Глава 6

В мрачном настроении возвращался я на базу в Омуре. Разрушительный налет, гибель многих близких друзей, смерть Микико и мои раны – все это ввергало меня в крайнее уныние. Более того, несмотря на близость базы к моему дому, мне было запрещено видеться с близкими до полного выздоровления.

Я с опаской ожидал своей первой встречи с командиром базы в Омуре. После моего назначения сюда в прошлом году его презрение и недружелюбное отношение к новичкам я болезненно ощущал на себе и чувствовал к нему острую неприязнь. К моему удивлению, лицо командира расплылось в улыбке, когда я, щелкнув каблуками, застыл по стойке «смирно» перед его столом. Он несколько секунд разглядывал мою форму, мое лицо, а затем заглянул в глаза. Он буквально сиял! Я не знал, но известие о моей атаке в одиночку против двенадцати русских бомбардировщиков достигло Японии раньше меня. Я перестал быть достойным презрения новичком, которым можно помыкать. Командир сообщил, что я могу спокойно отдыхать, поскольку в настоящее время от меня не станут требовать выполнения особых заданий. Подобный поворот событий ошеломил меня, простым летчикам не было положено рассчитывать на такое обращение.

В столовой мне стало ясно, что молва о моих полетах в Китае, где в качестве «пикантных» подробностей фигурировали сбитый мной вражеский самолет и атака против русских бомбардировщиков, сделали меня героем среди летчиков, проходивших боевую подготовку на базе. Я испытывал странное и вместе с тем восхитительное чувство, когда эти люди столпились вокруг меня в ожидании рассказа о войне в воздухе.

Целую неделю, имея возможность отсыпаться, я отдыхал и наблюдал за учебными полетами. Вскоре я получил письмо от девушки, чье имя – Фудзико Ниори – было мне незнакомо. Она писала:

«Я сестра Микико и, пользуясь представившейся мне возможностью, хочу от всего сердца поблагодарить вас за ваше письмо моей матери и за добрые слова о моей сестре. Ваше письмо, подобно лучу света, рассеяло мрак пережитого нами горя, вызванного смертью Микико. Мне не стыдно сообщить вам, что все мы рыдали от того, что нам пришлось потерять Микико, которая была самой лучшей.

Должна признаться, что до получения вашего письма я заблуждалась, полагая, что летчиков интересуют лишь сражения и теплые чувства им неведомы. Ваше письмо убедило меня в обратном. Если позволите, я бы хотела стать вашим другом вместо сестры. Я была бы счастлива получить ваш ответ на это письмо».

В конверте находилась фотография Фудзико. Я тут же написал ответ, рассказав, что получил легкое ранение в Китае и сейчас нахожусь в Японии, где завершаю лечение. Я сообщил, что доктора считают, что я скоро снова смогу летать и, как только поправлюсь, надеюсь с ней увидеться.

Всего через несколько дней я получил от нее второе письмо. Фудзико подробно рассказывала о своей жизни и описывала происходящее в ее родном городе Токусиме на острове Сикоку. Весь следующий месяц, не будучи особо занятым на базе в Омуре, я писал письма Фудзико и перечитывал приходящие от нее ответы. Ее письма были очень хорошо написаны, и меня разбирало любопытство, не вносит ли ее мать поправки в черновики, как это часто делалось!

В ноябре 1939 года я получил первую за год увольнительную на сутки для посещения своей семьи. Раны мои давно зажили, и мне не терпелось попасть домой. Поездка на поезде должна была занять менее часа. Я знал, что сезон сбора урожая риса закончился. С приближением зимы рисовые плантации опустели, но после унылого пейзажа континентального Китая моя родная провинция казалась мне цветущим садом. Я любовался окутанными облаками вершинами гор, густой, сочной зеленью растущих на их склонах лесов и сверкающими в лучах полуденного солнца горными речушками.

Я не поверил своим глазам, направившись по дороге к нашему старому домику. Огромная толпа собралась перед ним, и, увидев меня на дороге, люди бросились ко мне навстречу с громкими криками приветствий. Я опешил, увидев свою мать в сопровождении такой важной особы, как деревенский староста. Не только этот достойный господин лично поприветствовал меня, но и все остальные члены местного совета обменялись со мной рукопожатиями.

Староста громким голосом объявил:

– Добро пожаловать домой, Сабуро, наш герой!

Я покраснел от этих слов. Я не мог и мечтать, что нечто подобное когда-нибудь произойдет. Запинаясь от волнения, я попытался объяснить старосте, что я вовсе не герой, а всего лишь летчик, сбивший один русский истребитель.

– Ну-ну, – прервал он меня, – будет тебе отнекиваться. Скромность украшает человека, но нам известно, что ты получил от императора серебряные часы за успехи в летной школе и тебя считают одним из самых многообещающих летчиков нашей страны!

Я не мог вымолвить ни слова. В памяти всплыли события пятилетней давности, когда я – позор своей семьи и деревни – плелся по этой же дороге, а мои друзья и знакомые от стыда отводили глаза. Знали бы все эти люди, каким беспомощным я оказался в кабине своего самолета в первом бою. Или как капитан онемел от ярости из-за моего поведения. А теперь… все это! Чувства переполняли меня.

Вскоре в небольшом дворе нашего дома началось нечто вроде торжественного приема. Было вдоволь еды и много рисовой водки. Я все еще был смущен и обескуражен столь неожиданным приемом, но мать, отведя меня в сторону, прошептала:

– Они все были так добры к нам, всю эту еду они принесли сюда, чтобы отметить твой приезд домой! Не хмурься и не грусти, отблагодари всех своим достойным поведением.

Все присутствующие приставали ко мне с расспросами о случившемся в Китае и наперебой требовали от меня подробностей о схватке с русским истребителем и атаке строя русских бомбардировщиков. Странно было слышать, как эти пожилые и весьма уважаемые люди выражали свое восхищение тем, что я сделал. Но самым восхитительным было видеть сияющие глаза моей матери, переполняемой гордостью за своего сына. Остальные члены семьи, мои нарядно одетые братья и сестры, сидели и счастливо улыбались, наблюдая за происходящим. Времени на разговор с матерью у меня почти не осталось, праздник продлился до поздней ночи.

После ухода гостей я вскоре с горечью осознал, что моя семья страдает от нищеты точно так же, как и до моего отъезда на службу во флоте. Мать постаралась утешить меня, заверив, что вся деревня помогала ей, а людей добрее наших соседей не сыскать в целом свете.

Находясь в Китае, я отсылал большую часть своего жалованья домой. Там мне деньги были почти не нужны. Я никогда не пил и тем более не развлекался с женщинами. И то и другое считалось пороком для боевого летчика, а я не хотел слышать никакой критики в свой адрес.

– Сабуро, – заявила мне мать, – мы благодарны тебе за то, что ты помогал нам, присылая большую часть заработанных тобой денег. Но теперь я хочу, чтобы ты перестал это делать. Тебе они самому понадобятся. Пришло время подумать о себе и начать откладывать деньги на свадьбу.

Я с жаром запротестовал. Мне удалось скопить изрядную сумму, и женитьба в ближайшие годы не входила в мои планы. Я вдруг вспомнил о Фудзико, с которой ежедневно переписывался. И тут мне пришло в голову, что если бы вместо ухода добровольцем на флот, где я стал летчиком, я остался бы в своей деревне, то занимаемое семьей Фудзико положение не позволило бы ей даже говорить со мной!

По возвращении в Омуру мне было снова позволено летать, и я приступил к интенсивным тренировочным полетам, чтобы вернуть себе навыки управления истребителем. В начале января 1940 года на доске объявлений я обнаружил свое имя в приказе, уведомлявшем, что меня вместе с несколькими другими летчиками отобрали для выполнения назначенного на 11 февраля, в День независимости нашей страны, показательного полета над крупным промышленным центром Осакой.

Я поспешил письмом сообщить об этом полете Фудзико. В своем ответном послании она спрашивала, где мы остановимся в Осаке, поскольку «мои родители и я хотели бы встретиться с вами в Осаке в этот день». Приезд семьи! Мне действительно оказывали огромную честь, ибо поездка из Токусимы в Осаку занимала целый день.

Мы легко справились с показательным полетом. С высоты Япония, с ее ухоженными садами, парками и четкими квадратами рисовых полей, выглядела очень красивой. Пролетая парадным строем, я видел образованное рядами стоящих школьников слово «Банзай!». Днем, после завершения полета, мы поселились в отведенных для нас номерах одной из гостиниц Осаки.

Едва я успел побриться и переодеться в парадную форму, как один из летчиков промчался через фойе и заорал: «Сакаи! Поторопись! Твоя невеста ждет тебя внизу!» Все расхохотались и зааплодировали, а я покраснел и поспешил уйти.

Фудзико Ниори выглядела потрясающе. Я остановился на лестнице и, затаив дыхание, смотрел на нее. На ней было красивое кимоно, она вместе с родителями ждала меня на галерее. Не в состоянии отвести от нее глаз, я что-то пробормотал и поклонился.

Вечером семья Ниори пригласила меня на ужин в один из фешенебельных ресторанов в центре Осаки. Мне еще не приходилось бывать в таких ресторанах.

Родители Фудзико очень любезно обходились со мной и изо всех сил старались не доставлять мне неудобств. Но я не мог отделаться от смущения, ибо нам всем было ясно, что они присматриваются ко мне, как к потенциальному жениху для своей дочери. Еще больше я терзался от того, что семья Ниори принадлежала к числу самых знатных в Японии и вела свое происхождение от знаменитого клана самураев, а отец Фудзико добился звания профессора колледжа. За ужином я отказался от рисовой водки, предложенной мне господином Ниори. Он улыбался и продолжал предлагать мне выпить, пока я не сообщил ему, что мне как военному летчику пить не положено. Мой ответ явно понравился всей семье.

Вечер пролетел незаметно, прощаясь в гостинице, мы знали, что расстаемся надолго. Но без слов было понятно, что в качестве поклонника Фудзико моя кандидатура получила одобрение.

Вернувшись в Омуру, я возобновил свои длившиеся с рассвета до заката тренировочные полеты. Минула весна, пришло и пролетело лето. Я оставался в Омуре, томясь своей вынужденной задержкой на учебном аэродроме. От полного уныния меня спасали не перестававшие приходить от Фудзико письма, тут я был полон надежд.

Но бездействие угнетало меня все сильнее. Я получал письма от своих продолжавших летать в Китае друзей, расписывающих самыми яркими красками совершаемые ими чуть ли не каждую неделю подвиги в воздухе. Теперь почти все они стали настоящими асами, которых, благодаря их безраздельному господству в воздухе, противник стал бояться. Наконец, пришла хорошая новость с приказом о моем переводе на военно-воздушную базу в Гаосюне на острове Тайвань. Прошел год после моего возвращения из Китая, и мне не терпелось заняться настоящим делом. К этому времени Гаосюн стал главной авиабазой за пределами Японии, и перевод туда сулил боевые задания в самом скором времени.

Перед отъездом я купил себе то, о чем мечтал многие годы, – фотоаппарат «Лейка», считавшийся тогда лучшим в мире. Большинство людей, пожалуй, вряд ли сочтут покупку фотоаппарата столь уж необходимым приобретением, ибо мне пришлось выложить за него чуть ли не все свои сбережения. Но для меня «лейка» была настоящей драгоценностью. Я собирался особым образом использовать именно этот тип камеры: наши истребители, в отличие от американских, не были оборудованы автоматическими фотокамерами, а «лейка» прекрасно подходила для аэрофотосъемки из кабины.

В Гаосюне меня ожидал огромный сюрприз. На летном поле я увидел странного вида новые истребители, разительно отличавшиеся от знакомых мне «Клодов». Это были новые истребители Зеро фирмы «Мицубиси», современные и изящные. Трудно описать испытанное мной волнение при виде этих машин. Даже на земле изящество их линий поражало. У них были закрытые кабины, мощные двигатели и убирающиеся шасси. Вместо двух легких пулеметов на них были установлены два пулемета и две тяжелые 20-миллиметровые пушки.

Зеро почти в два раза превосходил «Клод» по скорости и дальности полета, о полетах на такой машине можно было только мечтать. Это был самый «послушный» из всех самолетов, на которых мне доводилось летать, достаточно было прикосновения пальцем к рычагам управления, и он слушался пилота. Нам не терпелось встретиться с противником в этом замечательном новом самолете.

Впервые опробовать новые истребители нам довелось во время оккупации французского Индокитая, осуществляя прикрытие наших сухопутных войск, занимавших ключевые пункты. Нам предстояло осуществлять 800-мильный беспосадочный перелет из Гаосюна на остров Хайнань. Это было неслыханное расстояние для истребителя, при этом большая часть полета проходила над океаном. Перелет был выполнен безупречно, и нам, привыкшим к имевшим небольшую дальность полета «Клодам», это казалось настоящим чудом.

Прикрывая осуществлявшие оккупацию Индокитая войска, мы не встречали сопротивления. За исключением небольших стычек на границе в результате плохой информированности находящихся в этом регионе французских войск, наши силы без особых трудностей занимали территорию. Оккупация, естественно, проводилась «мирными средствами» по согласованию с местными французскими властями, что предотвратило открытое военное столкновение.

Испытание наших Зеро в бою пришлось отложить до перевода обратно на базу в Ханькоу в мае 1941 года. Оказавшись вновь на Китайском театре военных действий, мы обнаружили, что летчики противника утратили вкус к борьбе. Они больше не проявляли агрессивности и не бросались стремглав в атаку, как это сделали три русских истребителя во время моего первого боевого вылета. Вражеские летчики по возможности старались избегать нас и вступали в бой только тогда, когда могли использовать преимущество захода от солнца во внезапной атаке. Их робость вынуждала нас выдвигаться все дальше в глубь территории, чтобы заставить их сражаться.

11 августа 1941 года я получил именно такое задание: вынудить противника вступить в бой. Мне предстоял 800-мильный беспосадочный перелет от Ичана до Ченту. Территория была мне знакома, мне предстояло лететь над Ичаном, где я в одиночку бросил вызов двенадцати русским бомбардировщикам.

Во время нашего проникновения вглубь мы сопровождали семь двухмоторных бомбардировщиков «Мицубиси Т-1», известных во время войны под кодовым названием «Бетти». Бомбардировщики вылетели из Ханькоу вскоре после полуночи, и мы приняли их для сопровождения над Ичаном. Ночь была очень темной, и единственным ориентиром для нас служила белеющая под нами долина реки Янцзы. Мы долетели до аэродрома в Венкяне перед рассветом и медленно кружили в воздухе, дожидаясь восхода солнца. Наконец рассвело. Самолеты противника так и не появились. Мы увидели, как самолет нашего командира сделал вираж и начал пикировать. Это было сигналом к началу атаки с бреющего полета.

Один за другим мы стали снижаться к аэродрому, на взлетных полосах которого я заметил начавшие разбег для взлета русские истребители. Авиатехники быстро бежали по летному полю к окопам.

Пролетая на небольшой высоте, я снизил скорость и пристроился к одному из идущих на взлет истребителей «И-16». Он представлял собой прекрасную мишень, и от короткой очереди моих пушек истребитель вспыхнул. Я пронесся над летным полем и резко ушел вправо, чтобы набрать высоту для нового захода. Слева и справа от меня грохотали разрывы зенитных снарядов и мелькали трассы пуль, но скорость Зеро позволила мне уйти от вражеских зенитчиков.

Остальные Зеро входили в пике и с бреющего полета вели обстрел взлетных полос. Несколько русских истребителей горели, другие получили серьезные повреждения. Я вышел из пике и поймал в прицел еще один самолет. Новая короткая очередь пушек, и внизу вспыхнул еще один огненный шар.

Вскоре нам стало не во что стрелять. Наша атака уничтожила все вражеские самолеты, ни один из которых даже не смог взлететь. Большинство либо горели, либо взорвались. Вернувшись на высоту 7000 футов, мы увидели, как пылают ангары и другие строения, подвергшиеся бомбардировке. Работа была выполнена превосходно. Разочарованные отсутствием сопротивления в воздухе, мы продолжали кружить в надежде, что поднимавшийся в небо дым привлечет внимание самолетов противника.

Три Зеро внезапно покинули строй и устремились к земле. Далеко под собой я заметил ярко окрашенный биплан, летящий на бреющем полете над землей. В одно мгновение три истребителя «набросились» на вражеский самолет, открыв из пушек и пулеметов огонь, от которого пилот противника мастерски уклонялся, бросая свой тихоходный, но верткий самолет то вправо, то влево. Все три истребителя с ревом пронеслись мимо оставшегося невредимым биплана.

Теперь пришла моя очередь, и я, поймав биплан в свой прицел, нажал на спуск. Он, сделав двойной переворот, так резко ускользнул влево, что даже на скоростном Зеро за ним было трудно угнаться. Еще один Зеро присоединился к этой схватке, и мы впятером отчаянно кружились в воздухе, стараясь поймать в прицел ускользающего противника. Пилот самолета оказался настоящим мастером. Его биплан, словно привидение, совершая самые замысловатые фигуры, резко переворачивался, снижался и петлял. Нам никак не удавалось подловить его для мощного залпа.

Вскоре мы оказались неподалеку от вершины небольшой горы к западу от Ченту. У пилота биплана не оставалось иного выбора, как перелететь через гору, совершив набор высоты. Это стало его ошибкой, той фатальной ошибкой, на которую пилот не имеет права. Брюхо самолета мелькнуло в моем прицеле, и снаряды, разорвав обшивку, попали в кабину. Биплан вошел в штопор, а другой Зеро впустую тратил боеприпасы, открыв огонь, по машине с мертвым пилотом за штурвалом. Биплан рухнул на гору и взорвался.

Это был мой второй сбитый самолет и первый сбитый на Зеро.

Этот бой стал нашим последним боем на театре военных действий в Китае. Вскоре мы перебазировались в Юнчен, небольшой городок, находящийся вверх по течению Желтой реки. За несколько недель патрулирования воздушного пространства нам так и не пришлось встретиться ни с одним самолетом противника.

В начале сентября все летчики военно-морской авиации получили указание вернуться в Ханькоу, где нас ждало неожиданное появление вице-адмирала Айкити Катагари, командующего военно-воздушными силами флота в Китае. Адмирал сообщил о нашем переводе назад на Тайвань, где нам, по его словам, предстояло «выполнять самые ответственные задачи». Какие именно задачи нам предстоит выполнять, адмирал не уточнил, но все мы и так понимали, что большая война с великими державами Запада неминуема.

В сентябре мы снова оказались на Тайване. Сто пятьдесят летчиков-истребителей и такое же количество членов экипажей бомбардировщиков перебазировались с авиабазы в Гаосюне в Тайнань, где из нас была сформирована новая авиагруппа «Тайнань»[1].

Весь Тихий океан должен был вот-вот запылать.







Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке