотечественников.

У дверей дома дяди я прождал несколько минут. Кто-то играл на пианино… Это могла быть только Хацуо. Я вслушивался в звуки музыки, которой не слышал уже много месяцев.

Когда я постучал в дверь, музыка стихла. До моего слуха донеслись шаги Хацуо.

Ее улыбка была подобна солнечному лучу.

– Сабуро! Как ты чудесно выглядишь! – воскликнула она. Несколько секунд она смотрела на меня. – Мы все молились о твоем возвращении, – тихо произнесла она. – Наши мольбы были услышаны. Ты снова здесь и стал офицером.

Знакомый мне дом остался таким же. Он по-прежнему был для меня родным домом, а присутствие Хацуо делало мое пребывание в нем еще более желанным.

– Ты такая красивая, – сказал я. – Такой красоты я не видел уже много месяцев. Но почему ты так одета? Ты вся просто сияешь.

На ней было со вкусом подобранное кимоно, отлично сидящее на ее стройной фигуре.

Она засмеялась.

– Сабуро, иногда ты бываешь очень глуп! Сейчас же особый случай. Я специально приберегала это платье, терпеливо ожидая, чтобы надеть его для встречи с новоиспеченным офицером. – Она улыбнулась. – Вот, посмотри-ка на рукава. Должна извиниться за это кимоно, милый кузен. – Рукава были укорочены наполовину. – Правительство издало распоряжение укоротить длинные рукава! – игриво воскликнула она, кружась по комнате с вытянутыми перед собой руками. – Разве ты не знаешь, – нарочито серьезно прошептала она, – что длинные рукава не годятся для чрезвычайных ситуаций?

Я рассмеялся:

– А где же все, Хацуо? Родители дома?

Она покачала головой.

– Я в одиночестве приветствую тебя, Сабуро. Папа вернется только вечером. Он записался добровольцем в отряд местной самообороны и сейчас находится на занятиях, которые проводятся для резервистов. Митио сегодня работает сверхурочно у себя на заводе. – Лицо ее помрачнело. – Мамы тоже нет. Она пытается что-то купить для тебя… на черном рынке. Ей так хочется приготовить для тебя что-нибудь особенное.

Я с тревогой посмотрел на Хацуо. Если мою тетушку поймают, у нее будут крупные неприятности с полицией.

– Зачем она это делает? – воскликнул я. – Разве она не знает, чем ей это грозит?

– Знаю, знаю, Сабуро. Но ей так хотелось сделать для тебя что-нибудь приятное!

Я покачал головой.

– Что ж, будем надеяться, что все обойдется. Мне надо было сказать ей днем, когда я звонил по телефону, что нынче не принято приходить в гости без своей еды. – Я показал ей принесенные с собой припасы и купленные в Йокосуке подарки.

Хацуо смутилась. Обычно в дом не принято приносить в качестве подарков туалетные принадлежности.

– Спасибо, Сабуро, – покраснев, пробормотала она. – Времена сейчас другие, и я… благодарю тебя. – Она быстро переменила тему: – Иди сюда и садись, Сабуро. Расскажи обо всем, что произошло после нашей последней встречи. Что случилось на Иводзиме? По радио не было никаких сообщений, говорили только о тяжелых боях на Сайпане.

Я стал что-то лепетать. Мы получили строжайший приказ не обсуждать произошедшего на Иводзиме. Сведения о поражении наших сил были строго засекречены, и кроме военных никто не знал, что там на самом деле случилось.

Теперь тему беседы пришлось сменить мне, и я стал рассказывать об испытаниях новых перехватчиков.

– Если у нас окажется достаточное количество новых истребителей, мы сможем изменить ход событий, – заявил я. – У этих машин отличная скорость, а четырех пушек вполне хватит, чтобы уничтожить любой самолет.

Я понимал, что говорю неправду. Если происходящее на учебных аэродромах, где курсанты разбивались почти ежедневно, будет продолжаться, у нас останется слишком мало этих драгоценных машин, когда придет время сражаться.

Прошло полчаса, мы успели обсудить все, кроме крайне интересующей меня темы. Я тайком бросал взгляды на Хацуо, любовался ее профилем, следил за тем, как она говорит, как блестят ее глаза, когда она начинала волноваться, как от улыбки на щеках появляются ямочки.

Я разговаривал с Хацуо, мало вникая в смысл произносимых мной слова. Я любил ее и хотел рассказать ей о своих чувствах, хотел излить душу. Более двух месяцев назад, когда, казалось, считаные минуты отделяли меня от вечности, когда Иводзима скрылась за горизонтом и передо мной возник образ Хацуо, я поклялся, что сообщу ей о своих чувствах, если мне удастся выжить.

Теперь же… я не мог! Ничего не изменилось. Пусть я и получил офицерское звание, но по-прежнему был летчиком. Я знал, что мне снова предстоит сражаться, и падающие под огнем американских истребителей объятые пламенем Зеро навсегда остались в моей памяти. Я знал, что, вновь оказавшись в бою, в любой момент могу точно так же рухнуть на землю в пылающем самолете и сгореть заживо.

Она вдруг перебила меня.

– Сабуро, – тихо сказала она, – ты знаешь, что Фудзико-сан вышла замуж?

Я ничего не знал об этом.

– Она вышла замуж за летчика, – с вызовом добавила она.

Я попытался заговорить, но она продолжила:

– Сабуро, почему ты до сих пор не женат? Ты же уже не мальчик. Тебе двадцать семь лет. Ты многого достиг. Теперь ты офицер. Тебе нужна жена.

– Ты же знаешь, Хацуо, не нашлась еще та женщина, которая бы мне так сильно понравилась, – заявил я.

– А разве ты не любил Фудзико?

Я не знал, что ответить. Воцарилась гнетущая тишина. Хацуо прошла в другой конец комнаты и, включив радио, нашла волну, где днем транслировали симфоническую музыку. Возникшая неловкость благодаря звукам музыки прошла.

Она вернулась и снова села рядом со мной.

– Что ж, – улыбнулась она, – видимо, нам следует представить тебе молодую особу, которая будет больше соответствовать твоим вкусам.

От слов Хацуо мне стало не по себе. Она не отводила взгляда и смотрела мне прямо в глаза. В замешательстве я попытался что-то сказать, но язык не слушался меня.

Вскочив, я направился к окну и выглянул на улицу. Красивые цветы исчезли из сада, машинально отметил я, теперь их заменили овощи.

– Есть много таких же красивых, как Фудзико, женщин, Сабуро, – сказала Хацуо.

Она подошла ко мне и теперь стояла у меня за спиной.

– Хацуо! – резко повернувшись, воскликнул я. – Я не хочу говорить об этом снова. Пожалуйста! – Моя вспышка испугала ее. – Мы столько раз это обсуждали. Факты – упрямая вещь. Ничего не изменилось. Я – летчик, разве ты этого не понимаешь? Каждый раз, когда я поднимаюсь в воздух, я могу уже больше не вернуться! Каждый раз! Рано или поздно, но это случится. Рано или поздно!

Мне было очень больно и тяжело. Зачем ей понадобилось снова заводить со мной разговор о женитьбе? Я ненавидел себя за свои слова, ненавидел за то, что не сказал ей о своих чувствах.

– Нет сегодня такого летчика, Хацуо, который не думал бы о смерти, – пояснил я. – Полоса удач закончилась. Мастерство больше не имеет значения. Это…

– Ты рассуждаешь как ребенок, Сабуро. – В ее загоревшихся глазах появилась злость. Она говорила так тихо, что я едва слышал ее. – Ты болтаешь и болтаешь, даже не понимая, о чем говоришь. Ты понятия не имеешь, что такое женское сердце. – Она раздраженно всплеснула руками.

– Ты говоришь о полетах и о смерти, Сабуро. И больше ни о чем. Ты ничего не говоришь о жизни!

Она отошла от меня и со злостью выключила радио. Не обращая на меня внимания, она села за пианино, и ее пальцы стали беспорядочно скользить по клавишам.

Я не находил слов. Несколько минут я стоял, боясь пошевелиться. Наконец я обрел способность говорить.

– Хацуо, я… я не знаю. Возможно, если… Виноват ли я, что мы никак не можем найти общего языка? – воскликнул я. – Почему ты всегда так говоришь? Довольно, с меня хватит, – продолжил я. – Я хочу… нет, я не знаю, – лепетал я. – Я хочу знать лишь одно и желаю лишь одного… чтобы ты жила долго и счастливо.

Она резко ударила обеими руками по клавишам и повернулась.

– Я не хочу жить долго! Для чего долго жить и… и… – она прижала руку к сердцу, – чувствовать здесь пустоту? Никто не может жить вечно. Неужели ты не понимаешь, Сабуро?

Ее гнев напугал меня.

– Женщина лишь тогда счастлива, – очень тихо произнесла она, – когда она живет с любимым человеком. Даже… даже если это длится всего несколько дней. – Она с горечью отвернулась от меня и обрушила весь свой гнев на пианино.

Я ошеломленно стоял, не зная, что мне делать и говорить.







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке