Загрузка...



  • Уроки отца Гурама
  • Революционеры
  • С Кировым
  • Змеиное гнездо
  • Отель «Франция»
  • Троцкий…
  • Горечь поражения
  • Когда умирал Ленин…
  • Разгром
  • По острию ножа
  • Метастазы
  • Клубок измены, или Государство в государстве
  • Заклятый друг
  • Вскрытие пласта
  • Капитальная приборка в доме
  • Радек
  • Фейхтвангер
  • Ликвидация
  • Чёрный человек
  • А что за зеркалом?
  • Всё могут короли
  • Провокатор
  • Последние годы Ленина
  • Остерегайтесь «любимцев»!
  • Часть II

    ВИХРИ ВРАЖДЕБНЫЕ…

    Уроки отца Гурама

    Съедобны абсолютно все грибы, но некоторые только один раз.

    (Народный юмор)

    В Тифлисской духовной семинарии о. Гурам преподавал историю религий.

    С детства искалеченный тяжёлою болезнью, он передвигался на костылях. Каждый шаг давался старику мучительно. Выкинув обе ноги вперёд, он, напрягая плечи, подтягивал их, волоча по полу. Особенно трудными были крутые семинарские лестницы.

    Прежде чем начать урок, о. Гурам долго устраивался на кафедре и переводил дух. В этом изломанном человеке жила только голова: седая, курчавая, переполненная поразительными знаниями по истории. Своей учёностью о. Гурам был известен всему Тифлису. Его комната на первом этаже, заваленная книгами, напоминала келью схимника. Время от времени к нему приезжали гости и среди них глазевшие в окна семинаристы всегда узнавали И. Чавчавадзе, знаменитого поэта, издателя газет «Иверия» и «Квали», человека большой учёности, известного в Петербурге и Москве. Почтенного поэта неизменно сопровождал князь И. Абашидзе.

    Калечество с детских лет сильно ограничивало подвижность о. Гурама. Однако неугомонный дух заставлял преодолевать физическую слабость. Влача своё тело на костылях, он сумел облазить всю Грузию, избирая места, где в давние века находились, по его представлению, центры национальной грузинской культуры: монастыри и храмы.

    История древних веков не являлась для о. Гурама закрытой книгой. Его знаний хватало, чтобы сделать вывод: судьба любимой Грузии соприкасалась и даже пересекалась с судьбой еврейского народа. Скорей всего, считал о. Гурам, жители Иудеи, рассеянные по лицу земли после гибели Первого храма, в своих скитаниях проникли сначала в Персию, а затем и на Кавказ. Здесь, в благодатной земле Грузии, они нашли вторую родину.

    Широкую известность о. Гураму принесла работа из истории Макковеев. Он добрался до событий, о которых чрезвычайно сжато повествовалось на страницах Книги книг — Библии (второй век до Рождества Христова). Тогда строптивая Иудея испытала очередную ярость римских легионов. Император Антиох разрушил стены Иерусалима и поставил в покорённом городе сирийский гарнизон. Местным жителям под страхом смертной казни запрещалось совершать обрезание младенцев и праздновать субботу. В храме Соломона на месте скинии был воздвигнут жертвенник Зевсу Олимпийскому. Такое неслыханное оскорбление религиозных иудеев вызвало сначала глухой ропот, а затем и восстание. Возглавил мятежников отчаянный Иуда Макковей.

    Завершение труда не принесло желанного удовлетворения. Воображению о. Гурама открывались новые горизонты. Древность приоткрывала свои секреты и соблазняла открытиями, каких не знали даже известные историки Грузии. Старого исследователя захватил азарт археолога, почуявшего свою Трою.

    Сознавая ограниченность своих сил, о. Гурам решил побывать в Крыму. Туда, так же, как и на Кавказ, устремлялись несчастные беженцы из разгромленной Иудеи. Кроме того, оттуда, из Херсонеса, двинулось на Север, в Киевскую Русь, раннее христианство. И получилось так, что на земле Тавриды, как и в Палестине, стали соседствовать иудаизм, ислам и христианство.

    Несмотря на отговоры почитателей, пугавших его трудностями дороги, о. Гурам отправился в Крым.

    Полуостров, омываемый тёплыми водами Понта Эвк-синского, увиделся о. Гурамом таким, каким ему представлялась земля, на которой родился Спаситель: цветущее побережье и сухой, испепеляемый солнцем материк.

    Паломнику из Грузии довелось застать в живых Фирковича, патриарха местных караимов, человека дряхлого возраста, большой учёности и аскетического жития. Ветхий праведник обитал в замшелом городишке Чуфут-Кале, считавшемся столицей крымских иудеев.

    Караимы — одна из ветвей библейского иудаизма, сохранившаяся на самой окраине еврейской Ойкумены, в Крыму. Как выяснил о. Гурам, караимы решительно не признавали Талмуда и, отрицая его божественное происхождение, почитали только Пятикнижие Моисея — священную Тору. Основоположником вероучения караимов считался Анан бен Давид, протестант, своего рода иудейский Лютер. Особенно рьяно он восставал против устного толкования таинств Талмуда — целого учения, внушённого якобы Моисею самим Иеговой на горе Синай.

    Великие столетия пролетели над знойной землёй Тавриды, оставив, как и всюду, молчаливые каменные надгробия. На могильных плитах о. Гурам необыкновенно часто видел изображение змеи. По древней мифологии именно Змей соблазнил легкомысленную Еву. Проклятый Вседержителем, коварный Змей был низвергнут на землю и обречён на вечное обитание среди рода человеческого.

    В ветхозаветные времена, как знал о. Гурам, евреи вели кочевой образ жизни и, как всякие кочевники, в своей религиозной символике отдавали дань изображениям львов, быков, баранов, рыб. Впоследствии эта символика исчезла, евреи вдруг стали поклоняться Змею, недавнему небожителю, низвергнутому с небес на землю. Затем, по мере укрепления кастового вероучения, Змей, как грозный образ Иеговы, уступил место Золотому Тельцу.

    Жизнь еврейского племени складывалась так, что бывшим кочевникам приходилось разрешать две задачи разом: с одной стороны, выжить и не исчезнуть, не раствориться среди соседей, с другой же — завоевать мир, как того требовал Иегова, беседуя с Моисеем на горе Синай. Справиться с обеими задачами было нелегко — приходилось изворачиваться из последних сил.

    Из бесед с патриархом о. Гурам составил представление о религиозном мировоззрении караимов. Маленькая колония евреев, обосновавшаяся в Крыму, держалась убеждений мирного сосуществования, добрососедства. Мир Божий создан для всех, а не для одних избранных. Исповедывать эти убеждения крымских евреев заставила суровая действительность. По соседству с Чуфут-Кале находился православный Успенский монастырь, с кельями, вырубленными в скалах. От времён турецкого владычества сохранилось несколько старинных минаретов — всё, что осталось от мечетей.

    Караимы отвергали нетерпимость и насилие. (Фиркович нелестно отзывался о хасидах, непримиримых идеологах еврейского сопротивления). Но вот что поразило гостя из Грузии: среди непримиримых врагов крымских иудеев патриарх постоянно называл… чеченцев. Да, чеченцев, столь, казалось бы, далёких от Крыма.

    Влияние старости, немощи?

    Нет, тут угадывалось что-то иное.

    Однажды старец поведал о каком-то корабле, который бурей принесло к мысу Херсонес. На берег сошли воины, закованные в греческие латы. Они принялись расспрашивать о стране «необрезанных людей». Им указали на кавказское побережье. Корабль снова поднял паруса… По ряду признаков о. Гурам заподозрил, что Фиркович рассказывал легенду об аргонавтах, направлявшихся в Колхиду. Но почему они спрашивали о «необрезанных»? Не оттого ли, что сами относились к «обрезанным»? Но тогда кто же они были?

    Кроме того, заставляла задуматься и цель их долгого и опасного плавания. Вроде бы они поплыли в Колхиду за золотым руном, т. е. за поживой. Но таких плаваний предпринималось великое множество (мореплаватели тех времён обогнули даже Африку!), однако в летописях сохранился один колхидский рейс. Что тому было причиной? Какая исключительность? Ещё в те крымские дни о. Гурам допустил предположение: а точно ли, что аргонавты ехали за золотом? Не связано ли их путешествие с чем-то секретным и этот секрет имеет самое прямое отношение к истории Грузии?

    Отрицание караимами Талмуда невольно возбуждало подозрение, что крымские иудеи появились на земле Тавриды до нападения Навуходоносора на Иерусалим, т. е. до разрушения Первого храма. Но что, в таком случае, привело их сюда, по какой причине они оказались так далеко от земли обетованной?

    Бегство во имя сохранения жизни исключалось совершенно.

    Но если не бегство, то… что?

    Ответ на этот вопрос позволял разрешить о. Гураму и многие загадки Грузии.

    Избежав испытаний вавилонского пленения, крымские иудеи подверглись ужасам иных нашествий: скифов, печенегов, турок. А в 1392 году в Крым нагрянули латники литовского князя Витовта, разгромили ханское войско и в качестве трофеев увели в полон целые селения караимов. На земле Литвы крымские иудеи поселились в Луцке, Галиче и Троках.

    Поездка в Крым только добавила загадок. Гость из Грузии узнал довольно много, однако ни на шаг не приблизился к ответам на свои вопросы.

    Жажда знаний оставалась единственной страстью о. Гурама. Поездка в Крым убедила его в том, что знает он ничтожно мало.

    Он решил совершить паломничество туда, где, как ему казалось, находятся ответы на все непостижимые вопросы — на Святую Землю.

    * * *

    Князь Амилахвари остановил коня и, не слезая с седла, постучал рукояткой плетки в окошко жалкой лачуги сапожника Виссариона. Затем в нетерпении ударил в раму ногой. Он был по обыкновению пьян. Из хибарки выскочил хозяин, узнал князя и, подобострастно кланяясь, приблизился. Высвободив ногу из стремени, всадник протянул её сапожнику прямо в лицо. На грязном сапоге отстала подошва. Виссарион бережно стащил сапог. Князь, не сказав ни слова, поехал прочь.

    Он приехал вечером и также не сошёл с седла. Виссарион натянул сапог на протянутую ногу. Князь поехал, а сапожник так и застыл в полупоклоне. Амилахвари остановился и бросил на землю несколько монет. Виссарион подбежал и жадно их подобрал… Вечером он напился в духане и ввязался в драку. В крови, в разорванной рубахе, он заявился поздно ночью домой и принялся избивать жену. Маленький Coco со страхом наблюдал за безобразной сценой, не имея сил помочь несчастной матери.

    Понадобилось время, чтобы Coco понял: мать была единственным живым существом, на ком сапожник имел возможность отвести свою озлобленную душу. Задавленный безысходной бедностью, он находил отдушину в вине и в издевательствах над домашними. Он и смерть нашёл в духане, в пьяной драке.

    Унижения, связанные с бедностью, грязь и убожество детских лет, навсегда наложили отпечаток на впечатлительную душу грузинского подростка. Семья, задавленная нуждой, не согревала его родительской любовью. Время, которое счастливая детвора всю жизнь вспоминает, как зелёную лужайку, залитую ярким солнцем, в памяти Coco закрепилось пьяными выходками отца и слезами терпеливой матери. Тёмное голодное детство было началом его трудного жизненного пути.

    * * *

    Похоронив непутёвого мужа, Екатерина Джугашвили все силы положила на воспитание единственного ребёнка. Она зарабатывала мытьём полов в домах богатых евреев. Скудные копейки шли на пропитание, на одежду. В душу маленького Coco навсегда вошёл образ матери, великой бессловесной труженицы, задавшейся целью вывести его, сына сапожника, в люди.

    Бесплатное образование в те годы давала лишь грузинская православная церковь. Мать, религиозная женщина, добилась, чтобы его приняли в Горийское духовное училище. Она мечтала сделать своего сына служителем Бога, священником.

    Годы учёбы в родном городе пролетели быстро. Мальчик учился жадно, поражая своих наставников. Сердце матери радовалось. Она постоянно видела своего Иосифа в чёрном одеянии служителя старинного Горийского храма.

    Летом мать съездила в Тифлис, нашла там земляка, о. Гурама, и униженно попросила его о помощи. Изломанный старик, известный своей учёностью, принял земляков ласково. Подраставший Coco стал учащимся Тифлисской духовной семинарии. Ему исполнилось 15 лет.

    В первый год учёбы Coco совсем не видел о. Гурама. Старик отправился в Крым и лекции по истории религий читал новый ректор семинарии о. Мераб. Семинаристы старших курсов с нетерпением ожидали возвращения о. Гурама. О его лекциях они рассказывали чудеса. По их словам, послушать старого преподавателя приезжали учёные люди из Кутаиса и Телави.

    Трёхэтажное каменное здание семинарии со спальнями на 30 человек напоминало солдатскую казарму. В обычае были частые обыски. У семинаристов старших курсов постоянно находили (и отбирали) запрещённую литературу. Это свидетельствовало о том, что бурливая жизнь проникала и в стены семинарии, казалось бы наглухо изолированной от влияния улицы. Начальство, оставляя воспитанникам много времени для самоуглубления, рассчитывало, что мысли молодых людей будут заняты Богом и промыслом Его на земле. Поняв свою ошибку, воспитатели принялись ужесточать режим.

    Паренёк из Гори отличался среди сверстников угрюмой нелюдимостью. Он был вспыльчив, невоздержан, но в потасовках ему мешала покалеченная левая рука. Несколько лет назад пьяный извозчик врезался в толпу у церкви — пять человек, в том числе маленький Coco, оказались под колёсами пролётки.

    Среди воспитанников семинарии находились дети обеспеченных родителей. Иосиф Джугашвили таких сторонился. Он болезненно переносил их пренебрежительное отношение. Они были совершенно разными людьми.

    Избегая сверстников, Coco держался нелюдимо, в привычном одиночестве.

    Громадной отдушиной для мечтательного мальчика были регулярные занятия с хором. Руководитель Сандро Кавсадзе нашёл у него исключительный слух и замечательный голос. Высокий чистый дискант Coco легко взвивался под самые купола древнего храма. Сандро Кавсадзе оберегал маленького певца от перегрузок, дожидаясь, когда голос мальчика разовьётся и окрепнет.

    В начале зимы из Крыма наконец-то возвратился о. Гурам. Он словно помолодел в трудном путешествии и был оживлён, доступен, разговорчив. Его возвращение было радостным для всех.

    По семинарской традиции первая лекция о. Гурама считалась общедоступной. Для интеллигенции Тифлиса рассказ старого путешественника об очередных открытиях становился событием в культурной жизни. В большую аудиторию набивалось столько народа, что семинаристам приходилось стоять в проходах и тесниться возле стен. С высоты кафедры гремел звучный голос неутомимого исследователя. Его открытия как бы листали забытые страницы истории грузинского народа. Любовь образованных тифлисцев к земляку Иосифа, знатоку древности, возрастала год от года, от путешествия старика к путешествию.

    Исполняя обещание Екатерине Джугашвили, о. Гурам заботливо опекал своего маленького земляка. По вечерам в келье старика собирались семинаристы старшего возраста. Иосиф сделался постоянным посетителем этих собраний. Он обыкновенно сидел молча, уперев локти в колени и положив подбородок на сомкнутые кулаки. Участия в разговорах он никогда не принимал. Но всё, о чём говорилось, о чём спорилось (порою — очень горячо), запоминалось им и обдумывалось наедине.

    Занятия с хором и вечера в келье о. Гурама не занимали всего досуга угрюмого семинариста. Как всякий нервный и застенчивый подросток, Coco давал волю воображению, своей безудержной мечтательности. Этому способствовало также и лихорадочное чтение. Таясь от буйных сверстников, он бормочет строки собственных стихов, украдкой записывает их в тетради. Он стыдится своего занятия. «Узнают — засмеют…» Однажды в городе он отважился зайти в редакцию газеты «Иверия». Ему повезло попасть на самого редактора Илью Чавчавадзе. Стихи стеснительного подростка понравились седому маститому поэту. 14 июня 1895 года в «Иверии» увидело свет первое стихотворение худенького семинариста.

    Когда луна своим сияньем
    Вдруг озаряет мир земной
    И мир её над дальней гранью
    Играет бледной синевой…
    Стремится ввысь душа поэта
    И сердце бьётся неспроста:
    Я знаю, что надежда эта
    Благословенна и чиста!

    Помимо «Иверии» Илья Чавчавадзе редактировал ещё одну газету «Квали» («Борозда»). На страницах обеих изданий князь стал печатать произведения так понравившегося ему семинариста. Он поверил в его талант и предсказывал застенчивому сочинителю блестящее будущее. Несколько стихотворений Сосело (так подписывался молодой поэт) были помещены в школьных хрестоматиях. А одна строка даже вошла в текст государственного гимна Грузии.

    Первое стихотворение своего воспитанника привело о. Гурама в восторг.

    — Мальчик мой, Бог отметил тебя своей Всевышней милостью. «Сначала было Слово…» Помни, великий Шота своей поэмой сделал для Грузии больше, нежели все её цари и герои!

    Он называл Боговдохновлённое Слово инструментом необыкновенной силы. Благодаря Слову, люди обрели гимны, псалмы, пророчества… молитвы, наконец!

    В тот вечер собрание в келье старика закончилось скандалом. Ладо Кецховели, воспитанник старшего класса, стал возражать о. Гураму — почтительно, но твёрдо, убеждённо. Он считал, что прочней всего людей объединяет не общая вера, а классовая принадлежность. Богатые держатся один за другого страхом потерять свои сокровища.

    Бедняки же сплочены своею нищетой, убожеством, бесправием. Ладо заявил, что на стороне братства бедняков находится сам Спаситель. Разве это не Он изрёк, что богачу проникнуть в райские кущи так же трудно, как верблюду пролезть в игольное ушко? Но почему-то служители Бога совсем забыли эти великие слова. Уж не потому ли, что стали слишком толстобрюхи?

    — Безумец! — вскричал о. Гурам. — Подумай хорошенько, что ты говоришь!

    Сдерживая гнев, Кецховели почтительно проговорил:

    — Батоно, вы давно не говорили с простым народом. Люди ненавидят попов. Они смотрят на них, как на представителей власти. Это обыкновенные чиновники в рясах… Церковь предала Спасителя. Она стала на сторону богатых.

    На старика было страшно взглянуть. Его огромные разверстые глаза на измождённом лице выдавали нечеловеческую боль души. Теряя силы, он прошептал:

    — Не кощунствуй. Бог всевидящ и всемогущ. Он проявит свой гнев, и тогда тебе придётся возопить: «Господи, помилуй и спаси!»

    — У меня есть револьвер! — запальчиво крикнул юноша и вылетел из кельи.

    Силы совсем оставили о. Гурама. Он сидел потухший, удручённый. Ладо Кецховели повторил путь старших товарищей. Через эту келью уже прошли Николай Чхеидзе, Миха Цхакая, Филипп Махарадзе и Ной Жордания. Они оставили стены семинарии и с головой ушли в политику. Жизнь отбирала у о. Гурама лучших учеников.

    Старик ещё раз убедился в том, что его завидная учёность не даёт плодов, от бесед с ним получают наслаждение пожилые образованные люди, но докричаться до рассудка своих семинаристов он не в состоянии. А ведь он жил для молодых!

    Он поднял взгляд на своего молоденького земляка. Неужели и этот тоже? Старый проповедник мучительно страдал от постоянного непонимания своих подрастающих учеников.

    — Твоя мать, Coco… твоя бедная мать сидела там же, где ты сейчас сидишь. И я ей обещал… Будь благоразумен, сын мой. Не обмани её. «Из кувшина выльется лишь то, что в него налито», — изрёк старик свою любимую поговорку и вдруг спросил: — Что там у тебя нашли?

    Coco смутился. Он надеялся, что учитель не узнает о вчерашнем происшествии. При обыске в спальне инспектор обнаружил роман французского писателя В. Гюго «Труженики моря». Книга входила в список запрещённых, её конфисковали. Прошёл слух, что семинариста Иосифа Джугашвили вызовут к ректору о. Мирабу для отеческого назидания. Coco надеялся, что этим всё и обойдётся. Могло быть гораздо хуже, если бы инспектор догадался заглянуть в прореху на матрасе. Там Coco спрятал действительно опасную нелегальщину: листовки. С прошлого года, когда о. Гурам уехал в Крым, товарищ Coco Пётр Капанидзе затащил его на собрание членов партии «Месаме-даси». У Петра, к удивлению Иосифа, уже завелась своя жизнь за стенами семинарии. На партийных собраниях всегда присутствовало несколько рабочих-железнодорожников. Эти люди горячо спорили о том, как трудно выжить человеку, обременённому семьёй и получающему за тяжёлую работу жалкие гроши. Однажды на собрании Иосиф встретился с Ладо Кецховели. Старший товарищ просиял улыбкой. После собрания Ладо стал расспрашивать его о здоровье о. Гурама. Сам он появляться в семинарии остерегался, — полиция хорошо знала дорогу в эту обитель смуты и разномыслия.

    Спустя два месяца Иосифу Джугашвили поручили вести занятия кружка рабочих железнодорожного депо.

    От о. Гурама не укрылось замешательство юного земляка. Старик не мог забыть грубой выходки Ладо. Будущий священник и… револьвер? Чудовищно!

    — Не надо нам крови! — проговорил он, пытаясь поймать убегающий взгляд Coco.

    Он напомнил Иосифу о матери, своей землячке, боясь, как бы не оставил его последний ученик. Почему они, такие молодые, полные сил, не хотят прислушаться к его советам, выверенным такой долгой трудной жизнью? Почему они пренебрегают опытом человека, много узнавшего и теперь подошедшего к концу своего жизненного пути? Как же они легкомысленны, как самонадеянны!

    О молодость, прекрасная пора, когда жизнь кажется такою бесконечной!

    Но кому же он передаст свой тяжкий, с таким трудом накопленный опыт?

    * * *

    Он выглядел в этот вечер болезненным, усталым и старым, очень старым. Неужели на него так подействовала запальчивость Ладо, так непочтительно хлопнувшего дверью?

    В душе Иосиф был на стороне Ладо, но ему было больно добавлять страданий старому учителю, такому одинокому и несчастному. Поддерживая разговор, он не возражал, а ограничивался тем, что задавал вопросы. Разве Спаситель не выгнал развратных торговцев из Божьего храма? Разве он не сказал, что принёс не мир, а меч?

    — Мальчишка! — рассердился о. Гурам. — Ты на плохом пути. Что я скажу твоей бедной матери? Не забывай — ты у неё один.

    * * *

    В скором времени о. Гурам вновь исчез из семинарии — он отправился на Святую Землю.

    Об этом путешествии больного старика наперебой судили не только в стенах семинарии, но и в городе…

    Затея казалась безрассудной: в таком состоянии да ещё в такие годы!

    Старик, однако, остался твёрд…

    Путешествие о. Гурама на Святую Землю заняло почти два года.

    Добычей неутомимого исследователя из Грузии по обыкновению стали сохранившиеся следы далёкой старины. На этот раз дело не ограничилось камнями. В Иерусалиме существовал грузинский православный монастырь. Там ещё теплилась жизнь, доживали дряхлые священнослужители. Когда-то обитель населяли более 400 человек. Теперь осталось только 12 древних старцев. Каждое утро на рассвете их будил звон монастырского колокола. При первых проблесках зари раздавалось 33 мерных медлительных удара: по одному за каждый год земной жизни Спасителя.

    Грузинская обитель на Святой Земле, как обнаружил о. Гурам, хранила множество удивительных свидетельств о событиях давно минувших лет. Своим любознательным умом он припал к этому кладезю старины, уподобившись путнику, изнывавшему от нестерпимой жажды. Открытия, малые и значительные, хлынули потоком, заполняя белые пятна в разнообразной мозаике его знаний. Мгновенно отлетели и померкли мучения трудного пути. Грузинский паломник благословил тот час, когда он решился на это изнурительное путешествие.

    Евреям, как установил о. Гурам, всегда было чуждо понятие исторической достоверности. Их разнообразные сказания были обработаны и канонизированы с одною явной целью: доказать, что миром управляет только всемогущий Иегова и Он, мудрый и всесильный, назвал сынов Израиля своими избранниками перед остальными.

    Земля Ханаанская, в которую вторглись евреи по указанию Иеговы, мало чем уступала материальной культуре Египта, Сирии и Месопотамии, её города славились своими общественными зданиями и дворцами, а также высокой культурой земледелия: отсюда в Египет регулярно поставлялись вина, оливки и овощи.

    И вот в этот цветущий край вторглись орды Моисея!

    К небесам понеслись вопли избиваемых. Захватчики не щадили не только пленных воинов, но и женщин с детьми, а также всякий скот. Они признавали лишь одну добычу: золото и серебро.

    Иудея, как еврейская держава, прекратила своё существование под мечами римского императора Тита. Произошло это в первом веке после Рождества Христова (70 г.). Второй храм Соломона на этот раз был снесён рассвирепевшими легионерами, а сам Иерусалим разрушен до основания.

    Сокрушительное поражение ожесточило иудеев и вызвало внезапный взрыв национальных сил. Племя устремилось в неосвоенные регионы и вскоре появилось в Персии, а затем в Армении и Грузии. Освоив Закавказье, сыны Израиля устремились на просторы Великой Степи. Основание Хазарского каганата, третьей державы тогдашнего мира, было свидетельством великой силы древней Торы. Племя иудеев упорно осуществляло заветы Иеговы.

    Русский князь Святослав взмахами боевого меча раздвигал горизонты крепнущего государства русов. Жертвой его воинственности стал и Хазарский каганат. Русь таким образом не приняла пришельцев с берегов Иордана. Они отхлынули на Северный Кавказ и в ожесточении закрепились на горных кручах Чечни и Дагестана. Отступать дальше они не собирались.

    Здесь, в труднодоступных горных районах, обосновались самые непримиримые из иудеев — таты. Это воинственное племя полно решимости вернуть утраченное всемогущество сынам Израиля и жестоко отомстить своим врагам (в первую очередь — русам). Осуществлению этих кровожадных планов всячески помогала Турция, не оставляющая своих надежд на образование Великого Турана, государства от Босфора до Алтайских гор.

    По мере убывания веков еврейство совершенствовало не только методы завоеваний, но и свою внутреннюю организацию. Метод был избран окончательно: финансовый.

    Знаменитые гетто, поселения евреев в черте больших городов Европы и Средиземноморья, являлись дополнительной мерой искусственной изоляции сынов Израиля от массы гоев. Там, в гетто, действовали только законы Иеговы, продиктованные Моисею. Впоследствии стены гетто рухнули, зато вознеслись под облака величественные небоскрёбы банков, твердынь еврейского могущества, где сейфы из самой прочной стали превратились в скинии, каждая со своим святым ковчегом.

    Могущественные банки раздвинули стены древних гетто до пределов планеты.

    * * *

    Возвращение о. Гурама из затянувшегося путешествия стало событием в жизни Тифлиса. В келью старика началось беспрерывное паломничество. Напрасно семинаристы пытались заглянуть к любимому Учителю. Застать его в привычном одиночестве никому не удавалось.

    Заметно было, что паломничество слишком заметно сказалось на старике. Его словно высушило солнцем Палестины, он почернел и сделался беспокоен. Посетители объясняли эти перемены трудностями дороги и преклонным возрастом паломника.

    Первая лекция о. Гурама была объявлена открытой. Приехали гости из города. Присутствовал весь преподавательский состав во главе с о. Мирабом, ректором семинарии.

    Старик начал свою лекцию со старинного примера. В прошлые времена для проверки силачей предлагалось испытание: переломить руками пучок стрел. Сделать такого никому не удавалось. Тоненькие каждая в отдельности, стрелы, собранные вместе, оказывались не по силам даже прославленным богатырям.

    Не то ли самое произошло и с Грузией?

    Могучее государство карталинцев, кахетинцев, гурийцев и мингрелов оказалось вдруг раздробленным и сделалось лёгкой и лакомой добычей соседей-хищников.

    Национальная раздробленность — вот бич даже самых сильных держав.

    Разложение изнутри, порождение неустроенности и взаимной вражды — излюбленный приём захватчиков, алчных и коварных, мечтающих о покорении народов.

    Так чья же алчность, чьё коварство лишили Грузию могущества и обрекли её народ на горе и национальное унижение?

    Ответ на этот жгучий для грузин вопрос о. Гурам нашёл, как ему казалось, ещё во время поездки в Крым.

    Недобросовестные летописцы с какой-то целью усердно извращают ход Истории. Прежде всего это относится к появлению евреев в Грузии. Сопоставляя даты и события, он опроверг установившуюся точку зрения. Для него является бесспорным, что евреи появились в Грузии не после гибели Первого храма Соломона в Иерусалиме, а гораздо раньше. Иными словами, Грузия стала не местом спасения евреев от ассирийского нашествия на Иудею, а жертвой хорошо рассчитанной и подготовленной экспансии, агрессии евреев.

    Метод при этом был применён, испытанный Моисеем при захвате земли Ханаанской. Посланная вперёд разведка установила, что грузины воинственны, отчаянны в бою (в отличие от филистимлян). Тогда агрессоры спрятали мечи и достали кошельки. Сражаться стало золото, а не булат! Крови защитников вроде бы не проливалось, однако жертвы грузинского народа оказались неисчислимы. Грузинам выпало повторить судьбу филистимлян, коренных жителей Ханаана.

    Если в Палестине евреи попросту уничтожали коренных жителей, освобождая территорию от гоев, то уже в Египте они действовали иначе. Иосиф Прекрасный, купленный раб, сумел прибрать к рукам сначала фараона, а затем и всю страну. Как ему удалось? Он продуманно организовал повальный голод и скупил у отчаявшихся феллахов за бесценок основное их богатство — землю. А что народ без земли? Бесправный раб с рабочими руками и желудком.

    «Египетский способ» был использован евреями и в Грузии.

    Итак, иудаизм укрепился на берегах Куры, Риона и Арагвы за десять веков до появления святой Нино, крестительницы Грузии!

    Лишившись земли, грузины утратили единство, как сильное, хорошо организованное государство. Появилось множество князей, владетелей огромных латифундий, а на троне верховной власти воцарилась династия Багратидов, чей род ведётся от Давида, второго царя Иудеи.

    Среди духовенства, занимавшего первые ряды, возникло шевеление. Несколько голов в чёрных клобуках склонилось к о. Мерабу. Он что-то сердито выговаривал. Один из преподавателей, высокий, весь в чёрном, направился к дверям, с трудом пробираясь среди семинаристов, забивших все проходы и плотно стоявших вдоль стен.

    А голос старика гремел:

    — Бог низринул Дьявола с небес и заставил его жить среди людей. Для своих происков Дьявол избрал ничтожнейшее из племён — евреев. С тех пор род людской потерял покой, ибо козни Дьявола порой сильнее промысла Всевышнего!

    Вопреки ожиданиям о. Гурама, раскинувшего перед слушателями всё богатство своих с таким трудом доставшихся открытий, его лекция вызвала большой общественный скандал. Ректору семинарии о. Мерабу пришлось унизиться до объяснений насчёт почтенного возраста лектора и немыслимых трудностей утомительного путешествия. Следующая лекция была отменена, о. Гурам объявлен заболевшим. Недавняя гордость семинарии вдруг стал её бедой, её позором.

    Затворившись в своей келье, старик мучительно переживал. Ему казалось, что он нашёл волшебный ключ к истинному пониманию великих исторических событий. Но вот итог всех его исканий: волшебный ключ отвергнут, а сам он объявлен едва ли не сумасшедшим. И докричаться до рассудка окружающих его людей (даже очень образованных) он не в состоянии. Общество предпочло набор фальшивых представлений и оттолкнуло великодушный дар открытий, стоивших старому мудрецу усилий целой жизни. О, слепые поводыри слепых!

    Насилие принудительного заточения придавало его страданиям оттенок религиозного мученичества. Старика согревал великий жертвенный пример Спасителя. Каждого истинно верующего ждёт своя Голгофа, и он был готов даже к тяжкому кресту самопожертвования во имя Истины. Ему не жаль остатков жизни, лишь бы раскрыть людям глаза.

    В начавшемся затворе о. Гурама для Иосифа Джугашвили открылась возможность чаще бывать в келье почтенного земляка и дольше беседовать.

    Революционеры

    Для Иосифа Джугашвили, семинариста старшего курса, началась жизнь зафлаженного волка — жизнь подпольщика-революционера…

    Подполье — это жизнь и работа под чужими именами, а следовательно, постоянная угроза разоблачения и ареста. Против подпольщиков, смертельных врагов самодержавия, брошены лучшие сыскные и карательные силы государства.

    Юный стихотворец Сосело не оправдал надежд ни о. Гурама, ни маститого И. Чавчавадзе. Он не стал служителем муз, избрав для себя служение Революции.

    Рясе священника Иосиф Джугашвили предпочёл куртку рабочего, скрывающегося от ищеек среди железнодорожников Тифлисского депо. Вместо стихов он стал писать прокламации, создавшие ему известность в рабочих организациях Батума, Кутаиса и Баку. Пропагандист классовой борьбы, он гневно спорит с теми, кто морочит рабочим головы, убеждая их добиваться лишь хорошей зарплаты и тем самым отвращая от политической борьбы.

    Вчерашнему семинаристу полюбилось имя литературного героя — Коба. Однако на протяжении многих лет ему приходилось пользоваться и десятками других вымышленных имен.

    Впервые приехав на нефтепромыслы Баку, он ужаснулся условиям труда. Скважины были обыкновенными колодцами, выкопанными над нефтяным пластом. Рабочие черпали густую пахучую нефть громадными жестяными корытами — желонками. Если пласт попадался глубокий, в колодец опускали большущий пук рогожи, затем вытаскивали и отжимали. Такая процедура называлась тартанием. Перепачканные вязкой липкой нефтью с ног до головы, рабочие походили на обитателей преисподней… А в это время хозяин промыслов Леон Манташев кутил в Париже, покупал особняки и дарил своим любовницам ночные горшки из чистого золота (вставляя в дно горшка большие бриллианты). О безумствах богача Манташева взахлёб писала вся европейская пресса.

    В своих прокламациях «товарищ Коба» писал, что задача организованного пролетариата состоит не в выклянчивании у Манташева грошовых прибавок за непосильный рабский труд, а в национализации промыслов, т. е., отобрав их у Манташева, сделать всенародным достоянием.

    Сторонники чисто экономической борьбы составляли в партии «Месаме-даси» внушительное большинство. Единомышленниками Кобы сделались старшие товарищи Ладо Кецховели и Александр Цулукидзе. Большим подспорьем в полемике с «экономистами» стали номера газеты «Искра», издающейся за границей. Каждый номер, добиравшийся до Тифлиса, зачитывался до лохмотьев. Обращали на себя внимание статьи за подписью Н. Тулина. В авторе угадывался глубокий, хорошо организованный ум. Своими статьями Н. Тулин вносил ясность в самые запутанные вопросы, давая указания к правильным выводам. Без «Искры», это признавали все, пришлось бы тыкаться словно в потемках…

    На подпольном движении не только в Грузии, но и во всём Закавказье губительно сказывались ожесточённые националистические распри. Программы националистов были пропитаны ненавистью не столько к царскому самодержавию, сколько к русскому народу. Основные требования сводились к достижению государственного суверенитета. «Товарищ Коба» и его товарищи указывали, что национализм только разобщает силы рабочего класса. Русское самодержавие является врагом не только грузин, армян и азербайджанцев, но и русских, и в интересах политической борьбы следовало не дробить силы, а объединять.

    * * *

    Приближался перелом веков, начиналось новое столетие. Исполнялось ровно 100 лет с того дня, когда Россия распростёрла свою могучую десницу над угнетаемой персами Грузией. Сложилось братство двух народов, грузины наконец узнали спокойную мирную жизнь. Юбилей ожидался, как великое событие в национальной жизни маленькой страны.

    * * *

    Следующим человеком, оказавшим, как и о. Гурам, могучее влияние на развитие вчерашнего семинариста, стал Виктор Курнатовский, приехавший в Тифлис прямо из Сибири, из села Шушенского, где он отбывал ссылку вместе с В. И. Лениным и Н. К. Крупской.

    Из Шушенского… Прямиком от Ленина!

    К тому времени имя «Старика» обрело в Закавказье такой авторитет, что политическое подполье межевалось на его сторонников и противников.

    «Товарищ Коба» увидел человека вдвое себя старше, но державшегося чрезвычайно просто, без подавляющего превосходства. В напряжённой обстановке закавказского подполья, где непрерывно шла борьба авторитетов, Курнатовский привлекал симпатии полнейшим отсутствием рисовки. Это была натура сложная, но открытая, обладающая секретами неотразимого обаяния. Иосифа, впитавшего уважение к старшим с ранних лет, порой коробило от весёлого цинизма нового знакомца, но именно эта развязная насмешливость позволяла Курнатовскому растолковывать своему слушателю (а Иосиф умел слушать жадно, терпеливо) самые запутанные вопросы.

    Первым делом Коба набросился на «Сибиряка» с расспросами о Ленине.

    — О, «Старик»! — воскликнул Курнатовский. — Умище колоссальный. Его побаивается даже сам Плеханов! Одна беда — чистый теоретик. Практики никакой. Вечный студент.

    Крупскую он называл на западный манер — Надин (с ударением на последнем слоге) и при этом почему-то играл и голосом, и глазами.

    — Знаете, мой юный друг, спутница «Старика» девушка довольно-таки своеобразная. Я имею в виду её взгляды. Во всяком случае, «Домострой» там не в чести.

    Впоследствии Иосиф Виссарионович узнал, что в Шушенском у Курнатовского и Крупской случился мимолетный роман…

    Евреев, которых так пламенно, так гневно обличал о. Гурам, насмешливый Курнатовский пренебрежительно называл «еврейцами».

    — С ними надо уметь обращаться. Эта публика уважает только силу. А иначе — тут же усядется на шею. Народишко нахальный! Что же касается Богоизбранности, то приёмчик-то дешёвенький. Так поступает любой бандит. «Я лучше всех!» и — трах по башке. Ничего нового они тут не изобрели. «Нас возлюбил Господь…» Тоже мне — нашёл сокровище! Будто получше не нашлось. Но — молодцы. Они не торгуют путёвками в рай. У них другие гешефты. Нам бы у них следовало кое-чему поучиться.

    У этого человека на всё вокруг имелся сильно упрощённый, но, как видно, выверенный взгляд. Иосиф приписывал это возрасту и опыту, — старший товарищ уже успел изведать и тюрьму, и ссылку.

    — Никогда не путайте, мой юный друг, две вещи: на белом свете есть евреи, а есть жиды. И жидов, кстати, очень много среди русских. А уж среди грузин, как я наблюдаю, нечего и говорить!

    По всей видимости, его забавляла растерянность молодого собеседника. Нагрузка и в самом деле оказалась велика. Столько — сразу! А Курнатовский, словно потешаясь, продолжал небрежно сыпать свои парадоксы.

    — А вы уверены в том, что Христос не заслан к нам еврейцами? Вспомните, он и обрезан был, и ходил в синагогу. И — вдруг! Это, мой юный друг, неважная религия, которая выскакивает вдруг. Тут надо разбираться… Да и с Магометом — тоже. Слишком уж везде торчат еврейские уши! Вы, кстати, знаете, почему Магомет сбежал из Мекки в Медину? Ну, как же! Его, как видно, в чём-то заподозрили и крепенько прищучили. Он и дёрнул. А Медина — это иудеи. Они его и укрыли, защитили. Такие вещи надо знать, мой юный друг. Мозги у народа закомпостированы настолько плотно и умело, что впору брать топор. Вы, как я убеждаюсь, пропагандист изрядный. Разве вам не задают вопросов по религии? Ну так зададут, будьте уверены. А на Кавказе, как я гляжу, с этим ухо надо держать востро.

    Он снял квартиру у Зданевичей, в семье художника. Дом был многолюдный, шумный. Там ежедневно собиралась молодёжь. Курнатовский понимал, что за ним, недавним ссыльнопоселенцем, налажен постоянный надзор и собирался переменить жильё, однако не совладал со своей натурой и немедленно завёл скандальный роман с одной из дочерей художника. Жизнь его сразу усложнилась. Иосиф, понемногу разбираясь в своём наставнике, определил, что состояние постоянной влюбленности — одна из черт его характера. Без этого ему было бы скучно жить. Удивительно, что самих женщин к нему притягивало, словно мотыльков на огонёк.

    В Тифлис недавний ссыльный попал впервые. Город ему понравился необычайно. Особенное восхищение вызвала у него древняя азиатчина старого Тифлиса. Он полюбил подолгу просиживать, потягивая дешёвое вино, в самых продымленных духанах.

    — Идёмте-ка, мой юный друг, потопчем улицы Тифлиса. Чудесный город! Другого такого нет. И будет жаль, если от него снова не оставят камня на камне. А к этому, как я гляжу, идёт.

    Как всегда, глубокие мысли у него перемежались прибаутками.

    Он повёл Иосифа в сторону Армянского базара.

    — Какой смысл обкрадывать себя? Жизнь слишком коротка. А поэтому да здравствует духан «Весёлый петух» и замечательный суррогат из винограда «ркацетели». Насладимся солнцем Алазани!

    В этот день, не меняя своей насмешливой манеры, Курнатовский завёл речь о создании газеты. Вытянув стакан вина, он долго разглядывал его на свет, словно отыскивая на нём какие-то знаки.

    — А ну-ка, — обратился он к собеседнику, — напрягите память. Как это там в Писании: «И будет в челюстях народов узда…»

    Иосиф на память подхватил:

    — «…и будет в челюстях народов узда, направляющая к заблуждениям».

    — Вот, вот! — похвалил Курнатовский. — Видимо, вы уже догадались, что из этого вытекает. А вытекает вот что: нужна газета. Га-зе-та! Своя. Здесь. На месте. «Искра», разумеется, хорошо, но необходима ещё и своя «Искра». Кстати, мы об этом много толковали со «Стариком». Он считает газету едва ли не самым важным делом. Только издавать её в Тифлисе не стоит. Завалят мгновенно. А вот подумать насчёт Батума или, скажем, Баку. А?

    В последнее время у Иосифа появилось ощущение, что старший товарищ посматривает на него, словно пахарь на возделываемое поле. Он на самом деле уже вложил в него немало и, естественно, ожидал обильных всходов. Первые ростки пробивались в листовках и прокламациях молодого подпольщика, активиста «Месаме-даси». Курнатовский похвалил листовки Иосифа «9 марта» и «Тифлис. 20 ноября». Несколько советов он дал (со своими обычными шутками и прибаутками) насчёт работы «Анархизм или социализм». Курнатовский требовал простоты и ясности. И «товарищ Коба» писал, обращаясь к рабочим, участникам манифестаций, спрашивая их: «Почему мы так бедны, хотя всё вокруг нас создано нашими руками?»

    Внезапно Курнатовский поднялся и быстро направился на улицу. Иосиф поспешил за ним.

    — Мне кажется, — стал он выговаривать Иосифу, — вам следует исчезнуть из Тифлиса. Причём поскорее. Мне сейчас не понравился один кинто. А вы сами разве не замечаете слежки? Лучше не ждать, мой юный друг. Тюрьма от вас не убежит. Это я вам гарантирую. Но лезть туда самому! Там слишком мерзко. Мерзко и… больно.

    Он вдруг скривился, словно от внезапной боли.

    — Они могут, мой юный друг, убить, могут покалечить на всю жизнь. Они всё могут! Поэтому не будьте Христосиком с самого начала. Мы взялись за серьёзное дело… за кровавое. Или мы, или они. И они это понимают. А поэтому так просто своего не отдадут. По крайней мере драться будут насмерть!

    * * *

    Батумский период жизни «товарища Кобы» отмечен нарастающей активностью трудящихся. Иосиф Джугашвили стал авторитетным партийным работником, его мнения спрашивают, с ним считаются. Он сделался агентом ленинской «Искры», а год спустя его избирают членом Тифлисского комитета РСДРП.

    Батум, как и Баку, был промышленным городом. Там находились нефтеперерабатывающие заводы Ротшильда, Нобеля и Манташева. Протесты рабочих против нечеловеческих условий жизни становились массовыми — сказывались усилия местных большевиков. Во время очередной стачки полиция открыла огонь по забастовщикам. 15 рабочих было убито.

    Борьба пролетариата с самодержавием запахла обильной кровью.

    За опытным подпольщиком, приехавшим из Тифлиса, полиция начинает настоящую обложную охоту. Иосифу приходится жить под чужими именами: Чижиков, Иванович, Гилашвили, Чопур, Васильев… В ночь на 5 апреля 1902 года полиция накрыла заседание подпольного комитета большевистской организации. В числе арестованных оказался и руководитель из Тифлиса. Это был его первый провал.

    Виктор Курнатовский не зря предупреждал его, что тюрьма приносит невыносимую боль. В Батумской тюрьме «товарищ Коба» был жестоко избит надзирателями. Их возмущало презрительное превосходство арестованного подпольщика. Его били не русские, не армяне — били грузины. Они громко сквернословили и били без разбора. Когда он упал, они принялись орудовать тяжёлыми солдатскими сапогами. Несколько ударов пришлись в голову. Он плавал в крови, но не издавал ни стона. Эта стойкость привела истязателей в исступление. Теряя сознание, он из последних сил приподнялся на руках. Его густые волосы свисали кровавыми сосульками. Устремив на своих мучителей ненавидящий взгляд, он хрипло проговорил:

    — Магис деда ки вабире! (Я заставлю плакать твою мать!)

    С тех пор он насовсем разучился не только смеяться, но даже улыбаться. Надзирателей он по-прежнему не замечал. С каменным лицом проходил сквозь их строй, не обращая внимания на удары и тычки. Иногда он при этом держал в руке книгу и продолжал читать.

    В его лице царское самодержавие обрело несокрушимого и жестокого врага.

    По обычаю тех лет, арестованным противникам режима давали ссылку в Сибирь — надолго запирали в «зелёный каземат» империи. Его привезли под Иркутск, в село Усть-Кут. Он быстро огляделся. Режим ссыльных позволял ходить на охоту. Начальство экономило на охране, более всего надеясь на гигантские пространства, которые пришлось бы преодолевать любому, кто решился на побег.

    * * *

    «Товарищ Коба», прикопив немного денег, решился…

    Убежать — просто. Но сделаться незаметным и пересечь эти гигантские русские пространства!

    Иосиф Виссарионович запустил густую бороду и днями напролёт валялся на верхней полке. Ему повезло: в вагон набились молодые крестьянские парни, мобилизованные в армию. Они выпивали, обильно закусывали домашней снедью и принимались горланить песни.

    Путь оказался медленным, долгим, но интересным. Иосиф Виссарионович впервые так близко рассматривал русскую природу. Сибирь нисколько не походила на родную Грузию. Здесь всё поражало своей громадностью: тайга, реки, степи. Отсюда Грузия казалась зеленёнькой изящной безделушкой.

    Грузин Джугашвили-Коба медленно преображался в русского Сталина…

    Совершив побег из первой ссылки, Иосиф Виссарионович удачно добрался до Тифлиса и застал крайне неприглядную картину. Национальные противоречия достигли градуса взаимного озлобления. Усилия врагов не пропали даром: Закавказье накрыла гигантская волна оголтелого национализма.

    В родной Грузии доживала свои дни партия «Месаме даси». Старого товарища Ладо Кецховели не было в живых, его убили в тюрьме. Виктор Курнатовский, по слухам, уехал за границу. Многие большевики находились в ссылке. Тон в политической борьбе задавали меньшевики. Они обзавелись солидной печатной базой. Недавно в Париже князь А. Джорджадзе выпустил первый номер журнала «Сакартавело» на грузинском языке. Князь ратовал за создание «чисто грузинской партии», чтобы добиваться «свободы управления внутренними делами». Главным противником грузин объявлялось русское самодержавие. Однако РСДРП, уже набравшую известность, князь называл «реакционной партией».

    До нелепых амбиций возросли претензии так называемых малых народов. Каждый из них вдруг ощутил невыносимые страдания от своей малости и незначительности и всю вину за это взваливал на русских. «Ах, если бы не русские собаки-угнетатели!» Возвеличивание собственного прошлого доходило до полного абсурда.

    Чеченцы, затаившиеся в своих горах после поражения Шамиля, отважились бросить вызов не кому-нибудь, а самим евреям: они объявили себя основателями не только христианства и ислама, но даже иудаизма! Они уверяют, что Моисей был вовсе не еврей, а чеченец! Да и вообще все выдающиеся деятели человечества так или иначе происходят от чеченцев!

    Осетины уверяли, что из 12 апостолов Иисуса Христа 11 человек были осетинами и лишь один еврей — Иуда.

    В Грузии продолжалось Гурийское восстание. Очередной неурожай добавил ярости мятежникам. Крестьяне громили имения помещиков, как бы подчёркивая классовый характер своего возмущения. Вся власть в районах восстания принадлежала комитетам бедноты, выбранным народом.

    В Баку, центре нефтяной промышленности, заметно активизировались «муджахиды». Небольшая группа террористов отправилась в Персию, намереваясь убить шаха. Боевики удачно подготовили покушение, однако в последний момент операция сорвалась: не сработало взрывное устройство.

    Сталин-Коба негодовал. Какое отношение имеет персидский шах к борьбе трудящихся нефтяников? Он понимал, что за спиной отважных «муджахидов» скрывается лукавая и вкрадчивая Турция.

    Обстановка в самом Баку накалялась день ото дня. Чья-то рука убила директора завода, армянина. Он оказался членом партии дашнаков. В отместку армянские боевики убили 27 попавших под руку «муджахидов».

    Пролитая кровь пьянила головы. 6 февраля 1905 года в Баку вспыхнули массовые беспорядки, началась ожесточенная резня. За 5 дней армяне убили 269 азербайджанцев.

    Чья-то властная рука продолжала направлять удары по ложным целям.

    * * *

    В апреле Иосиф Виссарионович получил письмо от Ленина. Вождь большевиков вёл речь об организации Всероссийской политической стачки. Силы протеста трудящихся должны объединиться. Для этого требовалось умелое руководство. К письму была приложена небольшая листовка.

    «Мы поднимаем восстание, чтобы свергнуть царское правительство и завоевать свободу всему народу. К оружию, рабочие и крестьяне!»

    Восстание… Это была настоящая вооружённая борьба народа с царской властью. В Москве на Красной Пресне разгорелись ожесточённые бои на баррикадах. В Петрограде удалось создать Совет рабочих депутатов… Сам ход борьбы трудящихся и безрадостный исход восстания изобиловали множеством подозрительных обстоятельств. Как водится, гнев народа попытались использовать совершенно чуждые для России силы. Правительству удалось одержать победу, но эта победа оказалась слишком трудной — на самом пределе военных возможностей режима. Трон устоял и царь усидел на троне, однако будущее самодержавия рисовалось зыбким, недолговечным.

    * * *

    Из последней ссылки Сталина освободило царское отречение от трона.

    Уже 12 марта он был в Петрограде.

    Прежде, в первые аресты, он, совершив побег, стремился домой, в Грузию. Годы борьбы выковали из него деятеля всероссийского масштаба. Теперь он понимал, что всё — в том числе и для родной Грузии — будет решаться в самом эпицентре бурных событий, в Петрограде.

    Он появился в русской столице, как влиятельный руководитель большевистской партии, член её Центрального Комитета (а таких в те годы было меньше десяти человек).

    Убеждённейший интернационалист, Иосиф Виссарионович поставил так, что русский народ ещё раз явил миру своё великое предназначение: добиться счастья не для одного себя, а для всех, кто когда-либо прибегал под его могучую защиту.

    * * *

    История, и это общеизвестно, никого и ничему не учит. Она лишь наказывает за незнание её уроков!

    Огромность России всегда страшила её врагов.

    Последний настоящий труженик на троне Александр III, покидая грешный мир происками неприятелей, шептал со смертного одра своему незадачливому сыну, совсем не подготовленному к трудному и опасному царскому ремеслу:

    — Нашей огромности боятся…

    Иосиф Виссарионович внимательно изучил причины внезапной кончины этого и по сию пору недостаточно оценённого государя.

    Всё дело в том, что в 1893 году Александр III получил предложение рассмотреть вопрос о вхождении в состав Российской империи сразу трёх азиатских государств: Китая, Тибета и Манчжурии.

    Аналогичное предложение было получено и с далёких Гавайских островов. Вождь северной части этой территории Тамари через главного правителя Российско-Американской торговой компании («Русская Америка») А. Баранова обратился к русскому царю с просьбой принять подвластные ему племена в подданство России. (Вождь Тамари уже испытывал давление со стороны Америки и Великобритании, но его страшила участь индейских племён Американского материка.)

    Подданство Гавайев, как и азиатских стран, не состоялось. Хозяевам планеты вовсе не улыбалось, чтобы более половины её оказалось под скипетром Романовых! Всё же на острове Кауаи появился укреплённый форт Святой Елизаветы, над которым развевался российский государственный флаг.

    Борясь с растущим «расползанием» России по лицу Земли, её ненавистники поспешили принять свои меры. Менее года спустя русский император умирает, едва успев наказать своему наследнику, чтобы он, упаси Боже, не ввязывался в войны и чтобы всячески укреплял российские армию и флот, ибо это два единственных союзника русского народа.

    Мир стал свидетелем того, как распорядился Николай II отцовскими наказами…

    С Кировым

    Кричащий в гневе — смешон.

    Молчащий в гневе — страшен!

    (Абай)

    Известие о том, что в Ленинграде убит Сергей Миронович Киров, в Кремле узнали в конце дня. Позвонил Чудов, второй секретарь Ленинградского обкома партии. С ним разговаривал Каганович. Через несколько минут в Ленинград позвонил сам Сталин. Он был ошеломлён, голос его прерывался. Выслушав сбивчивые объяснения Чудова, Иосиф Виссарионович велел позвать кого-нибудь из врачей. Трубку взял известный хирург Джанелидзе. Разговор шёл на грузинском языке. Присутствующие напряжённо вслушивались в незнакомую гортанную речь. Хирург отвечал коротко, деловито, не сводя глаз с тела Кирова, положенного на длинный стол для заседаний. Убитый был в сапогах и плаще. Откинутая пола плаща свешивалась со стола. Под простреленной головой на зелёное сукно натекла лужица тёмной крови… Закончив разговор, Джанелидзе с минуту смотрел себе под ноги, затем негромко объявил, что Москва разрешила вскрытие тела. Он добавил, что к утру, когда в Ленинград приедет Сталин, должно быть готово медицинское заключение о смерти Кирова.

    Специальный поезд из Москвы отправился уже в потёмках. Сталин взял с собой Молотова, Ворошилова, Жданова и незаметного, но влиятельного человека из партаппарата, Ежова. Нарком внутренних дел Ягода наспех сформировал целую бригаду работников с Лубянки.

    Правительственный поезд летел без остановок, стремглав минуя тихие, присыпанные снегом полустанки. Требовательный рёв мощного паровоза грозно вспарывал тишину опускавшейся на землю ночи.

    В декабре темнеет рано. Иосиф Виссарионович, не зажигая в вагоне света, угрюмо стоял у окна и насасывал трубку. За окном стояла кромешная мгла. Озабоченно распоряжался Ворошилов, сердитым шёпотом распекая Власика. В сталинский вагон никто не допускался. Кого надо — вызовут… В соседнем вагоне Ягода лихорадочно совещался со своими помощниками. В Ленинграде сотрудникам ОГПУ предстояла главная работа.

    По словам Чудова, совершенно потрясённого случившимся, Киров целый день работал дома, готовясь к докладу на вечернем партактиве города. Несколько раз звонил по телефону в Смольный, запрашивая кое-какие цифры. В три часа дня в кабинете Чудова началось совещание. Внезапно в коридоре раздалось два резких выстрела. Все кинулись в двери. В широком и безлюдном коридоре лежало два тела. Киров был убит сзади выстрелом в голову. Убийца, Николаев, потерял сознание от нервного перенапряжения. В его руке был зажат наган.

    — Офицер? — сразу же спросил Сталин.

    В последнее время эмигрантские газеты, особенно парижские, настойчиво писали о «желательности устранения» Сталина в Москве и Кирова в Ленинграде. Боевой силой эмигрантов считался чрезвычайно деятельный Российский Общевоинский Союз (РОВС). Генерал Врангель, «чёрный барон», создатель этой организации, умер, а генерала Кутепова, его преемника, удалось недавно обезвредить. Сейчас РОВСом заправляет генерал Миллер, ещё совсем не старый, энергичный и распорядительный, хорошо знающий русский Север по годам гражданской войны.

    Первое подозрение таким образом пало на белогвардейцев из Парижа…

    Всю ночь напролёт Сталин простоял у вагонного окна. Они с Кировым расстались всего два дня назад. Пленум ЦК окончательно решил через месяц отменить в стране карточки. Из кабинета Генерального секретаря Киров позвонил в Ленинград, Чудову, попросил его собрать городской партактив — он везёт радостную весть. Вечером они со Сталиным были в театре, затем Иосиф Виссарионович проводил друга на вокзал.

    Его привязанность к Кирову особенно возросла после недавнего самоубийства Надежды Аллилуевой, жены. Не проходило дня, чтобы они не разговаривали по телефону. Человек привязчивый, Сталин предлагал другу переехать в Москву. Киров отказывался. После знойного нефтяного Баку он попал на русский Север и с увлечением врастал на новом месте. Ленинград, центр разнообразной и хорошо развитой промышленности, нисколько не походил на захолустный Азербайджан. Иными были не только предприятия, но и люди. Здесь Киров, сменив вконец обнаглевшего Зиновьева, проявил свои качества крупного партийного руководителя и стал таким, каким его узнали и полюбили партия, народ, страна.

    Нынешней осенью Сталин, уехав на отдых в Гагру, на другой же день позвонил в Ленинград. Киров немедленно приехал. Несколько недель он скрашивал тягостное одиночество друга. Сталинское состояние он понимал лучше, чем кто-либо другой.

    Оба они были людьми с неустроенной семейной жизнью и оба находили утешение в одном — в работе. Обоим не хватало суток…

    «Брат мой любимый», — так обращался Сталин к нему в своих записках.

    В синей и душистой Гагре Киров тихо маялся от вынужденного безделья — отдыхать он не умел и не привык. Чтобы убить время, ударился в чтение. Купался он без увлечения, обыкновенно рано утром, когда все ещё спали. Вылезал из моря, отыскивал уголок пляжа, освещённого ранним солнцем и раскрывал книгу. Здесь его и находил Иосиф Виссарионович, встававший позже всех. Откладывая книгу, Сергей Миронович бегло взглядывал на друга, на глаз определяя, как тот отнесётся к сообщению об отъезде. Нет, надо ещё потерпеть! Оставлять его в таком состоянии не годилось.

    Сергей Миронович видел, как ожил Сталин с его приездом. Исчезла хмурость, замкнутость, неразговорчивость. Он меньше стал курить и всякий раз, забирая доставленную из Москвы почту, обещал тут же вернуться со свежими новостями. Они в те дни почти не расставались. Лишь поздно вечером, когда Киров принимался зевать, Сталин отправлял его спать, сам же забирал бумаги и уходил работать.

    Поезд вдруг замедлил ход и остановился. Через вагон пробежал озабоченный Ворошилов.

    — Воду берём, — объявил он на ходу.

    Иосиф Виссарионович извелся от нетерпения. Ему казалось, что поезд двигается недостаточно быстро. И у него всю ночь копился гнев на кировское окружение в Ленинграде.

    Кто такой этот самый Николаев?

    Как он смог пробраться в Смольный?

    Куда охрана-то смотрела?

    * * *

    Двужильный Мироныч, словно Геракл, расчищал завалы троцкистской грязи на зиновьевской конюшне. За время хозяйничанья Зиновьева, этого самодура и пустозвона, Ленинград превратился в самый настоящий антипартийный центр. Здесь у Зиновьева была надёжная опора. Зря Киров защищал всю эту нечисть! Выслать надо было всех, выгнать к чёрту из страны вслед за их кумиром Троцким. Пускай бы щёлкали зубами из-за рубежа, исходили там от бессильной злобы. А теперь что же? Кусай локти. Дуб свалили, но корешки-то остались!

    Зиновьев оставил Кирову тяжёлое наследство. Северная коммуна считалась надежнёйшим оплотом Троцкого. Сейчас троцкистов удалось вычистить из крупных заводских парторганизаций. Они цеплялись за учреждения культуры. Продолжали тревожить Кирова и комсомольцы, молодёжь. Троцкий — этого у него не отнимешь — понимал значение смены и много своих надежд связывал с подрастающим поколением. Привлечение молодёжи достигалось путём самого бессовестного разложения. «Не труд, но удовольствия! Победителям дозволено всё!» И молодёжь массово устремлялась по соблазнительной дорожке. Особенно губительные последствия приносила пропаганда половой распущенности. В своё время старые эротоманки Александра Коллонтай и Лариса Рейснер объявили такие понятия, как совесть, мораль, нравственность буржуазными предрассудками. Они провозгласили: «Свободу крылатому Эросу!» Из хороших рабочих парней воспитывались безмозглые существа, одержимые лишь постельными утехами. Молодёжь приучали открыто бравировать бесстыдством. Наглость и отсутствие совести выдавались за классовую смелость. Убирались запоры с дверей спален и туалетов. То, что совершается интимно, наедине, стало выставляться напоказ.

    Распущенность молодёжи вызывала возмущение старых питерских рабочих.

    Киров с неприязнью называл имена секретарей Ленинградского губкома комсомола Котолынова и Левина. Почитатели высланного Троцкого и снятого с постов Зиновьева, они обещали из неприметных комсомольских гнид вырасти в руководящих партийных вшей.

    Сталин усмехнулся. Мироныч, если разволнуется, выражается размашисто, крепко…

    Ах, как умел Мироныч улыбаться, как заразительно смеялся!

    В последний день в Москве, вечером, после пленума, Иосиф Виссарионович повёз друга в свой любимый Художественный театр. Давали «Кремлёвские куранты». Роль Сталина исполнял артист Геловани. Судя по тому, как Киров украдкой пихнул друга в бок, он спектакля ещё не видел. Геловани немного переигрывал, пережимал с акцентом. Но Кирову нравился чрезвычайно. Мироныч смотрел на сцену и радовался, как ребёнок. Несколько раз он в восхищении толкал Сталина коленом. Он и аплодировал от всей души — самозабвенно лупил в ладони… После спектакля до поезда оставалось ещё больше часа. В ложу были приглашены актёры, режиссёр, дирекция театра. Геловани держался именинником. Выбрав минуту, он обратился к Сталину «с одной ма-аленькой просьбой». Для большей убедительности в роли ему требовалось понаблюдать, поизучать своего героя как можно ближе. Что, если бы дорогой товарищ Сталин позволил артисту побыть рядом с собой… ну, денёк хотя бы, ну, другой… не больше? Мигом установилась напряжённая выжидательная тишина. Сталин, усмехаясь, медленно поглаживал усы.

    — Поизучать? — переспросил он. — Хорошая мысль. Но… почему бы тогда вам не начать с Курейки, с Туруханского края?

    Первым, запрокинув голову, захохотал Киров. Он обеими руками ударил себя по коленям… Так, под общий смех, гости спустились вниз к машине.

    * * *

    В январские дни, во время работы XVII съезда партии к Кирову обратился Орджоникидзе. Оказывается, оппозиция никак не унимается. Целой группой: Эйхе, Шарангович, Косиор, Шеболдаев заявились к Орджоникидзе и предложили организоваться и не допустить, чтобы Сталин был вновь избран на пост Генерального секретаря. Снова вытащили на белый свет «Завещание» Ленина… Орджоникидзе их поднял на смех. На что они надеются? Кто за ними пойдёт? Они что — совсем ослепли и оглохли? В день открытия съезда, стоило Сталину появиться на трибуне, весь зал поднялся на ноги и принялся бешено лупить в ладони. Сталин поднял руку, требуя тишины. В ответ зал с воодушевлением запел «Интернационал».

    Орджоникидзе посоветовал раскольникам прижухнуть и даже не высовываться со своими намерениями. Не послушались! То один, то другой добивались слова и вылезали на трибуну. Зал их моментально «захлопывал» и прогонял… А в предпоследний день, перед выборами, Никита Хрущёв, молодой партийный выдвиженец, зачитал совместное заявление трёх делегаций — московской, ленинградской и украинской — предложив утвердить сталинский доклад как документ, имеющий силу партийного постановления. Это решение съезда не оставило интриганам никаких надежд.

    И всё-таки не унимаются!

    Кирову докладывали, что время от времени из Москвы в Ленинград наезжали гости. В Смольном они не показывались, а ехали сразу на дачу Зиновьева в Ильинское. О чём они там совещались, Киров догадывался. Недавно один из гостей, Варейкис, вдруг явился в Смольный и предложил Кирову стать преемником Сталина. Он упирал на то, что на нынешнем съезде партии при выборах ЦК кандидатуры Сталина и Кирова набрали одинаковое количество голосов. «Партия вас примет без всякого сомнения!» — уверял он. Помедлив, он с хитроватым видом произнёс: «Николай Иванович всецело с нами…» Это он козырнул именем Бухарина.

    Нашёл же чем гордиться!

    Киров постоянно раздражался при имени Бухарина. В этом вертлявом человечке, облысевшем, кривоногом, с вечно лоснящейся физиономией его возмущала какая-то болезненная похотливость. Все знали, что жена Бухарина, заслуженный партработник, прикована к постели. Он не придумал ничего умнее, как привести в дом молоденькую любовницу, Эсфирь Гуревич, недавно она родила ему ребёнка, девочку. Сейчас он, старый, истасканный человек, соблазняет дочку своего партийного товарища Ларина, девочку-школьницу.

    — Прямо царь Соломон какой-то! — возмущался Киров. — Завёл целый гарем.

    Варейкиса он обругал и выпроводил из кабинета. Какие же ничтожества все эти «старые гвардейцы революции» (так они себя горделиво называют)! В стране столько дел, а они знай собираются по дачам, по квартирам и без конца судят-рядят об утраченном положении, о возврате былой власти. С них ведь вполне станется снова, как при Троцком, подбить молодёжь на уличные беспорядки! А что им ещё остаётся?

    Видимо, зря поверили в их раскаяние, в их заверения о лояльности, когда восстанавливали в партии. Фальшивые людишки!

    * * *

    Пробуждение было поздним. Понемногу расхаживаясь, Иосиф Виссарионович выглянул в окно и на пустынном пляже увидел одинокую фигуру. Человек лежал навзничь на песке и, чернея подмышками, сгибом локтя закрывал глаза от солнца. В другой руке он держал книжку. Это был Киров.

    Мимо домика охраны Сталин спустился вниз, на пляж. Начальник смены Паукер, держа руку под козырёк, подождал, не будет ли каких-либо распоряжений. Иосиф Виссарионович прошёл мимо и, сильно утопая в сухом песке, побрёл к краю воды. Киров вскинул голову, узнал и живо сел, счищая песок с колен.

    — Лежу сейчас, — принялся рассказывать Мироныч, — и знаешь, что надумал? Почему, чёрт подери, нас, русских, так тянет поваляться? Другой за это время какой-нибудь франк или фунт стерлингов заработал. А наш растянется кверху пузом и лежит. Но ведь не зря лежит-то, вот в чём дело! Тебе не попадалось, не читал? А я сейчас вспомнил. Мужичонка, крепостной, занюханный, драный передранный… пришёл к своему барину и — бух в ноги: кормилец, выручи, дай десять рублей. А десять рублей в то время — деньги. Зачем тебе? Избу поправить? Коровёнку прикупить? Детишек накормить? Нет, говорит, лететь надумал! Крылья хочу сделать и — в небо. Заберусь на колокольню, прыгну и полечу… Ну, ничего у него, конечно, не вышло. Барин его отодрал чуть не до смерти. Но тут что важно? Ну вот кому ещё может влететь в башку такое? Только нашему! Больше никому! Лежал, лежал и — на тебе: лететь. Избёнка у него заваливается, ребятишки от мякины пухнут, а он — дай денег, полечу!

    Вчера вечером они долго засиделись. Киров рассказал, что недавно побывал на Кольском полуострове, посмотрел, как строится Хибинский комбинат. Хорошо, что перед поездкой кое-что почитал. Разговаривать пришлось со специалистами. Что же — отделываться общими словами? Раскусят сразу! Приходится доставать учебники, просматривать специальные журналы… Хороших книжек читать просто некогда, все время уходит на учёбу. А иначе нельзя!

    — Достань справочник Хютте, — посоветовал Сталин. — Полезная книга для нашего брата. Сам увидишь.

    Киров переспросил:

    — Хютте? Сильный дефицит? Попробую добыть.

    — А читать всё же необходимо, — подхватил мысль Сталин. — Причём читать хорошие книги. И для театров надо время находить, и на выставки художников ходить. Партийный работник не только промышленностью занимается, на его плечах и советская культура. Это очень плохо, когда в голове руководителя одни проценты плана. В своей одержимости трудностями пятилетки партработники становятся похожи на прорабов — дельных, исполнительных, старательных, но чёрствых, заскорузлых и даже примитивных. Книга, театр, живопись должны стать потребностью настоящего партийного руководителя.

    — Сутки, что ли, чёрт их дери, удлинить? — смеясь, заметил Киров.

    В эту минуту доложили, что приехал Берия.

    Сергей Миронович знал, что Сталин понемногу выдвигает этого талантливого молодого человека. Проверил его на чекистской работе, перевёл в партийный аппарат — обычная сталинская манера… Берия «тянул» уверенно, умело, обещая вырасти в крупного государственного деятеля. К сожалению, в поле сталинского притяжения этот человек попал совсем недавно. Сам Киров узнал его гораздо раньше. Их пути скрестились, когда в Грузии ещё не было советской власти.

    В те времена в Тифлисе сидело меньшевистское правительство Ноя Жордания, упиваясь суверенитетом и не обращая внимания на возраставшие бедствия своего народа. Центр, т. е. Москву, представлял в Тифлисе Киров. Он так и назывался: полномочный представитель. Его, большевика с большим подпольным стажем, хорошо знали во всех столицах республик Закавказья. Политическое влияние Кирова веско подкреплялось военной силой: полками и дивизиями XI армии. Штаб армии находился в Астрахани.

    Однажды Кирову доложили, что в Тифлисе арестован нелегал, пробравшийся туда из Баку для подпольной работы. Фамилию арестованного Киров записал: Берия. Он сначала переговорил с Мир Джафар Багировым, тайным резидентом разведывательного отдела XI армии, после чего официально обратился к главе грузинского правительства Н. Жордания. Тот ссориться не захотел и распорядился освободить арестованного.

    Киров больше никогда бы и не вспомнил об этом мимолётном случае, если бы не новый досадный провал: подпольщика, посланного в Грузию из Баку, уличили в связях с грузинской охранкой. Фамилия предателя оказалась знакомой: Берия. Время было горячее, дело шло к восстанию, штаб XI армии был наготове. Попутно выяснилось, что этот Берия в годы своей бакинской жизни состоял в партии мусаватистов, но в то же время предлагал свои услуги большевистскому подполью. От услуг агента-двойника тогда отказались, потому что знали: мусаватисты тесно связаны с турецкими секретными службами, а те, в свою очередь, состоят на содержании немецкой и английской разведок.

    Арестованный сумел бежать из-под ареста, но отправился почему-то не назад, в Баку, а в Астрахань.

    Туда, в штаб XI армии, полетела телеграмма Кирова. Сбежавшего нашли и отправили в подвал местной ЧК.

    И снова Киров выкинул фамилию предателя из памяти. Голова его была занята совсем другими делами.

    Вырваться из грозных лап ЧК в те годы никому не удавалось. Однако Берия уцелел. Секрет того, почему он не получил скорую расстрельную пулю, всецело связан с Багировым. Выждав, когда Кирова перевели на работу в Центр, Багиров освободил истомившегося в подвале узника и устроил его на работу у себя в ЧК завхозом. Пускай присматривается!

    Появление Берии вблизи Сталина свидетельствовало о том, что ошибки молодости бывшему нелегалу пошли впрок. И всё же Сергей Миронович вспомнил старинное русское присловье насчёт «коня лечёного, вора прощёного и жида крещёного». Однако сам Сталин аттестовал молодого человека так: «надёжный работник».

    Кирову понравилось, как с первой же встречи стал держаться Берия. Он не полез с выяснением отношений, не принялся «наводить мосты дружбы». Сдержан, немногословен, всегда уважителен и не назойлив. В конце концов он прошёл проверку у самого Сталина!

    В тот день московская почта, ежедневно доставляемая фельдсвязью, содержала несколько сообщений, связанных, как считал Иосиф Виссарионович, с недавними событиями в Германии.

    Разорвав плотный конверт, он бегло просмотрел бумаги, оставил один лист и направился в комнату к Кирову. Тот поднялся с дивана, отложил книгу.

    — Прочитай, — сказал Сталин, протягивая лист, сложенный пополам.

    Начав читать, Киров метнул на друга изумлённый взгляд, затем медленно запустил пальцы в волосы.

    Из Берлина сообщали, что Гитлер наградил орденом американского автомобильного короля Форда, а Троцкому присвоил звание «почётного арийца».

    — Вот так антисемит! — вырвалось у Кирова.

    В этот вечер друзья за чаем проговорили допоздна.

    Совсем недавно, всего два месяца назад, Гитлер решился на кровавый и отчаянный поступок, перебив за одну ночь всех из своего ближайшего окружения, кому он не доверял. В назначенный час подобранные команды убийц по всей Германии ворвались к намеченным лицам и покончили с ними без всяких лишних слов. Это побоище получило название «ночь длинных ножей».

    — Ну, — спросил Сталин изумлённого друга, — что теперь ты скажешь о Гитлере?

    — Поганый мужик, — заметил Киров. — Но серьёзный.

    — Ещё бы!

    — Что же… воевать придётся? — и Киров прямо, ясно глянул Сталину в глаза.

    Тот только дух перевёл.

    — Не можем мы воевать. Не можем! Ничего же нету. Нам бы ещё лет пятнадцать… Ну, хотя бы десять!

    — Не дадут.

    — Будем оттягивать. Будем ловчить. А что ещё остаётся?

    Остановившись у окна и заложив руки за спину, Иосиф Виссарионович принялся высказывать свои соображения. Гитлера в наши дни «раздувают» абсолютно так же, как после царского отречения «надували» Троцкого. И занимаются этим те же самые господа, что и тогда, в те времена — американцы. Недавно стало известно, что Гитлер принял двух важных деятелей из правления крупнейшей американской корпорации «Телефон и телеграф» (ИТТ). Гости попросили фюрера «порекомендовать им надёжных германских промышленников, с кем можно наладить тесное сотрудничество». Такие люди были указаны. Сейчас американская ИТТ приобрела уже 28 процентов авиазаводов компании «Фокке-Вульф», а банкир из Кёльна К. Шредер, член штаба СС, налаживает с помощью американцев производство синтетического бензина и каучука.

    Само собой, не остаются в стороне от тесного сотрудничества и секретные службы обеих стран. Известный адвокат Г. Вестрик, являющийся представителем американских фирм в Германии, наладил тесные отношения с адвокатской фирмой братьев Даллесов, а через них сотрудничает не с кем иным, как с Генри Фордом.

    Вот как нынче выглядит так называемая Большая политика и что на самом деле скрывается за удивительными награждениями фюрера германского народа!

    — Да-а… — удручённо вздохнул Киров. — Денежки, денежки… «А без денег жизнь худая, не годится никуда!»

    Средств в стране не хватало катастрофически. Приходилось соблюдать режим жестокой экономии на всём — даже на самом необходимом. Два года назад приняли закон о хищениях — так называемый «семь — восемь». Что и говорить — жестокий, зверский. Но что делать? В стране двести миллионов человек. Если каждый унесёт по колоску, по одной картошке — получится высокая гора. А ведь на эту гору и расчёт — вложить в металлургию, в машиностроение…

    Нельзя красть у самих себя!

    Оба, Сталин и Киров, думали об одном: где брать средства на строительство танковых, авиационных, артиллерийских заводов. Ничего же нет!

    — Они предлагают, — проговорил Сталин. — Но брать — лучше сразу застрелиться.

    — Да это понятно, — отозвался Киров и вдруг рассмеялся. — Анекдот. Пришёл Иван к еврею. «Дай рубль взаймы». Тот требует: «Залог давай». Иван снял шапку, отдал. Еврей говорит: «Вот тебе рубль. Но отдашь два. Согласен?» Взял Иван рубль, пошёл. Еврей его окликнул: «Иван, тебе будет трудно сразу рассчитаться. Ты бы, пока у тебя есть деньги, отдал половину долга». Иван подумал. Ай в самом деле! Отдал ему рубль. Вышел от еврея и в затылке чешет. Что же получилось: И без шапки, и без рубля, да ещё и рубль должен!

    Сталин улыбнулся.

    — Вот, вот. Обдерут до нитки. И жаловаться некому.

    — Но брать где-то надо.

    — Со всех будем брать, — жёстко проговорил Сталин. — Со всех понемногу. Но больше всех — с мужика, с колхозника. Ему всё-таки легче. Он на земле. Его земля прокормит.

    — Эх, мужик наш, мужик, — вздохнул Киров и потер колени. — Ему же, если что, и воевать придётся.

    — Воевать всем придётся. С таким зверем, — Иосиф Виссарионович снова показал на лист из пакета, — никто не отсидится.

    — Ты думаешь, Троцкий ещё что-то значит?

    — Стараться будет. Звание-то надо оправдать!

    Киров сидел, смотрел в пол, потирал колени. В эту минуту оба поняли, что безмятежный отдых в общем-то сильно затянулся.

    — Ну что… поеду я, пожалуй?

    Иосиф Виссарионович попросил друга съездить в Казахстан. Там что-то слишком уж плохи дела. И Киров тут же засобирался.

    * * *

    Казахстанская командировка Кирова затянулась на три недели. Он заглянул во многие углы этой степной республики, добрался даже до Рудного Алтая, сказочного Беловодья, куда убегали голодные мужики центральных российских губерний, спасаясь от безземелья и помещичьего гнёта. Позднее в те места царское правительство стало ссылать важных государственных преступников (декабристов и зачинателей рабочего движения, социал-демократов). Глазам Сергея Мироновича открылись жуткие картины варварского хозяйничанья Шаи Голощёкина, московского назначенца, троцкиста, палача царской семьи. Киров убедился, что в Москве не имеют никакого представления о том, до какого состояния довёл несчастную республику этот безжалостный сатрап. За годы голощёкинского управления население Казахстана сократилось вдвое, поголовье скота уменьшилось в десять раз! Дело пахло не ошибками в руководстве, а злостным умыслом. Иначе такого целенаправленного погрома не объяснить.

    Рассказывая Сталину о том, что он увидел в Казахстане, Киров всё ещё не мог избавиться от потрясения. Нет, они здесь, в центре, даже не представляют, что творится на окраинах большой страны. Подумать только: казахского народа стало вдвое меньше на Земле! И кто это сделал? Да ведь нас же проклянут на веки вечные!

    — Мы здесь купаемся, на солнышке загораем, а там… — он задохнулся от возмущения.

    В степной глубинке, недалеко от Иртыша, он побывал в небольшом посёлке из войлочных юрт. Казахов обязали прекратить кочёвку, обосноваться на одном месте и жить осёдло. Вырос целый городок. Киров увидел пустые улицы, пустые юрты. Всё население вымерло от голода. Собаки одичали и убежали в степь. И таких вымерших посёлков — не счесть.

    — Мне говорят: это сделали вы, русские. До вас такого не было. Я голос сорвал, когда доказывал. Как будто нам, русским, досталось меньше!

    Действуя от имени Политбюро, Киров снял с работы прокурора Восточно-Казахстанской области и арестовал несколько человек из аппарата местного ОГПУ.

    С удручённым видом Сталин принялся набивать трубку. Ему уже доложили о том, как Киров похозяйничал в командировке.

    — Снял русских? — негромко задал он вопрос.

    — Да, в основном. Но не посмотрел и на местных!

    Особенность ситуации в степной республике, так возмутившей Кирова, заключалась в том, что безжалостными палачами казахского народа зачастую выступали… сами же казахи. Это были активисты Шаи Голощёкина из местных. Сергей Миронович достал из кармана гимнастёрки записную книжку и назвал несколько фамилий: Исаев, Рыскулов, Курамысов, Кулымбетов. Послушные опричники! Рупором у них республиканская газета «Енбекши-казах».

    — Это же линия, установка. «Хватит нам кочевать, пора жить цивилизованно!» И не от Шаи, а ещё от Троцкого! «Чем хуже, тем лучше».

    Иосиф Виссарионович предложил другу пост секретаря ЦК с обязанностями по национальному вопросу. Киров отказался.

    — Сбегать из Ленинграда? Ни за что! Я же там наобещал. И вдруг… Нет, пока всего не сделаю, не двинусь с места.

    На замечание Сталина, что место пустым не окажется, подберут хорошую кандидатуру, Киров возразил:

    — А если он окажется белоручкой? Ты даже не представляешь, о чем у меня сейчас голова болит. Канализация! Революцию свершили, а отхожие места — как при Петре. Выгребные ямы, бочки, золотари. Ну, это нормально? Не сделаем — захлебнёмся. А делать никто не хочет. Зиновьев об этом и слышать не хотел. Ещё бы: с таких высот и вдруг… А делать надо. Причём срочно. Иначе плохо будет.

    В тот день, рассказывая о поездке в Казахстан, Мироныч ни словом не обмолвился о том, что едва не погиб: его автомобиль на совершенно ровной дороге вдруг опрокинулся в овраг.

    * * *

    Это вроде бы случайное дорожное происшествие теперь обрело в глазах Сталина зловещий смысл, «Покушались ещё там. Прицеливались… Выстрелить же удалось лишь в Ленинграде».

    В скудном свете начинавшегося дня правительственный поезд подлетел к Ленинграду. На перроне гулкого громадного вокзала приехавших встречало всё местное начальство. Штатские стояли без шапок. Лица у них были потерянные. Начальник Ленинградского управления ОГПУ Филипп Медведь держал руку под козырёк фуражки. Его шинель была туго перетянута ремнями.

    Из вагона, где находились сотрудники ОГПУ во главе с Ягодой, выскочили военные и выстроили стенку, отгораживая приехавших от встречавших. Все они держали в руках наганы. Лица их были полны решимости отразить любое нападение.

    Мгновенно установилась атмосфера ожидания неминуемого покушения.

    Сталин, в фуражке и длинной шинели, спустился на перрон и медленно оглядел встречавших. В наступившей тишине слышалось лишь пыхтенье уставшего паровоза. Размеренным шагом Сталин приблизился к Медведю, остолбеневшему с рукой под козырёк, и вдруг наотмашь хлестнул его перчатками по лицу.

    * * *

    Длинная кавалькада автомашин, издавая тревожный общий рёв, понеслась по Невскому. Испуганные прохожие шарахались к стенам домов. Не сбавляя хода, машины вылетели к ажурной ограде Смольного и, визжа колёсами, круто сворачивали в широко распахнутые ворота.

    Первым выскочил Ягода. Он вскинул наган и заорал: «Стоять всем! Не двигаться!» Затем он повёл приехавших москвичей по широким коридорам Смольного. Стучали торопливые шаги. Тесной кучкой шли Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов. За ними торопливо семенил крохотный Ежов. Завидев кого-нибудь в коридоре, Ягода угрожающе кричал: «К стене! Стоять!»

    Иосиф Виссарионович прошёл в кабинет Кирова.

    Рабочий стол друга был завален документами. Отдельной стопкой лежали книги и журналы. Не вынимая из карманов рук, Иосиф Виссарионович прочитал на журнальной обложке: «Горючие сланцы». Среди книг он узнал справочник Хютте. В стопке также находились пособия по минералогии, геологии, лесному делу. Все эти мелочи напоминали о пристрастиях убитого хозяина. Не укладывалось в голове, что Мироныча нет в живых. Ещё позавчера… да что там — вчера ещё он с головою был в работе. А… вот же!

    Растерянный Чудов, вконец потерявший голову от встречи на вокзале и зычных окриков Ягоды, стал отвечать на раздражённые вопросы Сталина. Он снова повторил, что Сергей Мироныч не должен был заезжать в Смольный, а собирался ехать сразу на актив. Николаев? Пока что установлено: безработный, исключался из партии, последнее место работы — инструктор губкома партии. Жена его, Милда Драуле, латышка, работает здесь же, в Смольном, в управлении промышленности… Николаеву около 30 лет (жена его старше на два года), производит впечатление человека с нездоровой психикой. В своё время его не взяли в армию — забраковали. После увольнения с работы беспрерывно пишет жалобы. Круг знакомых убийцы сейчас устанавливается.

    — Давайте его, — распорядился Сталин.

    Он сидел на простом канцелярском стуле и, волнуясь, усиленно раскуривал трубку. Рядом с ним, за плечом, поместился Ворошилов. Из всех, кто находился в кабинете, сидели только они двое.

    У них за спиной стояли Чудов, секретари губкома, Молотов и Жданов. Среди них совсем потерялся маленький Ежов.

    Справа у стены плотной кучкой держались чекисты, в гимнастёрках с петлицами, в тугих ремнях. Филипп Медведь, неузнаваемо постаревший, горячечно блестел глазами. Лицо Ягоды, с крохотной полоской усиков под самым носом, выражало лихорадочное напряжение.

    Дверь распахнулась и головы всех разом повернулись. Возникла небольшая пауза. Двое чекистов держали за локти какую-то неприглядную истрёпанную куклу, а не человека. Убийца выглядел ничтожным, жалким. У него были обезьяньи руки до колен, короткие ноги и чурбаковатое удлинённое туловище. Явный вырожденец… Иосиф Виссарионович набрал в грудь воздуха. За время своих многочисленных арестов, тюрем, ссылок он достаточно повидал всевозможной человеческой нечисти. Этот убийца был настоящим слизняком. Что же заставило его стрелять в чудесную, полную великолепных планов, голову Мироныча? И поднялась же у подлеца рука!

    В минуты гнева нижние веки сталинских глаз приподнимались, отчего взгляд его становился, как у тигра перед броском. Николаев несколько раз вскидывал голову и снова ронял. Длинные неряшливые волосы в беспорядке рассыпались по бледному нечистому лицу.

    Сталин заговорил, но голос его моментально треснул и сел.

    — Зачем… — проговорил он низким тягучим голосом. Внезапно Николаев рванулся из рук конвоиров, рухнул на колени и протянул к Сталину длинные обезьяньи руки.

    — Это они… они! — закричал он и тыкал в невозмутимую группу затянутых в ремни чекистов.

    И здесь последовала безобразнейшая сцена, которой никто не ожидал.

    Чекисты дружно сорвались с места и принялись остервенело бить, пинать, топтать валявшегося Николаева. О Сталине было забыто. Приехавшие из Москвы оказались здесь посторонними, лишними. Мелькали служебные начищенные сапоги, раздавалось напряжённое сопение. Дородные, с широкими ремнями на толстых животах, они задыхались и бормотали грязные ругательства сквозь оскаленные зубы.

    Внезапно из-под топочущих сапог раздался тонкий звериный вой и полетел по коридорам Смольного.

    Стремительно поднявшись с места, Сталин быстро устремился к выходу. В эту жуткую минуту им владело одно желание: вырваться отсюда, скрыться, оказаться среди своих, проверенных, надёжных.

    Это неприятнейшее чувство незащищённости, опасности, угрозы запомнилось ему надолго, если не навсегда…

    Охрану Сталина возглавлял Паукер, сменивший незадолго перед этим Беленького. Николай Власик, дюжий белорус, считался прикреплённым. Неугомонный Ворошилов разузнал, что Паукер был парикмахером Менжинского, а Беленький стал чекистом по рекомендации Свердлова. После безобразной сцены в кировском кабинете Ворошилов долго с глазу на глаз говорил с Власиком и взял на себя руководство сталинской охраной. Первое, что он сделал, — отобрал группу самого близкого и постоянного сопровождения. В каждом, кого он плохо знал, он подозревал неискреннего, недостаточно преданного и проверенного — чужого. А чужих здесь, как выяснилось, следовало остерегаться. Опасность внезапного покушения так и витала в Ленинграде.

    Покидая вместе со Сталиным кировский кабинет (и машинально прикрывая ему спину), Ворошилов испытывал неприятнейшее ощущение близкой опасности, коварной и неожиданной ловушки. Слишком уж бесцеремонно, слишком нагло накинулись эти затянутые в ремни люди на Николаева!

    Отныне доступ к Сталину был резко ограничен. И всякий раз, когда приходилось вызывать Ягоду с его помощниками, в кабинете непременно находились четыре человека из надёжной и проверенной охраны.

    Иосиф Виссарионович распорядился вызвать из Москвы опытных следователей из прокуратуры. Возглавить комиссию думалось назначить главного партийного кадровика Н. И. Ежова (из Орграспредотдела ЦК). Он известен цепкостью в расследовании и внимательностью к мелочам. В таких делах никаких мелочей быть не должно. Пускай неторопливо, петлю за петлёй, распутывает весь клубок.

    Аресты в Ленинграде начались в первую же ночь после выстрелов в Смольном. Ордера подписывал городской прокурор Пальчаев. Под стражу брались люди, так или иначе связанные с Николаевым — главным образом его родственники. Тут же обнаружилось, что свояк убийцы (муж Ольги, сестры Милды Драуле) Роман Кулишер дважды исключался из партии и слыл ненавистником Сталина. Такой же репутацией пользовался и Пётр, старший брат Николаева. Откровенные троцкисты… При обыске у Николаева нашли дневник и рукопись, озаглавленную «Политическое завещание». Убийца Кирова писал, что он «войдёт в историю наравне с Желябовым и Радищевым». В дневниковых записях он называл своими единомышленниками секретарей Ленинградского губкома комсомола Котолынова, Антонова и Шатского.

    Стали всплывать любопытные детали. Охрана Кирова дважды задерживала Николаева, когда тот на улице пытался подойти поближе. В первый раз у него в портфеле нашли пистолет и вычерченный от руки маршрут, по которому Киров ежедневно отправлялся на работу. Этот же самый портфель с тем же пистолетом у него отобрали и при вторичном задержании. Оба раза его отпускал Борисов, начальник охраны Кирова.

    * * *

    В день убийства Николаев вошёл в здание Смольного по партийному билету. Он слонялся по кабинетам, заглянул к Угарову, секретарю горкома партии, долго сидел в коридоре на подоконнике.

    Сергей Миронович не собирался быть в Смольном. Он работал дома. В четыре часа за ним ушла машина, чтобы отвезти его на партактив. Киров спустился из квартиры и по улице Красных Зорь пешком дошёл до моста Равенства. Там его ждала служебная машина. Что его заставило заехать в Смольный? Ответить мог только начальник охраны Борисов. В половине пятого Киров вышел из машины, но не у бокового «секретарского» подъезда, а у главного, общего для всех. Борисов задержался внизу; Киров пошёл один. Рядом с ним, в нарушение инструкции, не оказалось ни одного человека из охраны.

    Почему Николаев ждал его, сжимая в кармане пистолет? Выходит, кто-то ему сообщил, что Киров всё же заедет в Смольный. Знать об этом мог только человек, находившийся рядом с Кировым.

    Кто же конкретно? Борисов?

    Снова Борисов!

    * * *

    Иосиф Виссарионович распорядился доставить арестованного Борисова в Смольный. Он намеревался допросить его с глазу на глаз. Пусть не боится никого и честно скажет всё, что знает, что подозревает. Защиту от этих топтунов в начищенных сапогах он ему обеспечит.

    «И ведь как умело били!» — подумал он, вспомнив вчерашнее безобразное поведение чекистов. Это бесчеловечное искусство надзирателей ему было знакомо ещё с первого ареста, с Баиловской тюрьмы.

    В кабинет вошёл встревоженный Чудов. Он сообщил, что два часа назад за городом на дороге в дачный посёлок Ильинское в машину Ягоды врезался грузовик. К счастью, нарком не пострадал. Так, лёгкие ушибы… Шофёр грузовика сбежал и сейчас объявлен в розыск.

    Усваивая новость, Иосиф Виссарионович молчал. Как всегда, быстрее всех нашёлся Ворошилов.

    — А что ему понадобилось в Ильинском? — спросил он. Ответить Чудов не успел. В приёмной раздался шум и Ворошилов быстро вышел.

    — Мерзавцы! — вернувшись, выругался он.

    Оказывается, Борисова везли в Смольный, но не довезли. Автомобиль ОГПУ (почему-то грузовик, а не легковушка) врезался в кирпичную стену какого-то склада. Борисов, единственный из всех в кузове машины, ударился виском и моментально умер.

    Невольное ошеломление — вот что испыталось всеми, кто находился в кабинете.

    Моментально вспомнилось вчерашнее поведение Николаева — человека, по всем признакам, всунутого в ситуацию, почти наёмного. Запуганный, но не устрашённый до конца, он в последнюю минуту рухнул на колени и воззвал к Сталину о помощи. Где гарантии, что Борисов не поступил бы точно так же? И — вот: он не доехал! А мёртвые молчат…

    Не потому ли, кстати, нашёлся грузовик и для Ягоды? Кому-то потребовалось убрать и его, как только что убрали Борисова.

    Однако, какая же грубая работа!

    Снова, как и вчера, всей кожей ощутилось неприятное чувство смертельной опасности. Вылезли многие кончики подлого убийства Кирова. Осталось только их связать. Для тех, кто подбил Николаева на преступление, близился час расплаты. Поэтому они и суетятся, мечутся, знают, что расплата будет страшной.

    За это время Ворошилов два раза выбегал в приёмную и снова появлялся. Он сквернословил, не стесняясь. Лицо его покрылось пятнами. Он нервничал сверх всякой меры.

    — Что там? — спросил Сталин.

    Приехал Ягода и рвался для личного доклада.

    — Я сейчас! — сказал Ворошилов и снова вышел.

    В кабинете появились работники охраны: Румянцев, Кириллин, Кузьмичёв и Кузнецов. Ворошилов указал им, кому где встать. Прикинул и сделал знак Кузьмичёву перейти поближе к двери.

    Плечистый Власик глыбой возвышался за сталинской спиной.

    В кабинет вошли Ягода, Паукер, Гулько и Петерсон (бывший начальник поезда Троцкого). Голова Ягоды была замотана бинтами. Он вёл себя как человек, только что вышедший из боя. Глаза вошедших заметались по расставленным охранникам. Ворошилов, напряжённый в струнку, стоял сбоку стола. Сталин изучал вошедших исподлобья. Глаза его превратились в щёлочки.

    Повисла напряжённая минута.

    Трогая рукой повязку на голове и болезненно морщась, Ягода принялся докладывать. Тело Борисова отправлено на экспертизу в медсанчасть ОГПУ. Виновные в дорожном происшествии арестованы, кроме шофёра грузовика — сбежал. О покушении на самого себя он скупо обронил: «Дорожное происшествие».

    Сталин вдруг подумал: «А ведь в Ильинском дача Зиновьева!»

    Кончив докладывать, Ягода замолк в ожидании дальнейших указаний. Сталин молчал. Снова пролетела напряженная минута и четверо чекистов гуськом пошли из кабинета. В том, как они уходили, отчётливо угадывалось что-то неисполненное, незавершённое…[12]

    * * *

    Итак, вовсе не эмигранты из своего парижского далёка дотянулись до широких, плохо охраняемых коридоров Смольного. Дело было страшней: с Миронычем расправились свои, допущенные близко, доверенные, без малейших подозрений. Настоящее предательство!

    В своё время Ленин вписал в советский Уголовный кодекс страшную 58-ю статью. Более жуткое юридическое средство для возмездия затаившимся врагам сочинил Сталин. Это был «Закон от 1 декабря 1934 года». Подсудимых ждала скорая и беспощадная расправа: никаких защитников, никаких послесудебных апелляций, приговор окончательный и приводится в исполнение немедленно.

    Так он ответил на злодейское убийство своего единственного друга, своего «брата любимого»…

    * * *

    Гроб с телом Кирова был выставлен в бывшем Таврическом дворце, носящем ныне имя товарища Урицкого.

    Поток ленинградцев был нескончаем. Венки, знамёна, траурная медь оркестров… Скорбные колонны старых питерских рабочих.

    Газеты страны печатали гневные письма трудящихся. Убийство Кирова, второго человека в партии, повергло страну в настоящий шок. После XVII съезда партии, «съезда победителей», после великолепного съезда советских писателей, первого в истории страны, после радостных известий о предстоящей отмене хлебных карточек разом наступило отрезвление от достигнутых побед. Враг не смирился со своим поражением и, затаившись, исподтишка наносил подлые болезненные удары в спину. Трудящиеся требовали от властей проникнуться сознанием опасности и раскопать вражеское подполье на всю глубину.

    Кровь Кирова взывала о возмездии.

    Весь день падал мягкий, как пряжа, реденький снежок. Снег был истолчён тысячами ног. Сталин приехал вечером. Бывшие чертоги князя Потёмкина-Таврического окружало тройное кольцо охраны. Зал опустел, когда Иосиф Виссарионович стал подниматься к гробу. Он ещё не видел убитого друга и страшился этой минуты. Так нелеп был переход от жизни к смерти. Столько предстояло сделать, столько имелось планов! И — вот… Киров лежал безмолвный, отрешённый, с запекшимися губами. Смертная тень покрыла блескучие глаза Мироныча. Безжизненно лежали его убитые рабочие руки. Привычная гимнастёрка с отложным воротником, квадратный подбородок, мощный кировский лоб с гладко зачёсанными волосами. Слева, под глазом, расплылось большое синее пятно — от падения лицом вперёд… Сталин, в мешковатых брюках, в сапогах, в неизменном кителе, одиноко стоял возле гроба и смотрел, смотрел, не отрываясь. Груды венков источали аромат лесной хвои, аромат жизни. Окаменело замерли часовые с винтовками. Поблёскивали жала штыков. И надрывающе звучала погребальная мелодия оркестра.

    С затаённой мукой Иосиф Виссарионович глянул поверх гроба, поверх венков и штыков. Враг притаился где-то слишком близко, он трусит, но не унимается, готовит ещё одну пулю…

    Он склонился над дорогим лицом, поцеловал убитого и глухо произнёс:

    — Прощай, друг, мы за тебя отомстим!

    * * *

    Ночью к самому отходу поезда на вокзал приехал московский следователь Лев Шейнин (впоследствии — известнейший писатель). Он провёл первые допросы арестованных и примчался, чтобы выложить Хозяину добытые сведения. На его взгляд, злодейская расправа с Кировым явилась итогом большого заговора. За спиной слизняка Николаева скрывается множество известных, а ещё больше неизвестных лиц.

    Заговорщики, докладывал Шейнин, применили детский приём, чтобы с первых же шагов направить следствие на ложный путь: в кармане Николаева находилось письмо, в котором неизвестный «Доброжелатель» сообщал ему о сожительстве Мидды Драуле, жены, с Кировым. Злодейское преступление, таким образом, выглядит обыкновенной местью оскорблённого мужа. Письмо, считал Шейнин, типичная заготовка. Расчёт на простаков… Об участниках предполагаемого заговора сейчас говорить рано. Однако ему уже удалось ухватиться за тоненькую ниточку, связанную с таинственным появлением в Ленинграде человека по имени Натан. Это имя сорвалось с языка одного из арестованных. Назвать фамилию он отказался наотрез. Шейнин однако не терял надежды, что ниточка рано или поздно приведёт к главному клубку. Об этом говорил ему весь его опыт следователя-важняка.

    От Николаева толку пока мало — он избит и запуган. Но арестованные комсомольские секретари держатся на допросах смело, дерзко, даже вызывающе нахально. Никто из них не запирается, не пытается увильнуть от ответственности. Расправа их нисколько не страшит. Молоденькие, но зубастые волчата, подросший выводок троцкистского не разорённого гнезда! Владимир Левин процитировал следователю знаменитые слова Степана Халтурина о мускулистой руке рабочего класса и ярме деспотизма. Котолынов и Шатский постоянно упрекают большевиков за расстрел пролетарской манифестации в январе 1918 года, после разгона Учредительного собрания. Эти ребята нисколько не скрывают своего поклонения Троцкому и Зиновьеву. У одного из них и сорвалось с языка имя загадочного Натана. Кроме того, они проговорились, что в последние дни в Ленинграде зачем-то вдруг съехались Бакаев, Каменев, Евдокимов и, что особенно тревожно, Мрачковский. Вся компания засела на даче Зиновьева в Ильинском.

    Сталин спросил о грузовике, смявшем на дороге машину наркома внутренних дел.

    — Странное происшествие, — ответил Шейнин. — К сожалению, никак не можем найти шофёра этого грузовика.

    Упоминание Мрачковского заставило Сталина насторожиться. Этот человек был известен в партии своей террористической деятельностью, подпольщик-боевик. Он больше остальных страдал от бездеятельности оппозиции и упрекал своих товарищей в бесконечной пустопорожней болтовне. Против Сталина, которого он открыто называл узурпатором, давно следовало применить не слово, а дело.

    Не за этим ли он примчался в Ленинград?

    Напоследок Шейнин сообщил, что охрана Кирова выполняла свои обязанности из рук вон плохо. Николаев дважды задерживался при попытке приблизиться к машине Кирова и оба раза у него лежал в портфеле пистолет.

    — Его допрашивали? — спросил Сталин.

    — Да. Запорожец. Оба раза.

    — А Медведь?

    — Ему не докладывали о задержании.

    — Почему?

    — Сейчас выясняем. Запорожца пока в Ленинграде нет.

    Внезапно в разговор вмешался маленький Ежов, стоявший у Сталина за спиной. С нескрываемой ненавистью он выговорил Шейнину:

    — Ты довыясняешься, что они тут всё подчистят… Почему не докладываешь главного?

    Шейнин растерялся.

    — Простите…

    — Нечего прощать! — оборвал его Ежов.

    Он успел установить, что прошедшей ночью, пока правительственный поезд спешил из Москвы, в подвалах ленинградского ОГПУ гремели выстрелы: Филипп Медведь с какой-то целью спешно расстрелял несколько человек.

    Кто эти люди? Почему он так торопился?

    Сталин медленно поворотил голову и жёстко взглянул Шейнину в самые зрачки. Он таких подробностей ещё не знал. И ждал ответа.

    Ежов однако продолжал выговаривать с нарастающей неприязнью:

    — А о еврейской лавочке почему молчишь? Киров же её прикрыл!

    — Простите, Николай Иванович… какую лавочку? — взмолился Шейнин, с тревогой взглядывая на Сталина.

    — ЛЕКОПО — вот какую! Ну, молчишь? А почему?

    Возникшую перепалку Сталин слушал с интересом.

    Ежов обыкновенно не подавал голоса в общих разговорах — привык больше помалкивать и мотать на ус. Но тут, видимо, накипело!

    Своим злым замечанием Ежов поставил Шейнина, еврея по национальности, в неловкое положение. Он с трудом справился с заминкой.

    — Спасибо, Николай Иванович, за указание. Учту в работе.

    И снова стал смотреть на Сталина, ожидая последних указаний. Паровоз уже нетерпеливо фыркал, готовясь в бег.

    Иосиф Виссарионович размышлял недолго. Ему вспомнилось любимое словечко Кирова: «лавочка». Прикрыв ЛЕКОПО (Ленинградский еврейский комитет помощи), Мироныч несомненно сунул палку в настоящее осиное гнездо.

    Направляясь в вагон, Сталин приказал Ежову остаться в Ленинграде и возглавить работу всей следственной группы. Мало будет — ещё пришлём! Сейчас необходимо побыстрее подготовить и провести первый судебный процесс над убийцами Кирова. Этого ждут и народ, и партия.

    — Работайте, — сухо произнес Сталин. — Сейчас это самое важное. Докладывайте чаще…

    Ежов сбегал в вагон и забрал свой чемоданчик, а правительственный поезд повёз тело Кирова в Москву.

    * * *

    Осенью, вернувшись из Казахстана, на первом же заседании Политбюро Сергей Миронович подвергся обвинению в «заигрывании перед рабочим классом в поисках дешёвой популярности». Речь шла о конфискации неприкосновенного запаса Ленинградского военного округа: узнав, что в ленинградских магазинах выстраиваются очереди за самыми необходимыми продуктами, Киров своей властью опустошил армейские продовольственные склады на территории области. Последовал протест военных. К возмущению армейцев очень умело подключился нарком внутренних дел Ягода. Он был уязвлён разгромом казахстанского ГПУ, который учинил Киров в своей командировке, и оскорблён резким его выговором в адрес высшего руководства Лубянки. Теперь он откровенно сводил счёты, вкрадчиво упирая именно на заигрывание Кировым перед пролетариатом. Сергей Миронович не признавал дипломатических вывертов и отвечал резко, в своей обычной размашистой манере:

    — Вы хотите, чтобы рабочие вышли на улицы? Не дождётесь! И в первую очередь этого не допущу я, я, я! Судите меня за это, наказывайте. Но я считал и считаю, что лошадь, чтобы она везла, надо кормить. И кормить как следует.

    Иосиф Виссарионович любовался другом. Горяч, несдержан, но прям и чист. Человек, который никогда не станет таскать камня за пазухой…

    Теперь, после убийства, каждое слово на том заседании Политбюро, каждый жест участников казались Сталину сигналами о готовящемся преступлении.

    Ягода… Не оставалось никаких сомнений, что он ездил в Ильинское. Ездил украдкой, тайком от всех. Что ему там вдруг понадобилось? К кому он ездил? И этот странный наезд грузовика. Решили убрать? Но почему? Испугались его, как страшного хозяина Лубянки? Или же как ненадёжного сообщника?

    Всё это предстояло решать, во всем терпеливо разбираться…

    Иосиф Виссарионович никогда не испытывал страха за собственную жизнь. К этому его приучила судьба профессионального подпольщика революционера. Но после покушения на юге, когда по его катеру на море был открыт огонь из пулемёта, у него появилось неприятное ощущение постоянной мишени. Он стал сильно мешать и его старались убрать любыми способами. Нынче, после XVII съезда партии, на котором оппозиция потерпела сокрушительный разгром, ощущение опасности сильно возросло. Ненавистники предельно озлобились. Их льстивое покаяние с трибуны съезда было всего лишь вынужденной маскировкой. Теперь, после убийства Кирова, их поведение на съезде предстало во всём коварстве.

    * * *

    К своему очередному съезду партия подошла с выдающимися показателями. Наконец-то созрели первые плоды великих надежд народа на индустриализацию и коллективизацию. Немыслимые тяготы и испытания оставались позади. Ещё один год таких успехов и можно будет навсегда отменить систему карточек. Жить становилось лучше, жить становилось веселее. Нытики и паникёры, участники всевозможных уклонов, блоков и платформ, пытавшиеся свернуть партию с верного пути и стращавшие народ напрасными жертвами, оказались окончательно посрамлены.

    Тон работе XVII съезда задала газета «Правда».

    Лев Мехлис, главный редактор центрального партийного органа, был и до конца своих дней оставался самым верным сталинцем. Его ненависть к троцкистам была безмерной. Он считал, что в борьбе с этой нечистью церемониться не следует.

    Возглавив «Правду», Мехлис превратил её в настоящий рупор сталинской политики. Он исповедывал принцип: скажут — сделаем, ошибёмся — поправят. А не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Он знал, что рабочий день Сталина начинался с чтения «Правды». В кабинете Мехлиса часто раздавался звонок самого главного телефона. Хвалить Сталин не любил. Однако Мехлис, много лет работавший его помощником, научился разбираться в интонациях Хозяина. Ориентируясь на утреннюю реакцию вождя, главный редактор «Правды», словно с колокольни Ивана Великого, задавал благовест на всю страну.

    Он первым запустил определение: «гениальный Вождь и Учитель». Как водится, утром Сталин позвонил и отчитал. Выждав две недели, Мехлис снова повторил свою попытку навязать советской пропаганде эту полюбившуюся ему формулировку. И снова раздался звонок «кремлёвки». Всё же что-то заставляло Мехлиса держаться своего. И он добился: в очередной передовой статье он вновь употребил это определение Хозяина и утреннего выговора не последовало. С того дня примеру «Правды» стала следовать вся печать огромнейшей страны.

    Мехлис, как и Сталин, не выносил штатской одежды. Он носил гимнастёрку под ремнём и галифе с сапогами. Речь его была отрывистой и властной. Более всего он опасался, чтобы вождь не лишил его доверия. Однако, в отличие от ловких царедворцев, предпочитающих лицемерить, лгать и таиться, Мехлис, словно преданный и верный пёс, постоянно бежал впереди хозяина.

    День открытия XVII съезда совпал с 10-й годовщиной со дня смерти Ленина. Передовицу «Правды» писал сам Мехлис. Он посчитал необходимым напомнить о борьбе, которую партия вынесла с теми, кто всячески мешал осуществлению её великих планов. Напечатан был длинный список лиц, названных уклонистами, паникёрами, а то и просто откровенными врагами. В списке значились: Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Томский, Сырцов, Ломинадзе, Угланов, Марецкий, Стецкий, Рютин, Смирнов и Эйсымонт. Автор передовой хотел, чтобы эти имена узнала вся страна. Газета обращалась к этим людям с предупреждением: уймитесь же, наконец, и не мешайте, трудностей хватает и без вас. Партия больше не потерпит ваших подлых козней и, если понадобится, отшвырнет со своей дороги, словно камни под ногой. В зале съезда Мехлис украдкой посматривал на Сталина. С утра он заезжал в редакцию, однако звонка по «кремлёвке» не последовало. Выходило — доволен, получилось — угадал и угодил.

    В переполненном зале раздавался слитный газетный шелест — свежий номер «Правды» имелся в руках каждого делегата. Обсуждали живо, тыкали пальцами в строчки передовицы. Так круто «Правда» ещё не выступала. Делегаты, приподнимаясь с мест, высматривали «всяких Стецких-Марецких». Показывали на них один другому. Ещё недавно эти люди напыщенно восседали в президиумах, теперь их ссадили вниз, в зал, в массу со всеми, и они чувствовали себя колюче, неуютно.

    Каждый из названных в «Правде» почуял, что на этом съезде, скорей всего, судьба его решится окончательно: отодвинут, заменят, навсегда выметут из руководства. А как хотелось удержаться и сохранить, как недавно выразился краснобай Марецкий, «своё присутствие в общественной жизни»!

    Перепуганная оппозиция стала рваться на трибуну, чтобы публично признать свои ошибки, покаяться самозабвенно, истерично, навзрыд.

    Тон задал Каменев. Благообразный, с профессорской бородкой и в золотых очках, он, обличая самого себя, походил на учёного, читавшего доклад об очередном открытии. Только открытием на этот раз были тёмные лабиринты его собственной извилистой души. Каменев, как это называлось в партийном обиходе, разоружался, причём разоружался полностью, доставая из-за пазухи все приготовленные камни и складывая их покаянно в кучу.

    — Я хочу сказать с этой трибуны, что я считаю того Каменева, который с 1925 по 1933 год боролся с партией и с её руководством, политическим трупом, что я хочу идти вперёд, не таща за собой, по библейскому выражению, эту старую шкуру!

    Похлопали ему слабо, снисходительно. Внезапно грянула ликующая медь оркестра. Всех делегатов невольно дёрнуло к распахнувшимся настежь дверям, широким, как ворота. В зал с красными знамёнами, с оркестром, торжественно вступала делегация московского завода АМО. Это было новшеством: приветствовать партию от лица передовых рабочих коллективов, победителей в социалистическом соревновании. Зал дружно поднялся на ноги и принялся в такт маршу прихлопывать в ладоши. Вступившие направились вперёд, к президиуму съезда. Музыканты самозабвенно дули в свои трубы, и грохот праздничного марша победительно сотрясал старинный зал.

    Колыхались красные знамёна, рявкал оркестр, в президиум на сцену поплыли макеты гигантского молота и гвоздя.

    Рабочие были одеты празднично: в новенькие сатиновые косоворотки, в отглаженные пиджаки, в начищенные сапоги. Гром музыки и аплодисментов разом оборвался и в тишине с трибуны зазвучали слова пламенного пролетарского приветствия. Чудовищный гвоздь московские автозаводцы призывали «заколотить в крышку гроба мировой буржуазии». Снова грянул обвал ликующих аплодисментов. Смеясь, делегаты съезда влюблённо смотрели на принарядившихся рабочих и бешено лупили в ладони.

    Зал ещё не успокоился, когда на трибуну стала подниматься Долорес Ибаррури, пламенная Пассионария, представительница трудящихся Испании. Снова забушевали неистовые рукоплескания. Она произнесла приветственную речь, завершив её здравицей в честь великого государственного деятеля, руководителя страны Советов, чьё светлое имя ныне с восторгом повторяют простые люди во всех уголках нашей планеты.

    На этом фоне всеобщего радостного возбуждения внезапно прозвучало имя Бухарина. Продолжался процесс покаяния. И зал притих, с неохотой расставаясь с только что пережитым ощущением большого общего праздника. Устраиваясь на трибуне, Бухарин дрожащими пальцами перебирал приготовленные бумажки. Он понимал, как трудно будет перешибить радостное впечатление от делегации автозаводцев и от выступления Долорес Ибаррури. Но перешибить было необходимо. Слишком многое от этого зависело.

    Ловкий прихлебатель, он принялся в самых высокопарных выражениях славословить имя Сталина. Речь он закончил возгласом, после которого не хочешь, а захлопаешь, — вскинув над головою кулачок, он прокричал:

    — Вперёд под руководством славного фельдмаршала пролетарских сил, лучшего из лучших — товарища Сталина!

    Расчёт его удался — по залу прокатились аплодисменты.

    Выступили также Зиновьев, Преображенский, Ломинадзе, Рыков и Томский. Речи всех кающихся звучали одинаково: ораторы признавали собственные ошибки и в один голос славили Генерального секретаря. Зал начинал терять терпение. «Старые гвардейцы» предавались самобичеванию с такою страстью, что многим неловко было слушать. И поневоле зарождались подозрения: насколько чистосердечно это публичное отречение от своих совсем недавних убеждений?

    Оценку кающимся грешникам дал Сергей Миронович Киров. Он поднялся на трибуну под бешеные аплодисменты. Партия высоко ценила его государственные заслуги, делегаты съезда знали о его братских отношениях со Сталиным. Зал принимал Кирова, как авторитетного любимца масс. Приветствуя Кирова, делегаты демонстрировали жалость и снисхождение к проигравшим. Победа над троцкистами была бесповоротной… Киров, улыбаясь, отметил странную одинаковость в покаянных выступлениях поверженных противников. Уж не одна ли рука писала все эти речи? «…Вот возьмите Бухарина, например. По-моему, пел как будто по нотам, а голос не тот. Я уже не говорю о товарище Рыкове, о товарище Томском». В отличие от мягкого Мироныча нарком обороны Ворошилов высказался резко, словно рубанул с седла наотмашь. Обращаясь к проигравшим, он с угрозой отчеканил: «Нас не устрашит никакое свиное рыло или ещё более скверное рыло, где бы оно ни появилось!» Зал разразился дружным хохотом и долгими аплодисментами…

    Змеиное гнездо

    Говорить труднее как раз тогда, когда стыдно молчать.

    (Ларошфуко)

    Внезапный выбор Сталина, назначившего Ежова ответственным за расследование ленинградского убийства, оказался на редкость удачным (Генеральный секретарь вообще умел подбирать себе помощников).

    Соскочив с поезда, Ежов в тот же вечер принялся лихорадочно раскручивать маховик самого дотошного следствия. Оказанное доверие переполняло его и гордостью, и тревогой. Он отдавал себе отчёт, что не выполнить задания Генсека не может, не имеет права. От этого теперь зависит вся его судьба.

    Николай Иванович Ежов выглядел крайне неприглядно: маленький рост и нездоровое лицо с мелкими чертами, — такие лица бывают у беспризорников с голодным детством, с бродяжничеством по вокзалам и помойкам.

    В своей анкете он указывал, что образование получил «незаконченное низшее».

    Своих родителей Ежов не помнил. Кто-то устроил его учеником к портному — отдал в настоящее рабство пьянице и садисту. Горькая доля таких несчастных ребятишек показана в рассказе Чехова о Ваньке Жукове. Вечно голодный, забитый, затравленный, ученик портного бегал за водкой, нянчил детишек, мыл полы, а также разогревал утюги, мотал нитки и пришивал заплаты. От дальнейшей учёбы его избавила война — призвали в армию.

    Война с её бессмыслицей, с кровавыми жертвами, с бездарностью и жестокостью командования сделала его убеждённым большевиком, ненавистником самодержавия.

    В Витебске, где он оказался после нескольких нелепых месяцев «керенщины», Ежов впервые столкнулся с необузданным революционным произволом.

    В захолустном Витебске Ежов занял пост комиссара железнодорожной станции. В начале первой советской зимы ему пришлось принимать высокого гостя из Петрограда: уполномоченного Кагановича, рослого осанистого еврея, с грубыми властными манерами. С высоты своего роста уполномоченный с недоумением посматривал на комиссара станции, похожего на заморенного подростка. Но маленький Ежов ему запомнился и это потом сыграло свою роль. После митинга на станции Каганович приказал прицепить свой вагон к первому же поезду на юг и укатил.

    Комиссарить в Витебске пришлось недолго. Судьба дисциплинированного партийца кидала Ежова то в Саратов, то в Казань, то в Краснококшайск (прежний Царевококшайск). На последнем месте Николай Иванович был в должности ответственного секретаря парторганизации Марийской республики. Ему сразу же довелось столкнуться с проявлениями местного национализма. «Республика Мари Эл только для марийцев! Русские, убирайтесь к себе в Россию!» Его заметили в Москве и двинули на повышение. Весной 1923 года, в 27 лет, он получает назначение в Семипалатинск первым секретарём губернского комитета партии.

    Под управлением Ежова оказался гигантский край величиною больше Франции: от Чёрного Иртыша до Кулунды. Подчинялся он как Центру, т. е. Москве, так и местному ЦК партии в Оренбурге (затем в Кзыл-Орде, а потом в Алма-Ате). На месте, в Туркестане, сидел такой же московский назначенец, только рангом гораздо выше: Шая Голощёкин — партийный деятель с большим дореволюционным стажем, делегат нескольких зарубежных съездов партии, ближайший человек Свердлова и Троцкого, один из палачей царской семьи.

    Голощёкин, благодаря своим знакомствам, имел неограниченные полномочия. Он приехал в степную республику с заданием в сжатые сроки покончить с кочевым образом жизни коренного населения. Феодальные порядки следовало заменять передовыми, европейскими. Первым же своим распоряжением Шая Голощекин строжайше запретил аулам сниматься с мест. А чем кормить скот? Казахи привыкли к пастбищному скотоводству и передвигались по степи вслед за табунами и отарами. Голощёкин не хотел слушать никаких разумных доводов. Было так, а теперь будет эдак! Хоть околевай, но сиди на месте и не шевелись!

    С нарушителями он поступал безжалостно. Это называлось борьбой с феодально-байскими пережитками. В казахской степи, как и в России, стал грозно лаять «товарищ Маузер».

    Начавшаяся бескормица привела к массовому падежу скота. Затем последовал невиданный мор населения от голода. Казахи вымирали целыми уездами.

    В прежние времена жители степей также испытывали периоды массовой бескормицы. Наступала эта пора внезапно, по капризу погоды: вдруг посреди зимы сваливалась оттепель и снег превращался в воду. Затем заворачивал ветер с севера и приносил жестокие морозы. Степь покрывалась льдом. Разбить эту корку не могли даже копыта лошадей. Эти природные несчастья назывались джутом. Скот, не в состоянии добраться до травы, погибал тысячами. Вслед за этим начинался голод населения.

    Примерно то же самое, как знал Ежов, происходило на Украине и в Поволжье, где столь же полновластно хозяйничали Хаим Раковский, Янкель Петерс и Мендель Хатаевич.

    Внутрипартийная борьба в Москве, начавшись ещё при жизни Ленина, остро отзывалась и на периферии. Ежов, участник XII, XIII, XIV съездов партии, постоянно выступал на стороне Сталина. Ненавистных троцкистов он называл ёмким русским словом сволочь.

    Первый секретарь губкома партии являл собою чин, равный царскому генерал-губернатору. Власть его была беспредельной — умей только отчитываться перед Центром. Один изъян имелся во всевластном положении московских назначенцев — зависимость их от органов ВЧК-ОГПУ. «Чрезвычайки» на местах несли обязанности глаз и ушей кремлёвского руководства, и местные чиновники независимо от ранга старались с ними никогда не связываться. Обыкновенно чекисты в открытую не конфликтовали, однако сносились с Москвою по своим каналам и оттуда, как правило, вскоре поступали распоряжения за самыми главными фамилиями. Так что связываться с чекистами — всё равно что плевать против ветра. С ними следовало если не дружить, то поддерживать ровные, ничем не омрачённые отношения. Иначе… себе дороже станет!

    В то же время чекисты оказывались и сильно полезными людьми. В Семипалатинске затевалось большое строительство. Возводился громадный мясокомбинат. Предметом гордости Ежова было сооружение пивзавода. Иртышская вода, как ему объяснили, гораздо лучше волжской, поэтому семипалатинское пиво на вкус знатоков превосходит жигулёвское. А в последние годы через Семипалатинск прошла трасса знаменитого Турксиба и через Иртыш строился громадный железнодорожный мост.

    Ежов был озабочен сроками строительства (за этим внимательно следила Москва) и чекисты, надо отдать им должное, вникали во все трудности секретаря губкома партии. Правда, часто свою помощь они оказывали по-своему. Так, для пивзавода они в каком-то городе арестовали мастера-пивовара, доставили в Семипалатинск и обязали его здесь жить, отмечаясь в комендатуре.

    И всё-таки настоящей дружбы с этой организацией у Ежова не наладилось. Он её побаивался и не без оснований: ему стало известно, что бдительные чекисты регулярно докладывают «наверх» о его запоях. Он понимал, что этим они всего лишь исполняют свои служебные обязанности, однако… чёрт их разберёт, а вдруг да и заявятся поздно ночью с ордером на арест! Он знал — это у них водилось.

    На XIV съезде партии Николай Иванович впервые принял участие в борьбе с обнаглевшими борцами за власть. Троцкисты и зиновьевцы лезли из кожи, чтобы утвердить на посту Генерального секретаря своего человека. От этого зависела не только их личная судьба, но и судьба народа, судьба страны.

    Сталин предложил делегатам съезда грандиозную программу индустриализации страны. У зиновьевцев с троцкистами не оказалось никаких народно-хозяйственных программ. Вся эта шваль занималась исключительно партийной склокой.

    В Москве Ежова ожидала ошеломительная карьера.

    Первоначальную столичную обкатку Ежов прошёл на посту заместителя наркома земледелия. Он решительно поддержал и проводил идею Сталина о коллективизации сельского хозяйства. В довершение к этому он показал себя человеком редчайшей работоспособности. Среди изнеженных, барствующих ветеранов партии такие фанатики в работе были редкостью. Как правило, они вызывались в Москву с низовой работы, с периферии. Спустя год Ежова переводят в сектор партийных кадров на Старую площадь. Это был чрезвычайно важный орган власти, ведавший всеми выдвижениями и назначениями на руководящие посты.

    На работе с кадрами Ежов сформировался, как русский националист. Он научился отличать Лазаря Кагановича от Менделя Хатаевича и Николая Бухарина от Клима Ворошилова. У него сделалось правилом, что русский русскому (как и еврей еврею) далеко не ровня. «Шёрстка мышья, да слава рысья!» Узнав, что Сталин не разговаривает с Бухариным с 1928 года (они даже не здоровались при встречах), проникся ненавистью к последнему.

    Необыкновенная старательность Ежова создала ему репутацию идеального работника. Дважды повторять распоряжения таким не требовалось. Сказано — и как за каменной стеной.

    11 ноября 1930 года Николай Иванович впервые попал в кабинет Сталина. Вышел он оттуда в весьма высоком чине: заведующим Орграспредотделом ЦК партии (т. е. главным кадровиком).

    В порядке исключения ему было разрешено присутствовать на заседаниях Политбюро.

    На XVII съезде партии Ежов злорадно убедился в том, что троцкисты просмотрели созревание такой неодолимой силы, как партийный аппарат. Они лезли на посты и не соображали, что все назначения визируются на Старой площади. Кадровая работа основа власти! А теперь, как говорится, поезд ушёл и можно лишь посылать проклятия ему вдогонку… Ежов с язвительной усмешкой выслушивал покаянные речи оппозиционеров и, в отличие от многих (от Сталина в том числе) не верил ни единому их слову.

    На «съезде победителей» Ежов был избран членом Центрального Комитета. Больше того, он стал заместителем Кагановича, председателя Комиссии Партийного Контроля.

    Мало помалу он вошёл в ближайшее окружение Генерального секретаря, стал членом кабинета его личной власти. Попасть в этот узкий круг было удачей величайшей важности. Подножие Генерального секретаря составляли люди преданности исключительной, верности проверенной, испытанной.

    * * *

    Целая цепь неожиданных событий, случившихся за два дня пребывания Сталина в Ленинграде, настойчиво указывала направление поиска Ежова: Ильинское, где находились дачи недавних руководителей Северной коммуны. Там, затворившись в оскорблённом величии, вот уже семь лет пребывал властитель Ленинграда Гершль Ааронович Апфельбаум (партийная кличка — «товарищ Григорий»). Ближайший соратник Ленина, проживший с ним бок о бок все годы долгой эмиграции (и даже отправившийся с ним в Разлив), председатель Коминтерна, член Политбюро, он слишком болезненно переживал провал своей авантюры после XIV съезда партии. Добавляло Зиновьеву спеси (а заодно и желчи) то обстоятельство, что именно он выступал вместо Ленина с отчётными докладами на двух партийных съездах: XII и XIII. Падение с завоёванных высот было крушением всех его надежд, всех планов… Однако смиряться он не собирался. Его вдохновляла гипертрофированная самовлюблённость, навсегда усвоенная вера в своё всевластие в завоёванной стране.

    Положение в партии создалось сложное. После недавней смерти Ленина за его положение вождя (а не за совнаркомовский пост) шла ожесточенная борьба. Претендентов оказалось только двое: Троцкий и Зиновьев. Ни тот, ни другой не брали Сталина в расчёт. И поплатились. В прошлом году после клятвы Генерального секретаря у гроба скончавшегося вождя у самовлюблённых оппозиционеров с глаз упала пелена: они увидели настоящего лидера и партии, и народа, и страны.

    Волей-неволей обоим группировкам, троцкистской и зиновьевской, пришлось сомкнуть ряды. Борьба с ними мало помалу стала обретать оттенок сугубо национальный: против опостылевшего всем засилья.

    В год съезда Троцкий наконец слетел с поста председателя Реввоенсовета. Его шансы упали сильно. Зиновьев заметно ободрился. У себя в Ленинграде он держался как самодержавный хан в своем улусе. Москву он не любил и наезжал туда с подчёркнутой неохотой. В Ленинграде он завёл филиал Исполкома Коминтерна — лишь бы пореже покидать берега Невы. Он не переставал подчёркивать исключительное положение «своей» Северной коммуны.

    Собираясь в Москву, на съезд, Зиновьев не скрывал своих расчётов. Свалив ненавистного Сталина, он к посту главы Коминтерна прибавлял пост Генерального секретаря партии и становился несокрушим.

    В самый канун съезда появилась так называемая «Платформа четырёх»: Зиновьев, Каменев, Сокольников и Крупская вспомнили ленинское «Завещание» и потребовали смещения Сталина. Эта вылазка «старых партийных гвардейцев» явилась своего рода артиллерийской подготовкой перед решающим сражением.

    Партийная делегация Ленинграда держалась на съезде особняком. От неё исходила никак не маскируемая угроза.

    Съезд открылся 18 декабря 1925 года. Политический отчёт сделал Сталин. На следующий день с содокладом выступил Зиновьев.

    Всё пока текло по заведённому порядку, однако атмосфера ощутимо накалялась.

    Первой из окопов оппозиции поднялась Крупская: она зачитала «Завещание» покойного мужа и предложила избрать на пост Генсека испытанного ленинского соратника и друга — Зиновьева.

    Ход был сильный: «Завещание» самого, речь вдовы…

    На следующий день Сталину исполнялось 46 лет. Крупская таким образом преподнесла ему подарок.

    Назавтра, а самый день рождения, с утра, слово попросил Каменев. Повторяя Крупскую, он снова зачитал ленинскую характеристику Генерального секретаря (слишком груб) и заявил, что «Сталин не может выполнять роль объединителя большевистского штаба». Из зала однако понеслись громкие выкрики: «Чепуха! Раскрылись! Долой!» Переломить настроение попытался Евдокимов. Он вскочил на ноги и заорал: «Да здравствует партия!» Председательствующий Рыков, пресекая вакханалию, объявил перерыв…

    Новое появление Зиновьева на трибуне носило характер вроде бы умиротворяющий. Он постарался сбить напряжение и заставить делегатов проникнуться необходимостью перемен. Смещение Сталина — вопрос международного рабочего движения. Так и только так следует смотреть на этот вынужденный шаг. Далее в голосе Зиновьева зазвучала плохо завуалированная угроза: он дал понять, что пролетарии всего мира могут лишить своей поддержки коммунистов Советского Союза. Как же тогда жить и бороться? И снова в зале закричали (кричал вместе со всеми и Ежов): «Не пугай! Не боимся!»

    23 декабря съезд не работал. Делегаты ожесточённо совещались в номерах гостиниц. Обстановка накалялась. Обе стороны сознавали, что проигравшим придётся худо.

    Сталин, уловив настроение делегатов, настроился решительно. И Крупская, и Каменев выдернули из ленинского «Завещания» всего одну характеристику. Но там целых шесть! Он поднялся на трибуну и зачитал весь ленинский документ. Впечатление получилось невообразимое: те, кто рвался расправиться со Сталиным, вообще не имели права называться большевиками! Зал угрожающе загудел. Раздались выкрики. А Сталин добивал своих противников. Он признал, что да, порой бывает груб. Но — с кем? С теми, кто не дает работать и действует, как самый настоящий враг.

    Да, враг! Враг партии, враг народа и страны!

    Его взволнованная речь поминутно покрывалась бурными аплодисментами. Съезд выражал ему полнейшую поддержку.

    * * *

    Обыкновенно после съездов в партийных дрязгах наступает передышка. Обе стороны подводят итоги, подсчитывают потери, зализывают раны. На этот раз всё было иначе. В Москве Зиновьев выглядел вполне смирившимся с поражением. Однако вернувшись в Ленинград, он собрал комсомольский актив и выступил на нём с поджигательной речью. Это был иезуитский ход. Комсомольцы воспламенились и приняли чудовищное решение: они не признают решений съезда партии и не собираются их выполнять!

    Демарш возмутительный: открытое неповиновение, бунт на политической палубе государственного корабля, дерзкий и нахальный!

    А Зиновьев распоряжался, словно предводитель мятежа. Он запретил в «своём» городе все центральные газеты. Агентура областного ГПУ устраивала обыски в газетных киосках. Дело доходило до того, что решения XIV съезда партии пришлось распространять нелегально: листовки с текстом подкладывали на заводах в инструментальные ящики.

    Ленинград заволновался.

    Реакция ЦК ВКП(б) последовала незамедлительно: в Ленинград выехала внушительная делегация.

    Слава города на Неве покоилась на высочайшей репутации его гигантских промышленных предприятий. Рабочие коллективы заводов составляли авангард советского пролетариата.

    Как водится, москвичи первым делом направились в рабочие коллективы. Состоялись многолюдные бурные собрания. И обнаружилось, что Зиновьев, затворившийся в Смольном, не пользуется никакой поддержкой рабочего народа. А дерзкой выходкой комсомольских вожаков заслуженный питерский пролетариат попросту возмущён.

    Зиновьев сильно преувеличивал значение собственной персоны. Он никак не хотел уразуметь, что уже давно никого не представляет, кроме самого себя.

    Многолетний спутник Ленина? Постоянные доверительные шептания с его вдовой? Мало, мало…

    Открылась ещё одна совершенно неприглядная картина. Годы «красного террора», а также постоянные высылки «буржуазных элементов» обновили население северной столицы. В город на Неве хлынули выходцы из «черты оседлости». Естественно, к работе у станка они нисколько не стремились… Словом, стараниями сначала Троцкого, а затем Зиновьева град Петра Великого превратился в скопище советского мещанства — в настоящее отхожее место страны.

    В том году, когда Зиновьев отважился на открытый бунт, именно питерский пролетариат призвал обнаглевшего временщика к порядку. Рабочие всех крупнейших заводов города единодушно выступили за великую программу индустриализации, предложенную Сталиным.

    Зиновьев был снят со своего важнейшего поста, что называется, с треском. Его место в кабинете Смольного занял энергичный Киров.

    С этого дня Зиновьеву оставалось что-нибудь одно: или перемениться и влезть в общую упряжку на каком-нибудь не столь значимом посту, или же спокойно, беззаботно стариться и почивать на лаврах. К сожалению, он выбрал третий путь — озлобленного заговорщика, стремящегося во что бы то ни стало вернуть былое положение и власть.

    Легальные способы борьбы за власть были исчерпаны. Настала пора методов нелегальных, подпольных, тайных.

    * * *

    Первый взгляд Ежова, когда он окинул сложившуюся для Кирова обстановку в Ленинграде, подтвердил самые худшие опасения. Киров слишком увлёкся хозяйственными показателями. Он часто бывал на знаменитых питерских заводах и мало обращал внимания на копошившихся под ногами троцкистов и зиновьевцев. Видимо, считал, что проигравшие обязаны вести себя соответствующим образом, т. е. сидеть тихо, а не размахивать кулаками после драки.

    Ежов обратил внимание на гостиницу «Астория» (теперь она называлась «Первый Дом Советов»). Прежде, до революции, «Астория» считалась центром германского шпионажа. После Октября она превратилась в общежитие ответственных работников. Здесь, в частности, проживала первая жена Троцкого А. Соколовская с двумя дочерьми. Занимали они роскошный номер из четырёх комнат. Сама Соколовская работала в Смольном, её сестра — в областном управлении ГПУ. Муж одной из дочерей, некто М. Невельсон, поддерживал связь с высланным тестем, а также с такими деятелями, как Митька Рубинштейн.

    Все эти разрозненные сведения попали на карандаш Ежова в первый же день его поисков.

    О том, что Киров ликвидировал «вонючую контору» под названием ЛЕКОПО, Николай Иванович знал ещё в Москве. Здесь же обнаружилось, что ещё семь лет назад, едва утвердившись после Зиновьева в Смольном, Мироныч распорядился арестовать сильно настырничавшего Шнеерсона, главу любавических хасидов (он с удобствами обосновался именно в Ленинграде). Разразился колоссальный скандал. В Москву из Ватикана приехал специальный посол. В ситуацию вмешался Кремль и освободил Шнеерсона. Тот поспешил оставить берега Невы и перебрался в Соединённые Штаты.

    Старый партийный работник, Николай Иванович Ежов знал, что неприязненное отношение к органам испытывалось всеми без исключения (даже евреи из партаппарата морщились при упоминании о ГПУ). Один Киров совершенно не считался с установившимися привилегиями чекистов. Он, как и Сталин, смотрел на них, как на подсобников. Чекистов это задевало, но положение Кирова было таким, что им оставалось одно: терпеть. Они и терпели. Это зловещее терпение, как установил Ежов, длилось не год и не два, а целых 15 лет. Оказывается, ещё в 1919 году, в Астрахани, ночной налёт чекистов на квартиру Кирова едва не кончился его смертью.

    Тогда, поздней осенью этого необыкновенно трудного для республики года, под Астраханью сложилась крайне тяжёлая обстановка.

    Этот пыльный, пропахший рыбой городишко в самом устье Волги обрёл громадную стратегическую ценность. В штабе XI армии определённо знали, что к Астрахани приковано внимание секретных служб Турции. Существовал хорошо разработанный план исламского воздействия на вечно неспокойную Чечню, после чего дуга нестабильности с Кавказа поднимается на север (Татария, Башкирия) и по линии Волги рассечёт Россию пополам. Военные задачи таким образом увязывались с политическими, национальными. В Астрахани в ту пору находились Киров, Куйбышев и Орджоникидзе. Город собирались защищать всеми имевшимися силами.

    Внезапно из Серпухова, из полевого штаба, поступило распоряжение Троцкого оставить Астрахань «в целях выравнивания фронта». Этот чудовищный приказ привёл штаб XI армии в состояние шока. Мгновенно заработала прямая связь — только не с Серпуховом, а с Москвой, с Кремлём. Руководители обороны обратились к Ленину. Разговаривал с ним Киров. Председатель Совнаркома выразил и удивление, и возмущение. Ему вспомнилось совершенно такое же «выравнивание фронта» совсем недавно, при обороне Петрограда от Юденича — Троцкий предложил впустить белогвардейцев в город и попытаться измотать их в уличных боях.

    Сдача Астрахани была категорически запрещена.

    И тут, когда Астрахань, по сути дела, была спасена (взять ее с бою у противника не имелось сил), защитники города едва не лишились Кирова, руководителя обороны.

    В ночь на 6 октября, рано утром, на рассвете, домик, где квартировал Сергей Миронович, был оцеплен и блокирован. К спящему руководителю обороны города ворвались несколько чекистов во главе с Рахилью Вассерман. Киров был связан. В домике начался обыск. Своё внезапное вторжение Вассерман объяснила тем, что в особом отделе получены сведения, будто под личиной Кирова скрывается… знаменитый монах Илиодор, сподвижник Гришки Распутина. Чекисты вели себя нагло и порывались «не канителиться, а шлёпнуть контрика на месте».

    Спасло Кирова сообщение ночного патруля в штаб обороны. На выручку друга примчался Орджоникидзе. Своей властью он тут же арестовал ночных налётчиков. Валериан Куйбышев не удовлетворился объяснениями чекистов и провёл тщательное расследование инцидента. Выявилось, что ниточки от астраханской провокации тянутся в Москву на последний всероссийский съезд сионистов, состоявшийся в мае прошлого года. Тогда активисты еврейского движения вынесли решение, что им с советской властью не по пути. Было начато формирование специальной воинской части — «Еврейского легиона». Какая-то часть сионистов получила задание внедриться в органы власти. (Оказалось, что Рахиль Вассерман работает ещё и на деникинскую разведку.)

    26 ноября все провокаторы-налётчики были расстреляны.

    В том давнем происшествии, при всей его нелепости, задумываться заставляло очень многое.

    Подтвердились сведения насчёт того, что начальник областного управления ГПУ Ф. Медведь сильно запивал (причём вместе с женой). Всеми делами заправлял его заместитель И. Запорожец. У этого человека была крайне запутанная биография (Ежов судил как опытный кадровик). В молодые годы Запорожец служил адъютантом Петлюры, попал в разведку, замещал одно время Трилиссера в ИНО, работал резидентом в Вене. Обращали на себя внимание дружеские связи Запорожца с Ягодой, Аграновым, Паукером. Ходили слухи, что Запорожец поддерживает отношения с консульством Латвии в Ленинграде.

    Примечательно, что оба раза, когда Николаева задерживала охрана Кирова и доставляла на Гороховую, его допрашивал Запорожец и тут же отпускал.

    Сам отпускал? Или звонил кому-то и получал указания?

    Это предстояло выяснять.

    Сейчас Запорожца в Ленинграде не было, он находился в санатории.

    Присматриваясь к Зиновьеву и так, и эдак, Ежов обратился к ленинскому «Завещанию». Своего многолетнего сподвижника, человека слишком близкого, вождь революции почему-то не выделил отдельно, а упомянул в связке с Каменевым. И вспомнил зачем-то Ленин такой известный эпизод, когда партия приняла курс на вооружённое восстание, а два самых видных большевика, Зиновьев и Каменев, не придумали ничего лучше, как выдать Временному правительству не только это важнейшее решение, но и назвали день вооружённого выступления. Предательство, иначе и не назовёшь! Удар в спину! Однако Ленин в своём продиктованном «Завещании» высказался об этом так:

    «Октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не является случайностью, но он также мало может быть ставим им в вину лично, как небольшевизм Троцкому».

    Ничего не понять!

    Как это так — нет никакой вины в явном предательстве? И почему это предательство связывается с «небольшевизмом» Троцкого?

    Получается, что и гнусный поступок Зиновьева с Каменевым, и примыкание Троцкого к большевикам в самую последнюю минуту — закономерно?

    Можно, конечно, взять в расчёт, что вождь диктовал, находясь в крайне болезненном состоянии. Но дело в том, что мысль свою он выразил довольно чётко. Неясность возникала лишь для человека, не посвящённого, не имеющего представления, о чём идёт речь.

    Что же скрывал Ильич? Чего не договаривал? На что намекал?

    Ведь в приписке, продиктованной 4 января, вождь чётко предложил убрать Сталина с поста Генерального секретаря. Здесь же…

    В такие мгновения Ежов решительно обрывал себя. Да кто он такой, чтобы задавать какие-то вопросы самому Вождю? Как несгибаемый большевик, Николай Иванович считал это кощунством. А между тем, чем глубже он закапывался в сохранившиеся завалы, тем всё чаще попадалось ему ленинское имя. Получалось, что Ленин сам влезал в его дотошные раскопки. Выходила явная нелепица: он добирался до корней Зиновьева, а натыкался на фигуру Ленина. Это раздражало и мешало сосредоточиться на главном, т. е. вредило следствию, результатов которого нетерпеливо ждал в Москве Сталин.

    * * *

    На первых порах следствия Ежов обращался к своему немалому опыту главного партийного кадровика. Он убедился, каким кладезем ценных сведений являются серенькие папочки «Личного дела».

    Однако что стоили папки отдела кадров по сравнению с папками ОГПУ? Вот где был настоящий кладезь самых разнообразных сведений о любом, кто имел несчастие обратить на себя внимание карательного ведомства!

    Н. И. Ежов начал расследование, не заезжая с вокзала в гостиницу. Он направился прямо в Смольный. Там в кабинете 631 ни днём, ни ночью не прекращались интенсивные допросы близких родственников Николаева. Сам убийца содержался в камере на Гороховой. Первым делом Ежов распорядился, чтобы в камере с Николаевым неотлучно находился надёжный человек из охраны. Не хватало, чтобы вдруг исчез ещё и Николаев!

    Бытовой мотив убийства (письмо в кармане) Ежов отбросил без колебаний. Он согласился с Шейниным: письмо «Доброжелателя» было безусловно заготовкой. К тому же Николай Иванович составил своё мнение о Милде Драуле, жене Николаева: прокуренная чухонка, крайне непривлекательная, вульгарная, никак не подходила на роль «прелестницы». В распускаемых слухах её называли официанткой. На самом деле она работала инспектором в управлении тяжёлой промышленности и с Кировым никогда не встречалась.

    На первых порах Ежов сам допрашивал арестованных. Уже 2 декабря были взяты под стражу комсомольские руководители Ленинградской организации во главе с Котолыновым. На следующий день в подвалах на Гороховой оказались руководители местного ОГПУ. Кроме того, снимались показания тех, кто находился в кабинете Чудова, когда раздался выстрел Николаева. Первыми выбежали в коридор Кодацкий, Боген, Фридман и Росляков. Они и внесли тело Кирова в кабинет. Эти люди уверяли, что выскочили первыми, потому что сидели у самых дверей.

    После первого же допроса Ежов потерял к Николаеву всякий интерес. Убогое создание! Ему исполнилось 30 лет. В партии он находился с 1924 года («ленинский призыв»). Отца не было, мать работала обтирщицей вагонов в трамвайном парке. В большой коммунальной квартире на Лесной улице семья Николаевых из 6 человек занимала две комнатки (с ними жили мать Мидды Драуле и её сестра с мужем). Бедность, скученность, беспросветность… В молодые годы Николаев пытался поступить в артиллерийское училище, но был забракован. Низенького роста, тщедушный, с огромной головой и кривыми ногами, он производил впечатление выродка и недоумка. Судьба его переломилась, когда он свёл знакомство с Котолыновым, молоденьким секретарём Выборгского райкома комсомола. Вскоре Котолынов попал в фавор к Зиновьеву и возглавил Ленинградский губком комсомола, стал членом ЦК ВЛКСМ. Оказывая покровительство забитому жизнью Николаеву, он устроил его инспектором в РКИ, а затем в Институт истории при Ленинградском губкоме партии. Зарплата Николаева выросла до 275 рублей (рабочий получал 120 рублей). За отказ от партийной мобилизации на транспорт ему сначала вынесли строгий выговор, а затем исключили из партии. С тех пор Николаев стал беспрерывно писать жалобы во все партийные инстанции. Сохранились его письма, адресованные Чудову, Угарову и самому Кирову. Он истерически требовал «прекратить несправедливое отношение к живому человеку со стороны отдельных государственных лиц». Партийный билет ему в конце концов вернули, но на работу в парторганы не брали.

    К тому времени Котолынов также слетел со всех своих постов. Он познакомил Николаева с Юскиным, Соколовым, Звездовым, Левиным, Мандельштамом. Все они чувствовали себя страдальцами за правое дело: их исключили из партии решением XV съезда, как отъявленных троцкистов. Бывшие комсомольские деятели заразили Николаева бредовой манией стать народным мстителем. Во время работы Ленинградской областной партконференции Николаеву удалось пробраться в зал и он послал в президиум записку: «Мы вас, сталинцев, будем давить, душить, перестреляем!»

    Любопытно, что вся эта подпольная деятельность проходила под пристальным наблюдением местного ГПУ. Ежов листал регулярные донесения сексотов. (Из них особенно продуктивно работала некая «Елена Сергеевна».) В октябре, за полтора месяца до убийства Кирова, на Котолынова и Мандельштама были выписаны ордера на арест. Однако вмешался сам Киров и отказался визировать ордера.

    Так складывалась преступная организация, которую Ежов назвал «Ленинградским центром».

    Находясь в Ленинграде, Николай Иванович знал, что 5 и 6 декабря в Москве состоится прощание с Кировым. Ему пришлось отвлечься от расследования. Приехала жена Орджоникидзе и принялась хлопотать с М. Л. Маркус, женой Кирова. Мария Львовна находилась в психиатрической клинике. Жизнь Кирова с ней была сплошным мучением. Она бешено ревновала мужа ко всем женщинам, устраивала безобразные сцены и постоянно угрожала покончить жизнь самоубийством. В квартире Кирова пришлось на окнах установить металлические сетки. Не было спасения и от друзей жены, нахальных, болтливых, живущих сплетнями и пересудами. Невыносимая обстановка в доме заставляла несчастного Мироныча день и ночь пропадать в Смольном, находить забвение в круглосуточной работе… Находясь в больнице, М. Л. Маркус не знала об убийстве мужа. Зинаида Гавриловна, жена Серго, подготовила её и повезла в Москву, на похороны. Кроме того, в эти дни отыскались две сестры Кирова. Они жили в глухом селе Пермской области и ничего не знали о своём брате. Их также пришлось отправлять в Москву. Вместе с ними поехала старая крестьянка, которая воспитывала Кирова.

    * * *

    5 декабря в Колонном зале Москва прощалась с Кировым. Играл оркестр Большого театра. Людской поток не прекращался весь тусклый зимний день. В 11 часов ночи в зале появились Сталин, Орджоникидзе, Жданов, Молотов, Каганович. Руководители партии замерли у гроба убитого товарища в последнем почётном карауле.

    В полночь гроб с телом Кирова увезли в крематорий Донского монастыря.

    На следующий день состоялись похороны на Красной площади.

    * * *

    Позвонив в Москву, к себе в отдел, Ежов узнал о том, как «отличился» нарком внешней торговли А. Розенгольц. Он устроил приём в честь министра торговли Франции Л. Маршана. Участники приёма веселились напропалую, наслаждались музыкой и танцами. На следующий день французское посольство устроило ответный приём, однако отдало дань траурному настроению страны: не было ни танцев, ни музыки, никакого веселья. Иностранцы оказались более тактичными, нежели хозяева…

    Поздно ночью, закончив разговор с Москвой, Ежов не ложился отдыхать, а снова брался за бумаги. Он привык работать сутками напролёт. Теперь же он совсем забыл о сне. Изнуряя самого себя, он не знал пощады и к помощникам. Особенно доставалось от его придирок Шейнину. После выговора на вокзале, в присутствии Сталина, он изводил его своею требовательностью и подозрительностью. Неприкрытый антисемитизм властного порученца коробил бедного Шейнина, однако о возмущении, а тем более о неповиновении не следовало и помышлять. Этот крохотный человечек мог переломить его судьбу, словно соломинку. Шейнину оставалось одно единственное — старание. И он старался.

    Сталин, назначая маленького кадровика, полагал, что внимание к мелочам станет его самой сильной стороной. Так и оказалось.

    — Что значит: Натан? — распекал он Шейнина, не приглашая того сесть. — Это имя или кличка?

    — Полагаю, имя.

    — Тогда чего вола вертеть? Фамилию давай!

    И пронизывал тучного потеющего следователя своими острыми, вечно подозрительными глазками.

    — Разрешите идти? — спрашивал Шейнин.

    Среди близкого и неблизкого окружения Кирова следователь настойчиво искал следы человека с именем Натан. Чутьё подсказывало ему, что это настоящее имя, а не кличка, не псевдоним. Его поиски затруднялись тем, что Киров был работником не кабинетным. Миронычу нравилось постоянно находиться среди людей, он часто бывал в рабочих коллективах, в цехах, на собраниях. Это был не затворник в капитанской рубке, а энергичный распорядитель, работающий на палубе вместе с командой.

    Всё-таки Шейнин был настоящим профессионалом. Без него Ежов был бы как без рук.

    Из случайных проговорок арестованных ему вдруг удалось ухватить кончик ниточки, ведущей не куда-нибудь, а в ленинградское консульство Латвии. В протоколах появилась фамилия самого консула г-на Бисенсекеса. Этот дипломатический работник установил тесные связи с группой Котолынова, давал молодым людям инструкции по налаживанию подполья и снабжал их деньгами.

    В неожиданном свете вдруг предстала фигура слизняка Николаева, убийцы Кирова. Этот убогий и ущербный человечишко, лишённый работы и презираемый в семье, использовался заговорщиками с таким расчётом, чтобы в случае провала мог заслонить собою всю организацию. Из него усиленно лепили активиста и бесстрашного боевика. Более того, он возомнил о величии своей персоны, почувствовав себя и сильным и отважным — настоящим богатырём, которому по плечу великие дела!

    Шейнин раскусил его быстрее остальных и умело подвёл к раскаянию в преступлении.

    13 декабря Николаев сделал важное признание:

    «Я должен был изобразить убитого Кирова, как единичный акт, чтобы скрыть участие большой группы».

    20 декабря Николаев показал:

    «Мой выстрел должен был явиться сигналом к взрыву, к выступлению против ВКП(б) и советской власти».

    От него потребовали подробностей. Он попросил бумаги в камеру и принялся раскалываться начистоту.

    «Я указал в своём показании от 20 декабря 1934 года, что мы всегда готовы помочь консулу правильным освещением того, что делается внутри Советского Союза. Тут я имел в виду разговор с Шатским и Котолыновым о необходимости заинтересовать консульство материалами антисоветского характера о внутреннем положении Советского Союза.

    Далее, я просил консула оказать нам материальную помощь, указав, что полученные от него деньги мы вернём ему, как только изменятся наши финансовые дела.

    На следующей встрече — третьей или четвёртой в здании консульства — консул сообщил мне, что он согласен удовлетворить мои просьбы, и вручил мне пять тысяч рублей.

    При этом сказал, что установить связь с Троцким он может, если я вручу какое-либо письмо от группы к Троцкому.

    О своём разговоре с консулом я сообщил Котолынову, передал ему полученные деньги в размере четырёх тысяч пятисот рублей, а пятьсот рублей оставил себе…»

    Бывшие комсомольские секретари свели Николаева с братьями Румянцевыми. Старший из них, Владимир, дезертировал из Красной Армии, жил по подложным документам, младший, Анатолий, воевал в армии Юденича, расстреливал пленных красноармейцев, пробрался в Ленинград нелегально и всячески избегал прописки… Обнаружился у Николаева старший брат, Пётр, также дезертир, проживающий в Ленинграде без документов. Пистолет, из которого был убит Киров, принадлежал Петру.

    Удалось выявить и автора анонимных писем. Их сочинял Роман Кулишер, свояк Николаева, муж сестры Мидды Драуле.

    Таким было ленинградское болото, в котором, словно черви в яме, копошилась всевозможная человеческая нечисть.

    * * *

    На подготовку первого судебного процесса ушло совсем немного времени.

    На скамью подсудимых Ежов усадил Котолынова, Шатского, Румянцева, Мандельштама, Юскина, Мясникова, Левина, Сосицкого, Соколова, Звездова, Антонова, Ханина, Толмазова и, конечно, Николаева. А сам занялся дальнейшим расследованием.

    Суд начался 28 декабря, менее чем через месяц после выстрела в Смольном. Из Москвы приехал военный юрист Василий Ульрих. Приговор был предопределён заранее. Недавно принятый «Закон от 1 декабря 1934 года» не оставлял подсудимым никаких надежд на спасение.

    * * *

    В день суда Карл Радек поместил в «Известиях» пространную статью. Он напомнил о возмутительном своеволии Ленинградского губкома комсомола, отказавшегося восемь лет назад признать решения XIV съезда партии. Тогда создалась немыслимая ситуация: комсомольцы, партийная смена, отказались подчиниться постановлениям партийного съезда! Эта задиристая линия ленинградского комсомола продолжалась до последних дней и вылилась в злодейское убийство Кирова. Радек писал: «Каждый коммунист знает, что теперь партия раздавит железной рукой остатки этой банды. Они будут разгромлены, уничтожены и стёрты с лица земли!»

    На суде комсомольцы самозабвенно демонстрировали «упоение в бою» и нисколько не скрытничали, не петляли. Они держались дерзко и, похоже, щеголяли своей предельной откровенностью, признаваясь в любви к Троцкому и в ненависти к Сталину. Котолынов, недавний член Центрального Комитета комсомола, ничего не отрицал: ни тайнописной связи с высланным Троцким, ни получения 5 тысяч рублей от консула Латвии. Подсудимые были готовы на сотрудничество хоть с дьяволом, лишь бы вернуть в Кремль Троцкого.

    Страшный приговор подсудимые встретили мужественно. Лишь Николаев, услышав о расстреле, вдруг принялся биться и вопить: «Обманули! Обманули!»

    Сразу же после суда Ульрих позвонил в Москву Сталину. Он рассказал о поведении Николаева и предложил не торопиться с его расстрелом, а «поработать с ним поосновательней». О каком обмане он кричал? Кто и в чём его обманул? Ульрих был уверен, что напуганный расстрелом Николаев выложит всё, что знал и скрывал до самого последнего часа.

    Сталин вспылил. Что может скрывать этот слизняк? Его вытряхнули, как пустой мешок. Ничего он больше не знает и ничего не выложит. Его роль — пешки в опытных руках… Усилием воли Иосиф Виссарионович себя унял и закончил разговор в своей обычной сдержанной манере. Ульрих, безусловно, сделал разумное предложение. Однако он, председательствуя в судах, привык иметь дело с готовым, систематизированным материалом. Ему оставалось лишь выслушать признания подсудимых и зачитать приговор. А вот о том, как эти материалы готовятся, организуются, приводятся в систему… (об этом, как и о многом другом, у Сталина имелись сугубо свои источники информации, благодаря чему он по своему обыкновению проверял и перепроверял поступающие сведения). В Ленинграде, и это знал не только Сталин, но и Киров, начальником следственного отдела работал некий Янкель Меклер, по прозвищу «Мясник». Его помощницей состояла следователь Софья Гертнер. С теми, кто попадал ей в руки, она не церемонилась. Арестованного раздевали и раскладывали на полу. Нарядной туфелькой Софья наступала лежавшему на половые органы. Раздавался истошный вопль. Склонившись, Софья вкрадчиво спрашивала: «Ну, подпишешь?» Эту садистку прозвали «Сонька — золотая ножка». Она была известна тем, что у неё сознавались абсолютно все и абсолютно во всех грехах. (С этими «мясниками» из ОГПУ собирался как следует разобраться Киров. К сожалению, не успел…)

    Замордованный Николаев подпишет любой протокол, сознается в любом преступлении. Только что в них толку, в его вымученных признаниях? Сам на себя наговорит в три короба и лишь уведёт следствие далеко в сторону. Для поиска настоящей правды такие раздавленные люди лишь вредят.

    Заканчивая с Ульрихом разговор, Иосиф Виссарионович держал перед глазами секретную разведывательную сводку. Источники из Берлина сообщали, что на одном из приёмов в министерстве иностранных дел неосторожно разболтался подвыпивший японский посол генерал Осима. Оказывается, Троцкий недавно побывал у Гиммлера и вёл с ним разговор о «силовых акциях» в СССР. Об этом же вдруг заверещала эмигрантская печать, указывая на необходимость устранения любым путём Сталина в Москве и Кирова в Ленинграде. Так что планы составляются в Берлине, а исполнители находятся в Москве и в Ленинграде. Одну часть плана заговорщикам удалось осуществить — не стало Кирова. Теперь им оставалось намеченное завершить…

    Разумеется, Ежов быстро раскусил, что за прикрытием отчаянно храбрившихся комсомольцев скрывается невыясненная подпольная организация. Мелкая котолыновская шваль использовалась всего лишь как бросовая агентура. Ребят ни во что серьёзное не посвящали и многого они знать просто не могли. Но кое-какие ниточки благодаря им в руки следствия попали. Например, деньги от консула Латвии и письменная связь с Троцким. Должна существовать целая система связи: гонцы, посланцы, порученцы. Этим людям Троцкий доверял — скорей всего, они из числа его бывших соратников. Недаром же деятели оппозиции, приезжая в Ленинград, первым делом устремлялись в Ильинское, на зиновьевскую дачу, многое замышлялось и планировалось там, с глазу на глаз с Зиновьевым, терпеливо дожидавшимся своего часа… Наконец привлекала загадочная личность некоего Натана, человека нездешнего, приезжего. Котолынов случайно встретил его на даче Зиновьева, явившись туда без предупреждения. Знакомство вышло мимолётным, на ходу: один приехал, другой уезжал.

    О существовании своеобразного айсберга большой организации свидетельствовало упорное запирательство подсудимых, едва речь заходила о именах старших. Заставить их проговориться не удалось ни следователям, ни судье Ульриху, ни прокурору Вышинскому. Сохранение этой тайны, так необходимой властям, составляло предмет последней стойкости и молодечества осуждённых. Они умирали с сознанием исполненного долга, нисколько не раскаявшись, не примирившись.

    Приговор над осуждёнными привели в исполнение той же ночью. Первым расстреляли Николаева. Он находился в полной прострации и еле передвигал ноги… Последним привели Котолынова. К нему подошли Вышинский и Агранов.

    — Подумайте, ещё не поздно: кто руководил вами? Назовите хотя бы одно имя. Ваша жизнь находится в ваших руках!

    Мужество не оставило этого человека и у последней жизненной черты. Он умер с возгласом: «Да здравствует товарищ Троцкий!»

    Безжалостная расправа с первым слоем заговорщиков, слоем незначительным и слишком уж примитивным, неискусным, носила главным образом назидательный характер. Врагу, отважившемуся на кровавые методы борьбы, было продемонстрировано, что отныне ни о какой пощаде не может быть и речи.

    * * *

    Дача Зиновьева в Ильинском выглядела центром паутины заговора, настоящим змеиным гнездом.

    «Товарища Григория» следовало брать под стражу.

    Следователь Шейнин, едва зашла об этом речь, беспомощно развёл руками и устремил взгляд в потолок. Он считал, что такой важный шаг следовало предварительно согласовать.

    — Ладно, — изрёк Ежов. — Свободен. Позову.

    Он стал звонить в Москву.

    Услышав знакомый бас Поскребышёва, он попросил соединить его с Хозяином.

    — Спрошу, — бесстрастно обронил секретарь.

    Потянулись долгие минуты. Ежов нервно покусывал губы. Всё-таки шаг предстоял необычный. Как-то отнесётся к этому товарищ Сталин?

    Голос Поскрёбышева объявил:

    — Товарищ Сталин занят. Он просил передать: «Пусть поступает так, как считает нужным».

    — Понял, — мгновенно отозвался Ежов.

    Только теперь он осознал всю полноту своей ответственности. Он хорошо представлял, какое впечатление произведёт известие об аресте таких персон, как Зиновьев, Каменев и другие. Живая история партии, соратники великого Ленина!

    Шейнину он раздражённо приказал:

    — Пиши ордер. И смотри мне в глаза прямо. Не виляй. Я, я визирую… понял? Твоё тут дело телячье!

    15 декабря были арестованы Зиновьев, Каменев и ещё девять человек.

    Снова страна испытала настоящее потрясение. Слишком уж известными, слишком выдающимися были имена обнаруженных преступников.

    * * *

    Итак, прозвучали первые карательные выстрелы возмездия, покатились первые отчаянные головы.

    Подготовка котолыновского судебного процесса потребовала от Ежова совсем немного усилий. Трудностей никаких не оказалось, с озлобленными комсомольскими волчатами легко управились опытные следователи. Теперь предстояло устроить открытый суд над людьми, имена которых до последних дней с придыханием произносили школьники и красноармейцы, студенты и пенсионеры, рабочие и колхозники.

    Слишком громкими именами обладали все, кого пришлось взять под стражу!

    Для Ежова наступила трудная пора. Исключительное положение арестованных персон требовало веских и конкретных доказательств их вины. Одними подозрениями никакой суд не удовлетворится. В эти дни Николай Иванович полностью ощутил всю меру ответственности за свои решения. Это было чувство тяжести невыносимой. Он совершенно забыл о сне и держался неимоверным напряжением сил.

    На свой арест оппозиционеры смотрели, как на досадное недоразумение.

    Ежов несколько раз присутствовал при допросах Зиновьева. Этот человек интересовал его чрезвычайно. Многолетний и самый близкий спутник Ленина! Бессменный член Политбюро! Первый руководитель всемирного братства коммунистов — Коминтерна!

    Как же великий Ленин не мог рассмотреть истинное лицо этого ничтожества! Чем этот слизняк ослепил вождя партии и революции?

    Ежов знал, что в дни наступления Юденича Зиновьев бомбардировал Москву паническими телеграммами, требуя немедленно вывезти его из обречённого города. Неистовый расстрельщик (более жестокий, нежели убитый Моисей Урицкий), он страшился близкого возмездия и думал лишь о собственном спасении. Тогда Политбюро срочно командировало в Петроград Сталина. Он примчался и застал Зиновьева… лежавшим на диване, лицом к стенке. Запущенный, лохматый, диктатор Северной коммуны находился в полной прострации. Пролетарский Питер готовился сражаться, а этот безжалостный палач лежал с поджатыми коленками, с зажмуренными от ужаса глазами.

    * * *

    Суд состоялся 16 января, всего шесть недель спустя после убийства Кирова.

    Через день, 18 января, ЦК ВКП(б) разослал в низовые парторганизации закрытое письмо. Документ пытается объяснить случившееся в Ленинграде и словно бы извиняется за вынужденную бездоказательность большой вины взятых под стражу.

    «Следствием не установлено фактов, которые дали бы основания предъявить членам „Московского центра“ прямое обвинение в том, что они дали согласие или давали какие-либо указания по организации совершения террористического акта, направленного против т. Кирова. Но все обстоятельства и весь характер деятельности подпольного контрреволюционного „Московского центра“ доказывает…»

    Словом, возложив на осуждённых моральную ответственность за преступление, партия не считала вопрос закрытым навсегда. Наоборот, письмо свидетельствовало о том, что следствие продолжается и поиск, пусть и трудный, кропотливый, но движется в правильном направлении.

    Бескровность приговора успокоила троцкистов и зиновьевцев. Создавалось впечатление, что власть удовлетворилась несколькими фигурами. Их пришлось принести в жертву. «Пусть подавятся!»

    * * *

    Молнии первых судебных процессов ударили лишь по вершинам крупных деревьев. Основной массив заговорщиков уцелел и затаился.

    Однако капитальное расследование только начиналось.

    1 февраля Н. И. Ежов был назначен секретарём ЦК партии с обязанностью курировать силовые ведомства страны.

    Месяц спустя А. Я. Вышинский занял пост Генерального прокурора СССР.

    Закапываясь всё глубже в сохранившиеся вороха документов, Николай Иванович с изумлением обнаружил, что первой жертвой революции стали вовсе не перепуганные члены Временного правительства, покорно дожидавшиеся ареста в Малахитовом зале Зимнего дворца, и не городовые, на которых в те бурные дни шла настоящая охота восторжённых студентов, курсисток и гимназистов, а… архивы.

    Уничтожение архивов стало первой очистительной операцией тех, кто рвался к власти, но страшился некоторых откровений насчёт своей прежней деятельности. Судьбы революционеров, врагов режима, складывались слишком уж по разному, поэтому кое-кому хотелось бы навсегда забыть о прошлом и никогда его не ворошить.

    Сгорело очень много, но не всё, кое-что сохранилось. В суматохе первых революционных дней архивный хлам небрежно сгребался в кучи и распихивался по углам, каморкам и подвалам. Системы никакой не соблюдалось. Поэтому Ежову, рывшемуся в этих безобразных кучах, то и дело попадались находки, заставлявшие его обалдевать и изумлённо хлопать себя по коленям. После этого он с ещё большей страстью принимался рыть, копать. Начиналась эпоха узнавания таких секретов, о существовании которых он прежде и не подозревал. Не смел подозревать!

    Отель «Франция»

    По плодам их узнаете их.

    (Евангелие от Матфея)

    Советская официальная история называет в основном четыре здания Петрограда, так или иначе связанных с событиями 1917 года: особняк Кшесинской, где находился штаб большевиков, здание Смольного института, ставшего резиденцией первого советского правительства, Таврический дворец, место работы Государственной Думы, и Зимний дворец, в котором было арестовано Временное правительство России.

    О столичном отеле «Франция» нигде не поминается ни словом. А между тем…

    В самом начале незабываемого 1917 года в Петрограде начала работать большая конференция Антанты, союзников в войне с Германией. Делегацию Великобритании возглавлял лорд Мильнер. Помимо того, что он состоял членом военного кабинета, лорд занимал один из самых высших постов в системе масонских организаций мира: он являлся Великим Магистром Шотландской ложи. Деятельными помощниками высокородного лорда на всё время конференции стали посол Великобритании в России Бьюкеннен, военный атташе британского посольства капитан Кроми и вице-консул Англии в Москве Локкарт.

    Военное совещание союзников работало необычайно долго — едва ли не целый месяц. Председательствовал на всех заседаниях русский император Николай II, покинувший ради этого Ставку Верховного главнокомандования в г. Могилёве.

    Основной темой военной конференции стала судьба Германии, дни которой, как считалось всеми, были сочтены. Сражаясь на два фронта, немцы напрягали последние силы и лихорадочно искали выхода из создавшегося положения. И германский Генеральный штаб, и кайзер Вильгельм II старались избежать сокрушительного поражения и спастись от унизительной процедуры безоговорочной капитуляции. От бравого настроения немецких военных, с которым они начали войну три года назад, не осталось и следа.

    Отель «Франция», где разместилась военная делегация Великобритании, стал центром непонятной, но очень оживлённой деятельности. Надменный Д. Бьюкеннен стал у лорда человеком для поручений (секретных, разумеется). Прямо из номера Мильнера в бельэтаже посол отправлялся к известному земскому деятелю князю Г. Львову, к влиятельным в русском обществе Н. Некрасову и М. Терещенко. Всё более частыми становились контакты английского лорда с русскими генералами Брусиловым, Рузским, Гурко и Половцевым.

    Лорд-масон заваливал Бьюкеннена разнообразными и слишком непонятными поручениями. И только однажды посол сумел догадаться о тайных умыслах Мильнера. Глава делегации Великобритании попросил его приготовить справку о наличии военных сил непосредственно в Петрограде. Бьюкеннен быстро приготовил заказанный документ. В русской столице к тому времени было сосредоточено 250 тысяч тыловой распущенной солдатни, кроме того под боком, в Кронштадте, рвутся на улицы десятки тысяч хорошо откормленных матросов (в войне русский военный флот почти не принимал участия).

    Бьюкеннен взял в расчёт ещё и усиленно формируемые отряды так называемой «рабочей гвардии», т. е. подразделений из пролетариев питерских заводов. У них пока не имеется боевого вооружения, но при захвате, скажем, арсенала они могут получить винтовки и патроны. Готовая сила для уличных боёв!

    Силы же столичной полиции, органов правопорядка насчитывали всего 3,5 тысячи человек.

    Вечером лорд снизошёл до откровенного разговора с исполнительным послом. Он напомнил Бьюкеннену о двух событиях, имевших место ровно год назад в далёком Нью-Йорке. Там состоялись два мероприятия, совершенно непохожие одно на другое, но тем не менее имевшие общую цель.

    В бедном еврейском районе этого гигантского города собрались убелённые сединами люди: «ветераны первой русской революции (1905 г.)». На почётных местах восседала карикатурная парочка: один — огромный, толстый, совсем заплывший жиром, другой — худенький, вертлявый, с клочковатой бороденкой и в пенсне. Это были А. Парвус и Л. Троцкий. В далёком 1905 году они вот так же дружной парочкой появились в Петербурге и пробрались к руководству тогдашнего Совета рабочих депутатов, объявив это необыкновенное учреждение подлинным правительством революционной России (т. е. соперником самого царя, Совета Министров и Государственного Совета великой империи). В настоящее время российская обстановка вновь свела их вместе, усадила одного возле другого в президиуме собрания потасканных «ветеранов» событий более чем десятилетней давности.

    Как всегда на подобных сборищах началась ожесточённая грызня — постаревшие «бойцы» принялись поминать старые обиды, посыпались упрёки в оппортунизме. Парвус властно прикрикнул на смутьянов и направил разговор в деловое русло. В итоге: здесь же, в Нью-Йорке, начала работать не то школа, не то курсы по подготовке работников для России. Во главе был поставлен Троцкий. Ему помогал Бухарин. Слушателями-учениками стали несколько сотен человек — в основном, выходцы из российской «черты оседлости».

    В там же месяце и в том же городе, но только в роскошном помещении банкирской конторы «Кун, Леб и компаньоны» совещались богатейшие люди Америки — банкиры. Здесь были представлены: сам Я. Шифф, его сын М. Шифф, его зять Ф. Варбург, а также О. Кан, Ж. Ханауэр и В. Гугенхейм. Темой совещания были деньги на очередную русскую революцию. Я. Шифф доложил, что традиционный еврейский налог с каждой души — «шекель» — уже не покрывает всех необходимых затрат. Необходимо раскошелиться дополнительно. Сам Я. Шифф подписал чек на 20 миллионов долларов, банк Варбурга гарантировал 10 миллионов долларов, представитель лорда Мильнера, члена военного кабинета в правительстве Ллойд Джорджа, молча положил чек на 10 миллионов долларов.

    Деньги были собраны немалые. Русская революция могла начаться.

    Первый этап этой революции — отречение Николая II от трона — и организовывал лорд Мильнер в Петрограде. Днём, на пленарных заседаниях военной конференции, он разглагольствовал о победе над тевтонами, а вечерами и ночами действовал в противоположном направлении: готовил скорейшее поражение русской армии.

    Контуры Великой Русской Революции определились довольно чётко. Царь Николай II должен оставить трон, а власть в России получит Временное правительство и Совет депутатов (двоевластие, уже испробованное в 1905 году). Предусматривалось мощное вливание свежих политических сил из-за рубежа: из Англии приедет Плеханов, из Швейцарии — Ленин, из Америки — Троцкий.

    Само собой, Николай II, председательствуя на заседаниях, об этом ничего не знал и даже не догадывался.

    * * *

    В Могилёве, в Ставке, в эти дни хозяйничал генерал Алексеев, ближайший помощник императора, начальник его штаба. Николай II доверял этому человеку безоглядно, не подозревая, что Алексеев возглавлял в России военную масонскую ложу. Выманив царя, Верховного Главнокомандующего русской армии, из Могилёва в Петроград, союзники предоставили Алексееву свободу рук. За месяц, что царь отсутствовал в Ставке, генерал-предатель обработал всех командующих фронтами (даже великого князя Николая Николаевича, дядю царя). Командующие дружно решили, что для победы над Германией Николай II должен немедленно отречься от престола.

    Русская армия, таким образом, первой предала царя, нарушив Долг и Присягу.

    Своё пребывание в Петрограде лорд-подлец завершил тем, что секретно пригласил к себе в гостиницу «Франция» известного земского деятеля Г. Е. Львова и продиктовал ему состав будущего Временного правительства России. В него вошли 12 человек — все, естественно, масоны разных степеней.

    Делегации союзников покинули Петроград 22 февраля, а три дня спустя в булочных столицы не оказалось хлеба, возникли стихийные бунты женщин-работниц, потребовалось вмешательство полиции, а затем и войск… В итоге Николай II в ночь на 2 марта отрёкся от престола.

    Такой зигзаг вдруг сделала новейшая история России.

    Так или примерно так осуществляются теперь крутые повороты в мировой политике.

    Человеческая подлость превратилась в подлость политическую, государственную.

    Скудные силы столичной полиции, как и предвидел лорд Мильнер, оказались не в состоянии предотвратить гигантскую государственную катастрофу. Их попросту смели. В громадном взбаламученном Петрограде основной силой стал озлобленный беспросветною войной солдатский штык.

    * * *

    Первым из влиятельных эмигрантов в Россию вернулся Плеханов. Он приехал в марте.

    3 апреля на Финляндском вокзале состоялась восторженная встреча Ленина.

    5 мая на русскую землю ступила нога Троцкого. Впрочем, ступить ей позволили не сразу: из вагона Троцкого вынесли на руках ликующие сторонники во главе с Урицким и Караханом.

    3 июля состоялось плохо подготовленное выступление большевиков. Дело ограничилось массовой манифестацией рабочих, солдат и матросов. Вечером начался ливень и разогнал манифестантов… Однако два дня спустя на фронте началось мощное наступление немецких войск. Оба события — неудавшийся мятеж большевиков и удавшееся наступление германцев — невольно связывались воедино. Напуганное правительство князя Львова приступило к арестам. В камерах «Крестов» оказалось более 140 членов различных политических партий — в основном, большевиков. Был выписан ордер на арест Ленина и Зиновьева.

    Правительственные меры после мятежа вызывали удивление. Почему-то арестовали Троцкого, но не тронули Плеханова. Стали искать Ленина с Зиновьевым, но оставили на свободе наиболее твердокаменных большевиков Свердлова и Сталина. Что скрывалось за такой необъяснимой избирательностью?

    Ответы на невольно возникшие вопросы придут гораздо позднее…

    * * *

    Банкиры, распространители кредитов, похожи на торговцев наркотиками: им важней всего «посадить клиента на иглу», т. е. всучить ему заём. Дальше процесс начинает развиваться своим порядком. У должника, как правило, не хватает средств, чтобы расплатиться во время, в обусловленные сроки — начинают нарастать проценты, затем проценты на проценты. Сумма долга увеличивается подобно снежному кому. И тут банкиры считают возможным проявить милосердие: они соглашаются подождать с возвращением основного долга, но категорически требуют уплаты процентов. На их языке это называется «обслуживанием долга». Для банкиров-заимодавцев начинается самое приятное: стрижка купонов. Деньги от должника текут, однако сумма долга при этом не уменьшается. И часто, очень часто количество денег, полученных за обслуживание долга, значительно превышает сумму первоначального займа. Тогда заимодавцы, куражась, изображая благодетелей, могут согласиться на сокращение долга.

    Надо ли говорить, что при этом идут в ход сугубо политические соображения: достоин ли должник своим поведением подобной милости.

    Таким образом, посадив клиента на финансовую иглу, банкирам остаётся сладострастно подсчитывать свои доходы. Клиент, под гнётом долга, заполошно мечется, хватает новые кредиты, лишь усугубляя свою зависимость от заимодавцев. В поисках средств правительства идут на увеличение налогов на своих граждан, урезают расходы на социальные программы, распродают государственное имущество — в итоге население стремительно нищает, в стране копится заряд народного возмущения.

    Словом, легкомысленный получатель займов уподобляется наркоману в период ломки. С таким можно делать всё, что заблагорассудится. Особенно полезен такой клиент в международных отношениях.

    Банкиры, как и наркоторговцы, строго соблюдают законы мафии, «семьи» — в прямом и переносном смысле.

    Сплочённость, корпоративность этих богатейших людей планеты привела к созданию Федеративной Резервной системы США. В этот круг избранных допущены очень немногие. В нашем случае интересно рассмотреть фигуру Якоба Шиффа, самого злобного ненавистника России и русского народа.

    Как и многие денежные люди некоренной национальности, Якоб вышел из Германии. Его отец работал у старого Ротшильда во Франкфурте. Общеизвестно, что основатель династии, подобно Чингисхану, разделил Европу на пять улусов — по количеству своих сыновей. Шатры новых покорителей мира появились в Вене, Неаполе, Париже и Лондоне (местом старой ставки остался Франкфурт). Якоб Шифф сумел оказаться у подножия Германа Леба, одного из заправил банкирской конторы «Кун, Леб и компаньоны». Якоб женился на дочери патрона. Другой дочери Леба предложил руку и сердце Пауль Варбург, представитель обширной семьи из Гамбурга. У Пауля имелось трое братьев. Один из них, Феликс, женился на дочери Якоба Шиффа. Удачно сочетались браком и остальные двое братьев, Макс и Фриц. Благодаря семейным узам представители Европы установили родственные связи с американскими финансовыми воротилами (среди них: Оппенгеймер, Кан, Магнус и Гольдберг).

    Целью своей жизни Я. Шифф поставил уничтожение России. Ради этого он не жалел ни сил, ни денег. Это он устроил гигантский военный заем крохотной Японии и, модернизировав флот этой страны, науськал её на Россию. В Портсмуте он руководил ходом мирных переговоров и пригрозил Витте ужасами близкой революции. Первый революционный пожар в 1905 году русские быстро потушили. Однако искры продолжали тлеть и ждали своего часа. Заботой Шиффа стало втянуть Россию в колоссальную войну, в которой она, как великое государство, не имела никаких целей. Теперь речь шла о неминуемом поражении русской армии. Об этом позаботилась «пятая колонна» в воюющей стране.

    Война с Антантой (с Россией в том числе) началась для немцев несчастливо. Бисмарк оказывался прав: нельзя воевать сразу на два фронта. Пришлось напрягать все силы, подскребать последние марки. И здесь, совершенно втайне от остального мира, за дело принялись банкиры (финансы, как известно, не признают государственных границ). В Берлине не слишком заметно функционировала американская контора фирмы «Экуитабл». В ней скромным кассиром трудился отец Ялмара Шахта, будущего финансового гения Гитлера. Кассир в течение 30 лет никуда не выезжал из Германии, однако в кармане имел паспорт гражданина США. Свои первые шаги на банковском поприще Ялмар Шахт делал под отцовским приглядом. Всего важнее было установить контакты с финансистами за океаном. И это удалось. На второй год войны молодые деятели Папен и Шахт сильно помогли отечеству, изнемогавшему под бременем расходов. Американская контора «Кун, Леб и компаньоны» (та самая, что финансировала в начале века русско-японскую войну) ссудила немцам первые 400 тысяч долларов. Это был первый американский взнос в европейскую бойню. Гамбургский филиал «Куна и Леба», где хозяйничал один из братьев Варбургов, Макс, перевёл на германские счета 25 миллионов марок. А вскоре «Дойче банк», действуя через свои филиалы в Южной Америке, получил из Лондона 4 миллиона 670 тысяч фунтов стерлингов. Только воюйте, о деньгах не беспокойтесь!

    На эти щедрые миллионы не только отливались пушки на заводах Круппа, на эти деньги немцы мечтали вывести Россию из войны, взорвав в её тылу братоубийственную революцию. (Один из самых потаённых секретов: на эти заимствованные средства содержался сам Керенский, глава российского Временного правительства.) Удивительно при этом на самом деле безграничное применение денег: на американские займы немцы финансировали и своих разведчиков в Соединённых Штатах!

    * * *

    Подведём итоги. Вся кажущаяся пестрота имён и названий — Морганы и Рокфеллеры, Ашберги и Варбурги, Животовские и Томпсоны, «Кун и Леб», «Ниа-банк», «Гаранти траст», «Дойче банк», «Сибирский банк» и «Русско-Азиатский банк» — составляла всего лишь надстройку, покоившуюся на едином мощном фундаменте, а именно — на американском золоте. Отсюда истинная подоплёка таких событий, как июльские беспорядки в Петрограде и оголтелая травля Ленина. «Немецкий след» большевиков должен был увести и скрыть глубинные источники американских денег. Эта затея Томпсону удалась с блеском. Немецкий план, опирающийся на выступления большевиков, надёжно прикрыл план американский.

    Ленин маячил на глазах до самого выстрела «Авроры». Это имя жевала и пережёвывала вся мировая пресса. Но как только дело подошло к распределению руководящих мест, имя Ленина вдруг исчезло — заботливая Крупская увезла его в Финляндию на отдых. И на газетных страницах замелькали совсем иные имена: Свердлова, Троцкого, Дзержинского, Урицкого, Зиновьева, Каменева.

    Немецкий план вроде бы осуществился — российская Революция свершилась. Но в то же время сработал и американский план — вместо Ленина, вождя большевиков, у главной власти оказался невзрачный и вовсе неизвестный Свердлов, явившийся не из Европы, а с Урала… Впрочем, Ленин, поднабравшись сил в Финляндии, ещё появится на русской сцене.

    Пока же кукловоды за кулисами русских событий усиленно дёргали за свои привычные верёвочки. Власть была взята. Теперь следовало думать, как её не упустить и удержать.

    Тем временем пламя российского пожарища не собиралось утихать и превращаться в пепел. Искры из России разносило по Европе. Горелым пахло в Венгрии, Германии, Франции, Италии. И это массовое распространение революционного огня входило в планы тайных поджигателей…

    Капиталистическое зарубежье, свалив русское самодержавие и посадив своих людей в кабинеты Смольного, почему-то не торопилось признавать официальный статус советской власти. Более того, дипломатические представители дружно покинули роскошные особняки посольств и обосновались в Вологде, обрекая себя на неудобную жизнь в вагонах. В Петрограде они оставили своих уполномоченных в ранге осведомителей. Как правило, эти люди являлись опытными сотрудниками секретных служб.

    * * *

    Подошла пора уезжать и миссии «Международного Красного Креста». Американские гости и без того сильно зажились. Полгода — громадный срок! Отель «Франция» стал пустеть.

    Мистер Томпсон, понемногу отправляя членов миссии обратно в США, оставался на своём посту до 4 декабря 1917 года. Он лично проследил, чтобы новая власть в России укрепилась и взяла правильное направление в своей работе.

    Вместо обрушенной системы управления страной спешно создавалась новая. Второй съезд Советов избрал Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК). Это был высший орган власти. Его возглавил отнюдь не Ленин, а Свердлов. ВЦИК сразу же назначил наркомов (по старому — министров) и во главе их поставил Ленина. Таким образом вождь партии стал всего лишь главным назначенцем-исполнителем. Реальная власть в республике Советов принадлежала, кроме самого Свердлова, всего лишь двум его надёжным назначенцам: Троцкому и Дзержинскому. И практика вскоре показала, что эта властная троица, почитая Ленина на словах, не подпускает его к делам своих специфических ведомств.

    Сильно зажившись в Петрограде, мистер Томпсон в начале зимы стал собираться домой. Он потрудился продуктивно. После мифического «Корниловского мятежа» Троцкий был наконец выпущен из «Крестов» и с ходу уселся в кресло председателя Петроградского Совета депутатов. Лозунг «Вся власть Советам!» (с учётом того, что Троцкий являлся ещё и членом ЦК большевиков) сделал его фигурой едва ли не первого плана. Во всяком случае его имя стало постоянно упоминаться с именем Ленина, мало помалу оттесняя создателя партии, её вождя, имея явную тенденцию к тому, чтобы задвинуть его за свою узкую селёдочную спину.

    (Ленину было бы полезней вообще сойти на нет и поскорее. Хлопот завоевателям хватало и без него).

    В отсутствие Ленина, увезённого Крупской в Финляндию для очередного отдыха, в Петрограде сложилась та самая «конечная власть», о которой говорилось в таинственном плане «Марбург». Состав Совнаркома (вместе с членами коллегий наркоматов) насчитывал 556 человек. Из них русских было около 30-ти (т. е. всего пять процентов). Совершилось торжество Израиля над гоями! Такого гигантского «трофея», как Россия, ещё не знала вся история завоеваний.

    В течение ноября, осваиваясь в Смольном, Троцкий развил лихорадочную деятельность. У него несколько раз побывал американский генерал У. Джудсон, околачивающийся в Петрограде с какой-то загадочной целью. 30 ноября Троцкого посетили У. Томпсон и Р. Робине. Разговор шёл «о низком уровне революции», о том, что необходимо предпринять. Томпсон сообщил, что в Петрограде остаётся Александр Гомберг (он же — Михаил Грузенберг), работавший в миссии «Международного Красного Креста» переводчиком. Троцкий с пониманием склонил кудлатую копну перепутанных волос. Гомберг-Грузенберг, сын ветхозаветного раввина, был его земляком. Оставался он, как следовало понимать, для связи. Прозвучала и фамилия О. Ашберга с его «Ниа-Банком». Шведский финансист был окончательно утверждён на роль «большевистского банкира».

    Дождавшись паузы, Троцкий язвительно вклеил:

    — Банкиры… Уста их открыты, но карманы закрыты!

    Мистер Томпсон позволил себе обидеться. Он устал от постоянных вымогательств революционеров, нервы его сдавали.

    — Я сейчас же связываюсь с Нью-Йорком, — пообещал он Троцкому.

    В Америку ушла телеграмма с просьбой срочно прислать два миллиона долларов.

    Чек от Моргана пришел незамедлительно. Томпсон в сопровождении полковника Робинса посетил наркома иностранных дел и два дня спустя занял каюту на пароходе, уходящем в Лондон. Для него наступил небольшой роздых от бешеной работы. Он славно потрудился за истекшие полгода. Все сколько-нибудь значительные события в России совершались под его заботливым патронажем. Потратив на «русские дела» целых шесть месяцев, мистер Томпсон считал, что потеря такой уймы времени целиком оправдана.

    Под его приглядом прошел VI съезд партии большевиков, на котором Троцкий стал не только членом этой партии, но и вошёл в её Центральный Комитет, поднявшись вровень с самим Лениным.

    * * *

    Сотрудники американской миссии умело провели так называемый «Корниловский мятеж» — гигантскую провокацию, в итоге которой русская армия, сидевшая в окопах, была мгновенно обезглавлена, а рабочие отряды Красной гвардии вооружены из государственных арсеналов.

    Наконец, совершилось главное событие, ради которого Томпсон пожаловал в Россию: Великий Октябрьский Переворот. Уверенно распоряжаясь в создавшейся обстановке, Томпсон расставил своих людей на руководящие посты, указав им направление деятельности. Основное же достижение американского эмиссара — он обеспечил в революционной России давным-давно задуманное засилье.

    Только после этого посланец из-за океана счёл свою командировку завершённой.

    Приехав из Петрограда в Лондон, мистер Томпсон включился в обработку Ллойд Джорджа, втолковывая ему, как специалист, особенности создавшейся в России ситуации. Британский премьер, белоголовый, багроволицый, терпеливо слушал и поматывал головой. Наставления американца были полезными. Сам он готовился к поездке во Францию, в Версаль, на первую мирную конференцию.

    Томпсон, навсегда покидая Россию, не оставил «свята места» пустым: в Петрограде продолжал орудовать его заместитель по недавней гуманитарной миссии Р. Робинс. Ему предстоял непочатый край работы. Опытный его глаз заметил усилившуюся активность немцев — германские стратеги, даже проигрывая войну, продолжали думать о будущем. Робинс, подозревая Троцкого с компанией в двойной игре, разрывался между Смольным и посольствами западных держав, в чьих стенах в эти дни верховодили не дипломаты, а сотрудники всевозможных секретных служб. Один из них, Брюс Локкарт, считался человеком лорда Мильнера. Прежде чем отправиться в Петроград, он посетил в Лондоне Литвинова, личного друга Ашберга, и получил от него рекомендательное письмо на имя самого Троцкого. Благодаря этому, Локкарт чувствовал себя в России, как дома. У него имелся пропуск-«вездеход», подписанный самим Дзержинским. Такие же мощные документы имели Жорж Садуль, приятель Троцкого ещё по Франции, и Сидней Рейли, один из асов британской разведки. Позднее к этой дружной компании присоединился проворный А. Хаммер, бросивший в Америке все свои грошовые гешефты и примчавшийся в Россию закладывать основы своего баснословного богатства. Освоение такого колоссального «трофея», как Россия, год от года набирало американский размах и деловитость. Затраченные средства возвращались неслыханными дивидендами.

    Троцкий…

    Из всех вождей это был самый ненавистный для Ежова.

    Николай Иванович знал, что Троцкий появился в Петрограде позже Плеханова и Ленина. Причина задержки — внезапный арест в Галифаксе. Но вот что странно: Троцкого снимала с борта парохода не канадская полиция, а сотрудники британской секретной службы. Почему? С какой целью? Всё свидетельствовало о том, что в Галифаксе Троцкий и его сторонники, плывшие в Россию, проходили последний секретный инструктаж.

    Привычка Ежова брать всё любопытное на карандаш сделала его обладателем целого блокнота высказываний Троцкого относительно той роли, которую ему предназначалось сыграть в новой истории России.

    Ещё на заре своей антирусской деятельности в 1905 году, направляясь в Россию за обширной пазухой своего наставника Парвуса, Троцкий хвастливо декларировал своё национальное превосходство:

    «Среди русских товарищей не было ни одного, у кого я мог бы учиться. Наоборот, я сам оказался в положении Учителя».

    И добавлял:

    «Только Гению дано исправить то, что недоучёл сам Создатель».

    Арестованный в том году и сосланный в Сибирь, он глядел на бескрайние русские пространства и желчно изрекал:

    «Она, в сущности, нищенски бедна — эта старая Русь… Стадное, полуживотное существование…»

    Вскоре ему удался побег из ссылки, он снова оказался на милом его сердцу Западе, среди своих, и его представления об окружающем мире оформились в такую глубокомысленную сентенцию:

    «Настоящим пролетариатом, не имеющим Отечества, является только еврейский народ!»

    Второе появление Троцкого в России, как уже указывалось, вознесло его в ранг диктатора. Он изрекает: «Искусство полководца состоит в том, чтобы заставить убивать неевреев нееврейскими руками».

    Речь идёт, как легко догадаться, о гражданской войне, о беспощадном истреблении русскими русских.

    «Мы должны превратить Россию в пустыню, населённую белыми неграми, которой мы дадим такую тиранию, которая не снилась никогда самым страшным деспотам Востока. Разница лишь в том, что тирания эта будет не справа, а слева, и не белая, а красная, ибо мы прольём такие потоки крови, перед которыми содрогнутся и побледнеют все человеческие потери капиталистических войн. Крупные банкиры из-за океана будут работать в тесном контакте с нами. Если мы выиграем Революцию, раздавим Россию, то на погребённых обломках укрепим власть сионизма и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть! Путём террора, кровавых бань мы доведём русскую интеллигенцию до полного отупения, до идиотизма, до животного состояния. Наши юноши в кожаных куртках — сыновья часовых дел мастеров из Одессы, Орши, Винницы и Гомеля. О, как великолепно, как восхитительно умеют они ненавидеть всё русское! С каким наслаждением они уничтожают русскую интеллигенцию — офицеров, академиков, писателей…»

    Декрет об антисемитизме… «Красный террор…» Охота на «русских фашистов»…

    И всё же Троцкий постоянно ощущает под ногами вулканное клокотание народного гнева.

    «Русские — социально чуждый элемент в России. В опасную для советской власти минуту они могут стать в число её врагов».

    Итак, новая власть более всего опасается… своего народа!

    Идеальная территория для успешного освоения — мёртвая зона. Так поступили евреи на земле Ханаанской, так удалось освободить от индейцев американский материк. Так в конце концов будет и с Россией. Мало окажется пулемётных очередей — своё слово скажет Голод (такой, как в древнем Египте).

    Когда к Троцкому явилась делегация церковно-приходских советов Москвы и профессор Кузнецов стал говорить о небывалом голоде, диктатор вскочил и закричал:

    — Это не голод. Когда Тит осадил Иерусалим, еврейские матери ели своих детей. Вот когда я заставлю ваших матерей есть своих детей, тогда вы можете прийти и сказать: «Мы голодаем». А пока вон отсюда! Вон!

    Изучая мутное «Зазеркалье» обеих «русских революций» (1905 и 1917 гг.), Ежов обратил внимание на поразительное сходство ситуаций: и тогда, и теперь Троцкий непременно становился во главе столичного Совета депутатов. Именно он, а не Плеханов и не Ленин, чьи имена знал каждый деятель европейской социал-демократии. Секрет такого лидерства объяснялся просто: при Троцком всегда находился властный руководитель, направлявший каждый его шаг.

    Если теперь его протащил на капитанский мостик зажившийся в Петрограде Уильям Томпсон, то в 1905 году его привёз в Россию и поставил во главе Совета человек не менее загадочный и властный.

    Это был известный международный гешефтмахер, миллионер, сделавший своё состояние на самых тёмных сделках, Александр Парвус.

    Александр Парвус (он же — Израиль Гельфанд) был на 16 лет старше Лейбы Троцкого-Бронштейна. Начинал он ещё с «Народной воли» и чуть не поплатился жизнью от руки своих суровых товарищей по террору — оказался нечист в делах… Будучи народовольцем, он высмотрел и обласкал молоденького Троцкого, учащегося одесского реального училища Святого Павла. Отдавая дань тогдашней моде, Троцкий разгуливал по улицам в сине-красной блузе, с «морковкой» галстука. Он писал стихи, рисовал, принимал участие в скандальных выходках. Выгнанный из училища за хулиганское поведение (свистнул на уроке), недоучившийся реалист на деньги отца отправился в Европу. Там пути Парвуса и Троцкого то сходились, то расходились.

    Долгое время Парвус занимался мелким факторством. Троцкому он объявил: «Я ищу государство, где можно по дешёвке купить отечество». В конце концов он остановил свой выбор на Германии.

    Страдая чрезмерным ожирением, Парвус передвигался вперевалку, он весил полтора центнера. Несмотря на крайне отталкивающую внешность, слыл отчаянным шармером и предпочитал пылких итальянок. Естественно, привлекательность этому слону в отношениях с прекрасным полом придавали исключительно большие деньги.

    Приучая Троцкого к политике, Парвус познакомил его со своей любовницей Розой Люксембург и ввёл в дом Каутского.

    В 1903 году судьба свела Парвуса с Максимом Горьким. Писатель, встретившись с ним в Севастополе, выдал ему доверенность на получение гонораров за постановки пьесы «На дне» в европейских театрах. Возле мясистого задышливого Парвуса увивался человечек рыженькой местечковой масти — Ю. Мархлевский. Деньги Горького, по уговору, должны были пойти на революционную работу. Писатель впоследствии горько сетовал на свою доверчивость: получив по доверенности 130 тысяч марок, слоноподобный Парвус прокутил их в Италии.

    * * *

    Карл Маркс уверенно смотрел в будущее. Первой страной, которая ступит на стезю коммунизма, он наметил Англию. Однако британцы ещё несколько веков назад исчерпали свой лимит на революции и приложили много сил (в лице своих спецслужб), чтобы разжечь этот «антонов огонь» в отсталой России. Действовали они проникновенно, с большим искусством. Лорд Керзон признавал: «Они (русские) превосходные колонизаторы. Их добродушие обезоруживает побеждённых. У них устанавливаются отношения, которые нам, англичанам, никогда не удавались!»

    В 1905 году во время первого антирусского восстания («первая революция») Парвус появился в Петербурге. Он привёз с собой Троцкого (ему в том году исполнилось лишь 25 лет и он, как политический функционер, был совершенно неизвестен). Зато у него имелась влиятельная родня. Его дядя, Абрам Животовский, заправлял в «Русско-Азиатском банке». Племянник Абрама, сын его брата Тевеля, был женат на сестре Мартова, близкого друга Ленина. Через Животовских, а также через свою вторую жену Троцкий имел родственные связи с такими воротилами финансового мира, как братья Варбурги, Якоб Шифф, Герман Леб и др.

    В охваченном брожением Петербурге Парвус и Троцкий возглавили новое революционное правительство России — Совет рабочих депутатов. Состав этого невиданного «кабинета министров» был как на подбор: Гельфанд, Бронштейн, Бревер, Эдилькен, Гольдберг, Фейт, Брулер. Царь терпел этот нахальный орган местечковой власти у себя под боком в течение почти двух месяцев. Терпел бы, видимо, и дольше («Ничего, их Боженька накажет!»), если бы Парвус и Троцкий не поспешили обнародовать самый ударный декрет своего «кабинета» — так называемый «финансовый манифест». Это был призыв к населению России не платить налогов и требовать от правительства выдачи зарплаты не бумажными деньгами, а золотом. Одним словом, руки новоявленных правителей из Совета жадно потянулись к государственной казне, к вожделённому золотому запасу империи. Только после этого законная власть пробудилась от спячки и прихлопнула Совет. Арестованные и осуждённые к ссылке в Сибирь, Парвус с Троцким совершают побег, скрываются за границей и на некоторое время их дороги расходятся.

    Парвус очутился в Турции и занялся поставками на армию. Он покупал хлеб в Германии, а сахар на Украине. Довольно часто вступал в противоречия с законами (в Киеве — дело банкира Бродского). Затем Парвус вдруг зачастил в Салоники, где еврейская группа «младотурков» пестовала своего лидера Ататюрка. Гешефты Парвуса свели его с крупным международным торговцем оружием Базилем Захаровым, а впоследствии и с самим Альфредом Круппом.

    Богатея, расширяя связи, Парвус постепенно «освоил» для Германии нейтральную Швецию, очень удобно расположенную сбоку. Кажется, он в самом деле обрёл своё Отечество.

    Известная революционерка Клара Цеткин называла Парвуса «сутенёром империализма, который продался германскому правительству».

    Германия стала постоянной сферой делового обитания Парвуса. Отсюда, из Мюнхена, он часто наезжает в Швейцарию, где его, пользующегося репутацией старого «народовольца», тепло принимают революционные эмигранты из России. Здесь, в Мюнхене, он знакомится с Лениным, и отношения у них устанавливаются настолько тёплыми, что Ленин с Крупской одно время гостят в доме Парвуса.

    Это было время, когда немецкие секретные службы носились с идеей суверенитета Украины. Имелся план разлома России на куски по национальному признаку. Первой должна была отделиться Малороссия. Парвус принимает активное участие в создании «Союза вызволения Украины». Эта организация будущих бандеровцев щедро финансировалась из немецкой кассы. Часть средств Парвус направляет Ленину: в частности, 5 тысяч долларов на издание газеты «Социал-демократ».

    В 1911 году, поздним летом, Троцкий направляется своим учителем в Россию, в Киев. 1 сентября агент охранки М. Богров убивает Столыпина. Билет в театр, где совершилась эта показательная публичная казнь премьер-министра, Богров получил из рук полковника Кулябко, начальника киевского охранного отделения. А накануне Богров виделся с генералом Курловым, главой российской охранки. В тот вечер, когда Богров стрелял в Столыпина, Троцкий сидел в кафе напротив театра и чего-то ждал, нервно пощипывая бородёнку.

    В следующем году, когда в Праге работала партконференция большевиков, Парвус создаёт «Верховный Совет народов России» (секретари: Керенский, Терещенко, Некрасов). Дело движется к развязыванию Большой войны в Европе.

    Парвус не питал доверия к таким гигантским катаклизмам, как войны. Он был сторонником (и специалистом) тихих потрясений. В 1912 году он появился в Германии и добился встречи с генералом Мольтке и с министром Ратенау. Растолковав им, что революции гораздо выгоднее войн, но что эти революции требуют хороших денег, он предложил выложить на бочку 5 миллионов золотых марок.

    У генерала Мольтке насмешливо зашевелились закрученные усы:

    — Уж не собираетесь ли вы, господин Парвус, стать русским царём?

    Ответом было ледяное заверение:

    — Зачем — я? У меня есть замечательный друг. Он и будет со временем царём в России.

    Разговор тогда ни к чему не привёл. Нахального Парвуса попросту спровадили… Вспомнили о нём лишь в 1915 году, когда над Германией нависла угроза военного поражения.

    Парвуса решили испытать.

    На Балтийском судостроительном заводе готовился к спуску линейный корабль. Это была мощная плавучая крепость с орудиями 14 дюймов. На эти орудия немецкие заказчики и обратили внимание Парвуса. Изготавливались они на Обуховском заводе — там была сооружена специальная линия.

    — Если сможете, господин Парвус, уничтожьте эти орудия!

    — Ничего нет проще, господа!

    Через две недели на Обуховском заводе возникли рабочие беспорядки. Пролетарии зачем-то принялись крушить новейшую линию, где изготавливались корабельные орудия.

    Первый экзамен Парвус таким образом выдержал с блеском.

    В начале 1915 года Парвус встретился в Турции с германским послом и заявил ему, что интересы Германии и русской революции совпадают полностью. Однако ранней весной началось большое наступление генерала Маккензена, и от предложения Парвуса отмахнулись. Вскоре однако о нём пришлось вспомнить. Парвус не проявил никакой обиды, но тон его на этот раз был жёстким: революции стоят немалых денег, так что деньги на бочку, господа!

    Взамен он положил на стол детально разработанный «Меморандум». В этом документе планировались массовые забастовки на Обуховском, Пугиловском и Балтийском заводах (лозунги: «Мир и свобода!») и взрыв железнодорожных мостов на главных русских реках. В диверсионных планах предусматривалось участие боевиков Уральской организации большевиков… Парвус также предлагал уже испробованные в 1905 году акции: поджог нефтяных скважин на Кавказе и разжигание национальной розни. Особенное внимание он уделил беспорядкам на своей родной земле — на юге Украины. При этом он рассчитывал на помощь Турции — в частности, её военного флота у берегов Крыма и Кавказа.

    «Меморандум» был одобрен без всяких замечаний.

    29 декабря 1915 года Парвус выдал первую расписку о получении миллиона золотых рублей (банку Варбурга, в Гамбурге).

    В тихом и благополучном Копенгагене внезапно появляется скромное учреждение: «Научно-исследовательский институт для изучения последствий войны». Он обзаводится филиалами в Швеции, Турции и, естественно, в Германии.

    К деятельности института проявляет пристальный интерес полковник Николаи, руководитель германской секретной службы. В числе научных сотрудников института подвизается Ганецкий-Фюрстенберг, один из самых надёжных связников Ленина (в советское время он становится заместителем наркома иностранных дел). К концу войны денежные обороты института достигают 22 миллионов марок.

    * * *

    Лето 1917 года. Первые месяцы после падения самодержавия проходили в обстановке политического и хозяйственного хаоса. Армия разваливалась, промышленность останавливалась. Временное правительство судорожно дёргалось и день ото дня теряло полноту власти. Петроградский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов неторопливо, но основательно завладевал влиянием в главном городе страны, опираясь на массы разнузданной тыловой солдатни и на рабочие отряды, сформированные на всех крупных заводах столицы (так называемая «Красная гвардия»).

    В конце августа Россия была потрясена отчаянным воззванием Керенского («Всем, всем, всем!») о мятеже генерала Корнилова, Верховного главнокомандующего русской армии. Боевой заслуженный генерал будто бы возмутился угнетающим положением в стране, снял с фронта боевые части и двинул их на Петроград: железной рукою наводить порядок. Мятеж однако не продержался и дня и был ликвидирован в самом зародыше. Кем, какою силой? Пустозвоном Керенским, щеголявшим в те дни в ярко-жёлтых сапогах с серебряными шпорами.

    * * *

    Николай Иванович Ежов к своему изумлению внезапно обнаружил, что никакого мятежа Корнилова не было и в помине. Керенский по чьему-то наущению прибегнул к грубой провокации, заставив Россию вздрогнуть от ожидания генеральского террора. В результате этой провокации удалось вооружить отряды «Красной гвардии», главное же — взять под арест всех боевых русских генералов, обезглавив армию, всё ещё сидевшую в окопах против немцев.

    После «Корниловкого мятежа» Керенский окончательно уступил Троцкому реальную власть в России. В эти дни военный министр Временного правительства Верховский (родственник Керенского) вынужден был с горечью признать на заседании кабинета: «Господа, у нас нет армии!» Военная сила, а точнее — сотни тысяч тыловых солдат, оккупировавших Петроград, и отряды вооружённой из государственных арсеналов «Красной гвардии» целиком и полностью подчинялись столичному Совету, а конкретно — Троцкому.

    Очередное узнавание Ежова касалось бурных дней, вошедших в Историю под названием Великого Октября. Главным событием подавался штурм Зимнего дворца, где до последнего часа заседало Временное правительство. Сигналом к штурму якобы послужил выстрел из носового орудия «Авроры». Об этом писались книги, снимались фильмы, ставились спектакли.

    Как же выглядели революционные события на самом деле?

    Штурм Зимнего дворца действительно состоялся, только без выстрелов и крови. Перепуганное правительство безропотно дало себя арестовать и поплелось через мост в Петропавловскую крепость садиться в камеры Алексеевского равелина.

    Случилось это в ночь на 26 октября.

    Однако тремя днями раньше Троцкий, руководимый Томпсоном из номера отеля «Франция», совершил лёгкий захват Петропавловской крепости. Обосновавшись там со своим личным штабом, Троцкий превратил крепость в центре Петрограда в настоящую боевую цитадель. Оттуда он стал уверенно направлять события тех исторических дней. В частности, судьбоносное заседание Второго Всероссийского съезда Советов проходило под его властную диктовку.

    Так что штурм Зимнего дворца по большому счёту был не нужен, а выстрел «Авроры» (кстати, не холостым, а боевым снарядом) прозвучал, можно сказать, лишь для учебников Истории.

    В свете этого становится понятно, почему у власти оказался Троцкий, но не Ленин.

    А в России, сбросившей и царя, и Керенского, воцарился отнюдь не ленинизм, а троцкизм!

    Первое назначение Троцкого в республике Советов — народный комиссар иностранных дел. В одночасье он становится вровень с полномочными представителями великих стран планеты.

    Несмотря на свержение самодержавия, Россия продолжала находиться в состоянии войны с Германией, а следовательно и в союзничестве с Францией и Великобританией.

    Переговоры в Брест-Литовске явились первой крупной акцией Смольного. Правительство республики Советов объявило на весь мир, что более воевать не намерено.

    В январе наступившего года в пограничный Брест-Литовск отправилась полномочная делегация во главе с наркомом иностранных дел Троцким. Он, пока шло утрясение протокольных вопросов конференции, держался с подчёркнутой независимостью. С его вывороченных губ не сходила снисходительная усмешка.

    * * *

    …Как рассчитывал Троцкий, так и получилось: у его партнёров по переговорам, у всех этих отчаянно фальшивящих людей, прекратилось всякое шевеление, даже дыхание остановилось. Устами наркома иностранных дел советская сторона надменно заявила:

    — Войну прекращаем, армию демобилизуем, но мира не подписываем!

    Немецкие генералы разинули рты от изумления. По сути дела их приглашали продолжить наступление вглубь России, пообещав не оказывать никакого сопротивления!

    В довершение советская делегация в оскорбительном тоне прервала переговоры и в тот же день демонстративно покинула Брест.

    Не успел Троцкий вернуться в Петроград, как немцы фурией кинулись на заброшенные позиции русской армии и чуть ли не парадным маршем стали захватывать одну губернию за другой. Снова, уже в который раз в этой изнурительной войне, они получили неожиданную помощь. Восточный «горчичник» в мгновение ока превратился в источник богатейшего снабжения сырьём и продовольствием. С таким тылом немецкие генералы воспряли духом и вновь устремили взгляды на Париж.

    Поведение Троцкого в Бресте смахивало на обыкновенное предательство. Слабая неопытная власть республики Советов получила смертельный удар. Армии не существовало, оказывать сопротивление нашествию было совершенно нечем. В течение одной недели немцы заняли Минск, Полоцк, Оршу, Юрьев, Ревель. В Петрограде началась паника. ВЦИК и Совнарком заседали беспрерывно. В Смольном кипели страсти. «Левые коммунисты» выступили с заявлением, которое отказывался принимать рассудок: «В интересах международной революции мы считаем целесообразным согласиться на временную утрату советской власти». Их поддержал «сам» Троцкий: «Жили под царём, жили под Керенским — поживём и под немцем. Ничего страшного. Работа в подполье нам знакома». На трибуну выскочил Бухарин: «Наше спасение в том, чтобы массы на деле познали, что такое германское нашествие. Узнав, массы начнут священную войну!»

    На Ленина было страшно смотреть. Он понял, что стал жертвой подлого обмана. Немецкая армия не удовлетворилась Эстонией и Латвией. Реальная угроза возникла Петрограду и Москве. Совнарком по настоянию Ленина провозгласил лозунг: «Отечество в опасности!» На крупных столичных заводах тревожно заревели гудки.

    В Брест снова выехала делегация из Петрограда, на этот раз без Троцкого. Возглавлял её Сокольников-Бриллиант. Он и подписал «архипохабный» Брестский мир.

    Условия Брестского мира были унизительными, издевательскими. Германия получила более миллиона квадратных километров территории России (примерно с третью населения), треть железных дорог, две трети железной руды и почти всю угольную промышленность. На южных рубежах Россия уступала Батум, Каре и Ардаган. Республике Советов запрещалось иметь армию и флот. Её морские порты открывались для свободного вывоза леса и разнообразного сырья. Кроме этого советское правительство обязывалось выплатить германским банкам 6 миллиардов марок контрибуции.

    Таков был «подарок», который преподнес революционной России её нарком иностранных дел Троцкий-Бронштейн!

    Троцкий после «подвига» в Бресте оставил пост наркома иностранных дел и получил не менее важное назначение — председателем Реввоенсовета (по сути, военного министра). Его предательство на переговорах с немцами было поставлено ему в заслугу! Первым делом он приглашает к себе Фрэнсиса и обращается к нему с просьбой откомандировать в Россию несколько американских офицеров «для инспекции», как он выразился, молодой советской армии. Мало того, он просит посла обратиться к государственному секретарю Лансингу с предложением назначить в Россию «хорошо выбранного администратора» — желательно бы Баруха.

    Последнее возымело действие: в Вашингтоне мгновенно прикинули все выгоды тотального администрирования молодой советской бюрократии. Что для этого необходимо? Лучше всего — голод, повальный голод! Тогда вполне уместно наводнить страну эмиссарами гуманитарной организации по доставке продуктов питания. Во главе этой организации (её назвали АРА) был назначен Г. Гувер, один из самых опытных деятелей секретной службы.

    Пока же, до организации голода, Палата военной торговли США засадила за работу молодого сотрудника Дж. Ф. Даллеса, поручив ему набросать намётки «конструктивного плана экономической помощи» русскому народу, попавшему вдруг в такой тяжёлый исторический переплёт.

    Помощь… Помогал и Сесиль Роде чернокожим африканцам, прежде чем дать освоенной провинции своё звучное имя. Для этой помощи потребовались пулемёты «Максим». Не обойтись без пулемётов и в «русской Родезии». Следовательно, необходимо присутствие хотя бы ограниченного контингента американских войск.

    * * *

    После отъезда американской миссии бельэтаж отеля «Франция» пустовал недолго. Вскоре английская речь в нём сменилась немецкой. Столичная гостиница стала пристанищем персон, щеголявших в отличие от рыхловатых американцев военной подтянутостью, выправкой.

    Начиналось «германское направление» в развитии русской катастрофы.

    Гостиница «Франция» находилась под пристальным вниманием. Служба наблюдения, только начинавшая свою историю в системе ВЧК, сумела засечь несколько потаённых встреч немцев с некими Залкиндом и Фейербендом. Удалось установить также, что в разговорах между собой приехавшие несколько раз упомянули какого-то «Кузьмича». Скорей всего, это была агентурная кличка. Установить, кто под этим именем скрывался, тогда не удалось.

    Обращала на себя одна особенность в поведении гостей: они охотно шли на контакты с представителями русских офицерских организаций, действовавших в подполье. Вскоре, однако, все эти неосторожные белогвардейцы оказывались на Гороховой, в подвалах ВЧК.

    Визит гостей из Германии в Россию принёс весомые плоды. Одна из крупных берлинских газет оценила эту поездку так: «Германскому капиталу предоставлялось исключительное право участия в развитии угольной, металлургической, нефтедобывающей, машиностроительной, химической и фармацевтической промышленности. Предусматривалось также, что частные банки будут действовать в России только с согласия союза германских банков с продажей их акций на биржах через „Дойче Банк“. Немецкие банки оставляли за собой право контроля за состоянием русской экономики».

    * * *

    Брюс Локкарт, английский разведчик, оставленный в России за старшего дипломатического представителя западных держав, проводит серию летучих конфиденциальных встреч. 29 февраля он сидит в кабинете Ленина и ведёт разговор о грабительских условиях немцев. Советская делегация сейчас находится в Бресте и пытается уговорить генерала Гофмана не настаивать на чрезмерных требованиях. Локкарт предлагает тайный сговор. Германская военщина должна почувствовать, что большевики не так уж одиноки в мире. Пусть протрут глаза и убедятся: в случае чего им придётся воевать не только с русскими. Рискнут они на это? Едва ли…

    Ленин соображает быстро.

    — Соглашение с союзниками? Что ж, я готов рискнуть. Скорей всего, мы согласимся принять и военную помощь.

    Локкарт уходит удовлетворённый. Интервенция по приглашению может начинаться.

    6 марта, спустя три дня после Брестского мира, английские и американские морские пехотинцы вступили на северную русскую землю.

    Всего ближе к Америке находился русский Дальний Восток. Едва не стало царя, туда, во Владивосток, почти одновременно с японскими военными судами примчались и американские крейсера. Началось открытое соперничество двух хищных держав за дележ богатого пирога.

    Тем временем в Версале под Парижем собрались государственные мужи почти всех стран планеты. Они именовались победителями в Первой мировой войне. Присутствовали даже такие экзотические страны, как Гондурас и Гватемала. Не было в зале конференции лишь одной России. Страна, положившая на полях сражений миллионы жизней, израсходовавшая все свои ресурсы, оказалась в числе побеждённых. Так решили её коварные союзники по Антанте.

    Главными победителями на Версальской мирной конференции держались американцы, совсем не воевавшие. Впрочем, по своему обыкновению Соединённые Штаты «воевали» золотом, щедро давая займы обеим сражающимся сторонам в Европе.

    Конференция в Версале заложила фундамент Лиги Наций, организации, призванной устранить военное разрешение любых конфликтов.

    Решив судьбу белогвардейских генералов, финансисты утвердили деловой подход к новому назначению России:

    «Гигантский российский рынок надлежало захватить и превратить в техническую колонию, которая будет эксплуатироваться немногими мощными американскими финансистами и подконтрольными им корпорациями».

    Откровеннее не скажешь…

    У банкиров отработаны свои приемы. В Нью-Йорке открылось московское представительство под вывеской «Советское бюро». Требовалась такая же контора и в Москве. Называть её «Американское бюро» совершенно не годилось. Для переговоров в Кремле прибыли специалисты из «Гаранти траст».

    Собственно переговорами такие встречи называть нельзя. Гости из-за океана вели себя в Москве, словно в покорном бандустане. Троцкий, срочно переключившийся на военные проблемы, оставил на Кузнецком мосту, в наркомате иностранных дел, хорошо сколоченный коллектив — «Пресс-бюро наркома». В его состав входили Карл Радек, Борис Рейнштейн, Луиза Брайант, Альберт Рис Вильямс и Жак Садулъ. Позднее к ним прибавится ещё и Робер Майнор, известный американский художник-карикатурист. В полном контакте с этой иностранной публикой станут работать Джон Рид и Александр Гомберг-Грузенберг. На них будут возложены обязанности курьеров. В дипломатическом багаже они перевезут к себе в Америку многие центнеры разнообразных русских сокровищ.

    Гости из «Гаранти траст», приехавшие в Россию, считались специалистами по финансам. Они получили подробные инструкции Гарримана. Кроме того у них на руках имелось конфиденциальное письмо, отправленное прошлой осенью У. Томпсоном британскому премьеру Ллойд Джорджу.

    «В России необходимо создать мощный неофициальный комитет со штаб-квартирой в Петрограде для действий, так сказать, на заднем плане. Комитет должен иметь такой состав, чтобы сделать возможным наделение его широкими и разнообразными полномочиями. Характер их станет очевидным в процессе выполнения задач».

    Речь шла, таким образом, о создании руководящего центра на месте событий, в России. И такой центр (штаб-квартира) был немедленно организован. Учреждение было названо скромно — так, как посоветовал опытный мистер Гарриман: «Роскомбанк».

    На языке финансистов «Роскомбанк» займётся тем, чтобы «возродить валютное обращение в России». На самом же деле речь шла о выкачивании ресурсов завоёванной страны и о том, чтобы по этому процессу не возникало никаких помех.

    Главный агент Запада, Лев Троцкий, снисходил до личного вмешательства в махинации «Роскомбанка», властно улаживая любые «недоразумения» финансистов с советскими властями.

    Авторитет Троцкого в ту пору был непререкаем, он считался (и почитался!) создателем Красной Армии и организатором всех её побед на фронтах гражданской войны. Карл Радек, входивший в «Пресс-бюро при наркоме иностранных дел», выпустил книгу, восторженно воспев военные таланты своего кумира.

    * * *

    Николай Иванович Ежов сам был солдатом и о военных делах судил не понаслышке. Он ворошил сохранившиеся документы и всё больше убеждался в том, что военная слава Троцкого — очередной миф о непревзойдённых дарованиях этого политического проходимца.

    Заняв в республике Советов высший военный пост, Троцкий продолжил ту же разрушительную политику, что и в наркомате иностранных дел. Международными делами он занимался всего четыре месяца, однако и за этот короткий срок сумел «подарить» немцам Украину, Крым и Дон.

    Следующий шаг на военном поприще Троцкий сделал, приступив к организации личного поезда (по примеру Николая II). В первоначальном виде эта крепость на колёсах состояла из 12 вагонов. Обслуживали поезд 232 военнослужащих, в основном, латыши. Для них были сшиты специальные костюмы из чёрной кожи, на рукавах они носили металлические эмблемы, изготовленные на Монетном дворе. Помимо охраны в поезде имелась многочисленная обслуга: врачи, шофера, связисты и большое количество стенографисток (подбор девушек поражал контрастностью: яркие блондинки и брюнетки. Таков был вкус диктатора).

    30 хорошо подобранных музыкантов составляли личный оркестр председателя РВС.

    При персоне военного «министра» постоянно состояли два комиссара: П. Смидович и С. Гусев-Драбкин (предок нынешнего главного редактора «Московского комсомольца»).

    При поезде имелись ревтрибунал и расстрельная команда (тоже из латышей).

    Экипаж поезда получал гигантскую зарплату, в четыре раза больше обыкновенной.

    Походный гараж диктатора насчитывал 10 автомобилей хороших заграничных марок. Впоследствии поезд пополнился ещё и двумя самолётами.

    Прежде чем отправиться в первую поездку, Троцкий сформировал свой Полевой штаб. Он разместил его в Серпухове. Этот подмосковный городок стал подлинной вотчиной Эфроима Склянского, заместителя Троцкого. Бывший ротный фельдшер, Склянский во всём копировал своего начальника. Он носил такое же пенсне, отпустил бородку и щеголял в начищенных сапогах с необыкновенно высокими каблуками. На его столе, заваленном сводками с фронтов, постоянно стояло небольшое зеркальце. Отчаянный щеголь, он любил полюбоваться самим собой.

    Постоянно пребывая в Серпухове, Склянский сносился от имени Троцкого со всеми важными московскими учреждениями, а также оформлял в виде приказов Полевого штаба указания своего патрона.

    В своей «боевой» деятельности Троцкий намеревался применять не только кнут, но и пряник. Поэтому в кладовых поезда имелось громадное количество изделий из золота: часы, перстни, цепочки с кулонами. Кроме того был сделан запас хороших шоколадных конфет: более 180 пудов.

    Тронувшись с Казанского вокзала, личный поезд председателя Реввоенсовета по «зелёной улице» примчался на Восточный фронт и остановился на правом берегу Волги, в г. Свияжске. Напротив, на левом берегу, лежала Казань, недавно занятая белогвардейцами. Падение Казани и заставило Троцкого уехать из Москвы.

    Сначала вдоль перрона с мягким стуком проползла громадина бронепоезда. Не останавливаясь, он вышел за семафор и, сбавляя ход, дал продолжительный гудок. Показался поезд Троцкого. Замелькали старорежимные нарядные вагоны с занавесками на окнах. Оркестр торжественно заиграл «Интернационал».

    В шинели до пят, в зелёной фуражке, надвинутой на самые глаза, Троцкий спустился на перрон. Его встречало вё местное начальство. Военные застыли с руками под козырёк. Не обратив на них внимания, Троцкий медленно направился к пыхтевшему паровозу. Там он энергично пожал руку машинисту: «Революционное спасибо, товарищ!» После этого грозно глянул сквозь пенсне на встречавших и, мотнув головой, пригласил всех в штабной вагон. Приказ его был страшен. В 4-м Латышском полку были расстреляны все члены полкового комитета. В Петроградском пролетарском полку Троцкий, начитавшись Цезаря, применил децимацию — расстрелял каждого десятого красноармейца. Особенно жестокая кара постигла полки из мобилизованных казанских татар: из пулемётов там расстреливали всех подряд.

    Никчемный руководитель, не умеющий даже читать обыкновенной штабной карты, Троцкий признавал единственное средство военного руководства — страх.

    Лариса Рейснер, журналистка, его тогдашняя любовница, приехавшая с ним под Казань, с упоением писала: «Мы убивали их, как собак!»

    Массовые расстрелы породили панику и ужас. Местное командование оцепенело. Красная Армия теряла маневренность, дерзость, инициативу. Наездов Троцкого стали бояться сильнее, нежели наступления белогвардейских генералов.

    Руководящее присутствие председателя Реввоенсовета в Свияжске завершилось торжественным открытием памятника Иуде Искариоту. Митинг начал председатель местного Совета, долговязый рыжий еврей с жиденькой бородкой. Отчаянно картавя, он произнёс речь о Каине и Люцифере, об их страданиях от человеческой несправедливости. Иисуса Христа он назвал «падалью, зарытой в куче нечистот». Иуда первым обличил его и отдал в руки правосудия. За этот свой поступок он в течение 20 веков преследовался и презирался человечеством. Ныне наступило время справедливости. Предтеча мировой революции, Иуда Искариот сбрасывает гнёт презрения и ненависти и становится настоящим маяком на дороге к светлому будущему.

    Комиссар бронепоезда Долли, шансонетка из Ревеля, разрезала ленту. Упало покрывало и глазам собравшихся открылась угловатая фигура совершенно нагого человека, изваянного из буро-красного гипса. Человек мучительно тянулся к небу и разрывал на шее затянутую верёвочную петлю.

    Оркестр грянул марш, и мимо изваяния, чеканя шаг, прошли два полка.

    Жестокость, беспощадность стали основой «полководческой стратегии» Троцкого. Фронтовые командиры бледнели при одном слухе о налёте поезда председателя Реввоенсовета.

    Особенное возмущение бойцов вызывали скорые и безжалостные расправы особых отделов. Если попал туда — пиши пропало! Повальные расстрелы объяснялись борьбой за дисциплину.

    Троцкий, словно доказывая свою иноземность, с особенным старанием формировал полки интернационалистов. Состояли они из австрийцев, мадьяр, китайцев, латышей и калмыков. Эти части были незаменимы при карательных экспедициях и ничего не стоили в боях. Иноземный сброд стремился только грабить и убивать, но никак не умирать на чужой земле, за чужое счастье.

    * * *

    Николай Иванович Ежов с головой окунулся в грозовую атмосферу 1918 года, когда советская республика изнемогала не только от интервентов, но и от расстрельной деятельности Троцкого. Изучая фронтовые сводки, он впервые соприкоснулся с доказательствами непримиримой вражды Сталина и Троцкого. Получив партийное поручение наладить хлебное снабжение республики, Иосиф Виссарионович превратился ещё и в руководителя героической обороны Царицына. К этому городу на Волге белые генералы стянули свои лучшие войска. Рабочие полки держались из последних сил. Троцкий из своего поезда слал бешеные распоряжения. Сталин их не принимал в расчёт. Коса нашла на камень. Бедному Ленину приходилось напрягать все свои способности, чтобы притушить эту пылающую злобу.

    Отвечая на ленинские телеграммы, Иосиф Виссарионович уверял, что фронт под Царицыном держится не благодаря приказам Троцкого, авопреки таковым (к сожалению, и это Сталин знал, Троцкого всецело поддерживал такой всесильный человек, как Свердлов).

    Сталин искренне возмущался тем, что фанфаронистый председатель РВС всячески третирует командиров, выдвинутых из солдатской массы. Эти люди вызывали у него брезгливость своим простонародным видом, отсутствием белья и отвратительной привычкой сморкаться, приставив палец к носу… Сталину ничего не оставалось, как защищать их всем своим авторитетом, всей своей властью. Будённый, Ворошилов, Щаденко, Кулик, Пархоменко, Кочубей, Жлоба, Ковтюх… Революция позволила проявить этим людям талант военачальников.

    Стараниями Троцкого Красная Армия продолжала раскалываться надвое.

    В Полевом штабе республики, в Серпухове, появилась новая должность — Главнокомандующий. На этот пост Троцкий назначил царского полковника И. Вацетиса, латыша, плохо говорившего по-русски и откровенно презиравшего русского солдата. Своим первым приказом по войскам Вацетис снял с Восточного фронта латышский полк и перебросил его в Серпухов, на охрану Полевого штаба (этого потребовал Склянский, опасаясь за свою безопасность). Итогом этой срочной передислокации явился очередной успех Колчака, взявшего Симбирск, родной город Ленина.

    Командующий Восточным фронтом С. С. Каменев, также полковник царской армии, возмущённо телеграфировал в Москву, что лихорадочные распоряжения Реввоенсовета и Полевого штаба направлены, скорей всего, не на разгром Колчака, а на его спасение. Иначе, чем объяснить приказ Главкома остановить наступление 5-й армии на реке Белой и прекратить преследование бегущего противника? Каменев также доложил, что бригада Сапожкова, поднявшая мятеж против советской власти, на каком-то основании продолжает снабжаться из арсеналов и продовольственных баз Красной Армии.

    За свою строптивость командующий Восточным фронтом был снят со своего поста и вызван в Москву. Дело запахло трибуналом. Вмешался однако Ленин и употребил всю свою власть, чтобы восстановить Каменева в прежней должности… Несколько месяцев спустя Вацетиса удалось спихнуть с поста Главкома. На его место был назначен Каменев.

    * * *

    Очередным ударом по авторитету Троцкого было решение перенести Полевой штаб из Серпухова в Москву. Затем был создан Совет Рабоче-Крестьянской Обороны. Его возглавил Ленин. Своим заместителем он назначил Сталина. Троцкий возмутился тем, что Реввоенсовет теперь обязан подчиняться не только Ленину, но и Сталину.

    — Не забывайте, Лев Давидович, — сухо заметил ему вождь, — что интересы нашей армии близки не только вам одному.

    — Что же, Красной Армией станут командовать через мою голову?

    — Партия и Центральный Комитет имеют на это полное право!

    К таким разговорам Троцкий не привык. В ответ он, ничего не объясняя, самоустранился от руководства Реввоенсоветом и с оскорблённым видом заперся в своём надежно укреплённом поезде.

    Словно купчик в кураже, он предался безудержному разгулу. Стенографисткам и машинисткам выпали нелегкие дни. Их то и дело требовали «украсить компанию». Сам Троцкий переменял в течение дня нескольких утешительниц. Среди девичьего населения поезда удовлетворение похоти диктатора называлось «вызовами на допрос».

    Неожиданный каприз председателя Реввоенсовета совпал с наступлением белых под Курском. Начинался рейд генерала Мамонтова по тылам Красной Армии. Конница Шкуро появилась под Чугуевым…

    Фронтовые работники, занятые своим тяжким кровавым делом, ненавидели Троцкого. Его летучие наскоки порождали хаос и неразбериху, вносили дух уныния в войска. Там, где появлялся роскошный поезд председателя Реввоенсовета, начиналась череда бессудных и незаслуженных расстрелов. «Товарищ Маузер» был любимым инструментом этого нелепого выскочки с клочковатой бородёнкой и безумными глазами за стеклышками старомодного пенсне.

    * * *

    Валентин Трифонов, донской казак, старый революционер и опытный армейский работник, пытался докричаться до Москвы, посылая в Центральный Комитет партии отчаянные письма.

    «На Юге творились и творятся величайшие безобразия и преступления, о которых нужно во всё горло кричать на площадях, но, к сожалению, пока я это сделать не могу. При нравах, которые здесь усвоены, мы никогда войны не кончим, а сами очень быстро скончаемся — от истощения. Южный фронт — это детище Троцкого и является плотью от плоти этого бездарнейшего организатора… Армию создавал не Троцкий, а мы, рядовые армейские работники. Там, где Троцкий пытался работать, там сейчас же начиналась величайшая путаница. Путанику не место в организме, который должен точно и отчётливо работать, а военное дело такой организм и есть».

    Серго Орджоникидзе, зная Ленина давно и довольно близко, писал ему с фронта:

    «Что-то невероятное, что-то граничащее с предательством… Где же эти порядки, дисциплина и регулярная армия Троцкого? Как же он допустил дело до такого развала? Это прямо непостижимо!»

    Красная Армия создавалась и сражалась, изнемогая от борьбы не только с белогвардейцами, но и с собственным наполеончиком в пенсне.

    Горечь поражения

    Рядом с океаном не роют колодца.

    (Восточная мудрость)

    Ленину исполнилось 50 лет.

    Неизбежная суета вокруг юбилейной даты раздражала председателя Совнаркома. Он считал дурным тоном выносить на широкую публику сугубо интимные события. К тому же и дела в республике не располагали к празднествам. В конце концов его уговорили появиться в назначенный час в тёмно-вишневом зале Московского горкома партии в Леонтьевском переулке. Он пообещал, но с неохотой.

    Заседание состоялось 23 апреля, с опозданием. Приглашённых было немного. Доклад сделал Каменев, вальяжный, благообразный, с размеренной профессорской речью. Луначарский, по обыкновению возбуждаясь от собственного красноречия, заметно оживил зал, заставил смеяться и смеялся сам, лоснясь крупным толстым носом… Ольминский со своим казённым задором партийного публициста составил выигрышный фон для следующего оратора — Максима Горького. Худой, сутулый, с выпирающими лопатками, Горький говорил взволнованно. Он искренне любил Ленина, хотя два года назад в своей газете «Новая жизнь» подвергал его жестокому разносу. Их примирило покушение на Ленина Каплан.

    Искренность Горького была неподдельной. Иосиф Виссарионович внимательно смотрел, как старый больной писатель усаживается на своё место и возит смятым платком по неряшливым усам, пожелтевшим от никотина…

    Внезапно в конце зала, в самых последних рядах, резко затрещали аплодисменты. Люди стали оборачиваться и вскакивать на ноги. По проходу своей характерной пробежкой двигался Ленин — в наброшенном пальто, с голой головой. Жестом руки он утихомиривал всё пуще бушевавший зал. Поднялся на ноги президиум. Подхватив полы пальто, Ленин легко взбежал и быстрым рыскучим взглядом отыскал сталинские глаза. Иосиф Виссарионович понял, что имеется настоятельная необходимость поскорее встретиться. Юбилейная говорильня, таким образом, выглядела досадной потерей золотого времени. Видимо, пока они тут славословили, произошло что-то существенное, важное. Уж не Врангель ли зашевелился в своём Крыму? Этого ждали…

    На коленях Сталина лежал вчерашний номер «Правды», посвящённый юбилею Ленина. На развороте, крупным «подвалом», помещена его, сталинская статья «Ленин, как организатор и вождь РКП».

    Из голенища сапога Иосиф Виссарионович достал записную книжку, раскрыл и вдруг закусил зубами кончик карандаша. Постойте-ка, а не поляки ли зашевелились? Последняя разведывательная сводка сообщала, что в Варшаве появились и ведут с Пилсудским какие-то переговоры Петлюра и Савинков. Соединение таких персон — смесь достаточно гремучая!

    Ленину пришлось выступить. Он поблагодарил за поздравления и стал говорить о дисциплине, об усложняющейся международной обстановке. Да, одолели и Деникина, и Колчака. Но Врангель! Но поляки! Война гражданская кончается и всё заметнее маячит война с соседней державой. А за спиною Польши, и это не секрет, стоит Европа… да и только ли Европа?

    Снова обрушились аплодисменты. Люди ринулись к сцене, к Ленину. Внизу бурлило множество счастливых улыбающихся лиц. Сутулый и нескладный Горький, выбрался из-за стола и зачем-то нёс в руке стул. Ленин забрал у него этот стул и тут увидел поджидающего Сталина. Знакомым движением он тронул его за локоть и наклонился к уху:

    — Едемте домой. Нам сейчас встретился самокатчик. Новости неважные…

    Сталин угадал: неприятное известие, доставленное самокатчиком на трещавшей мотоциклетке, касалось Западного фронта. Две галицийские бригады внезапно взбунтовались, перебили командиров и комиссаров и перешли на сторону поляков. Стык между 12-й и 14-й армиями оказался оголённым.

    В ленинском кабинете висела карта, огромная, чуть не во всю стену. Ленин, указывая место стыка, поднял руку, не достал и влез на табурет. Взглядом он пригласил и Сталина. Выбрав стул покрепче, Иосиф Виссарионович тоже влез. Неровная линия фронта на Украине была теперь перед глазами.

    — Что Будённый? — поинтересовался Ленин.

    О срочной переброске Первой Конной было решено ещё позавчера. Загвоздка была в том, как перевезти такую массу конницы. Расчёты показали, что железная дорога не управится. Оставался старый древний способ — своим ходом. Послезавтра дивизии Первой Конной трогаются в путь на Украину из Ростова. Будённый обещает по дороге основательно прочистить районы, заражённые бандитизмом: вырубить и разогнать всех батек и марусек, нагло терроризирующих близкие тылы намечающихся фронтов.

    Владимир Ильич знал, что отношение к Сталину среди сформировавшихся за границей эмигрантов, откровенно говоря, неважное. Его не любили, им пренебрегали, ему пробовали грубить. Кое-кто делал попытку им даже помыкать. И тут же получал грубый оскорбительный отпор. Чувство собственного достоинства у кавказцев в самой крови. Нарвавшиеся на такой отпор возненавидели Сталина ещё больше, ставя ему в упрёк не только внешний вид и незнание иностранных языков, но и явную, по их мнению, примитивность ума и узость стремлений. Мнение, как считал Ленин, ошибочное в корне. Однажды, возражая, кажется, Свердлову, он сравнил порицаемую узость Сталина с узостью отточенного лезвия топора, предназначенного в отличие от обуха рубить, а не мозжить. Оттого-то «узкий» Сталин и был так незаменим при выполнении самых необходимых поручений…

    * * *

    Заседание Политбюро состоялось 28 апреля. За три дня до этого Пилсудский, сосредоточив на Украине три четверти своих военных сил, начал массированное наступление на Киев.

    Поляки — давнишняя боль России, форпост католицизма на Востоке, агрессия латинян против православия. Всякий раз, когда Россия ослабевала, польские паны поднимали головы и вытаскивали из ножён дедовские сабли. Звон этих сабель слышали под стенами Смоленска, Пскова, Новгорода, услышали и ополченцы Минина и Пожарского, выбивая наглых захватчиков из древнего Московского Кремля.

    Иосиф Виссарионович, работая над докладом, потребовал все материалы, так или иначе связанные с начавшейся интервенцией. Несколько раз он вызывал в Москву начальника Особого отдела фронта В. Н. Манцева, имевшего богатый и разнообразный опыт чекистской работы, в том числе и агентурной. К тому времени Сталин накрепко усвоил, что для побед в боях открытых, на полях сражений, необходим целый комплекс мер потаенных, скрытных. Без них успеха не видать.

    Юзеф Пилсудский, возглавивший вторжение на Украину, в молодые годы состоял членом русской террористической организации. В марте 1887 года он был арестован за попытку покушения на жизнь Александра III. Юзеф Пилсудский, как самый молодой в террористической организации, получил пять лет Сибири и отбывал наказание в Александровском централе.

    Испытания молодости сделали Пилсудского яростным ненавистником России и русского народа.

    Имелся в жизни Юзефа Пилсудского один загадочный биографический провал: в 1900 году он почему-то оказывается в Петербургском сумасшедшем доме, а четыре года спустя, в самый разгар русско-японской войны, его след вдруг обнаруживается в Японии, где он вёл активную работу по организации в тылу сражающихся русских войск «объёмной повстанческой акции». После Японии его видели в Австрии, где он стал платным агентом полковника Редля, руководителя австрийской контрразведки (бывшего в свою очередь надёжным агентом русской секретной службы).

    Из секретных документов Иосиф Виссарионович обратил внимание на донесение самого Пилсудского, направленное Троцкому: предводитель польских легионеров предупреждал председателя Реввоенсовета о деталях наступательных планов Деникина. Помимо этого он раскрывал секреты своих отношений с Петлюрой, в частности, сообщал о прибытии на Украину первых отрядов так называемого «Еврейского легиона», сформированного в советской России по решению Московского съезда сионистов.

    Серьёзного внимания заслуживали сообщения о международных связях Пилсудского. Платный агент секретных служб Японии, Австрии и Германии, он в последнее время стал пользоваться покровительством ещё и американцев. Прошлой зимой в Варшаву прибыла внушительная миссия АРА, организации по борьбе с голодом и эпидемиями. Пилсудский направил американцев на Западную Украину, во Львов. Вскоре туда, в этот опорный пункт секретчиков США, приехал капитан Купер, опытный лётчик и разведчик. В эти дни польские легионы вторглись в пределы Восточной Галиции и Волыни, громя малочисленные соединения 12-й армии красных войск. Капитан Купер выразил желание отправиться в Архангельск, на встречу с высадившимися там англичанами, однако Пилсудский попросил его съездить в Париж и поискать там авиаторов, желающих заработать на войне поляков с русскими. Американцы пообещали Польше аэропланы, но не обещали своих лётчиков. Их следовало поискать самим полякам. Париж, международный центр всевозможных проходимцев, являлся идеальным местом для вербовки «солдат удачи».

    19 апреля две эскадрильи совершили первый налёт на Киев. Две недели спустя польская армия заняла столицу Украины.

    Раздуваясь от спеси, Пилсудский хвастливо заявлял: «Большевики — ничтожество. Я буду бить их как захочу и где захочу!» А в польских газетах его стали сравнивать со Стефаном Баторием, Яном Собесским и Тадеушем Костюшко.

    На аэродроме, где базировались американские лётчики, появились указатели: «До Москвы — 400 миль. До Петрограда — 600 миль».

    Однако ранним утром 25 мая лейтенант Кроуфорд, вылетев на разведку, увидел на шоссе, ведущем к Умани, густые кавалерийские колонны. Это были передовые соединения Первой Конной армии Будённого.

    Началась настоящая война.

    Основной вывод сталинского доклада на Политбюро сводился к тому, что война гражданская, т. е. драка со своими доморощенными генералами, сменилась войной с сообществом самых оголтелых хищников мирового империализма.

    Под Парижем, в Версале, в те дни заседал Союзнический военный комитет во главе с маршалом Фошем. Польскую армию следовало вооружить и снабжать для быстрого победоносного похода. Деньги отпустили США — 50 миллионов долларов. Франция не поскупилась на советников: в действующую армию поляков отправлено 9 генералов, 29 полковников, 694 офицера рангом ниже (в одной из польских частей в чине капитана сражался будущий генерал де Голль).

    Так утром 6 мая поляки появились в Киеве.

    Пилсудский вызвал Петлюру в Винницу. Там они подписали договор о вечном союзе и братстве. Польша признавала независимость Украины и брала обязательства оказывать ей всяческую помощь в борьбе с москалями. В благодарность Петлюра отдавал панам навечно Галицию, Волынь, часть Полесья и Холмскую область, отдавал в рабство шляхте 8 миллионов своих земляков.

    Теряя голову от неслыханных удач, Пилсудский сам себе присвоил высшее воинское звание «Первый маршал Польши».

    Знакомясь с секретными материалами, Иосиф Виссарионович нашёл сообщение о том, что «Первый маршал», заняв древний град Гедимина — Вильно, забрал из хранилища корону польских королей, с намерением возложить её на голову своей дочери от литовской еврейки Перловой…

    Решения Политбюро по отражению агрессии поляков были выдержаны в самых решительных тонах. 24 губернии республики Советов переводились на военное положение. 12-я армия, сильно пострадавшая в боях, спешно пополнялась. Прежняя Литовско-Белорусская армия преобразовывалась в регулярную 16-ю армию, а Латвийская — в 15-ю.

    * * *

    Первая Конная армия шестью могучими широкозахватными колоннами двигалась под Умань, очищая по пути тылы Юго-Западного фронта.

    Помимо поляков на Юго-Западном фронте «висел» ещё и Врангель, надёжно окопавшийся в Крыму.

    Отправляясь на Украину, Иосиф Виссарионович не мог преодолеть душевного разлада. В борьбе с Пилсудским он считал главным военное решение проблемы. С ним никто не согласился, и в первую очередь Ленин. Товарищи считали, что борьба с начавшейся агрессией — чисто политический вопрос. Все выступавшие были убеждены, что стоит лишь Красной Армии достичь границы с Польшей, её с радостью встретят польский пролетариат и беднейшее польское крестьянство.

    * * *

    Гражданская война в России явила миру двух военных гениев: Семёна Будённого и Нестора Махно. Мощные кавалерийские соединения и необыкновенно подвижные тачанки с пулемётами опрокинули всю привычную стратегию войны с её унылым беспросветным прозябанием в окопах, опутанных несколькими рядами колючей проволоки. Если прежде для овладения каким-нибудь пригорком или переправой через речку требовались недели, а то и месяцы упорнейших боёв, то теперь действия нападавших обрели неслыханную маневренность. Позиционная война, как таковая, умерла навсегда.

    Первая Конная армия стремительно вышла к Днепру и, отказавшись от прямого штурма Киева, прорвала польский фронт южнее города. Киев, ещё занятый поляками, оказался в тылу у наступавших. Охваченные паникой легионеры стремглав бросились из города, объясняя своё бегство необходимостью выровнять растерзанный фронт.

    Задачу остановить Будённого польское командование поставило перед американскими лётчиками.

    В первых боях аэропланы спокойно выбирали цель и сверху поражали конников огнём из пулемётов и прицельным бомбометанием.

    Помогла русская смекалка.

    В 6-й кавдивизии Тимошенко умельцы сколотили деревянный поворотный круг, задрав пулемётный ствол кверху. Новинка сразу же принесла ощутимый результат. Моментально выявилось, что у аэроплана не защищён ни пропеллер, ни мотор, ни сам лётчик. С тяжёлым ранением вернулся из боя лейтенант Нобл. Словили пули также Брукс и Рорисон. Мощную очередь получил аэроплан майора Фаунтлероя, и только мастерство лётчика позволило дотянуть искалеченную машину до аэродрома.

    На следующий день получил повреждения самолёт лейтенанта Келли. Лётчик не справился с управлением и разбился.

    Плачевное состояние польской армии, отходившей к Висле, требовало срочного вмешательства.

    5 июля в г. Спа состоялась конференция представителей союзных армий. Участники заслушали доклад Военного комитета Антанты о неудачах на Восточном фронте. Поражение Пилсудского грозило разрушить всю систему Версальского мира в Европе. Москве был предъявлен ультиматум лорда Керзона, министра иностранных дел Великобритании. От советского правительства потребовали немедленно прекратить военные действия против поляков и заключить перемирие с генералом Врангелем. Крым предлагалось объявить нейтральной зоной.

    Помимо шагов официальных последовали меры неофициальные. В Киеве, оставленном поляками, вдруг взлетели на воздух склады с боеприпасами. Внезапный пожар уничтожил склады военного имущества в Москве, в Хорошеве. В Белоруссии обрушился железнодорожный мост через р. Плиссу. Волна диверсий последовала на крупных предприятиях оборонного значения… Политбюро ЦК РКП(б) срочно командировало на фронт председателя ВЧК Дзержинского. Он подхлестнул деятельность особых отделов. Первые же аресты выявили хорошо продуманную систему подпольных групп. Иосиф Виссарионович тогда впервые услышал хлёсткое, как щёлк бича, название организации «Джойнт». Задержанный в Минске агент Цукерман рассказал о своих связях с главой белорусских сионистов Хургиным. А некая Цешковская, арестованная на явочной квартире, дала показания о том, что террористы готовили покушение на члена РВС И. В. Сталина.

    Наглый ультиматум Керзона вызвал мощную волну протестов в республике Советов. «Лорду — в морду!» А 19 июля в Петрограде открылся II конгресс Коминтерна. Съехалось более 200 делегатов, представляющих пять континентов планеты. Работа конгресса проходила под ликующие донесения с фронта. Красная Армия неумолимо приближалась к стенам Варшавы. Судьба столицы панской Польши не вызывала никаких сомнений. Делегаты конгресса повторяли пламенные строки приказа молодого Тухачевского, командующего войсками Западного фронта:

    «Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На своих штыках мы принесём трудящемуся человечеству счастье и мир. Вперёд на Запад! На Берлин!»

    Конгресс работал неторопливо — целых три недели. Эти дни были временем триумфа Зиновьева, надменного «хозяина» Петрограда. Он распорядился повесить в зале огромную карту и каждое утро сам зачитывал фронтовую сводку. 1 августа советские войска форсировали Буг. Падения Варшавы ждали со дня на день.

    Из Харькова пришла срочная телеграмма Раковского:

    «Товарищи Тухачевский и Смилга выехали в Варшаву».

    Делегатами овладел приступ восторженной эйфории. Они единогласно приняли текст «Манифеста»:

    «Международный пролетариат не вложит меча в ножны до тех пор, пока Советская Россия не включится звеном в Федерацию Советских Республик всего мира!»

    В этот же день состоялась грандиозная демонстрация на Марсовом поле, у могил жертв Великого Октября.

    Никогда ещё победа Мировой Революции не казалась такой близкой, почти что осязаемой. Укреплялось убеждение в том, что совсем скоро центральный штаб Коминтерна переедет сначала в Берлин, а затем и в Париж. Победоносные дивизии Красной Армии неминуемо появятся на берегах Ла-Манша и Гибралтара.

    * * *

    25 июля в Варшаву прибыл генерал Вейган, специалист по стратегической обороне. Он застал Пилсудского в подавленном состоянии. «Первый маршал Польши» мучительно переживал свой позор.

    — Сколько дивизий вы привели с собой? — спросил он француза.

    — Ни одной, — был ответ.

    — Тогда зачем вы приехали? — вспылил Пилсудский. Генерал Вейган сделал вид, что не заметил панского хамства. Он не собирался препираться с этим потерявшим голову авантюристом. Его сюда послали для спасения трудной ситуации, он этим и займётся.

    Генерал потребовал полевую карту и материалы фронтовой разведки.

    Одного взгляда на карту было достаточно, чтобы понять: красные воюют на фу-фу. В частности, генерал сразу определил самое уязвимое место наступающих — Мозырскую группу. Как же они умудрились наступать по расходящимся направлениям? Вместо удара сжатым кулаком пытаться поразить растопыренными пальцами!

    Война не терпит наплевательского отношения даже к самым незначительным мелочам. Поэтому война — высокое искусство, а не примитивное ремесло.

    Вейган указал на самую мощную и маневренную группировку русских — Первую Конную. Будённого следовало сковать в боях, тем самым лишив наступающих основного преимущества. По его совету Литовскую, Галицкую и Луцкую группировки войск свели в один кулак и направили его в лоб Первой Конной. В итоге под городом Броды завязалось ожесточённое сражение.

    В первые дни августа ход военных действий по-прежнему бодрил Москву. Поляки отступали. Даже осторожный Ленин в эти дни счёл возможным приоткрыть краешек глубоко продуманного плана: «Штыками прощупать, не созрела ли социалистическая революция пролетариата в Польше?» Сомнений вроде бы не оставалось: созрела.

    30 июля в Белосток приехали из Москвы Ф. Дзержинский, Ю. Мархлевский, Ф. Кон, Э. Прухняк, И. Уншлихт. Они вошли в состав Временного революционного комитета Польши и рассчитывали через несколько дней оказаться в Варшаве.

    1 августа Красная Армия освободила Брест-Литовск.

    На следующий день Москва настолько уверовала в близкую победу, что на заседании Политбюро было постановлено переключить Юго-Западный фронт на Крым, на Врангеля. С добиванием поляков справится один Тухачевский.

    Вечером 2 августа Сталин получил телеграмму Ленина:

    «Только что провели в Политбюро разделение фронтов, чтобы Вы исключительно занялись Врангелем. В связи с восстанием на Кубани, а затем и в Сибири опасность Врангеля становится громадной… Я Вас прошу очень внимательно обсудить положение с Врангелем и дать Ваше заключение. С Главкомом я условился, что он даст Вам больше патронов, подкреплений и аэропланов».

    Телеграмма показалась Сталину легкомысленной. Война — занятие серьёзное. Враг ещё не разбит, он по-прежнему опасен, словно раненый зверь.

    По первым же впечатлениям Иосиф Виссарионович составил тревожное письмо в Центральный Комитет и, предостерегая от легкомыслия, требовал обратить внимание на состояние польского тыла.

    Он писал:

    «Ни одна армия в мире не может победить (речь идёт о длительной и прочной победе) без устойчивого тыла. Тыл для фронта — первое дело, ибо он, и только он, питает фронт не только всеми видами довольствия, но и людьми — бойцами, настроениями, идеями. Неустойчивый, а ещё более враждебный тыл обязательно превращает в неустойчивую и рыхлую массу самую лучшую, самую сплоченную армию. Тыл польских войск в этом отношении значительно отличается от тыла Колчака и Деникина к большой выгоде для Польши. В отличие от тыла Колчака и Деникина тыл польских войск является однородным и национально спаянным. Отсюда его единство и стойкость. Его преобладающее настроение — „чувство отчизны“ — передаётся по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твёрдость. Отсюда стойкость польских войск».

    Сталин предупреждал, что польский поход не будет «прогулкой», как бахвалились троцкисты из РВС.

    «Вредно самодовольство тех, кто кричит о „марше на Варшаву“, тех, кто горделиво заявляет, что они могут помириться лишь на „красной советской Варшаве“».

    Через несколько дней Иосиф Виссарионович набросал проект «Циркулярного письма ЦК РКП(б)». Он предложил рассмотреть его на заседании Политбюро, Москва, писал он, находится в плену недобросовестной информации командующего Западным фронтом и принимает безответственные решения «в сторону продолжения наступательной войны».

    Сталин отчётливо сознавал, что на этот раз он возражает не только Троцкому, но и Ленину.

    Телеграмма Ленина о разделении фронтов так подействовала на Сталина, что он с досадой стукнул по ней кулаком. В крайне раздраженном состоянии он принялся писать ответ.

    После полуночи в Москву ушла сталинская шифровка:

    «Вашу записку о разделении фронтов получил. Не следовало бы Политбюро заниматься пустяками. Я могу работать на фронте ещё максимум две недели, поищите заместителя. Обещаниям Главкома не верю ни на минуту, он своими обещаниями только подводит. Что касается настроения ЦК в пользу мира с Польшей, нельзя не заметить, что наша дипломатия иногда очень удачно срывает результаты наших военных успехов».

    Раздражение Сталина, работающего на фронте, обеспокоило вождя. Он знал, что товарищ Коба никогда не жалуется на болезни, но в последние дни в Москве, готовя решение по Польше, он выглядел явно нездоровым.

    Ответил Ленин деликатно:

    «Не совсем понимаю, почему Вы недовольны разделением фронтов. Сообщите Ваши мотивы. Мне казалось, что это необходимо, раз опасность Врангеля возрастает. Насчёт заместителя сообщите Ваше мнение о кандидате. Также прошу сообщить, с какими обещаниями опаздывает Главком. Наша дипломатия подчинена ЦК и никогда не сорвёт наших успехов…»

    Иосиф Виссарионович понимал, что Ленин говорит с чужого голоса. Что у него там за военные советники? Гнать надо таких советников!

    В Москве не хотели слышать, что сопротивление поляков возрастает, а силы Красной Армии исчерпаны.

    9 августа советскому командованию свалилась в руки неслыханная удача: удалось добыть два приказа самого Пилсудского. В них говорилось о наращивании сил за р. Вепрж и называлась дата нанесения удара — 16 августа. Казалось бы, следовало приготовиться к опережению удара. Ничуть не бывало! В штаб Юго-Западного фронта приходит распоряжение Троцкого: безукоснительно выполнять все приказы Тухачевского (камешек в огород Сталина). Тут же получено указание Тухачевского: передать 6-ю дивизию из Первой Конной на Врангелевский фронт.

    В последние дни перед катастрофой советский фронт залихорадило от неожиданных приказов. Тухачевский требовал передачи ему всех войск Юго-Западного фронта (польское командование он по-прежнему в расчёт не принимал). Поспешил внести в победу свою лепту и «сам» председатель Реввоенсовета. Сначала он распорядился: «Первой Конной армии уничтожить противника на правом берегу Буга и на плечах бегущих 3-й и 6-й польских армий захватить Львов». Затем последовал столь же категорический приказ Хвесину, командующему Мозырской группой войск: «Форсировать Вислу и взять Иван-город!»

    * * *

    Ещё стучали телеграфные аппараты, ещё работали шифровальщики, как вдруг началось мощное наступление польских войск.

    Генерал Вейган продуманно выбрал момент для внезапного удара. С утра 16 августа 4-я армия буквально вонзилась в чахлые порядки Мозырской группы войск. Оба советских фронта были разорваны и потеряли управление. В небе над побежавшими красноармейцами реяли американские аэропланы. За два дня боёв лётчики совершили 127 боевых вылетов, сбросили на красные части около 8 тонн бомб.

    Наращивая силу удара, Вейган ввёл в сражение ещё и 5-ю армию генерала Сикорского.

    Разгром советских войск стал полным.

    Пилсудскому с его близким окружением Вейган сказал:

    — Господа, теперь вы получили свою Марну. Продолжайте!

    Внезапное воскрешение казалось бы наголову разбитой Польши получило в истории название «Чуда на Висле».

    Французский генерал Вейган, выполнив свою задачу, немедленно уехал из Варшавы, оставив Пилсудского купаться в лучах славы. Ещё бы! Маленькая Польша сокрушила одну из самых крупных держав Европы. Это была первая победа польских войск за последние 200 лет. По условиям Рижского договора, подписанного в 1921 году, коварный Запад компенсировал почти все потери, понесённые в результате революции в Германии. В состав Польши вошли половина Белоруссии и четверть Украины. Советское правительство обязалось выплатить солидную компенсацию золотом и товарами. На долгие годы территория суверенной Польши стала базой бандитских формирований Балаховича и Тютюника, а также террористов Савинкова. Под крылышком Пилсудского свили гнездо националисты Грузии, Азербайджана, Калмыкии, Крыма, Средней Азии и Кубани.

    А год спустя, в декабре 1922 года, в варшавской газете «Мысли народовы» ксендз Лютославский, депутат Сейма, приоткрыл краешек завесы, назвав тех, кто стоял за спиной Пилсудского (и Вейгана), науськивая их на истекающую кровью Россию. В своей гневной статье ксендз назвал Пилсудского послушным орудием международного сионизма, а все его «великие завоевания» на Востоке — одним из пунктов программы мирового еврейства. Самое поразительное при этом — автор статьи указывал на связь Пилсудского с… большевиками-сионистами из Москвы! Выходило, и Пилсудский, и Троцкий с Тухачевским действовали заодно, по одному тщательно разработанному плану!

    * * *

    А Троцкий продолжал голосить о «перманентной» революции и теперь носился с мыслью совершить прорыв на Востоке, через Азию. Он объявил: «Путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии». Неистовый разрушитель, он стремился только убивать, уничтожать, оставлять после себя одни кровавые обломки. И все его бредовые несбыточные планы обречена была питать своими иссякающими соками несчастная Россия, попавшая под безжалостный каток неистовых завоевателей Вселенной.

    Всей ужасающей картины разгрома Иосиф Виссарионович не видел. Его гневные грубые телеграммы с фронта надоели и в Кремле, и в Реввоенсовете. 15 августа он получил вызов Крестинского, секретаря ЦК РКП(б), и выехал в тот же день.

    Он заехал в наркомат и заперся в кабинете. На рабочем столе аккуратной стопкой лежали полученные документы. Потянувшись с дивана, он взял их и небрежно просмотрел. Ничего срочного не было.

    Распоряжения председателя Совнаркома касались в основном вопросов быта. Ленин просил озаботиться установкой в Кремле небольшой телефонной станции, при которой нужно лишь набрать на диске номер, а не переговариваться с телефонной барышней (прообраз будущих «вертушек»).

    Ещё одно письмо Ленина касалось личных дач.

    «Не пора ли основать 1–2 образцовых санатория не ближе 600 вёрст от Москвы? Потратить на это золото. Но образцовыми признать лишь те, где доказана возможность иметь врачей и администрацию пунктуально строгих, а не обычных советских растяп и разгильдяев.

    Секретно: в Зубалове, где устроили дачи Вам, Каменеву и Дзержинскому, а рядом строят мне к осени, надо добиться починки желдорветки к осени и полной регулярности движения автодрезин. Тогда возможно быстрое и конспиративное и дешёвое сношение круглый год. Напишите и проверьте. Также рядом совхоз поставить на ноги…»

    Спрашивается, почему какими-то дачами должен заниматься нарком по делам национальностей? Он же не завхоз!

    Сказывалась установившаяся привычка: что ни поручи — сделает.

    Советская власть, как и всякая другая, оказывалась чрезвычайно падкой на комфорт. Недавние эмигранты, набившиеся в начальственные кабинеты, получили возможность пожить и для себя. Этому помогала система пайков, установленная Свердловым. На каждой ступеньке руководящей вертикали полагались привилегии за государственный счёт.

    На даче в Зубалово Ленин так и не появился. Он приглядел имение Рейнбота в Горках и приказал капитально его отремонтировать.

    Троцкий облюбовал поместье князей Юсуповых в Архангельском.

    Каменев, помимо дач, занимал в Москве два особняка: один на 20 комнат, другой — на 15.

    За вождями тянулась шушера помельче. Причём устраивались многочисленные родственники, любовницы, родственники любовниц.

    Для тех, кому особняки были не по чину, для жилья получили лучшие московские отели. Само собой, на первом месте считался Кремль с его двумя корпусами: Кавалерским и Офицерским. Затем шёл «Националь», называемый «Первым домом Советов», и «Метрополь» — «Второй дом Советов». Обе эти гостиницы быстро превратились в неопрятные зловонные общежития.

    В каждом «Доме Советов» — свои пайки и свои кухни. Охрана бдительно следила, чтобы сюда не проникали люди с улицы.

    Обитатели «Второго дома» испытывали лютую зависть к тем, кому выпало жить в «Первом». Озлобленной местечковой крикливостью отличались три семьи Э. Склянского, занимавшие апартаменты на трёх разных этажах. Сам Склянский с очередной женой жил в особняке и к прежним семьям не заглядывал.

    В заботах об удобствах новой номенклатуры работала «Комиссия по кремлёвским привилегиям». Был образован специальный валютный фонд «для лечения товарищей за границей». В Кремле разрастался гараж служебных лимузинов. Существовали чёткие инструкции, кому из вождей полагались для поездок по стране отдельные вагоны или отдельные поезда.

    Искренне полагая, что их жизнь принадлежит партии и народу, руководители республики Советов бережно сохраняли этот ценнейший капитал.

    * * *

    …Иосиф Виссарионович с трудом воспринимал развитие событий: появление испуганной Нади, хлопоты врачей, переезд в Солдатенковскую больницу. Ленин сам позвонил профессору Розанову, выдающемуся клиницисту. Диагноз был отвратительный: срочно требовалась широкая резекция слепой кишки. К этому прибавился ещё аппендицит.

    Своему питанию Иосиф Виссарионович никогда не уделял серьёзного внимания. Сказывалось тяжёлое голодное детство, беспробудное пьянство дебошира отца и грошовые заработки терпеливой матери, ходившей мыть полы в богатых домах.

    Операцию Иосиф Виссарионович перенёс тяжело. Улучшение наступило только на пятый день.

    На плечи Нади, молоденькой жены, свалились постоянные заботы. Она отдавалась им с трогательным самозабвением. Её вдохновляло сознание своей необходимости этому немолодому суровому человеку, которому она вверила свою судьбу.

    К началу IX партконференции Иосиф Виссарионович всё ещё находился в больнице. К тому времени в партийных и военных кругах разгорелся ожесточённый спор о виновниках поражения под Варшавой. Сталин обратился к президиуму конференции с письмом.

    «Заявление т. Троцкого о том, что я в розовом свете изображал состояние наших фронтов, не соответствует действительности. Я был, кажется, единственный член ЦК, который высмеивал ходячий лозунг о „марше на Варшаву“ и открыто в печати предостерегал товарищей от увлечения успехами, от недооценки польских сил. Достаточно прочесть мои статьи в „Правде“».

    Далее он написал, что Реввоенсовет и командование Западного фронта зачем-то объявили на весь мир о взятии Варшавы.

    Сталин во всеуслышание объявил виновниками сокрушительного поражения не только Троцкого с Тухачевским, но и Ленина.

    Вождь, надо отдать ему должное, нашёл в себе силы признать свою ошибку. Правда, сделал он это с одной присущей ему оговоркой. Выступая на конференции, он сказал:

    — Мы встретили большой национальный подъём мелких буржуазных элементов, которые по мере приближения к Варшаве приходили в ужас за своё национальное существование. Нам не удалось прощупать действительного настроения пролетарских масс и в батрачестве и в рядах промышленного пролетариата Польши.

    С тех пор в отношениях Ленина со Сталиным — это бросалось в глаза всем — проскочила огромная чёрная кошка.

    Ни тот, ни другой внешне старались ничем не выдавать возникшего отчуждения. А порою всячески демонстрировали неизменность прежних товарищеских отношений. И даже заботливость. Так, примерно год спустя Надю Аллилуеву, жену Сталина, продолжавшую работать в секретариате Ленина, «вычистили» из партии. Причина? Недостаточная политическая активность. На её исключении особенно настаивал Арон Сольц, которого многие считали «совестью партии». Скорей всего, Надежда Сергеевна и в самом деле не отличалась общественной активностью. Она только что родила ребёнка (сынишку Василия), кроме того на её плечах лежало домашнее хозяйство такого строгого человека, как Сталин. Несправедливое решение исправил сам Ленин, сердито отчитав не в меру ретивого Сольца.

    И — ещё. Семейный человек, Сталин продолжал жить в скромной двухкомнатной квартирке. Партийная знать в это время занимала барские особняки и поместья. Луначарский, сам имевший роскошную трёхэтажную квартиру, набитую произведениями искусства, написал Ленину, указав ему на жалкие жилищные условия Генерального секретаря партии. Сам, жена, ребёнок да ещё шумная беспокойная тёща… Ленин обратился к начальнику своей охраны Абраму Беленькому и поручил ему приискать для Сталина более приличное жильё. Сталинская семья переехала в трёхкомнатную квартиру и никуда из неё уже не выезжала. Правда, в посёлке Зубалово для Генерального секретаря была отремонтирована дача. Иосиф Виссарионович переехал туда со всей своей многочисленной родней. Там в 1926 году Надежда Сергеевна родила дочку Светлану, любимое дитя Сталина, доставившее ему, стареющему отцу, немало радости и огорчений…

    Ехать в санаторий, как того требовалось после такой тяжёлой операции, Сталин отказался наотрез — не любил лечиться.

    Он появился на работе, осунувшийся, бледный, избегал смотреть собеседникам в глаза и постоянно окутывался клубами дыма. Отсутствия его как будто никто и не заметил. Впрочем, Радек, столкнувшись с ним и наспех пожимая руку, на ходу сострил:

    — Я гляжу: как врачи ни лечили, а больной всё-таки взял да и выздоровел. Ну, поздравляю. Очень рад.

    И побежал дальше.

    Когда умирал Ленин…

    Бои под Каховкой и на Перекопе сломили отчаянное сопротивление белогвардейцев. Кинувшись на побережье, остатки армии барона Врангеля стали лихорадочно грузиться на корабли. Вооружение бросалось. Солдаты и офицеры спасали себя.

    Однако кровопролитию ещё не виделось конца.

    В разорённом Крыму началась лихорадочная приборка. Этот райский уголок требовалось поскорей очистить от тех, кто ещё недавно держал в руках оружие и не забыл, как с ним обращаться. На пароходах, увозивших армию Врангеля, место нашлось далеко не всем. Оставшиеся на берегу, проводив дымки в безбрежном море, стали устраиваться кто как смог. Далеко не все из воевавших в белой армии хотели отправляться в эмиграцию. Многие надеялись, что им даст убежище и приют родимая земля. Кое-кто рассчитывал на замирение, на покаяние, на прощение.

    Совсем иначе были настроены победители.

    Верховную власть в завоёванном Крыму осуществляли Б. Кун, Г. Пятаков и Р. Землячка — все трое «пламенные революционеры». Бела Кун менее года назад возглавлял советскую власть в Венгрии. Продержалась она недолго, несколько недель, но и за это время он продемонстрировал неслыханную жестокость и залил Венгрию кровью.

    Эфроим Склянский, заместитель Троцкого, прислал властителям Крыма телеграмму, призывая их не поддаваться расслаблению от наступившего мира:

    «Война продолжается, пока в красном Крыму останется хоть один белый офицер».

    Бела Кун мгновенно ощутил прилив палаческих сил. Указание из Москвы предписывало ему сесть на своего любимого конька. Он вспомнил золотые деньки в Будапеште и обнародовал свой «универсал», объявив притихшим жителям Крыма:

    «Товарищ Троцкий сказал, что не приедет в Крым до тех пор, пока хоть один контрреволюционер останется в Крыму!»

    Первым делом взялись за оставленные белыми лазареты. Раненых выволакивали из палат и приканчивали во дворах, в сараях, в подвалах, пощады не получил никто. Однако оставалась ещё масса военнослужащих, переодевшихся, спрятавшихся, затаившихся. Как их выманить из укрытий? На помощь пришёл генерал Брусилов. В крымских газетах появилось его «Обращение» ко всем, кто не сумел и не захотел уехать на чужбину. Генерал призвал их без страха явиться на регистрацию и заверял своим честным словом, что с их голов не упадёт и волоса. Советская власть не станет унижать себя мщением побеждённым. Поверив генералу, оставшиеся офицеры потянулись на регистрационные пункты. Таких оказалось более 100 тысяч. «Пламенные революционеры» с довольными ухмылками потирали руки. Сами заявились! Всех выявленных офицеров пустили под пулемёты. Генерал оказался подонком и подло обманул. Либо обманули его.

    Солнечный Крым превратился в гигантскую могилу. Расстрелянными были завалены старые генуэзские колодцы. Много трупов сброшено в море. В Севастополе прямо на причалах убили 500 портовых грузчиков. Кто-то донёс, что они помогали уезжавшим в эмиграцию грузить вещи. Разбираться, кто помогал, а кто не помогал, у палачей не хватало времени.

    Заслуги Б. Куна и Р. Землячки по очищению Крыма были отмечены боевой наградой — орденами Красного Знамени. Брусилов получил достаточно валюты и с женой отправился в Карловы Вары.

    Стремление очистить Крым от нежелательных элементов имело дальний, до поры до времени скрываемый прицел.

    Задуманный троцкистами план начал осуществляться в последний год жизни Ленина. Вождь был полностью парализован, однако жизнь в нём ещё теплилась. Этим следовало воспользоваться.

    В адрес советского правительства поступило обращение, подписанное тремя известными деятелями того времени. Это были писатель Л. Квитко, журналист М. Кольцов и профессор Московской консерватории А. Шор. Они предлагали образовать в Крыму Еврейскую Советскую Республику. Евреи, доказывали они, народ теплолюбивый, солнечный полуостров прямо-таки предназначен для обитания там детей Израиля. Кроме того, авторы проекта гарантировали всемерную поддержку богатейших кругов США. Они назвали организацию Гувера «АРА» и банк «Джойнт сток».

    Началась организационная суета.

    Влиятельный банк «Джойнт сток» раскрыл свои хранилища золота. Гешефт был выгоден прежде всего материально. На средства «Джойнт сток» в Крыму возник Союз колонистов «Бундестрой», образовался еврейский потребительский кооператив «Самодеятельность», деятельно засуетилось Общество содействия землеустройству евреев-тружеников «Озет».

    Столицей намечаемой республики решено было объявить город русской славы Севастополь.

    К великому сожалению учредителей, немедленно возникло множество помех. И все нешуточного плана.

    Прежде всего, само население Крыма. Там издавна обитали татары, немцы, греки, болгары. Жили, само собой, и русские. Угадать их реакцию было совсем нетрудно. В Крыму с наступлением зимы вдруг разразился жесточайший голод. За несколько ледяных месяцев вымерло более 100 тысяч человек. Спасительная весна рано погнала зелень. Народ радостно набросился на дары земли. Летом шок от голода мог притупиться, поэтому следовало торопиться.

    Из Соединённых Штатов в Крым пожаловал М. Розен, один из руководителей «Джойнта». У него состоялась встреча с А. Гавеном, председателем ВЦИК Крыма. Разговор шёл на идиш. Собеседники договорились «выделить для еврейских поселенцев пустующие земли». Имелось в виду, что новоселы вопьются в землю и преобразят этот сжигаемый солнцем кусок земли. Недостаток воды? Проведём, доставим. Денег для этого достаточно. Доверительное соглашение было завершено крепким рукопожатием и радостным объятием.

    В Москве дерзкая мысль нашла поддержку на самом верху: Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Чичерин, Цурюпа. Руководящая «Правда» напечатала статьи Н. И. Бухарина, М. И. Ульяновой и некоего Абрама Брагина, близкого обоим человека.

    Организаторы торопились — Ленин умирал.

    Осенью 1923 года в Сокольниках открылась сельскохозяйственная выставка. Особенно хвалиться было нечем, страна голодала. И всё же в одном из павильонов можно было увидеть сказочное изобилие. Этот павильон так и назывался: «Еврейский».

    В один из дней на выставку привезли едва живого Ленина. Страшно было смотреть, что сделала безжалостная болезнь с этим человеком. Вождь походил на живые мощи, голова не держалась на исхудавшей шее, он беспрестанно водил глазами и показывал язык. Грузная Крупская, толкавшая инвалидную коляску, «перевела» хозяевам выставки мнение своего мужа: «Ильич в восторге!»

    Морозным январским днём 1924 года важный вопрос вынесли на обсуждение Политбюро. Проект Постановления был подготовлен. Докладчиком выступал М. И. Калинин. Аппетиты создателей Израиля к этому дню заметно возросли. Помимо Крыма в состав Еврейской Советской Республики планировалось включить южные области Украины, а также Абхазию и российское побережье Чёрного моря с городом-курортом Сочи.

    Иосиф Виссарионович, Генеральный секретарь и дважды нарком, давно следил за лихорадочной вознёй троцкистов-сионистов. Он располагал сведениями, что недавно в Москве тайно побывал банкир Феликс Варбург, зять Якоба Шиффа. Он имел ряд конфиденциальных встреч. Его собеседниками были Вайнштейн — член коллегии наркомата финансов, Димманштейн — заместитель заведующего отделом ЦК партии, Коробков — директор Внешторгбанка, Канцелленбоген — член правления Госбанка, Миндлин — учёный секретарь Госплана, Шейнман — нарком торговли. Высокий гость с воодушевлением поведал, что вопрос о захвате Крыма горячо обсуждается еврейской мировой общественностью. 49 известных писателей Запада обратились с призывом начать сбор средств. Финансовые проблемы, связанные с освоением Крыма, обсуждались на Еврейском конгрессе в Филадельфии (5 тысяч делегатов). Близкое участие в этом принимали представители 200 богатейших семейств Соединённых Штатов. Идея создать Израиль в Крыму пришлась по сердцу таким деятелям, как Рузвельт и Гувер.

    Банк «Джойнт сток» выделил первый транш на освоение Крыма — 15 миллионов долларов.

    Собеседники подробно обговаривали документ, который предстояло утвердить на заседании Политбюро. Особенное внимание уделялось первому параграфу Постановления, самому важному. В нём шла речь о массовом переселении евреев в Крым. В числе исходных документов фигурировала «Записка» по этому вопросу за подписью Ленина. Иосиф Виссарионович этому нисколько не удивился. За парализованного Ленина над «Запиской» трудились трое: Розен, Брагин и Бройдо, работник наркомата по делам национальностей.

    С резкой критикой замысла сионистов выступил Смирнов, нарком земледелия. Он предостерёг от поспешного решения такого сложного и опасного вопроса. Уже сейчас в Крыму заметно волнение местных татар. Насторожились и немцы (а их в Крыму более 50 тысяч). А если прознают ещё и абхазы? Смирнов уверенно предсказывал кровавейшее обострение национального конфликта. Грянет Вторая Крымская война!

    Вопрос удалось сплавить в специальную комиссию — вернейшее средство утопить любое дело.

    Как ни секретничали опытные гешефтмахеры, шила в мешке утаить не удалось. В Крыму заволновались местные татары и немцы-колонисты, живущие там с давних лет. Лидер татарской националистической партии «Милли-Фирка» В. Ибраимов сделал решительное заявление. В качестве ответной меры Ларин сочинил письмо в секретариат ЦК РКП (б), в котором обвинил татарского лидера в буржуазном национализме. Ларина активно поддержал председатель Комиссии ЦК по антисемитизму Бухарин. В итоге В. Ибраимов оказался на Лубянке. Там с ним долго церемониться не стали и расстреляли на третий день.

    Вслед за этим ОГПУ спешно подготовило судебный процесс «63-х» (бросив в камеры цвет татарской интеллигенции). После сурового приговора началась деятельная зачистка Крыма от татар.

    Всё же кое-кому посчастливилось избежать расстрельных подвалов. Но с Крымом им пришлось расстаться навсегда. Именно той суровой зимой на Урале нашли свою постоянную прописку более 20 тысяч крымских татар.

    ВЦИК под председательством «доброго дедушки» Калинина принял специальный Закон, отдав земли Крыма «для нужд переселения». Территория, очищенная от татар и немцев, составляла 375 тысяч гектаров. На них предстояло справить новоселье 100 тысячам евреев. Это был первый этап колонизации — задел. Насчёт Одессы и Сочи было сказано: «Потом!» В складывающейся обстановке важно было «зацепиться».

    Новосёлам сильно повредила смерть Ленина. В своей клятве у гроба скончавшегося вождя Генеральный секретарь партии предложил народу и стране совершенно новую политику советского руководства. Свежий ветер перемен ощутимо почувствовался всеми. В Кремле и на Старой площади загуляли сквозняки, выдувая прежний затхлый дух. Кое-кому сделалось слишком стеснительно, неудобно. Сталина уже успели изучить достаточно: этот немногословный человек обещаний на ветер не бросал.

    Еврейское лобби в СССР прибегло к излюбленным уловкам. В продолжавшихся переговорах с «Джойнтом» была достигнута договорённость о займах. Экономика Страны Советов, и об этом знали все, крайне нуждалась в притоке свободных средств. Поступление таких средств гарантировал банк «Джойнт». Комбинация предлагалась простейшая: правительство СССР выпускает государственные облигации на обговорённую сумму займа, а финансисты США немедленно покрывают всю их стоимость. Среди влиятельных гарантов назывались имена Рокфеллера, Маршалла, Варбурга, Рузвельта, Гувера и др. Смидович, выступая на заседании Совета национальностей, утопил главный смысл комбинации в изложении технических деталей финансовой сделки. Банк «Джойнт» обязывался в течение 10 лет выплачивать по 900 тысяч долларов в год. Предусматривались и дополнительные суммы — по 500 тысяч. Условия были щадящими: по 5 процентов годовых. Выплата задолженности начиналась только в 1945 году и растягивалась до 1954 года.

    С американской стороны документ подписал Ф. Варбург.

    Смидович объявил, что первые 20 миллионов долларов уже поступили на счета Госбанка.

    Игра была, в общем-то, сделана — финансовый крючок советской стороной заглочен.

    Явное коварство сквозило в том, что ни в одном официальном выступлении ответственных лиц ни словом не упоминалось тревожное словосочетание: «Крымский проект». Но в документах этот важный термин существовал. Собственно, под него и отпускались такие деньги.

    * * *

    Одним из первых, кто уловил преступный умысел финансовых гешефтмахеров, был Киров. У себя в Ленинграде он довольно бесцеремонно истреблял сионистское подполье. Сталин поддерживал своего друга, «брата любимого». Выстрел Николаева поставил точку в начавшемся завоевании Крыма. Сворачивая свою деятельность и трусливо уползая в норы, сионисты успели организовать в Крыму всего лишь два еврейских района.

    А вскоре начались слишком «громкие» судебные процессы…

    «Крымский проект» воскрес после Победы над Гитлером. Чрезвычайно активизировался Еврейский Антифашистский Комитет (ЕАК). Распухшая от золота Америка обещала на этот раз 10 миллиардов долларов. Переговоры вёл Гарриман, посол, разведчик, хозяин пронырливой «Гаранта траст». План Сиона наложился на выселение татар из Крыма. Ответом Сталина стали преследования космополитов, расправа с деятелями ЕАК и «Дело врачей».

    История с Крымом тянулась еще много лет. Только в 1954 году (срок окончательных расчётов по давнему займу!) затаившийся троцкист Хрущёв одним росчерком пера разрубил узел: он отдал Крым Украине. Дальнейшие события показали, что в этом таился дальний и глубокий смысл.

    Сионисты, даже проигрывая с треском, никогда не отказываются от своих выверенных планов…

    * * *

    Последний год своей жизни Ленин полностью находился под управлением Крупской. Обречённо больной и совершенно беспомощный, он зависел от ухода. Ближайшими же людьми Крупской считались два «Лёвушки»: Троцкий и Каменев. Тот и другой пользовались именем вождя революции словно дубиной, сокрушая противников всех своих планов.

    Потерпев провал с организацией Израиля в Крыму, Троцкий предпринял ещё одну попытку совершить прорыв в Европу (не осознав до конца причины недавнего краха под Варшавой) и в очередной раз опозорился сам и забросал грязью репутацию молодого советского правительства.

    Свою новую авантюру председатель РВС назвал «немецким Октябрём». Основной упор делался на возможности Коминтерна.

    К тому времени (шел год 1923-й) многострадальная Германия изнемогала под бременем Версальских санкций. Победители американцы причислили и эту страну к своим трофеям и методично выкачивали из неё все оставшиеся соки. Изнемогая от голода и унижения, немцы не смели и помыслить об активном протесте: по условиям Версальской конференции им было строжайше запрещено иметь армию и флот.

    В оккупированной Германии господствовал доллар, превратив немецкие деньги в вороха ничего не стоящей бумаги.

    В этих условиях стремительно росло влияние коммунистов. Идеи национального реванша питали молодёжь и обеспечивали приток в организации свежих нетерпеливых сил.

    «Немецкий Октябрь» задумывался и как мощный фугас против ненавистного Сталина.

    Сразу после XII съезда Троцкий затворился с Зиновьевым в своём кабинете на Знаменке. Оба знали, что Ленин обречён. Успех в Германии мгновенно изменит ситуацию и в партии, и в стране. «Корявый Оська» будет выглядеть жалко со своей плохо образованной ордой презренных гоев. Его тогда можно будет вообще сбросить со счетов. Победитель имеет право на диктат.

    Первоначальная договоренность не касалась деталей. Оба лидера возлагали надежды на разветвлённую сеть Коминтерна. Само собой, в Германию следует послать надёжных и преданных товарищей. (Назывались имена Уншлихта, Ларина, Берзина, Мархлевского, Петерса.) Потребуется и человеческая масса, в этом свете уже с сегодняшнего дня начать поиски тех, кто знает немецкий язык. Возражения щепетильного Чичерина? На него имеется хорошая управа: Карахан. Да и Радек может хорошенько стукнуть кулаком!

    О том, откуда брать необходимые деньги, собеседники не тревожились: в стране только что завершилось невиданное ограбление церквей. Склады Гохрана ломились от конфискованных сокровищ.

    План подготовки «немецкого Октября» стал на повестке дня очередного заседания секретариата Коминтерна. У немецких коммунистов сильны позиции в Центральной Германии, в Саксонии и Тюрингии. Принимались в расчёт и притязания на оккупацию французами Рейнской области. Сеть нелегалов Коминтерна была раскинута по всей стране. Центрами взрыва были намечены два крупных города: Гамбург и Мюнхен. Усилия правительства раздвоятся с первых же часов, что значительно облегчит вступление в борьбу конспиративных групп в других районах.

    — Мы ошиблись в 1920 году, — заявил Троцкий. — Теперь — положение совсем иное. Германия может быть захвачена одним ударом. Из полуазиатской России мы выйдем на широкую дорогу европейской революции. Она приведёт нас к революции мировой!

    Он уже распорядился начать переброску красной конницы к границам Польши. Воспротивится Пилсудский? Плевать! Пройдём по Виленскому коридору.

    — Пульс мировой революции пора щупать штыком, — разглагольствовал Троцкий. — Я уже физически слышу шаги мировой истории. Нас ждут на Рейне!

    Для инструктажа в Москву был вызван лидер немецких коммунистов Брандлер. Его ознакомили с планом подготовки террористов. Небольшими группами они начнут убийства офицеров полиции и рейсхвера. Это сильно деморализует власти. Сил для начала революции вполне достаточно: 350 тысяч коммунистов, 11 тысяч винтовок, 2 тысячи револьверов, 150 пулемётов.

    Датой начала восстания — «Днем X» — было назначено 23 октября.

    23 сентября Троцкий выступил в «Правде». Он решил порассуждать о судьбах не только обречённой Европы (так он считал), но и всего человеческого рода.

    «Жизнь, даже чисто физиологическая, станет коллективно-экспериментальной. Человеческий род снова поступит на радикальную переработку и станет объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки».

    Вопрос о «немецком Октябре» поступил на обсуждение Политбюро. Для руководства восстанием был создан «Ревком Коминтерна»: Пятаков, Радек, Крестинский. Кроме них решено командировать в Германию Куйбышева, Рудзутака, Лозовского, Шацкина, Цейтлина, Стецкого.

    На проведение всего мероприятия отпускалось 500 тысяч фунтов стерлингов.

    Немецкие коммунисты с нетерпением ждали сигнала от «Гриши», т. е. Зиновьева, главы Коминтерна.

    Внезапно от «Гриши» пришло сообщение, что «День X» переносится. По стране помчались курьеры, сообщая новость на места.

    Стало известно, что из Москвы приезжают Менжинский, Ягода, Трилиссер. Затем к ним присоединились крупные военные: Вацетис и Тухачевский (он приехал с паспортом на имя Полянова).

    Срочно приступили к организации Германской ЧК. Руководить этим ведомством приехал некто Скоблевский (он же — Горев, Близниченко, Гельмут). Это был латыш Вольдемар Розе, участник подавления Кронштадтского мятежа, жестокий палач, которого побаивался сам Крестинский, полпред в Германии.

    В этот исключительно важный момент произошёл диковинный, трудно объяснимый сбой: о переносе «Дня X» не сообщили только в Гамбург. Восстание там началось 23 октября. Рабочие батальоны заняли несколько полицейских участков, но подверглись атаке отрядов рейсхвера. Помощи из соседних городов восставшие не получили — там готовились к выступлению 8 ноября.

    В течение трёх дней рабочие Гамбурга сражались с армией. Силы были слишком неравны. Солдаты под командованием генерала фон Секта разгромили восставших. Руководитель немецкого рабочего класса Э. Тельман успел укрыться в подполье и вскоре оказался в Москве.

    * * *

    В Мюнхене мятеж начался в назначенный день — 8 ноября. Однако восставшие ограничились тем, что маршировали по улицам города. Во главе их колонн шествовал знаменитый генерал Людендорф. Войска фон Секта быстро покончили с мятежом. Зачинщики были арестованы и преданы суду. Главарь путча оказался в Ландсбергской тюрьме.

    Звали его Адольф Гитлер.

    В том году Николай Иванович Ежов обустраивался в далёком Семипалатинске и о «германской затее» знал лишь понаслышке. Теперь же время прояснило многое. Намерение Троцкого «прыгнуть в Европу» дорого обошлось советскому государству. В подготовку мятежа вбухали всё, что удалось выскрести из церковных хранилищ. Золотой запас страны сократился до ничтожного уровня. Большой удачей можно считать бегство засланных в Германию руководителей. Арестованы были только двое: Радек и Скоблевский. Остальные вовремя улизнули. Радека поместили в тюрьму Моабит, а над Скоблевским устроили суд в Лейпциге. Палач из ВЧК был приговорён к повешению, но его удалось не то обменять, не то выкупить… Причинами скандального провала никто всерьёз не интересовался. Ну, не удалось… подумаешь! Не в первый раз!

    Козлом отпущения негласно выставили Радека. Он не справился с порученным заданием. Пустопорожний человек, он умел лишь болтать и бросать призывы. Так было и в Берлине. На митингах он пламенно провозглашал: «Мы теперь не Московия и не Совдепия. Мы — авангард Мировой Революции!» И требовал создать «единый красный фронт пролетарской революции от Волги и до Рейна!»

    «Германская затея», как теперь выяснялось, осуществлялась на двух уровнях: официальном, но потаённом, на подпольном, но известном многим. Стало известно, например, что в самом конце июля в Германию выезжали Н. Крестинский, заместитель наркома иностранных дел, и А. Розенгольц, нарком финансов. В Берлин они прибыли инкогнито, и на частной квартире имели встречу с… канцлером Веймарской республики В. Куно.

    Что за этим скрывалось?

    Зачем понадобилась такая маскировка?

    Ведь с тем же Тельманом «товарищи из Москвы» встречались почти открыто!

    Однако больше всего Ежов ломал голову вот над чем: имелись ли в те времена контакты между Гитлером и Троцким? (Должны, должны были существовать!) Иначе как объяснить, что стоило Троцкому потерять свой архиважный пост председателя Реввоенсовета, так Гитлера тут же выпустили из тюрьмы? (Хотя сидеть ему еще оставалось почти четыре года.) Такая синхронность невольно наводила на серьезнейшие подозрения!

    Положение в Германии сильно подорвало позиции Троцкого.

    А через два месяца не стало Ленина.

    Положение Троцкого становилось крайне шатким. На одном из пленумов ЦК партии слова попросил рабочий Н. Комаров. Речь его была краткой, но опасной. Он напомнил сидящим в зале, что Троцкий не имеет права называться «настоящим» большевиком. Когда он вступил в партию? Осенью 1917 года… Да и говорит ли поведение этого человека о том, что он сторонник правильного курса в государстве? Сомнительно.

    Тогда, во время пленума, Троцкий гневно выбежал из зала и демонстративно хлопнул дверью.

    Складывать оружия он не собирался. В сильную бурю чаще всего ломаются могучие дубы, слабенькие же лозинки гнутся по земле и снова выпрямляются. Троцкий посчитал, что настала пора сменить тактику борьбы. Вскоре в печати появился документ, подписанный 46 троцкистами. В нём объявлялось, что самым верным барометром партии является настроение молодёжи. Предлагалось также «вернуться к ленинским нормам партийной жизни», т. е. отменить решение X съезда о запрещении фракций, блоков и платформ. Трудности Троцкого осложнялись отсутствием повседневной связи с тем, кто направлял его действия. Многое приходилось разрешать на свой страх и риск. Постоянно сознавая себя уполномоченным сионизма в гоевской России, Троцкий решил использовать своё оставшееся влияние и законодательно закрепить положение евреев в завоёванной, но не окончательно покорённой стране.

    Он сам подготовил документ, назвав его «Декретом о самой угнетённой нации». Это был государственный закон об исключительном положении евреев в СССР. Преимущества этой нации перед всеми остальными (в первую очередь, конечно, перед русскими) касалось самых разнообразных сторон жизни: от назначений на руководящие посты до внеочередного получения квартир.

    Декрет провалился. На заседании Политбюро при голосовании не хватило всего одного голоса.

    Зато прошло предложение о создании «Комиссии ЦК по антисемитизму». Ее возглавил Бухарин.

    Осуществилась также идея Ю. Ларина (Лурье) о включении в программу для поступающих в высшие учебные заведения обязательного экзамена по антисемитизму.

    При этом не следует забывать, что в центре Москвы, в Псковском переулке, работал хорошо сколоченный аппарат Центрального Комитета Еврейской коммунистической партии (одна из составных частей Коминтерна). Эта партия имела низовые организации во всех крупных учреждениях (особенно в наркоматах), выпускала газеты и журналы на идиш, издавала массу книг.

    Город Гатчина тогда всё ещё назывался Троцком…

    Достаточно изучив Троцкого, Иосиф Виссарионович выбрал правильную тактику. Таких, как Троцкий, не надо ни удерживать, ни подталкивать — они сами выкопают себе яму и свалятся туда с позором.

    Сталина возмутила гнусная попытка Троцкого использовать в своих шкурных интересах даже саму смерть Ленина (хотя все знали о том, под каким влиянием Троцкого находился вождь партии в период своей болезни). Всерьёз обеспокоенный возраставшей к нему ненавистью, Троцкий вдруг объявил, что основная вина за «издержки Великого Октября» полностью лежит на основателе большевистской партии. «Ленин несёт полную ответственность и за революцию, и за „красный террор“, и за гражданскую войну. И будет её нести во веки веков!»

    Разгром

    После смерти Ленина удалось создать Комиссию ЦК партии для ревизии военных дел. Её возглавил Куйбышев.

    Комиссия вскрыла, что Троцкий, маскируясь интересами народного хозяйства, стремительно уничтожает нашу армию. Численность её рядов уже сократилась в десять раз! С другой же стороны, вместо боевых полков и дивизий он исподволь формирует воинские части по национальному признаку: латышские, татарские, грузинские, еврейские. Эта подлая затея Троцкого не оставляла никаких сомнений: незадачливый диктатор готовится к войне с русским народом, рассчитывая опереться на взрыв национализма.

    Многочисленные сторонники Троцкого мгновенно уловили, какие тучи собираются над головой их кумира.

    В те времена В. А. Антонов-Овсеенко возглавлял Главное Политическое Управление Красной Армии. Нисколько не маскируясь, он громогласно заявил:

    — Если тронут Троцкого, на его защиту встанет вся Красная Армия!

    Это была открытая угроза всем, кому диктатор с клочковатой бороденкой стал поперёк горла. Троцкисты говорили с партией и народом с позиции силы.

    Положение создалось критическое, угрожающее.

    Иосиф Виссарионович присматривался к своему окружению, выбирая человека, способного обуздать обнаглевших негодяев.

    В эти дни от Ворошилова шли письмо за письмом. Клим находился в Ростове, командовал войсками Северо-Кавказского военного округа. Издёрганный невыносимой обстановкой в армии, он просил отпустить его на «гражданку». Ему хотелось поехать в Донбасс, на хозяйственную работу.

    «Ах, Клим, Клим! Неужели совсем ослеп? Не отдадим мы нашу армию всяким Овсеенкам и Дубовым, Гамарникам и Фельдманам!»

    Ворошилов был человеком верным, однако авторитета ему не хватало. Иосиф Виссарионович вызвал с Украины М. В. Фрунзе.

    Старый большевик-подпольщик, приговорённый царским судом к смертной казни, Фрунзе, во-первых, обладал мощным влиянием в армии, а, во-вторых, находился на ножах с Троцким.

    Как и Сталина, партия посылала Фрунзе на самые ответственные участки фронта. И везде у него начинались столкновения с председателем РВС. Война — занятие серьёзное, и Михаил Васильевич не выносил опереточных приёмов Троцкого. Разгневанный диктатор, угнетая строптивого военачальника, опускался до настоящей низости. Однажды по его распоряжению поезд Фрунзе, прибывший в Москву из Средней Азии, окружили части особого назначения и подвергли унизительному обыску. Искали, как потом выяснилось, золото и драгоценности, якобы похищенные в Бухаре, во дворце эмира.

    Очищая аппарат Реввоенсовета от троцкистов, Фрунзе первым делом убрал многолетнего и непотопляемого Склянского. Слетели с насиженных мест и другие приспешники диктатора. Своим заместителем Михаил Васильевич захотел видеть легендарного героя гражданской войны Г. И. Котовского.

    Далеко идущие цели преследовало и создание в Москве «придворной» пролетарской дивизии с хорошо подобранным комсоставом. Казармы пролетариев разместили в самом центре Москвы и с таким расчётом, чтобы они прикрывали Кремль с трёх сторон.

    Что скрывалось за последней акцией Троцкого, вдруг выступившего с прямо-таки людоедской речью на XIII съезде партии?

    Ежов считал, что на такой самоубийственный поступок диктатор решился самостоятельно. Никакой ХОЗЯИН не мог дать санкции на подобное саморазоблачение.

    Всё говорило о том, что почва ускользает из-под ног кровавой марионетки, не справляющейся со своими международными обязательствами.

    * * *

    XIII съезд партии собирался в крайне напряженной обстановке.

    Сказывалась недавняя смерть Ленина. Невыносимы становились и результаты преступного хозяйничанья троцкистов. В стране торжествовал НЭП, продолжалось обнищание трудящихся, росло возмущение народа наглой роскошью нуворишей.

    По мнению троцкистов, России следовало придерживаться своего пути развития. Они настаивали на так называемой «товарной интервенции», предлагая закрыть все собственные предприятия, а необходимые товары закупать у зарубежных производителей. Они считали, что свободная внешняя торговля создаст в стране здоровую конкуренцию и послужит мощным толчком для развития товарооборота. Кое-что им уже удалось осуществить: год назад Пятаков, заместитель председателя ВСНХ, своим приказом увеличил розничные цены с целью, как он подчеркнул, получения наибольшей прибыли. Итоги этого авантюрного новшества были катастрофическими: мгновенно сократилась покупательная способность населения и настал «кризис сбыта», возросла инфляция и участились задержки заработной платы, предприятия стали понемногу закрываться, выбрасывая на улицу массы безработных.

    Иосиф Виссарионович к тому времени пришёл к выводу, что с такими, как Пятаков, спорить бесполезно, их следует безжалостно разоблачать как заматерелых контрреволюционеров. Ввязываться с ними в спор — всё равно что стричь грязную свинью: много вони и нечистот, а шерсти никакой. Они ж привыкли к болтовне! С какой стати подхватывать их правила игры? Нет, нам некогда заниматься безудержной болтовнёй. Партия настраивалась на большую созидательную работу. Прежде всего требовалось восстановить разрушенную промышленность, а для этого необходимо максимально ограничить частный капитал. Из деревни следовало решительно изгнать ростовщика и помочь развитию кооперации. Серьёзного внимания требовали и насущные вопросы партийного строительства.

    Сейчас, перебирая давние документы, Николай Иванович Ежов приходил к выводу, что фронт троцкистов ощущал угрозу своему существованию и, собрав силы, пытался переломить настроение не столько в партии, сколько в народе. Все заявления троцкистов, имеющих влияние и власть, печатались в «Правде» и носили угрожающий характер.

    К. Радек:

    «Мы не можем молча следить за тем, как подрываются силы борца, являющегося мечом Октябрьской Революции. Хватит бесчеловечной игры со здоровьем и жизнью тов. Троцкого!»

    В. Антонов-Овсеенко:

    «Так не может долго продолжаться. Остаётся одно — апеллировать к крестьянским массам, одетым в красноармейские шинели, и призвать к порядку зарвавшихся вождей!»

    Л. Троцкий:

    «Перед уходом я хлопну дверью на весь мир. Тем, кто нас заменит, придется строить на развалинах, среди мёртвой тишины кладбища».

    В такой тревожной обстановке началась работа очередного съезда партии.

    С отчётным докладом, как и на предыдущем съезде, выступил Зиновьев. Он вышел на трибуну при гробовом молчании зала. Несколько хлопков его сторонников прозвучали как вызов траурному настроению.

    Когда объявили выступление Троцкого, зал замер. Наступил самый кульминационный момент. В походке Троцкого, в выражении его физиономии сквозила значительность.

    Председатель Реввоенсовета считался признанным оратором. Не обманул ожиданий он и на этот раз. Однако от его слов делегатов продирал мороз по коже.

    Как видно, греясь несколько месяцев на сухумском солнышке, теряющий власть диктатор до краёв налился яростью.

    По обыкновению выворачивая жирные мясистые губы, Троцкий нарочито железным голосом чеканил свою хорошо продуманную программу. Волосы на его голове стояли дыбом, глаза сверкали.

    — …Необходимо разобраться в положении дел в рядах нашей партии. К сожалению, там находится ещё много таких слюнявых интеллигентов, которые, как видно, не имеют никакого представления, что такое революция. По наивности, по незнанию или по слабости характера они возражают против объявленного партией террора. Революцию, товарищи, революцию социальную такого размаха, как наша, в белых перчатках делать нельзя! Прежде всего это нам доказывает пример Великой Французской революции, которую мы ни на минуту не должны забывать.

    Каждому из вас должно быть ясно, что старые правящие классы своё искусство, своё знание, своё мастерство управлять получили в наследство от своих дедов и прадедов, и это часто заменяло им и собственный ум, и способности.

    Что можем противопоставить этому мы? Чем компенсировать свою неопытность? Запомните, товарищи, — только террором! Террором последовательным и беспощадным! Уступчивость, мягкотелость история никогда нам не простит. Если до настоящего времени нами уничтожены сотни и тысячи, то теперь пришло время создать организацию, аппарат, который, если понадобится, сможет уничтожать десятками тысяч. У нас нет времени, нет возможности выискивать действительных, активных наших врагов. Мы вынуждены стать на путь уничтожения, уничтожения физического, всех классов, всех групп населения, из которых могут выйти возможные враги нашей власти.

    Предупредить, подорвать возможность противодействия — в этом и заключается задача террора, — он перевёл дух, тронул горло и, вскинув голову, продолжал:

    — Есть только одно возражение, заслуживающее внимания и требующее пояснения. Это то, что, уничтожая массово, и прежде всего интеллигенцию, мы уничтожаем и необходимых нам специалистов, учёных, инженеров, докторов. К счастью, товарищи, за границей таких специалистов избыток. Найти их легко. Если будем им хорошо платить, они охотно приедут работать к нам. Контролировать их нам будет, конечно, значительно легче, чем наших. Здесь они не будут связаны со своим классом и с его судьбой…

    Гнетущая, мертвенная тишина господствовала в зале, когда этот безжалостный палач деловито излагал свою кровавую программу. Прижухли даже его самые ретивые сторонники. Троцкий явно потерял ощущение реальности. Обстановка и в стране, и в партии сильно изменилась. Измученный народ хотел работать, а не заниматься взаимоистреблением, без конца и края углубляя революцию.

    В этой страшной речи Троцкий весь — жестокий, пустой и неумный, дутая фигура, вспучившаяся словно пузырь на нечистотах великого общественного катаклизма.

    Палаческая речь председателя РВС сплотила не только сталинских сторонников, но и перетянула на их сторону всех колеблющихся.

    Съезд постановил сделать упор не на закупках товаров за рубежом (финансирование чужой промышленности), а на собственном их производстве. При этом следовало решительно забыть о паразитарной прибыли лавочников, а обратить внимание на обеспечение народа не только добротными товарами, но и дешёвыми одновременно. Социалистической республике не пристало наживаться на грабеже своих граждан!

    Собственно, ради этого Ленин и похоронил капитализм!

    * * *

    Первым итогом партийных решений было резкое снижение цены на промышленные товары. Чудовищные «ножницы» в стоимости продуктов сельского хозяйства и городской промышленности исчезли. Деревня отреагировала мгновенно, устремившись со своими продуктами в города.

    Оживление торговли ударило в первую очередь по оппозиции. Троцкисты, едва заходила речь об улучшении условий жизни гоев, презрительно кривили губы: а разве при царе они жили лучше?

    Зинаида Гиппиус, человек умный и злой, успевшая уехать из России, так отозвалась на эту людоедскую программу революционного обер-палача:

    «Кровь несчастного народа на вас, Бронштейны, Нахамкесы, Штейнберги, Кацы. На вас и на детях ваших!»

    Пройдёт совсем немного времени, и Сталин от имени всего несчастного народа предъявит убийцам и насильникам жестокий счёт.

    После скандального выступления на XIII съезде Троцкий сообразил, что следует сыграть на опережение. Не дожидаясь персонального разбора, он внезапно подал заявление с просьбой освободить его от должности председателя Реввоенсовета. Следует признать, что решение было своевременным и правильным: лучше уйти самому, нежели быть снятым. Постов в руководящих верхах достаточно. Добровольно сложив с себя важнейшие обязанности, он сохранил репутацию, а вместе с нею и свободу маневра.

    Складывать оружия он по-прежнему не собирался.

    Михаил Васильевич Фрунзе, сменив Троцкого, принял тяжёлое наследство. Штаты военного ведомства распухли до 20 тысяч человек, причём половина из них приходилась на обслугу. Троцкий превратил Реввоенсовет в свою личную крепость, хорошо укреплённую и весьма удобно обустроенную.

    С приходом Фрунзе на старинной московской Знаменке повеяло ветром решительных перемен. На командные посты стали выдвигаться комдивы и комбриги легендарной Первой Конной армии. Эти выдвиженцы всегда были ненавистны Троцкому, а видеть аршинные усищи бывшего вахмистра Будённого ему было вообще невмоготу. Тем же самым отвечал Троцкому и Будённый. Прославленный командарм не мог простить этому палачу чудовищной расправы над 6-й кавалерийской дивизией, когда 270 бойцов и командиров были арестованы и расстреляны из пулемётов.

    * * *

    Одним из заместителей Фрунзе стал Григорий Иванович Котовский. В последнее время он командовал кавалерийским корпусом. Штаб корпуса находился на Украине, в Умани.

    Таких замечательных людей, как Котовский, выковала русская революция. Дворянского происхождения и хорошего образования, он с детских лет знал языки: французский, немецкий, румынский и еврейский (идиш). Заразившись анархизмом, Григорий Иванович создал отряд боевиков и стал народным мстителем. Его имя гремело по всему югу России, наводя ужас на крупных помещиков. Его арестовали, приговорили к каторжным работам, он бежал и снова стал во главе лихого и бесстрашного отряда. Последний арест едва не закончился трагически — его приговорили к повешению. Спасла Котовского революция. Легендарная слава сделала его кумиром развесёлой Одессы. Известный поэт В. Коралли посвящал ему стихи, знаменитый Л. Утёсов связал с его именем свою «Песню об Одессе»… В годы гражданской войны Г. И. Котовский стал командовать кавалерийской бригадой, был награждён несколькими орденами Красного Знамени.

    В августе 1925 года, готовясь к переезду в Москву, Котовский отдыхал под Одессой, в Чебанке. С ним находилась жена, Ольга Петровна.

    Внезапно из Умани пожаловал незваный гость, носивший странную фамилию Майорчик-Зайдер. С Котовским его связывало давнее знакомство. В дни своей революционной молодости Григорий Иванович возглавлял боевую организацию в одесском подполье. Зайдер в то время был содержателем публичного дома. В этом заведении у Котовского находилась одна из тайных явок… После гражданской войны Зайдер отыскал прославленного комбрига. Он рассчитывал стать при нём «своим человечком». Котовский назначил Зайдера директором сахарного завода (в обширнейшем подсобном хозяйстве корпуса)… Свой приезд в Чебанку Зайдер объяснил желанием помочь в сборах и хлопотах. Жена Котовского готовилась стать матерью.

    В канун отъезда, 20 августа, в ранних сумерках у ворот дачи раздался выстрел. Ольга Петровна выбежала из дома и увидела мужа, лежавшего на земле. Зайдер не пытался скрыться и дал себя арестовать. Свой поступок он объяснил мужской ревностью — с ним в Чебанку приехала одна из девиц бывшего заведения, ставшая его женой.

    Хоронили Котовского на родине, в Молдавии. Это были всенародные похороны. Будённый возглавлял военную делегацию из Москвы. Он произнёс над могилой героя пламенную речь. Не слишком искушённый в дипломатии, Семён Михайлович открыто пригрозил тем, кто направлял шкодливую руку ничтожного Зайдера.

    Сталин отозвался на гибель Котовского так:

    «Это был храбрейший среди наших скромных командиров и скромнейший среди храбрых».

    Как и горячий Будённый, Иосиф Виссарионович не сомневался, что настоящие убийцы сами не стреляют. Они лишь намечают жертвы — заказывают убийства.

    Убийцу Котовского, Майорчика-Зайдера, судили в Одессе. Любопытно, что в тот же день и в том же здании губернского суда проходил ещё один процесс — судили бандита, убившего зубного врача. Бандит получил расстрел. Зайдера же приговорили к 8 годам тюрьмы.

    Своё наказание Зайдер отбывал в Харькове, на Холодной горе. Через два года его освободили. Он устроился там же, в Харькове, сцепщиком вагонов.

    Группа старых котовцев во главе с командиром эскадрона Григорием Вальдманом (кавалером трёх орденов Красного Знамени) приехала в Харьков. Они убили Зайдера. Тело убитого бросили под проходивший товарняк.

    Свой поступок котовцы объяснили местью за любимого комбрига.

    Однако с убийством Зайдера исчезла последняя надежда узнать, что скрывалось за столь внезапным и загадочным устранением Котовского.

    Фрунзе никак не мог поверить в бытовые причины гибели Котовского. Он потребовал доставить ему все документы, связанные с расследованием этого странного убийства. Горячо принялся за дело, но, к сожалению, не успел: его чуть ли не насильно положили на операционный стол…

    Имена Котовского и Фрунзе пополнили печальный мартиролог военачальников, чья преждевременная смерть таила массу неразгаданных секретов: Думенко, Миронов, Щорс, Киквидзе, Боженко, Богунский и др.

    Убийство Котовского и гибель Фрунзе обещали кровавое продолжение внутрипартийной борьбы.

    * * *

    Сознавал ли Сталин надвигавшуюся опасность? Нет, до конца не сознавал. (Он посетил Фрунзе уже после операции, задержался в больничной палате и не вынес убеждения в преступном умысле.)

    В его высказываниях продолжала сквозить одна озабоченность неважным состоянием хозяйства. В частности, Иосиф Виссарионович не признавал полезности НЭПа, считая, что в итоге НЭПа страна получила возросшую преступность, падение нравов и коррумпированность чиновников.

    Поразительная задиристость сторонников Троцкого питалась тем, что они постоянно чувствовали поддержку из-за рубежа. Оттуда за их судьбой следили и обещали не оставить в обречённом одиночестве.

    В соседней Финляндии (поближе к границам) внезапно обнаружилась организация под названием «Русский национальный комитет». Возглавляли её А. Гучков (он же — Лурье) и Д. Пасманник. Комитет располагал значительными средствами для подрывной работы на территории сопредельных государств. Как бывший военный министр Временного правительства, Гучков охотно поддерживал разговоры о неизбежности военного переворота в СССР.

    Из тихой Австрии вдруг подал голос старинный ненавистник России Карл Каутский. Этот прямо призвал граждан СССР к вооружённой борьбе с советской властью. Он пообещал, что повстанцы непременно получат действенную помощь европейской социал-демократии (Финляндии, Литвы, Польши, Балканских стран). Вправе они также рассчитывать и на классовую поддержку профсоюзов США.

    Между тем приближалась 10-я годовщина Великого Октября. Страна готовилась встретить первый «круглый» юбилей высокими трудовыми достижениями.

    Готовилась к этой дате и оппозиция.

    9 июня на Ярославском вокзале торжественно провожали И. Смилгу. Сняв с высокого московского поста, его «бросали на низовку» — назначили директором банка в Хабаровск. Из Ленинграда примчался тамошний затворник Зиновьев. У вагона возник стихийный митинг. Неудачника Смилгу все дружно утешали: ничего, скоро вернётесь! Намекали на близкие перемены в руководстве. Затем Троцкий и Зиновьев на руках внесли Смилгу в вагон.

    10 июня в Варшаве был застрелен П. Л. Войков (Пинхус Вайнер), посол СССР. Это была месть за убийство царской семьи. Именно Войков-Вайнер раздобыл 175 литров серной кислоты, чтобы уничтожить трупы расстрелянных. Стрелял в посла эмигрант-белогвардеец. В ответ на это убийство на Лубянке были расстреляны 20 заложников «монархистов», в их числе князь Павел Долгоруков.

    В эти дни выступления Троцкого отличаются особенной озлобленностью. Он «поливает» не только «примитивность русского крестьянства», но скептически отзывается и о культурных возможностях «этого народа». Он утверждает: «Вся русская наука есть искусственный продукт государственных усилий, искусственная прививка к естественному стволу национального невежества».

    В конце октября собрался очередной пленум ЦК партии. Зиновьеву, вылезшему на трибуну, не дали говорить. Его прогнали криками: «Долой!» Всё же он успел выкрикнуть:

    — Или вы дадите нам выступить, или вам придётся посадить нас в тюрьму!

    Ответом был дружный хохот зала.

    Накал взаимной ненависти достиг предельного градуса, когда на трибуне появился Троцкий. У всех ещё звучала в ушах его недавняя речь на съезде, воспевающая самый тотальный террор. И вот он вылез снова. Своё выступление неистовый расстрельщик начал так:

    — Каждый честный партиец…

    Голос его потонул в общем гвалте. Ярославский схватил папку с документами пятилетнего плана и запустил её в голову Троцкого. Тот ловко увернулся. Кубяк бросил в него пустой стакан. Шверник — какую-то книгу. Несколько человек из зала подбежали к трибуне и стали стаскивать Троцкого. Возникла безобразная свалка.

    На следующий день оппозиция подала жалобу в секретариат ЦК.

    В поддержку оппозиции высказалось несколько рабочих коллективов столицы: завод «Манометр», фабрика «Красная оборона», завод им. Ильича. Началось распространение листовок с речью Раковского, которому не дали выступить на пленуме.

    Раздражённые постоянными провалами, троцкисты всё ещё считали, что у них достаточно сил сломить крепнущую власть ненавистного Сталина. На свет появилась «Программа 83-х», документ, подписанный большой группой старых большевиков, представителей «ленинской гвардии».

    Лишившись главного военного поста, Троцкий сохранил за собою множество других: он остался членом Президиума ВСНХ и председателем электротехнического управления этого учреждения, кроме того он возглавлял Главный концессионный комитет. Не вывели его и из членов Политбюро.

    Своего верного Склянского он засунул руководителем «Главсукно» и тут же командировал его туда, откуда семь лет назад сам тронулся на покорение России: в США. С кем там встречался заместитель Троцкого — неизвестно. Внезапно пришло известие, что он утонул. Троцкий употребил всё своё влияние, чтобы тело утопленника доставили в Москву и похоронили на Новодевичьем кладбище.

    Загадочная смерть Склянского дала повод наиболее ретивым троцкистам подать негодующие голоса:

    «Нельзя расшвыривать кадры партии, её основной капитал».

    «Кем заменят опыт таких ветеранов, как Троцкий, Смилга, Муралов, Бакаев, Лашевич, Мрачковский, Путна, Примаков?»

    Они снова затевали затяжную склоку, намереваясь навязать партии вместо конкретных дел безудержную говорильню.

    * * *

    Ранней осенью 1927 года в лесу под Москвой состоялась встреча избранных деятелей оппозиции. Приглашены были немногие. Речь к собравшимся держал Лашевич. Он подчеркнул, что строительство социализма в одной стране решительно расходится со стратегическими планами «старой ленинской гвардии». Он выдвинул лозунг для работы с молодёжью: «Назад к Ленину!» В сильных выражениях Лашевич потребовал сплочения рядов и мужества и предложил провести сбор средств для борьбы со Сталиным. Взносы предлагались небольшие, делалось это скорей всего для круговой поруки. Лашевич обнадёжил, что в ближайшие дни решится вопрос с печатанием пропагандистских материалов: начнёт работать подпольная типография.

    В Лондоне британская полиция внезапно совершила налёт на контору советской организации «Аркос». Налётчики орудовали грубо, взламывали сейфы.

    После этого правительство Великобритании объявило о разрыве дипломатических отношений с СССР.

    В Китае Чан Кайши совершил кровавый переворот.

    Богатейший англо-голландский промышленник Детердинг соблазнил Манташева громадным кушем и приобрёл у него нефтяные месторождения на Кавказе. Недавно Детердинг отправился в Германию для встречи с героем Брест-Литовска генералом Гофманом.

    Промелькнуло сообщение, будто Гучков, находясь в Финляндии, отправил конфиденциальное письмо генералу Врангелю. «Чёрный барон» немедленно направился на Балканы и стал проводить смотры своих воинских частей.

    Кажется, попахивало переворотом, подобным тому, который совершил прошлым летом Пилсудский в Польше.

    И настоящим благовестом для оппозиции грянула статья в лондонской газете «Монинг пост»:

    «Через несколько месяцев Россия обратится к цивилизации, но с новым и лучшим правительством… С большевизмом в России будет покончено ещё в текущем году, и как только это случится, Россия откроет свои границы для всех!»

    Обречённым, жалким казался деятелям оппозиции «корявый Оська» (так они называли Сталина в своём кругу). Не устоять ему перед таким напором, не усидеть в своём высоком кресле!

    * * *

    Пасмурный день 7 ноября скрашивался обилием кумачового убранства улиц и площадей Москвы. Привычный праздник в этом году носил особенный характер: отмечалось первое десятилетие Великого Октября.

    Сталин в окружении соратников находился на трибуне Мавзолея. Внизу по площади текла река радостных демонстрантов. Гремела музыка. Мужчины поднимали на руках детишек. Красный цвет заливал всё огромное пространство площади. На громадных плакатах, плывущих над головами демонстрантов, изображены толстые изломанные линии — показатели неудержимого роста и цифры, цифры, цифры. В такой счастливый день каждому москвичу хотелось похвалиться успехами родного предприятия.

    Внезапно на ступенях Мавзолея возникла схватка. Охрана с кем-то боролась. Наверх прорвался человек в военной форме и устремился к Сталину. В руке он держал нож. Охранник бросился к нему и получил удар ножом в руку. На военного кинулись, свалили с ног, обезоружили.

    А людской поток внизу на площади пел песни, размахивал флажками. Продолжала греметь праздничная музыка.

    Нападавших было трое: Яков Охотников, Аркадий Геллер и Владимир Петренко. Они учились в Академии им. Фрунзе. Пропуск на Красную площадь им выдал начальник Академии Р. Эйдеман.

    Одновременно с «мавзолейной заварушкой» в нескольких районах Москвы на улицах появились небольшие отряды молодёжи. Они несли лозунги: «Долой Сталина!», «Да здравствует товарищ Троцкий!», «Руки прочь от ленинской партии!» На Миусскую площадь примчался на автомобиле сам Троцкий. Молодые люди принялись его качать. Троцкий выступил с горячей речью, назвав молодёжь «верным барометром партии». Неистово сверкая пенсне, он пламенно выбросил руку в сторону Кремля. «Выполним заветы Ленина!» — прокричал он сорванным голосом.

    Замысел оппозиции копировал события февраля 1917 года. Тогда именно уличные беспорядки привели к царскому отречению. На этот раз все расчёты были на молодёжь. Захватив улицы праздничной Москвы, молодые люди должны были парализовать центральную власть. Центром событий в Москве стала квартира Смилги в доме на углу Тверской и Охотного ряда. На балконе перед собравшейся толпой стояли и говорили речи Преображенский, Мрачковский, Гинзбург, Мдивани и Альский. Толпа держала плакаты: «Мы за ленинский, а не за сталинский ЦК!» Внезапно подвалили демонстранты с Красной площади и смешались с толпой под балконом. В ораторов наверху полетели камни, палки. Несколько человек с улицы стали ломиться в дверь квартиры Смилги.

    Сам Троцкий день напролёт носился на машине по Москве, обращаясь с речами к каждой группе возбуждённой молодёжи.

    Массово-пролетарского выступления не получилось. Путч, словно костёр из сырых дров, дымно почадил и к вечеру погас.

    В Ленинграде путчисты были настроены более решительно. Колонна молодёжи направилась к Дворцовой площади с плакатами: «При штурме Смольного пленных не брать!» Вскоре кто-то бросил бомбу в Дом политпросвещения…

    * * *

    Самым серьёзным последствием несостоявшегося путча было самоубийство А. Иоффе, самого близкого друга Троцкого. Они дружили с детских лет. Отец Иоффе владел большой паровой мельницей в Симферополе, отец Троцкого занимался ссыпкой зерна. Иоффе, любитель тонких вин и сигар, домогался от своего друга высокого поста. Ему хотелось стать наркомом иностранных дел (после Брестского мира). Троцкий никак не хотел обижать Чичерина. Вот разве наркомом РКИ? А Сталина перевести в другое место… Троцкий обещал другу «разобраться» после ноябрьских событий… Страдая от тяжёлой наследственности, Иоффе лечился входившим в моду психоанализом. Последний раз он прожил за границей почти два года. Вернувшись, потребовал валюту на крайне дефицитные лекарства. «Необходимо беречь старую ленинскую гвардию!»

    После скандального провала путча он впал в панику и принял яд. Троцкому он послал предсмертное письмо: «Умираю с уверенностью, что недалёк тот момент, когда Вы опять займёте подобающее Вам место в партии».

    Похороны Иоффе вылились в шумную демонстрацию. Сначала состоялся митинг у здания Наркомата иностранных дел на Лубянке, затем толпа двинулась на кладбище. Над гробом самоубийцы выступали Троцкий, Радек, Муранов, Зиновьев, Каменев, Чичерин. Особенно резкими были речи Троцкого и Зиновьева. Оба, не выбирая выражений, поносили Сталина.

    Сразу после похорон Зиновьев уехал в Ленинград и там заперся на даче.

    Троцкого выселили из Кремля, и он поселился на квартире своего друга А. Белобородова, на ул. Грановского.

    XV съезд партии принял решение исключить из партии 75 сторонников Троцкого и Зиновьева, а 30 человек выслать из Москвы. Разгромленная оппозиция отправилась в самые отдалённые города страны. Местом ссылки Троцкого была избрана Алма-Ата.

    Обосновавшись на краю света, в Семиречье, Троцкий продолжал бешеную деятельность. Во все концы страны летели телеграммы, посылались письма, бандероли. Троцкий поддерживал в своих сторонниках боевитый дух. «Мы ещё понадобимся партии. Сталин сам нас позовёт!» Рядом с ним работал его старший сын Лев Седов, ставший чрезвычайно ловким конспиратором. На плечи сына недавний диктатор возложил исполнение самых деликатных поручений.

    Алма-Ата превратилась в некий центр, где пульсировала основная мысль заговора. По Москве шептались: «Лев Давидович считает…», «Лев Давидович настаивает…» Те из троцкистов, кому удалось не попасть в ссылку и усидеть на месте, принимались потихоньку выполнять указания своего высланного лидера.

    Песчинки скрытного вредительства подсыпались в буксы разгонявшегося поезда индустриализации. Если Сталин настаивал на рентабельности за счёт снижения себестоимости производства, то троцкисты, как бы в пику, ратовали за прибыль путём неуклонного повышения оптовых и розничных цен. Бухарин, как «специалист по прогрессу», изобрёл закон «падения темпов с нарастанием объёмов производства». Это обрекало советскую промышленность на «экономически выверенное», а следовательно, «вполне законное» сокращение того умопомрачительного прироста, чему так завидовал весь мир.

    Поскольку страна работала в «крестьянском режиме», экономя каждую копейку и расчётливо вкладывая её в самое важное, самое необходимое, троцкисты умело проталкивали тупиковые проекты, начиная и не доводя до завершения крупные дорогостоящие сооружения. Количество обременительной «незавершёнки» росло год от года. Это была тонкая, искусная работа, основанная на радостном порыве масс к скорейшему построению социализма. Люди с песней воздвигали строительные леса и ведать не ведали, что им дадут лишь заложить фундамент и возвести наполовину стены, а затем вдруг не станет средств, финансирование прекратится и затраченные миллионы повиснут на шее и без того скудного бюджета мёртвым капиталом.

    Любопытные методы вредительства вскрыло знаменитое «Шахтинское дело».

    Оказывается, находились люди (их называли — спецы), которые самым подлым образом скрывали сведения о ценных пластах и направляли рабочие бригады на худшие участки, а когда шахтёры и там выполняли по нескольку норм в смену, спецы принялись организовывать обвалы и затопления, портили вентиляцию и создавали помехи в снабжении продовольствием. Гнусность этих искусственных помех заключалась в том, что спецы уверяли, будто такова хозяйственная политика большевиков. Омерзительных вредителей удалось схватить за ушко и выволочь на солнышко.

    Гнев трудящихся был неописуем. Ах, твари! И без вас невыносимо трудно, а тут ещё… Нет чтобы помочь!

    Серго Орджоникидзе на совещании в Наркомтяжпроме, разъясняя сволочную тактику спецов, призвал рабочих устанавливать свой контроль — экономический, технологический, политический, научный — причём не только над всей массой «реваншистов-трестовиков», но и над членами райкомов, обкомов, хозяйственных «начальников». Терпение Сталина наконец лопнуло. Вопрос о высылке Троцкого из страны обсуждался на Политбюро. Решительно возражали Рыков, Бухарин, Томский. Чувствительный Бухарин даже заплакал. Однако решение всё же было принято. Троцкий уезжал в Турцию, к человеку, которого в своё время также опекал Парвус, — к Ататюрку.

    Оставшиеся в стране троцкисты получили распоряжение: каяться, признавать свои ошибки, разоружаться. Выпросив прощение, пролезать на важные посты и ждать руководящих указаний. Эти люди требовались для напора на советский режим изнутри.

    Выслав Троцкого за рубеж, советское правительство очистило атмосферу в стране, но укрепило легион ненавистников СССР. Против Страны Советов стал формироваться единый фронт от Чемберлена до Троцкого.

    Троцкий, как и в Алма-Ату, забрал с собой в Турцию весь свой огромный и очень ценный архив.

    С головы кровавого расстрельщика не упало и волоса…

    Проиграв неторопливому Сталину по всем позициям, Троцкий отправился в новое изгнание.

    Теперь ему до конца жизни оставалось одно-единственное: злобиться, искать сообщников и затевать интриги, заговоры…

    * * *

    А в декабре 1929 года И. В. Сталин отметил свой полувековой юбилей.

    Дата переломная: лучшие годы жизни остались позади.

    Для обыкновенного человека в таком возрасте наступает спокойное и заслуженное наслаждение достигнутыми успехами, почёт, любовь и уважение родных и близких. Жизнь течёт размеренно, без потрясений.

    Совсем иначе складывалась жизнь у Генерального секретаря.

    Избавившись от ненавистного врага, гауляйтера Сиона, всаженного в советскую систему кознями Соединённых Штатов, Иосиф Виссарионович всего лишь приближался к свершению своих самых великих дел.

    Побежден Троцкий, но оставался Гитлер.

    Уверенно набирала мах индустриализация, но продолжало прозябать сельское хозяйство.

    В дни сталинского юбилея в стране впервые появились его красочные плакатные портреты.

    Партия, народ, страна признали его своим Вождём.

    По острию ножа

    В ненастный день ранней московской весны, когда занудный дождь сменяется мокрым снегом, в Мавзолей Ленина вступил промокший человек, незаметно достал из-под пальто обрез ружья и выстрелил в сверкающий саркофаг покойного вождя. Сделалась сумятица, охрана сбила человека с ног, скрутила ему руки и уволокла.

    В тот же день на стол Поскрёбышева легло донесение Паукера, начальника оперативного отдела ОГПУ. К донесению было приложено письмо стрелявшего — его нашли в кармане арестованного. Аккуратный до педантичности Поскрёбышев положил донесение с письмом в красную папку для самых важных документов.

    Иосиф Виссарионович, пробежав глазами донесение чекиста, стал внимательно читать письмо.

    Стрелявший злоумышленник, Митрофан Никитин, работал в совхозе «Прогресс», в Подмосковье. Уже немолодой, 46 лет, он объяснял свой поступок желанием обратить внимание партийного руководства на отчаянное положение народа. Вчитываясь, Сталин несколько мест отчеркнул красным карандашом.

    Впечатление от письма осталось раздражительное. Липа! Самая обыкновенная прокламация, листовка, причём фальшивая, злобная, несправедливая. Создавалось впечатление, что письмо сочинялось не теперь, а года два назад. «Люди от истощения, от голода падают и мрут, как мухи… Завтра ещё хуже жизнь будет, чем сегодня». Да, было. Но именно сейчас положение выправилось настолько, что с нового 1935 года намечено отменить карточную систему. О каком голоде, о каком ухудшении речь?

    Следующие строки с головой выдавали надежды тех, кто сочинял письмо и посылал этого недоумка на преступление. «Российский социализм очень, очень много принесёт бедствия народу… Неужели наши правители, засевшие в Кремле, не видят, что народ не хочет такой жизни? Опомнитесь, что вы делаете? Как необходимость, в первую очередь требуется разрушить плохой фундамент!»

    Вот, вот, наш социализм им прямо в горле стал!

    В заключение подмосковный Митрофан напыщенно восклицал: «Я с радостью умираю за народ. Да здравствует истинная свобода!»

    Трескотня… Уши сочинителей прямо-таки торчат. Дескать, Сталин плохой, а вот мы были хорошие. Посадите нас снова и сразу увидите, как станет хорошо!

    В верхнем углу листка Иосиф Виссарионович пометил: «Мой архив. И. Ст.»

    Он попытался заняться текущими делами, однако не смог: происшествие в Мавзолее не выходило из головы. Прогремевший выстрел был запоздалой реакцией потерпевших поражение в борьбе за советскую деревню. Эта борьба носила название «коллективизации сельского хозяйства», её программа была принята на XV съезде партии. Съезд собрался через несколько недель после путча Троцкого и продемонстрировал окончательную победу сталинского курса.

    * * *

    Российская действительность в XX веке являла картины разительного контраста между городом и деревней.

    В городе — электричество и рестораны, театры и трамваи, клиники и университеты. В деревне же — скудная лучина, заморенная лошаденка, а также прадедовские соха, серп и цеп.

    Российская деревня по сравнению с российским городом выглядела совсем иной планетой. Время в этой деревне, казалось, остановилось навсегда.

    Статистика России страшна: из каждых пяти лет её Истории три года приходилось на войны и каждое пятилетие население державы постигала Божья кара — неурожай, а следовательно, массовый голод. Причём опустошения, наносимые неурожаем, не шли ни в какое сравнение даже с самыми кровопролитными войнами: голод уносил миллионы жизней (вымирали деревнями и уездами).

    Русские летописи зафиксировали ужасающий неурожай в самом начале XVII века. Несчастье совпало с годами кровавой Смуты. Правитель Борис Годунов тогда распорядился, боясь бунтов, открыть государственные житницы и кормил народ из царских запасов. Но уже второй царь из династии Романовых, тишайший Алексей Михайлович, бунтов не опасался. При нём в голодные годы холопов попросту выгоняли за ворота. Кормись как знаешь! Им предоставлялась полная свобода… умереть. Совсем иначе поставил дело Пётр Великий. Последовал указ об изъятии излишков хлеба у помещиков. Особенную заботу Пётр проявил о семенном фонде. Крестьяне получили зерно из хранилищ для засевания хлебной нивы. Екатерина Великая, узнав ужас пугачевщины, повелела открыть во всех крупных городах зерновые «магазины». Кроме того, она буквально силой заставила крестьян признать картофель (теперь это для русских — второй хлеб).

    Тяготы голодных лет раскладывались на народ неравномерно. Страдала главным образом голь, беднота и в первую очередь крестьянство (четыре пятых населения страны).

    Крестьянин в России привык к жестоким испытаниям. Вот могильные показатели «серебряного» XIX века. В первой его половине (1800–1850 гг.) 44 года выдалось неурожайных, а 35 лет по деревням свирепствовали эпидемии болезней. В 1848 году от холеры умерло 668 тысяч человек. Обильно пропадал и домашний скот. Во второй половине века (1850–1900 гт.) неурожайными были 36 лет, а холерными — 33 года.

    Голод и болезни косили население сельской России столь остервенело, что продолжительность жизни в империи составляла всего 32 года. Цифра эта — средняя, ибо русские жили всего 27,5 лет, молдаване — 40, а латыши — 43 года.

    Мужик, ковыряя тощую десятину сохой, засевал её из лукошка, сжинал серпом и обмолачивал цепом. Урожай сам-три или сам-четыре считался — слава Богу (не более 7 центнеров с гектара). Поэтому своего хлеба крестьянину, как правило, хватало лишь до Рождества. К муке на две трети подмешивалась толчёная кора. «Сосна кормит, липа одевает…» Хлеб выпекался горький, колючий от ох-востьев. Но не хватало и такого!

    Статистики обыкновенно оперируют данными за 1913 год, последний мирный год России.

    Потребление зерна составило 250 кг на душу населения. Мяса — 29 кг. Молока — 154 литра. Яиц — 48 штук. Рыбы — 6 кг. Сахар — 8 кг. Овощи — 87 кг.

    Не от хорошей жизни православный человек придумал 211 постных дней в году!

    Так было заведено: богатые обжирались и лечились на целебных водах, у бедных же пучило животы от лебеды и сосновой коры.

    Смертность, особенно детская, никого не возмущала. Бог дал, Бог взял… Ещё нарожают!

    Из каждой тысячи родившихся младенцев умирало 450.

    За годы правления Николая II в России умерло 97 миллионов детей.

    Причиной этому — голод и болезни бедноты.

    Недаром Радищев грозно предостерёг слишком легкомысленных любителей роскошной жизни: «Страшись, помещик жестокосердный, на челе каждого из твоих крестьян вижу твоё осуждение».

    Лев Толстой считал: «Народ голодает оттого, что мы слишком сыты».

    В. И. Ленин в своей работе «Развитие капитализма в России» показал всю бесчеловечность капиталистического образа хозяйствования и, как следствие этого, обострение классовой борьбы (бедные против богатых). Естественным выходом из создавшегося положения явилась революция — ликвидация частной собственности и уничтожение вопиющего неравенства.

    П. А. Столыпин был человеком выдающихся способностей, настоящий государственный деятель. Прежде чем возглавить русское правительство, он занимал посты губернатора и министра внутренних дел. На его взгляд, Россия медленно слабела и дряхлела. От хронического недоедания год от года убывали её силы. При всей своей огромности она превращалась в малокровного колосса на истощённых безмускульных ногах. Страна-дистрофик неотвратимо приближалась к своему бесславному концу.

    На свою беду, Столыпин считал, что неравенство — категория постоянная. Всегда были богатые и всегда должны быть бедные. Так заведено не нами! И он решил преобразовать русскую деревню на западный манер: создать в ней класс фермеров (по-русски — кулаков) и тем самым обрести среди голодного и вечно недовольного крестьянства прочную опору для существующего режима. Фермер будет бояться революции, как пожара!

    Столыпин по привычке действовал решительно и жестоко. Помня, как насаждалась картошка при Екатерине, он ломал сопротивление мужичья через колено: порол целыми деревнями и даже вешал.

    Сам того не сознавая, он действовал по-революционному. Своими властными мерами он прежде всего начисто разрушил русскую общину — извечную привычку русских жить и работать совместно, соборно. Хваткие кулаки быстро прибрали к рукам всю землю и обрекли на изгнание из деревень громадное количество «лишнего» мужичья. В поисках пропитания эти «лишние» ринулись в города, пополняя там ряды люмпен-пролетариата, самого жестокого резерва приближающейся революции.

    В Республике Советов с первых же дней создалось нелепейшее положение: город провёл национализацию и строил социализм. Деревня же, наоборот, закрепила землю в частном пользовании и продолжала жить по законам капитализма. Рабочие говорили: «мы», «наше», в то время как крестьяне по-прежнему талдычили: «я», «моё».

    Этот чудовищный общественный раздрай нахально резал глаз.

    1 марта 1919 года появилось постановление ВЦИК «О социалистическом землеустройстве и мерах перехода к социалистическому земледелию» (создание коммун). I Всероссийский съезд комитетов бедноты вынес решение «О коллективизации земледелия». А в 1923 году газета «Известия» объявила конкурс на лучший колхоз в стране.

    Так что преобразование деревни, переход к коллективной организации хозяйства сами собой просились в повестку дня.

    Хвалёный НЭП сыграл на руку хозяйственному мужику, однако ничего не дал пролетариату. Рабочие уникальных специальностей, искуснейшие руки, золотой фонд индустриализации, спасали свою жизнь тем, что ладили зажигалки на продажу. Мужик и слышать не хотел ни о какой индустриализации страны и по-прежнему заботился лишь о своей мошне. Тем более что в городе внезапно нашлись люди, взявшие его под защиту. В 1925 году деревенским кулакам разрешили даже наём батраков!

    Мгновенная смычка троцкистов с кулаком угрожала созданием мощного фронта внутренней борьбы.

    Пришлось решаться на великое насилие. Брала за горло жизненная необходимость. Кругом враги. Плачешь, а решаешься. Так надо во имя будущего, во имя жизни.

    В действие вступила железная воля Генерального секретаря.

    За преобразование деревни Иосиф Виссарионович принялся не с бухты-барахты. Он видел жизнь России на громаднейшем пространстве: от Запада до Енисея.

    На столе Генерального секретаря лежали груды справок, таблиц, выписок из документов. Многолюдство русской деревни вовсе не гарантировало изобилия хлеба в стране. Сельскохозяйственное производство оставалось частным, выращивание зерна производилось на клочках захваченной земли. Эти клочки даже при умелом пользовании не давали (и не могли дать!) желанного изобилия.

    * * *

    Как несостоявшийся священник, Сталин часто думал о монастырском житии. В них работали общиной с неразделенным имуществом, с общим хозяйством, с одинаковым распределением работ. В монастырях не было ничего своего, всё считалось общим.

    Громадное значение для выработки окончательного плана имело изучение трудов великого русского учёного и мыслителя Д. И. Менделеева. Дмитрий Иванович создал не только свою знаменитую Таблицу, он может считаться и основоположником теории национальной экономики. Критикуя так привившееся в России западноевропейское резонерство («логично — ещё не значит верно, у жизни своя логика»), он требовал сделать политическую экономику наукой точной, которая могла бы стать фундаментом разумного построения всего народного хозяйства страны. Менделеев энергично протестовал против исключительно денежной оценки явлений хозяйственной деятельности. «Деньги не оправдывают худых дел». Политэкономия, как наука, должна иметь целью всестороннее развитие производства, но никак не вульгарную спекуляцию. Необходимо также учитывать, что настоящему гражданскому обществу необходим не только труд производительный, но в равной мере и непроизводительный (художники, музыканты, актёры, врачи, учителя и пр.). Благосостояние общества — категория бесспорная, однако не меньшее значение имеет и нравственное здоровье этого общества.

    В своих планах по устройству общества будущего (светлого будущего, разумеется!) великий ученый предвидел торжество труда над золотом.

    Участие иностранной помощи? Менделеев этого не отвергал. Однако условия ставил жёсткие: «Им (т. е. иностранным инвесторам) нельзя давать прав, а только проценты».

    Свои теоретические воззрения Дмитрий Иванович подкреплял — и довольно удачно — практикой. Ему удалось приобрести в Клинском уезде имение Боблово, в 400 десятин. Он стал прививать крестьянам навыки передовых методов обработки почвы, использование минеральных удобрений, мужик получал познания в селекционной работе, в лесоразведении. При этом Менделеев, как рачительный хозяин, постепенно приучал деревенский люд к благам городской культуры.

    Вскоре на производственную практику в Боблово стали наезжать студенты Петровской сельскохозяйственной академии.

    Под конец жизни великий учёный пришёл к выводу, что капитализм — величайшее зло человечества.

    В качестве первой неотложной меры он призывал власти провести выкуп всей земли в державе и сделать русскую землю достоянием всего русского народа.

    Затевая коллективизацию, Сталин рассчитывал решить основную государственную задачу: повысить производительность труда в сельском хозяйстве.

    Сельскохозяйственное производство должно сравняться с промышленным. Частная собственность на землю отменялась, вводилась коллективная, общая, соборная. Колхозы и совхозы становились как бы заводами в деревне.

    Учёный А. В. Чаянов около двух недель состоял членом Временного правительства, занимая там пост заместителя министра земледелия. В 1921 году он выступал на заседании Совнаркома с докладом «Генеральный план наркомзема». Книгу Чаянова «Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации» внимательно изучил В. И. Ленин взяв многое оттуда для своей статьи «О кооперации».

    Сейчас А. Чаянов вместе с Н. Кондратьевым организовали «Лигу аграрных реформ». Их мнение: «Для нас нет сомнения, что, организуя совхозы, мы уже реально встали на этот (то есть социалистический) путь, и он является генеральной и единственной линией нашего аграрного развития».

    Беседы Генерального секретаря с выдающимися деятелями агрономической науки помогли ему принять решение, имевшее судьбоносное значение не только для крестьянства, но и для всей страны.

    Учёные не скрывали, что задуманное преображение деревни натолкнётся на немыслимые трудности. Мало того, что стране потребуются трактора и минеральные удобрения, — ломать предстоит саму психологию крестьянина. Разумеется, лучше всего действовать убеждением, примером: пусть мужик сам увидит, что работать в колхозе выгодней, чем тянуть лямку единоличника. К сожалению, поджимали сроки: в Европе всё ощутимей пахло порохом. Враги социализма не оставляли советским руководителям времени на спокойную неторопливую работу.

    Два съезда партии подряд — XIV и XV — приняли решения, на осуществление которых требовался век, не меньше. Советскому народу предстояло сократить этот срок в десять раз — уложиться всего в две пятилетки. «Иначе, — сказал Сталин, — нас попросту сомнут!»

    Годы коллективизации явились как бы продолжением гражданской войны.

    Если на заре советской власти крестьянство в общем-то равнодушно (а порою — и злорадно) наблюдало за тем, как утверждается новый режим в городах, то теперь подошёл его черед. Мужик, однако, был уже совсем не тот, что в годы революции. Тогда он самозабвенно громил ненавистные имения и даже пускал «красного петуха». Его хозяйственная хватка проявилась пусть и в надсадном, но всё же радостном достижении жизненного благополучия. Он стал зажиточным, он стал хозяином. Он ощутил свой вес в державе. В его руках находился хлеб — основа жизни человека.

    Таким стал кулак, главный враг сталинской политики в деревне.

    Кулак с презрением посматривал на бедноту. Не смог ничего добиться? Значит, дурак. Я же вот смог! Более того, существование бедноты становилось необходимым, как неиссякаемый резерв дешёвой батрацкой силы.

    Деревенский труд по-лошадиному тяжёл. Семья, потерявшая кормильца, становилась беспомощной. Вдове и осиротевшим ребятишкам оставалась одна дорога — «идти в куски», т. е. побираться.

    Ещё в 1919 году, выступая на VIII съезде партии, Зиновьев бросал в зал тревожные слова:

    — Крестьяне ненавидят нас. Если сейчас ничего серьёзного из этого факта не проистекает, то только потому, что нет силы, которая организовала бы их.

    Нашлась, отыскалась такая сила: в стране поднялась крутая волна крестьянских мятежей. Их подавили с неслыханной жестокостью. Теперь тревожная ситуация могла возникнуть вновь. Мужик отчаянно свиреп в защите своего добра. К счастью, ярость кулачества не заразила основную массу советского крестьянства. Беднота и даже середняк сразу смекнули, что им с кулаком не по пути.

    Гражданской войны не возникло.

    Село стало ареной ожесточённой классовой борьбы. Кулачество отступало с упорными кровавыми боями.

    Борьба на селе оживила затаённые надежды разгромленных троцкистов. Появилась возможность поиграть на защите кулака как основного производителя товарного зерна (не резать курицу, несущую золотые яйца). Оппозиция предлагала прибегнуть к зарубежным займам или же поступить ещё проще — закупить хлеб за границей. Партия пойти на это не могла, не имела права. На закупку хлеба не было средств (деньги, и большие, требовались на ускоренную индустриализацию), а зарубежные кредиты наденут на страну невыносимое ярмо и ростовщик высосет все соки.

    Выход был один: затянуть потуже пояса.

    Оппозиция действовала изобретательно, разнообразно. К тому времени партийные организации в зерновых районах возглавляли скрытые троцкисты: на Украине — С. Косиор, в Казахстане — Ш. Голощекин, в Сибири — Р. Эйхе, на нижней Волге — Б. Шеболдаев, на средней Волге — М. Хатаевич, в Чернозёмном центре — Ю. Варейкис.

    Мгновенно образовалась «творческая» смычка кулачества на селе и «теоретиков» в руководящих центрах. Деревня вдруг принялась резать скот и к 1933 году сократила его поголовье на целую треть («Вот хрен вам, а не мясо. Лучше сам съем!»). Поощряя это истребление, секретарь Средне-Волжского крайкома партии Мендель Хатаевич посоветовался с Петерсом и Раковским, после чего изрёк зловеще:

    — Понадобится голод, чтобы показать им, кто всё-таки хозяин!

    Хатаевич действовал размашисто. Он объявил, что край проведёт коллективизацию ударными темпами и закончит к 3 февраля наступающего года. Метод был один — принуждение. Хатаевич распорядился раздать оружие всем членам партии. Каждый, кто отказывался вступать в колхоз, считался врагом советской власти. Началось массовое выселение (более 15 тысяч семей середняков). Заодно Хатаевич решил ещё одну проблему: закрыл церкви и поснимал колокола.

    В Самару, в крайком партии, полетела телеграмма из Москвы за подписями Сталина, Молотова, Кагановича:

    «Ваша торопливость не имеет ничего общего с политикой партии».

    Хатаевич ответил заносчиво:

    «Мы уверены, что допущенные ошибки не принесут вреда».

    Серго Орджоникидзе, уехав на Украину, вскоре доложил в Москву:

    «Перекручено здесь зверски. А исправлять охоты мало».

    Велеречивый пустоболт Бухарин поместил в журнале «Большевик» разгромную статью, обвинив учёных А. Чаянова и Н. Кондратьева в разрушении рыночной смычки города и деревни (этим самым он погубил обоих, как пять лет назад «мужиковствующего» Есенина).

    Словом, в предельно накалённой обстановке принялись за дело как отъявленные негодяи, так и откровенные дураки. Их преступные деяния получили название перегибов.

    2 марта 1930 года в «Правде» появилась статья Сталина «Головокружение от успехов» — грозный окрик в адрес дураков, карьеристов и мерзавцев.

    Через неделю, 10 марта, Политбюро приняло постановление «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении».

    17 марта для исправления дел на местах отправились Орджоникидзе, Молотов, Калинин и Каганович.

    Глазам высокопоставленных москвичей открылись картины ужасающего произвола. Крестьянин всячески мордовался и озлоблялся, его усиленно подталкивали на сопротивление, на бунт.

    Вот история семьи Ивана Евдошенко из д. Черемушная Харьковской области.

    В избе — 10 человек, из них 7 детей. Работников двое, муж и жена. Земельные угодья семьи составляют 5,5 десятины. В хозяйстве 2 коровы, тёлка, две овцы и, разумеется, лошадь. Муж и жена хлестались на своих скудных десятинах, не жалея сил, однако год выдался неласковым: посеянная пшеница сопрела и её пришлось скосить на корм скоту. Не уродился и ячмень. Спасти удалось рожь, собрав 84 пуда, и гречиху — 24 пуда. А в избе, повторимся, 10 едоков. Как продержаться до весны?

    Тут нагрянуло начальство с пузатыми портфелями. От Ивана Евдошенко потребовали сдать государству 350 пудов зерна и 100 пудов сена. Кроме того он обязан заплатить налог 113 рублей и приобрести облигации займа на 250 рублей.

    Мужик взвыл: «Да где же я возьму?»

    «А где хочешь!»

    В итоге глава семьи отправился в тюрьму, как злостный саботажник, а его семья — на высылку.

    * * *

    С отчаянной борьбой троцкистов на внутрипартийном фронте связано имя секретаря Московского горкома партии М. Рютина. Этот партийный мещанин, начётчик и догматик свято соблюдал букву теории и не хотел задумываться о смысле порученного ему дела. Такие, как Рютин, прежде чем взять на работу дворника, требовали, чтобы он знал наизусть всего Маркса! Из многочисленных троцкистов, окопавшихся в недрах идеологических учреждений, Рютин сколотил группу единомышленников и назвал её «Союзом марксистов-ленинцев» (А. Слепков, Д. Марецкий, Я. Стэн и другие, всего около 30 человек). Группа объявила: «Сталин и его клика губят дело коммунизма. С руководством Сталина должно быть покончено как можно скорее!» Это было объявление войны в открытую.

    Рютиным и его группой занялась Лубянка. Сталин настаивал на примерном наказании за фракционность. Однако полнотой власти он ещё не обладал. Бухарин со своими «голоснули» дружно и Рютин отделался пустяковым наказанием: его сняли с работы и отослали в резерв, устроив экономистом в тресте «Союзсельэлектро».

    Впоследствии Иосиф Виссарионович вспоминал годы коллективизации, как самые трудные и опасные (в частности, в разговоре с Черчиллем). Казалось бы, извращения троцкистов могли спровоцировать крестьянство на «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». К счастью, сам мужик вскоре «расчухал», что колхоз несёт ему освобождение от хронического голода, и пошёл на решительную ломку дедовского уклада жизни. Замыслы троцкистов снова сорвались.

    Девственное воображение мужика поразил «железный конь» — трактор. Машина легко тащила тяжёлый широкозахватный плуг, заменяя сотню крестьянских лошадёнок. Будоражило мужика и сознание того, что этим механическим «конём» станет управлять его сопливый Ванька, уже учившийся на курсах трактористов.

    Организовав машинно-тракторные станции (МТС), партия уже к 1934 году выпустила на колхозные поля 381 тысячу тракторов и 32 тысячи комбайнов.

    Колхозное движение сделалось массовым. Единоличнику в деревне не осталось места. Колхозы и совхозы обеспечили немыслимый скачок в производстве сельскохозяйственной продукции. В конце концов колхозная система помогла СССР выстоять в войне с Гитлером и освободить народы от коричневой чумы фашизма.

    Напрасно хихикали на Западе, предрекая крах как индустриализации, так и коллективизации. Отменив частную собственность на землю и средства производства, Республика Советов удивила мир невиданным расцветом промышленности и сельского хозяйства. Впервые в истории человечества было достигнуто единство рабочего и крестьянина, обеспечен нерушимый союз серпа и молота.

    * * *

    Полезно знать о достижениях нашего сельского хозяйства, чтобы опровергать гнусные измышления подлецов от демократии.

    В 1991 году, последнем году советской власти, СССР производил шестую часть пшеницы в мире, треть ячменя, половину овса и ржи. Политическая мразь типа всяких там черниченок сознательно извращает картину, без устали талдыча об отставании нашего сельского хозяйства. Вот несколько цифр. Если топливно-энергетический комплекс давал в бюджет 31 миллиард рублей, то агропромышленный комплекс — 75 миллиардов! Так что вовсе не газ и нефть держали нас на плаву, а традиционный труд русского народа на своей земле-кормилице.

    При этом ещё необходимо учитывать мизерные дотации селу из кармана государства. В Швейцарии, например, каждый гектар пашни «удобряется» четырьмя тысячами долларов, у нас… шестью долларами!

    Вот что такое отсутствие частной собственности на землю и социалистический метод хозяйствования. При этом надо постоянно помнить о наших климатических условиях. Даже под ледяным дыханием Арктики у нас цвели сады, выращивался лён, масличные культуры. Страна полностью обеспечивала себя не только хлебом, но и сахаром. У нас имелось самое большое на Планете стадо оленей.

    Повторимся: такого высочайшего уровня сельскохозяйственного производства не знала ни одна страна в мире!

    Всё же в 1962 году Никита Хрущёв пошёл на немыслимый шаг: закупил зерно в США, начав таким образом финансировать развитие сельского хозяйства в Америке.

    Имелись ли в СССР отсталые хозяйства? Да, имелись. Из 24 720 колхозов убыточными считались 275.

    Любопытно, что в колхоз имени Ленина под Тулой, где председателем В. А. Стародубцев, приезжала специальная американская правительственная комиссия с одной-единственной целью — изучить опыт этого передового коллективного хозяйства. Вывод специалистов из-за океана был таков: то, что они увидели, является вершиной организации сельскохозяйственного производства!

    Вот с каких высот обрушили советское народное хозяйство пролезшие во власть троцкисты, затеяв разрушительную перестройку.

    В 1990 году труженикам сельского хозяйства удалось вырастить небывалый урожай — около 300 миллионов тонн. Однако уже полный мах набирала перестройка и осенью того памятного года вместо традиционной борьбы ЗА урожай началась упорная борьба С урожаем. Сначала был спущен план: потери должны составить не менее 50 миллионов тонн. Этот показатель был перекрыт вдвое! Рыцарям перестройки настоятельно требовалась нищета, иначе не оправдать необходимость нововведения.

    Год спустя шустрик Гайдар, возглавив правительство уже «суверенной» России, распорядился сделать государственные закупки зерна в следующих размерах: у своих колхозников — 21 миллион тонн, у американских — 24 миллиона тонн.

    Таким образом российская власть принялась разорять свои хозяйства и субсидировать американские.

    В 1995 году на закупку американского зерна ушло 13,3 миллиарда долларов, т. е. вся выручка от торговли нефтью.

    Дорвавшись до власти, неотроцкисты берут реванш за былые поражения и действуют без всякой жалости (пепел Троцкого стучит в их обросшие свиной щетиной сердца). Налоговый пресс отжимает из каждого рубля 90 копеек (для сравнения: татарское иго удовлетворялось «десятиной», т. е. всего десятой частью).

    За 11 лет перестройки поголовье скота в России сократилось более чем вдвое.

    Продолжительность жизни в перестроенной России составляет чуть более 50 лет.

    Гитлер считал, что русских следует сократить до 15 миллионов человек. Осуществить свой людоедский план ему не удалось. Перестройка «подбирает» русское население со скоростью «красного террора»: каждый год смерть выкашивает более полутора миллиона человек.

    * * *

    Отмена карточек с января 1935 года венчала гигантские трудности коллективизации.

    Наступивший год ознаменовался небывалыми рекордами в труде. На этом и строился дальновидный сталинский расчёт. Трудовой энтузиазм развился из самой глубины народных масс. Люди теперь работали не на барина, а на себя. Богатеет страна — богаче становимся и мы: я, он, она… все вместе.

    Метастазы

    Народ, который не помнит своего прошлого, обречён вновь его пережить.

    (Сантаяна)

    Морозным днём 20 февраля 1880 года в Петербурге вдоль ограды Летнего сада совершал прогулку немолодой мужчина кавказской наружности. Он шёл медленно, заложив руки за спину и находясь в глубокой раздумчивости. Встречные почтительно уступали ему дорогу, некоторые здоровались и, отойдя несколько шагов, живо оборачивались. Мужчину, совершающего моцион, знал весь Петербург, знала вся Россия. Это был граф М. Т. Лорис-Мели-ков, министр внутренних дел. Недавно, буквально на днях, 12 февраля, император Александр II учредил «Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Во главе этого учреждения был поставлен граф Лорис-Меликов.

    В задачу «Комиссии» входила борьба с государственными преступлениями, направленными на сокрушение русского самодержавия. Враги престола и династии год от года усиливали свою разрушительную деятельность и в последнее время прибегали к тактике самого разнузданного террора. Злоумышленники не стесняли себя средствами, в ход шло всё: кинжалы, бомбы, револьверы. Жертвами террористов становились лучшие люди государства. Скорбный список погибших от руки фанатичных убийц пополнялся министрами, губернаторами, чинами военного ведомства. А две недели назад жертвою обнаглевших террористов едва не стал сам император. Рабочий Степан Халтурин, член организации «Народная воля», сумел проникнуть в Зимний дворец и заложить бомбу огромной разрушительной силы под царскую столовую. Государя с семьей спас счастливый случай: обед против обыкновения начался с опозданием. Страшный взрыв потряс всё здание Зимнего дворца. Убитых и покалеченных были десятки.

    Император Александр II пережил уже несколько покушений на свою жизнь. Дерзкие и неустрашимые народовольцы вели за ним самую настоящую охоту. На этот раз, уцелев буквально чудом, он всерьёз задумался о поиске неотложных и эффективных мер по борьбе с ненавистниками государства. Для этого и была учреждена «Комиссия». Графу Лорис-Меликову, зная его решительный характер, император предоставил самые неограниченные права. Кое-кто из царского окружения уже завистливо нашёптывал, что такой всеобъемлющей власти не знали ни Меншиков, ни Бирон, ни Аракчеев.

    Сейчас, прогуливаясь, граф Лорис-Меликов напряжённо размышлял о том, что безграничное доверие государя потребует от него быстрых и внушительных результатов. Что же предпринять в первую очередь?

    Человек блестяще образованный, в молодости друг поэта Николая Некрасова, граф Лорис-Меликов знал, что богатая Россия уже много веков является мишенью для посягательств западных держав. Завоевания Ивана Грозного, Петра Великого и Екатерины Великой породили тревогу в умах владык Европы. Всего два года назад войска генерала Скобелева, разбив турок на Балканах, не только освободили своих братьев болгар, но и подошли к самым стенам Константинополя. Сбывалась мечта «вещего» Олега — Босфор и Дарданеллы возвращались под власть настоящих наследников древней Византии. Чтобы овладеть Константинополем, бывшим Царьградом, генералу Скобелеву требовалось не более трёх часов. Однако немедленно вмешались Англия и Франция.

    С властной тевтонской решимостью проявил себя и Бисмарк, «железный» канцлер, только что объединивший разрозненные и слабосильные германские княжества в единую Германию. Он тоже рвался на историческую авансцену. За спиной воодушевлённых победителей, уже любующихся на минареты и дворцы турецкого султана, начались дипломатические игры, пошли в ход искусные интриги. В результате русская армия, теряя все преимущества блистательной победы, повернула назад. Обречённый Константинополь так и остался за турками, наголову разбитыми в боях… Следом за этим позором — новый: в Берлине немедленно собрался представительный конгресс ведущих политиков Европы. В повестке дня конгресса стояло принуждение России дать согласие на участие международных банков в освоении её неисчислимых природных богатств. Иными словами, украв победу над турками, денежные хищники намеревались обратить Россию в послушную бесправную колонию.

    Победа над Наполеоном вылилась в слепое преклонение перед всем французским, республиканским.

    Своим проницательным умом граф Лорис-Меликов понимал, что император Николай I, повесив всего пять вожаков декабрьского мятежа, болезни до конца не истребил, а загнал «парижскую» заразу в глубь государственного организма.

    Мысли графа внезапно прервались. В первое мгновение он ничего не мог понять. Прямо перед ним стоял молодой человек с бледным перекошенным лицом и почти в упор раз за разом стрелял в него из револьвера. Выстрелы гулко раздавались в морозном воздухе ясного февральского дня. Завизжали женщины. Прохожие шарахнулись в стороны. Не отдавая себе отчёта в том, что он стал жертвой покушения, Лорис-Меликов машинально бросился на молодого человека. Пожилой и сильно располневший, он тем не менее действовал быстро и решительно. Перед ним безумной яростью сверкали глаза отчаянного террориста. Кажется, он что-то пронзительно кричал… Граф сильно завернул руку покушавшегося и повалил его на снег. Коленом он придавил незадачливого убийцу, другой ногой наступил на валявшийся револьвер и оглянулся. Всполошившаяся улица металась. В уши вонзилась пронзительная трель полицейского свистка. К месту схватки бежал, придерживая шашку, городовой.

    Передавая террориста чинам полиции, граф непроизвольно отряхнул руки. Кажется, он только теперь испытал что-то похожее на испуг, хотя смертельная опасность миновала. В мыслях мелькнуло, что со дня его высокого назначения прошла всего какая-то неделя. Узнав, террористы решили ответить правительству ударом на удар. Подготовились быстро, что и говорить!

    Стрелявшим оказался житель Царства Польского Игнатий Млодецкий. Он состоял членом организации «Народная воля».

    Через три дня его судили и повесили.

    Граф Лорис-Меликов решил не давать террористам никакого спуска. В ответ на гнусные происки врагов самодержавия правительство будет действовать решительно и беспощадно.

    Для борьбы с врагами изнутри любое государство создаёт свои особенные организации. В разные времена, при разных правителях эти структуры называются по разному. Однако в отличите от настоящей регулярной армии они никогда не проводят ни смотров, ни манёвров, ни парадов со знамёнами и музыкой. Объяснить такое можно каждодневной занятостью: они находятся в состоянии постоянной войны со своими многочисленными и весьма искусными противниками.

    На заре возникновения и укрепления российской государственности происки наших внутренних врагов чаще всего сводились к убийствам предводителей дружин. Так погибли от меча врагов князья Игорь и Святослав. Жертвами от ножа убийц стали Борис и Глеб, а также Андрей Боголюбский. Открытому честному бою в поле враги стали предпочитать подлое убийство исподтишка, в спину. Так коварные татары расправились со славным князем Александром Невским. Его внезапную смерть в самом расцвете сил есть все основания отнести на счёт тайных происков Золотой Орды.

    Чем же отвечало государство на подлую деятельность Убийц? Казнями, причём самыми свирепыми. Жестокие кары должны были устрашить любого злоумышленника, покушавшегося на священную особу государя.

    * * *

    Стратегию тайной войны с предполагавшимся противником самым решительным образом изменил Наполеон. Он не стал подсылать убийц к Александру I. Зачем? Свято место пусто не бывает. Тем более, что никакими выдающимися талантами русский венценосец не блистал. Такой деятель на троне лишь облегчит задачу нападавшего… Однако прежде чем двинуть свою армию за Неман, Наполеон искусно поразил российские политические и общественные силы «французской заразой». Это заражение происходило от чтения французских романов и стихов, от многочисленных гувернёров и преподавателей. Русское общество, особенно молодёжь, пылко проникалось идеями «свободы, равенства и братства». Дело в конце концов доходило до того, что в некоторых гостиных Петербурга открыто восхищались казнью французского короля Людовика XVI.

    Так что впереди войск у Наполеона сражалась идеология! Разгром несметных полчищ Наполеона поверг российское общество в неистовую эйфорию. Ликование было объяснимо. Русские казаки стояли биваками на бульварах завоёванного Парижа.

    Ещё лишь расчищалось место для возведения храма Христа, ещё работала комиссия, определяя победителя в конкурсе архитекторов, а император Александр I, к тому времени много понявший в том, что снова затевается вокруг России, получил необыкновенный документ, адресованный ему лично. По обычаю тех времен документ на высочайшее имя носил название «Записки». Озаглавлена записка была так: «О тайных обществах в России». Автором её был свитский генерал-адъютант, начальник 1-й кирасирской дивизии лейб-гвардии А. Х. Бенкендорф.

    Имя это, давайте согласимся сразу, чрезвычайно одиозное. В памяти немедленно воскресают такие аттестации: «царский сатрап», «гонитель свободы» и т. п. В особенно чёрном цвете выставляется его роль в судьбе нашего национального гения А. С. Пушкина. Итак, «Записка»…

    «В 1814 году, когда войска Русские вступили в Париж, — писал Бенкендорф, — множество офицеров приняты были в масоны и свели связи с приверженцами разных тайных обществ. Последствием сего было то, что они напитались гибельным духом партий, привыкли болтать то, чего не понимают, и из слепого подражания получили страсть заводить подобные тайные общества у себя».

    Каково предназначение этих тайных организаций? Генерал указывает чётко: подрыв существующей системы государственного правления в России. Для этой цели заговорщики заводят подпольные типографии и принимаются печатать пасквили и карикатуры на членов царствующего дома. Распространять эту возмутительную продукцию планируется на толкучих рынках и в иных местах массового скопления обывателей.

    Особенную тревогу начальника кирасир вызывает «пропагаторская» работа злоумышленников в войсках. Зловредному влиянию подвергается основной столп державы: армия. В первую голову масонская зараза поражает офицерскую молодёжь гвардейских полков. После возвращения из Франции гвардейцев стало не узнать.

    Тлетворное влияние тайных обществ генерал сравнивает с медленным, но сильно действующим ядом. Организм гвардии, а следовательно, и державы незаметным образом ослабляется и подтачивается. Настоятельно необходимо лекарственное противоядие.

    Размышляя над мерами правительства, Бенкендорф сравнивает государство с живым и полнокровным человеческим организмом. Как и у всякого существа, созданного Вседержителем, у человека деятельно бьётся сердце и напряжённо работает мозг. Однако наравне с этими важнейшими органами с тем же напряжением функционируют почки и печень. Назначение их — выводить из организма всяческие яды. Таким образом, без этих важных органов жизнь человека невозможна.

    Так отчего бы государству в интересах своего здоровья не обзавестись специальными органами, предназначенными для борьбы с ядами всяческой крамолы?

    «Записка» Бенкендорфа произвела на императора неизгладимое впечатление. Немедленно были отданы необходимые распоряжения. А 1 августа 1822 года появился высочайший указ «О уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ».

    Чтобы полностью оценить значение императорского указа о запрещении масонства в России, необходимо знать, что в своё время, в молодые годы, членами масонских лож были и генерал Бенкендорф, и сам император Александр I. Да, они оба не избежали завлекательного влияния этих искусных соблазнителей человеческих душ!

    Здесь не место излагать всю историю тайных обществ. На эту тему написаны целые библиотеки доскональных исследований. Масонство поразило доверчивое человечество много веков назад. По традиции масоны действовали тайно и с чрезвычайным напряжением. В их деятельности весьма причудливо, но очень продуманно переплелись вопросы религиозные, национальные, классовые. Масонов обыкновенно принято сравнивать с жуками-древоточцами, способными в считанное время обессилить и свалить самый исполинский баобаб.

    И генерал Бенкендорф, и Александр I прекрасно знали о тайных силах, отправивших на эшафот сначала короля Англии, а затем и короля Франции. За спинами как Кромвеля, так и Робеспьера маячили тени масонов. Предельную убедительность о вине масонства за гибель королей доставила не так уж давняя казнь Людовика XVI. Когда стукнул нож гильотины и голова короля упала в корзину, на эшафот вскочил какой-то старик, белый как лунь, радостно омочил в крови свои руки и, вздев их над головой, завопил на всю площадь:

    — Жак Моле, ты отомщён!

    Об этом страшном эпизоде рассказывали во всех аристократических гостиных Европы.

    Ликующий вопль старика напоминал о жестокой расправе французского короля Филиппа Красивого с членами ордена храмовников-тамплиеров. Главу этого ордена, Жака Моле, сожгли на костре.

    Так уж повелось, что масоны не прощали своим обидчикам ни малейшей их вины. По своим счетам они получали всегда и самой полной мерой. Это стало историческим обычаем.

    Русский император Александр I, обнародовав свой указ о запрещении масонских лож, прожил не более трёх лет. Внезапная его кончина в Таганроге до сих пор полна неясностей. Во всяком случае, эта внезапная смерть сильно смахивает на затаённую месть.

    * * *

    Мстительным масонским духом проникнуты и планы закоперщиков исторического мятежа гвардейских полков, начавшегося морозным утром 14 декабря 1825 года на Сенатской площади русской столицы. Первым делом мятежники собирались истребить всю царскую семью. Так что русской династии была также уготована жуткая участь жертв безжалостной революции.

    Декабрьский мятеж начался по канонам традиционной русской замяти — с обмана солдат. Гвардейские полки, построенные рано утром на Сенатской площади, радостно орали: «Да здравствует Конституция!» Позднее, при расследовании, открылось, что безграмотные солдаты полагали, будто Конституцией зовут супругу великого князя Константина. Солдаты, не теряя веры в царя-батюшку, поддались приказам офицеров-заговорщиков и с восторгом приняли присягу не Николаю, а именно Константину. Им-то какая разница?!

    Начало мятежу таким образом было положено.

    Дальнейшее развитие событий целиком зависело от быстроты действий как руководителей смуты, так и властей.

    В эти роковые минуты законный государь Николай I показал пример редкого мужества. Ему сообщили, что кто-то из мятежников выстрелом из пистолета убил военного генерал-губернатора столицы Милорадовича (героя войны с Наполеоном). Ни минуты не колеблясь, Николай I отправился на площадь, к бунтующим солдатам.

    Генерал Бенкендорф находился с ним рядом с первых мгновений мятежа. Он решил разделить участь монарха.

    Надевая шинель, Николай I сказал Бенкендорфу:

    — Сегодня вечером нас, может быть, обоих не будет более на свете. Но мы умрём, исполнив свой долг!

    Бесстрашное появление царя на площади решило дело. Затея с мятёжом лопнула, как мыльный пузырь. Начались аресты зачинщиков смуты.

    Государь был изумлён, увидев в числе руководителей этой возмутительной затеи множество высокородных аристократов. Следовательно, Бенкендорф прав: зараза растлённой Франции проникла чрезвычайно глубоко. Это уже не вульгарная и примитивная разинщина или пугачёвщина. Это — опаснее, страшнее. Надлежало принимать меры неотложные и решительные.

    Всю тяжесть излечения империи от привнесённой парижской заразы Николай I возложил на плечи верного Бенкендорфа. Этому генералу, не оставившему его в трудную минуту, государь верил безоглядно.

    К сожалению, напор тайных сил нарастал с каждым годом. Масонские ложи поразили не только обе столицы. Эта зараза проникла и в большие губернские города. За соблазнительными лозунгами о «свободе, равенстве и братстве» скрывался зловещий умысел. Вековые ненавистники России понемногу отчаивались победить её в открытом честном бою. На очередь стало духовное разложение. Это было и методом, и целью. «Русских могут победить только русские!»

    Прежде, как помнил Бенкендорф, целью заговорщиков являлась всего лишь смена правителя на троне. Теперь же преступные замыслы простирались до перемены самого государственного строя России.

    Само собой, для противостояния такому противнику требовались совершенно особенные и щит, и меч.

    Генерал Бенкендорф с головой ушёл в разработку основных положений небывалого в России учреждения. Так появился «Проект об устройстве высшей полиции». Работа заняла у Бенкендорфа всю весну и половину лета.

    После этого заработала машина императорского законотворчества. 25 июня 1826 года появился высочайший указ. В России учреждалась такая должность, как шеф жандармов. На этот пост, естественно, назначался генерал-лейтенант А. Х. Бенкендорф. Спустя неделю, 3 июля, очередным указом объявляется о создании Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии. Надо ли говорить, что Главнокомандующим этим отделением поставлен также Бенкендорф.

    Высшая политическая полиция, получив небывало широкие права, обременила себя и тяжелейшими обязанностями. Сфера интересов Третьего отделения была поистине безграничной, как и у всякой добросовестной «медицины». В сохранении здоровья нет и не может быть никаких мелочей.

    Вот цитата из «Положения» о задачах нового учреждения, утверждённого, как мы знаем, самим императором.

    Третьему отделению надлежало ведать «все распоряжения и известия по всем вообще случаям высшей полиции, сведения о числе существующих в государстве разных сект и расколов, известия об открытиях по фальшивым ассигнациям, монетам, штемпелям, документам и пр., подробные сведения о всех людях, под надзором полиции состоящих, высылка и размещение людей подозрительных и вредных, заведывание наблюдательное и хозяйственное всех мест заключения, в коих заключаются государственные преступники».

    Так что Комитет Государственной Безопасности, столь ненавидимый нашими нынешними перестройщиками, имел своего предтечу. Правда, в отличие от недавнего КГБ штаты тогдашнего Третьего отделения прямо-таки поражали своей мизерностью. В центральном аппарате, например, состояло едва ли 30 человек. А круг их обязанностей, как можно убедиться из «Положения», был небывало широк и разнообразен.

    В самом деле, сколько лет и с каким презрением советские люди относились к самому термину «жандарм»! В его звучании им слышалось что-то предельно недостойное, грязное, омерзительное. А между тем корпус жандармов исполнял ответственнейшее назначение по охране безопасности Русского государства.

    Начнём хотя бы с подбора кадров. Попасть на службу в корпус жандармов было необычайно трудно. Следовало выдержать жестокий конкурс. Предпочтение отдавалось потомственным дворянам, выпускникам военных училищ по первому разряду и награждённым боевыми орденами. Решительно не принимались крещёные евреи, а также выходцы из Польши (даже женатые на полячках). Кандидату на чин не полагалось иметь денежных долгов.

    Все попавшие в кандидатский список проходили обучение на четырёхмесячных курсах в Петербурге, после чего держали строгие экзамены. Учёба была напряжённой, спрос суровым.

    К удовлетворению генерала Бенкендорфа, вверенный его заботам орган работал безотказно.

    Заканчивая как-то ежегодный отчёт государю, генерал Бенкендорф засвидетельствовал:

    «Дух чести и бескорыстия вселён в нижних чинов корпуса жандармов не менее, как и в офицеров».

    * * *

    Пушкин… Многие годы в головы наших читателей вдалбливалась легенда о немыслимых страданиях поэта, испытанных им по вине безмозглых и безжалостных жандармов, злою стаею охраняющих ненавистный всем престол. Даже преждевременная смерть поэта от дуэльной раны подавалась как результат тёмных интриг этих тупых опричников. Многие поколения советских людей выросли с представлением о Пушкине-революционере, чуть ли не пугачёвце и декабристе, и о свирепой расправе с ним царя и жандармов.

    На самом же деле всё было совсем наоборот.

    Да, пути поэта и шефа жандармов пересекались. Да, царь был недоволен и даже разгневан умонастроением молодого Пушкина, которое он, впрочем, объяснял обыкновенным юношеским безмыслием, следствием дурного окружения и влияния.

    Давайте вспомним, что годы взросления Пушкина пришлись на время, когда из Парижа с победой возвращались славные полки императорской гвардии. В Царском Селе, где помещался лицей, квартировали кавалерийские полки лейб-гвардии, офицеры которых отличались особенно безудержным разгулом, а следовательно, и отчаянной свободой языка.

    Смелость речей, самое дерзкое фрондирование становились великосветской модой.

    Юноша Пушкин повседневно вращался в кругу упивающихся своей болтовнёй гвардейцев и, по свойству молодости, поддавался общему настроению.

    Не забудем также, что одним из главных пунктов в программе действий декабристов было истребление всей царской семьи.

    Вот где объяснение той ненависти, которой были пронизаны строки оды «Вольность». Страстная и впечатлительная натура молодого Пушкина безрассудно откликнулась на кровожадные замыслы тайно сговаривающихся цареубийц. Горячая голова побуждала его выскочить перед первыми рядами атакующих.

    Ода «Вольность» так и дышит ненавистью к обладателю престола, автор откровенно призывает к пролитию монаршей крови.

    На лицо, как видим, сочинение преступное, возмутительное, обрекающее автора на самое суровое наказание.

    Как же власти предержащие поступают с крамольным сочинителем?

    Каждый школьник знает, что Пушкин был отправлен сначала в Крым, а затем в Молдавию, в Кишинёв. Своего рода творческая командировка: оставить пышущий злокознями Петербург и проехаться по просторам Отечества, проветриться, окунуться в настоящую жизнь, нисколько не похожую на брюзгливое столичное прозябанье. К тому же в наставники так согрешившему сочинителю определяются не забубённые гуляки, а достойнейшие люди, настоящие патриоты: генералы Инзов и Раевский.

    Так проявилась забота о национальном достоянии России. Суровая кара или погубила бы Пушкина, или сделала бы из него талантливого ехидца, всю жизнь разобиженно брызжущего ядовитой слюной. К нашему счастью, государственная власть в те времена оказалась куда как умной и очень дальновидной. Она сохранила России Пушкина.

    Генерал Бенкендорф, вызвав поэта и неторопливо с ним беседуя, отлично понимал метания натуры страстной и невоздержанной. Молодости так свойственны всевозможные заблуждения! Но в том-то и задача старших: не дать погибнуть, если человек оступился, поддержать его, поправить. Шеф жандармов знал, что в далёком Кишинёве Пушкин снова не удержался от соблазна и стал членом масонской ложи «Овидий». В гнусной избёнке иудея Кацика он подписал обязательство, в смысл которого не вник как следует. А между тем масонская клятва грозит смертью любому отступнику. Масоны не признают пощады!

    Соблюдая такт, генерал не стал изнурять молодого человека скучными отеческими наставлениями. Что толку строжиться, пустобаить? Приказы и запреты приводят к притворству и лицемерию, причём, как правило, в самые удачные лицемеры пробиваются люди худшие, а не лучшие.

    Люди, подобные Пушкину, приручению не подлежат. Совсем не та порода! Таким необходимо открыть глаза, и в первую очередь на собственные заблуждения. Этим и занялся Бенкендорф. Примечательно, что в первый раз Пушкин в Третье отделение был вызван. Затем он уже туда являлся по собственной инициативе. У него укрепилась настоятельная потребность в советах старшего наставника. И генерал Бенкендорф по-отечески опекал взрослевшего поэта.

    Своему другу, издателю П. Плётневу, поэт писал:

    «Бенкендорф человек снисходительный, благонамеренный и чуть ли не единственный вельможа, через которого нам доходят благодеяния государя».

    Настоящее излечение Пушкина от губительной заразы юношеского вольномыслия пришло в результате напряжённой работы в государственных архивах. Пушкин «заболел» реформами царя-преобразователя Петра Великого и великой замятью народного вожака Пугачёва.

    В те времена доступ к архивным материалам был чрезвычайно труден. Генерал Бенкендорф выступил ходатаем за поэта перед царём. Николай I соизволил не только дать разрешение «порыться в старых архивах», но и назначил исследователю денежное содержание от казны: по 5 тысяч рублей в год. Сумма весьма и весьма немалая!

    Можно с уверенностью утверждать, что гений Пушкина рос и развивался по линии, так сказать, государственной. «Борис Годунов», «Дубровский», «Скупой рыцарь», книжка повестей… Он становился писателем имперским, а следовательно, великим. Феномен Пушкина невозможен ни в одной стране мелкой, крошечной, невеликой. Такие глыбы под стать самому величию державы.

    К числу монарших милостей принадлежит и немаловажный чин камер-юнкера. Он означает приближённость к трону, к окружению самодержавного государя. На наш недавний масштаб — это что-то вроде члена Центральной ревизионной комиссии, избираемой на съездах партии. И нам известно, что Пушкина похоронили в мундире камер-юнкера.

    Венцом патриотической настроенности Пушкина явилось его знаменитое стихотворение «Клеветникам России». Это пламенная отповедь всем, кто издавна сжигаем ненавистью к нашей Родине. И грозное им всем предостережение!

    Так что Пушкин, как наш национальный гений, рос и развивался от оды «Вольность» к «Клеветникам России». Это замечательное сочинение из той же «шкатулки» с драгоценностями, что и «Пророк».

    Однако этой гневной отповедью всем нашим ненавистникам Пушкин подписал себе смертный приговор.

    Сбылась давнишняя тревога Бенкендорфа — масонская клятва, легкомысленно подписанная им в Кишиневе.

    Негодяй Дантес — и это уже исследовано досконально — являлся потомком храмовников-тамплиеров. Он приехал в Петербург как бы на «ловлю чинов», но с первого же дня «прицелился» именно в Пушкина. Смазливый блондинчик с соблазнительными ляжками, он поддался ухаживаниям вечного холостяка Геккерена, и тот не только уложил его в свою постель, но и, восхищённый, немедленно его усыновил… Несчастьем Пушкина была сама атмосфера тогдашнего Петербурга, предельно насыщенная похотью. Гвардия и знать бесились с жиру. Мужчины-проститутки соперничали с известными жрицами любви. Гомосексуализм стал не просто модой, но и свидетельством утончённости вкуса. Пушкин, принуждённый жить в этом вертепе, находил забвение в работе и надеялся загородиться, словно в крепости, в своей семье.

    В 1837 году выстрел осатанелого гомосексуалиста на Чёрной речке оборвал жизнь Пушкина.

    А семь лет спустя масоны свели свои счёты и с Бенкендорфом. Выехав на заграничные воды, он поправил своё здоровье и в сентябре 1844 года на пароходе возвращался домой в самом бодром настроении. Смерть настигла его в каюте ночью, на подходе к Ревелю.

    * * *

    Михаил Тариэлевич Лорис-Меликов родился в год мятежа декабристов. Происходя из древнего княжеского рода, он в молодые годы отличался невоздержанностью в поведении и был за это исключён из числа студентов Восточного института. Окончив школу гвардейских прапорщиков, едет на Кавказ и там в боях сдаёт суровый экзамен на зрелость. За взятие Карса и Эрзерума он награждается орденом св. Владимира 1-й степени и возводится в графское достоинство. Как боевого генерала, царь Александр II назначает его товарищем министра внутренних дел.

    По исторической традиции конец века в России обязательно знаменуется великой замятью. На годы царствования Александра II выпали особенные испытания. Николай I уже на смертном одре с горечью сказал наследнику: «Сдаю тебе дело не в порядке». Державу лихорадило.

    Разночинцы изобрели народничество, т. е. отправились по деревням и селам с проповедью ненависти к существующим порядкам. Мужик остался глух и даже воспротивился, сдавая связанных пропагандистов становому приставу. Тогда, в ярости от глухоты и слепоты народа, ретивые ниспровергатели стали на путь террора.

    Ударную силу террористов составляли фанатичные курсистки и студенты. Молодые люди с восторгом приносили себя в жертву. Смерть в петле палача выглядела как светлая жертва за народное счастье и лишь прибавляла безумцам энтузиазма.

    После халтуринского покушения на царя, когда взрыв мощной бомбы разнёс чуть ли не всё крыло Зимнего дворца, правительство впало в растерянность. Взрывчатка закладывалась уже под самый трон!

    Вопрос о патриотичности для графа Лорис-Меликова решался однозначно: российская держава велика и многоплеменна, на её просторах текут многие воды, струятся разные ручьи, однако она как выстроилась, так и должна остаться империей. Поэтому любой — будь это отдельный деятель или же целая партия, — кто сговаривается с иностранной державой о будущем России, тот совершает прямое предательство, настоящую измену.

    Порою граф негодовал: «Откуда вообще этот наивный бред о бескорыстии международной политики и о какой-то мудрости иностранных политических штабов?»

    Патриот и гражданин Лорис-Меликов испытывал одновременно и восторг от созерцания своего народа, и скорбь о нём, и в то же время порою стыд за него. Но всё равно он считал, что служение России есть отнюдь не привилегия, а долг, обязанность. При этом он ставил во главу угла закон.

    Человек характера железного, Лорис-Меликов отчётливо сознавал, что стоит правительству пойти на самые мизерные уступки, процесс государственного сокрушения примет форму обвала. «Коготок увяз — всей птичке пропасть…»

    Граф Лорис-Меликов был поклонником пушкинского гения. Такой же вольнодумец смолоду, генерал проникновенно повторял пушкинские строки, поражаясь их государственной зрелости. Незадолго до гибели Пушкин писал: «Россия никогда не имела ничего общего с остальной Европой… История её требует другой мысли, другой формулы».

    Здесь мы подходим к теме щекотливой и опасной, угрожающей не только репутации, но и самой жизни дотошного исследователя. Но тем не менее всё же настоятельно необходимой, ибо без того, чтобы не приподнять над нею хотя бы краешек надёжного покрывала, мы рискуем увидеть природу дальнейших событий в России неполной и до неузнаваемости искажённой.

    Борьба с престолом и самодержавием принимала организованную форму. В качестве ответных мер граф Лорис-Меликов упорядочил штаты и саму структуру Отдельного корпуса жандармов. Своё внимание граф распространил на охрану железных дорог. Появились конные жандармские дивизионы. Комплектовались они, как и регулярная армия, за счёт призывников.

    Особенным нововведением явилось искусное внедрение агентов правительства в ряды самой террористической организации. Появилась возможность не только во-время узнавать о планах злоумышленников, но и незаметным образом на них влиять. Наиболее умелые и ловкие агенты проникали в самую верхушку этих преступных организаций.

    Полковник Судейкин Г. П. возглавил Особый отдел департамента полиции. Это был выдающийся полицейский ум. Он первым добился ощутимых результатов от незаметной работы своих провокаторов. Так, ему удалось довольно быстро посеять раздоры и взаимную подозрительность в рядах фанатичных «нечаевцев». Террористы принялись безжалостно расправляться с предателями. Единый фронт врагов режима треснул.

    Боевому генералу, слышавшему свист пуль и осколков, видевшему жуткий блеск турецких ятаганов, было невыносимо осознавать, что для охраны древнего трона империи приходится прибегать к услугам подозрительных людей. Провокаторство — занятие малопочтенное и вербовку приходилось вести среди всяческого отребья. Например, прознав, что из кадетского корпуса за кражу денег изгнан некто Бейтнер, полковник Судейкин немедленно прибрал воришку к своим цепким и небрезгливым рукам. Успешно внедрился к террористам и продувной ловкач Геккельман (он же Ландезен, он же Гартинг). Чуточку позднее очень продуктивно стала работать на Судейкина смазливая бабёнка Жученко-Гернгросс. Агентурный список пополнился Гудовичем, Батушанским, Путятой…

    Сознавая недоброкачественность человеческого материала, пополнявшего ряды агентов-двойников, граф Лорис-Меликов нисколько не обманывался. Никакое количество этого «добра» никогда не перейдёт в качество.

    * * *

    Покушения на Александра II следовали одно за другим. Наконец, 1 марта 1881 года бомба террориста Гриневицкого достигла цели. Царь-«Освободитель» был разорван на куски.

    Глава жандармского ведомства испытал прилив отчаяния. Не уберёг! Уже 2 марта он явился к Александру III и попросил отставки.

    Новый государь сидел угрюмый, мрачный. Его потрясла страшная смерть родителя. Он проговорил:

    — В такой ситуации разве возможно уберечь!

    В отставке он отказал, приказав работать, однако через месяц всё же заменил графа Лорис-Меликова действительным тайным советником Д. Толстым.

    Размышляя о самой природе провокаторства, граф Лорис-Меликов принимал в расчёт главную ущербность своих соглядатаев в стане неприятеля: их исключительное корыстолюбие. Этим людям было неведомо самопожертвование за идею. Ими руководили интересы кошелька, утробы. В то время как террористы… Нет, нет, сравнение тут явно не в пользу правительственной стороны!

    Первоначальным жалованьем начинающего провокатора было 25 рублей. В дальнейшем, в случае успехов, сумма могла быть увеличена в несколько раз.

    Продумано было и о старости провокаторов. Здесь всё зависело от заслуг. Например, тот же Геккельман (Ландезен-Гартинг) получил чин действительного статского советника и соответствующую пенсию. Гудович (агентурная кличка «Иван Иванович») вообще со временем перешёл на службу в департамент полиции. Доброскок («Николай — золотые очки») доживал свой век в Петрозаводске на посту полицмейстера. Но вот Жученко-Гренгросс пришлось скрыться за границу. Она поселилась в Германии, получая от русского правительства пенсию в 3600 рублей.

    Деньги, особенно большие деньги, до поры до времени выступали серьёзнейшим союзником властей.

    Весной 1882 года в Одессе агенты охранки проследили и арестовали артиллерийского штабс-капитана С. Дегаева. Офицер наблюдался как активный член террористической организации «Народная воля». Сообщение об аресте улетело в Петербург. Полковник Судейкин срочно выехал в служебную командировку. В помещении одесского охранного отделения он попросил оставить его с арестованным с глазу на глаз. О чём они беседовали — можно только догадываться. Однако вскоре после отъезда Судейкина террорист в офицерском чине совершил побег из-под стражи. Поймать беглеца не удалось, хотя по результатам наблюдения следы его вели не за границу, как обычно в таких случаях, а прямо в Петербург.

    На конспиративных явочных квартирах полковник Судейкин часто встречался с беглым штабс-капитаном. Эти свидания главы секретного отделения со своим тайным агентом приносили ощутимые плоды. За год с небольшим «Народная воля» понесла ужасающие потери. Срывались тщательно подготовленные планы покушений, самые отважные террористы угодили в казематы и на виселицу.

    Полковник Судейкин имел все основания считать, что страшная «Народная воля» потерпела сокрушительный разгром.

    Такова роль в тайной войне всего лишь одного тщательно законспирированного агента.

    Однако финал провокаторской деятельности Дегаева был совершенно неожиданным. В морозный день 16 декабря 1883 года полковник Судейкин отправился на очередное свидание со своим агентом. Дегаев, как всегда, ожидал его, приняв все меры предосторожности. Из этой квартиры полковнику уже не суждено было выйти. Через несколько дней дверь взломали. На полу валялось тело Судейкина с размозжённой головой и увесистый дворницкий лом — орудие убийства.

    Конспиративная квартира оказалась ловушкой для полковника.

    Террористы переиграли своего гонителя. На этот раз Дегаев опрометью скрылся за границу. По примеру Степняка-Кравчинского, пять лет назад зарезавшего генерала Мезенцева, он нашёл убежище в Лондоне. Там, на берегах Темзы, убийцы из России традиционно находили надёжную защиту от любых посягательств русских властей на их свободу.

    Чудовищный «прокол» с Дегаевым продемонстрировал властям, что провокаторство как метод оправдал себя, но вот сами провокаторы, людишки типа «и нашим, и вашим», контингент явно никудышный. За этой человеческой гнилью необходим двойной, если не тройной надзор. В случае внезапно подвернувшейся выгоды не только продадут и выдадут, но и убьют.

    Но не одним убийством лиц начальственных угрожало постоянное якшательство с этой шушерой. Угрозы простирались глубже.

    Гниль, в том числе и человеческая, пачкает любого. А, запачкавшись, отмыться слишком трудно. Первый опыт «пачкотни» террористы проделали с чиновником охранки Клеточниковым. У них появился свой агент в учреждении, занимавшемся внедрением агентов в их ряды. «Вы — нам, мы — вам!» Затея удалась, дело стало развиваться вширь и вглубь и кончилось тем, что запачканными с головы до ног оказались не только рядовые сотрудники охранки, но и генералы, руководители ведомства. Генерал Лопухин, «сдавший» знаменитого Азефа, был судим и приговорён к каторжным работам. Генерала Курлова, при чьём содействии погиб Столыпин, спас от суда сам Николай II. Генерал Джунковский, последний шеф охранного отделения царской России, стал… сотрудником ВЧК, верным помощником «железного» Феликса Дзержинского.

    Произошли метаморфозы самого чудовищного качества: главные врачеватели государственного здоровья превратились в его главных погубителей.

    Клубок измены, или Государство в государстве

    Сталин не любил портфелей. Обыкновенно он уносил с собой бумаги, заложив их в свёрнутую трубочкой газету.

    У Ежова же, особенно в Семипалатинске, была усвоена манера таскать с собой начальственный портфель, солидный, из хорошей кожи, с металлической окантовкой углов. Там, в Казахстане, внушительный портфель являлся признаком власти и достоинства. «Авторитетом пользуется!» — восхищённо шептались простодушные обыватели степного городка, определяя по портфелю положение чиновника в начальственных верхах.

    Первому секретарю губкома полагался портфель самый большой, самый нарядный — самый руководящий!

    Теперь Ежову пришлось заменить портфель папкой, нарочито серого незаметного цвета. Бумаг, когда он отправлялся в Кремль, набиралось порядочно, в газетке их не донесёшь.

    Ещё работая в Ленинграде, он по телефону улавливал растущее раздражение Сталина незначительностью следственных результатов. Оба судебных процесса показали, что и мальчишки-комсомольцы, и ничтожный Николаев были всего лишь слепыми исполнителями, бросовой агентурой. Настоящим убийцам Кирова удалось остаться в тени. Даже суд на группой Зиновьева — Каменева не выявил всей глубины заговора, о котором подозревал Ежов. Имелся заговор, существовал — в этом у него не возникало никаких сомнений!

    Возвращаясь из Ленинграда в Москву, Николай Иванович готовился к отчёту перед Генеральным секретарём. Он понимал, что разговор предстоит жёсткий. Сталин умел спрашивать за порученное дело.

    К сожалению, так и не нашлись водители грузовиков: ни того, в кузове которого был убит Борисов, ни того, что налетел на автомобиль Ягоды, наркома внутренних дел. Скорей всего, обоих шофёров попросту убрали. Слишком уж опасны! Особенно тот, кто таранил машину наркома. В заурядное транспортное происшествие верилось с трудом. Грузовик выполнял роль орудия убийства.

    Ежов ломал голову над тем, почему вдруг так срочно понадобилось убирать Ягоду. Напрашивалось два ответа. От него избавлялись, как от слишком опасного человека, вышедшего на след главных заговорщиков, или же он был их соучастником и ему стал угрожать неминуемый провал, а значит, и арест.

    Кем же на самом деле являлся нарком внутренних дел, хозяин грозной Лубянки?

    Работа предстояла напряжённая и трудоёмкая. План поисков Ежов составил загодя и готовился докладывать об этом Сталину.

    Прежде всего предстояло заняться расшифровкой кличек, попавших в его серенькую папку. Преступники, как и положено, орудовали под вымышленными именами. Одно из них — Натан — попало в папку самым первым. Пожалуй, Шейнин прав: имя настоящее, не вымышленное, требовалось лишь установить фамилию… С остальными кличками Ежов поступил, руководствуясь чутьём. Ему показалось, что «товарищ Релинский» и «товарищ Орлинский» чем-то друг с другом связаны и поместил их рядом… Особые надежды он почему-то связывал с неизвестным, имевшим кличку Зершторенманн. Угадывался немецкий след, связь с Германией: и прежней, и настоящей. Остальные клички (а их набрался целый ворох: Роман Романович, Кузьмич, Портной, Москвич, Рыжий, Смуглый, Лапка, Кацап, Сидор и Пётр) он отнёс к наследию царской охранки, из агентуры генералов Белецкого, Курлова и Джунковского. В те времена, в канун царского отречения от престола, в Россию, страну полнейшего безвластия, устремились сотни, если не тысячи, авантюристов. Среди этого отребья уверенно действовали агенты секретных служб. Петроград в те годы кишмя кишел подозрительными иностранцами.

    Помимо зарубежной агентуры суетилось и громадное количество отечественных провокаторов. Расследование показало, что среди функционеров различных политических партий России примерно четвёртую часть составляли агенты охранки. Особенно нашпигованными оказались партии социал-демократов и анархистов.

    Кроме этого специальной справкой Ежов собирался довести до сведения Хозяина свои внезапные открытия насчёт Дзержинского и Ленина.

    Поведение главы ВЧК вызывало недоумение по многим эпизодам: в первую очередь в связи с покушением Каплан. Относительно же Ленина у Ежова подобралось несколько фактов, требующих по крайней мере убедительного объяснения. Речь шла прежде всего о счастливом избавлении от ареста (и смерти) в ночь налёта юнкеров: Ленин успел выскочить из квартиры Елизаровых буквально в последнюю минуту, а кроме того, о непостижимом безрассудстве Вождя, вдруг приехавшего в Питер из шалаша в Разливе в те самые дни, когда ищейки Временного правительства сбивались с ног в поисках его убежища.

    Собираясь докладывать, Ежов заранее обмирал при мысли, какой будет реакция Хозяина. Шутка сказать, сам Ленин! Имел ли он право обращать внимание на странности в поведении Вождя Революции?

    А разве не могло быть, что Сталин ничего не знал о выявленных фактах? Этого Ежов не исключал. В те годы Иосиф Виссарионович не вылезал с фронтов и многие события в Центре происходили без него.

    Нет, никаких утаиваний!

    Тем более, что узнавания на этом не кончались. Самые ошеломительные открытия ожидались впереди.

    * * *

    Волновался он напрасно — его отчёт о работе в Ленинграде прошёл успешно.

    Особенное внимание Сталин проявил как раз к тому, на что и рассчитывал Ежов — к ниточкам, обещающим самые результативные открытия. Синий карандаш Вождя сделал несколько подчёркиваний, определив тем самым первостепенность предстоящих поисков. Правда, к длинному перечню кличек Сталин отнёсся равнодушно, энергично подчеркнув лишь одну — товарищ Орлинский. Насчёт Портного он сказал, что это знаменитый провокатор Малиновский, в своё время возглавлявший фракцию большевиков в Госдуме, а Москвич — тоже провокатор Черномазов, которому удалось пролезть на пост редактора «Правды». При этом он задержал свой карандаш на эпизоде с Лениным, вспомнив о том, каким доверием Вождя пользовались оба провокатора. Воспоминания в эту минуту настолько овладели Сталиным, что он словно забылся и долго не отрывал глаз от строчек справки.

    Сложные чувства владели в эти минуты Генеральным секретарём. То, к чему подбирался Ежов своими внезапными узнаваниями, давно уже не было секретом для него самого. В своё время он достаточно пережил, ломая голову над загадками ленинского поведения (один VI съезд партии чего стоил!). Но в декабре 1922 года им был получен строго конфиденциальный документ: «Справка» Дзержинского. И у него упала с глаз пелена. Глава ВЧК по каким-то своим каналам сумел разузнать об очень многом, и после этого многое для Сталина потеряло таинственный покров.

    Да, Ленин успел сбежать от юнкеров благодаря позднему ночному звонку по телефону, а звонил ему не кто иной, как заместитель министра юстиции Временного правительства Каринский. Той поздней ночью вождь Революции скрылся не на рабочей окраине Питера, как можно было ожидать, а в квартире доктора Манухина, возле Таврического сада. Манухин же, и это теперь не секрет, был крупным масоном. Свои объяснения имел и раскопанный Ежовым эпизод с бесстрашным появлением Ленина в Питере, в Лесном институте, хотя ищейки Временного правительства в поисках его вроде бы сбивались с ног.

    По всей видимости, приближается время, когда посвятить в эту тайну придётся и Ежова.

    Пока же…

    Иосиф Виссарионович внезапно поднял на Ежова мимолётный взгляд. Маленький помощник, как всегда, находился в напряжённом состоянии. Ленинградская командировка с её внезапными и страшными узнаваниями сильно подействовала на старательного порученца. Но… что делать? Таково «Зазеркалье» любых больших событий. Приходится терпеть, приходится переносить…

    В кабинете Генерального секретаря Ежов, сугубо штатский человек, стал держаться на военную ногу.

    — Здравия желаю, товарищ Сталин!

    Во всём сталинском окружении только Молотову и Ворошилову позволялось обращаться к Вождю по имени. Для остальных существовало сухое и казённое «товарищ Сталин».

    Ежов достал из папки чёрный конверт, вынул из него две фотографии и вместе с конвертом положил перед Сталиным. Сделав шаг назад, он остался стоять с опущенными руками, весь напряжённый, как всегда при посещении этого кабинета.

    Взяв снимок, Иосиф Виссарионович отнёс его подальше от глаз, поразглядывал и бросил, взял другой. Брови его дрогнули, он быстро, остро глянул на Ежова. На снимке позировало семейство респектабельного буржуа, предающееся неторопливому отдыху: муж, жена и ребёнок. На главе семейства было щегольское пальто с перехватом и новенькая шляпа. По всей видимости, он следил за модой. Вид жены и ребёнка также свидетельствовал о солидном достатке, о спокойствии и благополучии семьи.

    Удивление Сталина объяснялось тем, что в этом ухоженном и сытом моднике буржуа он сразу узнал Дзержинского.

    — Где? — коротко осведомился Сталин, всё ещё изучая снимок.

    — В Женеве. На озере. В восемнадцатом году. Август месяц.

    И снова дрогнули сталинские брови. Моментально вспомнилось: Царицын, борьба за город и за эшелоны с хлебом, скудные новости из Москвы по прямому проводу. Положение республики тогда никак не располагало к отдыху на модных и дорогостоящих курортах. Да ещё с семьёй. Впрочем, семья Дзержинского всегда жила за границей!.. Август… Значит, после мятежа эсеров и уничтожения царской семьи в ипатьевском подвале. И накануне убийства Урицкого и покушения Каплан на Ленина… Тут же память подсказала, что Дзержинский на весь тот август куда-то вдруг исчез из голодной Москвы. Появился он лишь перед самыми выстрелами в Петрограде и в Москве… Вот он где, оказывается, находился: в Швейцарии!

    — А эти? — Сталин ткнул в другой снимок.

    Двое мужчин, по виду советские служащие, с подростком, сфотографировались на Красной площади, на фоне Василия Блаженного. Снимок был неважный, любительский.

    Быстрым жестом, одним мизинцем, Ежов указал на пожилого мужчину, задравшего зачем-то голову к небу, и назвал его: Некрасов. Да, тот самый, министр Временного правительства, масон весьма высокой степени (они в том правительстве были масонами все поголовно). Некрасов почему-то за границу сбегать не стал, бесстрашно остался в России и благополучно пережил кровавую полосу «красного террора». Снимок сделан в наши дни, совсем недавно.

    — Арестован?

    — Пока нет. Имеются сведения, сменил фамилию.

    «Чёрт знает что! Масоны гуляют по Москве, фотографируются на Красной площади!»

    Спутником Некрасова был Прохоров, известнейший в старые времена заводчик, владелец Прохоровской мануфактуры. Подросток на снимке — его внук. Своей фамилии Прохоров не менял, устроился на работу в «Центросоюз», занимался сельской кооперацией.

    Упоминание о «Центросоюзе» заставило Сталина снова поднять снимок и всмотреться пристальней. Прохоров, заводчик, миллионер… Почему же не сбежал в какой-нибудь Париж? Все поубегали, этот же остался и не один (заставил их кто-то не убегать!). Остались махровые миллионеры… а что избрали? Смешно сказать: утлые деревенские лавчонки с устоявшимся запахом селёдки, хомутов и керосина. Это — вместо Парижа! Там же, скорей всего, следует искать и след Некрасова… Туда же, в «Центросоюз», вдруг почему-то стал стремиться снятый со всех постов Зиновьев. Зачем? Что его туда потянуло? После Коминтерна-то, мировой организации! Он в русскую деревню и не заглядывал ни разу в жизни!

    Такая поразительная любовь к сельской кооперации нашла объяснение в годы коллективизации. «Центросоюз» забрал в свои руки руководство кулачьим возмущением и сопротивлением. Организация массовая: нет сельца без лавчонки и лавочника, тоскующего по свободе торговать. Плюс к ним заготовители и всевозможные уполномоченные, — целая армия!

    Провалившись на заводах, потеряв последнее влияние в среде рабочих, оппозиция ухватилась за крестьянство.

    Иосиф Виссарионович внезапно остро глянул на Ежова. Справится ли? Хватит ли умения и сил?

    Ежов стоял перед ним, как свято горящая свеча. Всем своим существом, всеми помыслами и стремлениями — весь его, с ним, верен и предан до самого конца. Он походил на пулю в стволе, маленькую, но убойную, отлитую прочно и заострённую для поражения наповал. Прикажи! Нажми лишь на курок! Для пули не существует никаких авторитетов!

    Пыхнув дымом, Сталин спросил:

    — Что у вас ещё?

    — Прошу разрешения вскрыть сейф Свердлова.

    Уловив недоумение, пояснил. Служебный сейф председателя ВЦИК после внезапной смерти Свердлова в 1919 году не вскрывался (описи не существует). Видимо, было не до описи. Сейф отнесли на склад и свалили в кучу рухляди. Там он валяется до сих пор.

    В настоящее время сама личность Свердлова и вся его деятельность выявляются совершенно в ином свете. Фигура этого человека, вдруг оказавшегося вместо Ленина на самой вершине власти, представляется зловещей и загадочной.

    — У него остался сын, — припомнил Сталин.

    — Так точно. Работает следователем. Характеристики положительные.

    Разрешение было получено. Сталин сделал какую-то пометку на своём календаре.

    — У вас всё?

    На мелком напряжённом лице Ежова отразилось сдержанное волнение. Он достал из папки и подал несколько бумаг. В том, как это было сделано, сквозило тревожное ожидание. Маленький куратор сознавал, какое действие окажут на Вождя внезапно обнаруженные документы.

    Продолжая стоять, Сталин невнимательно перелистнул первые бумаги. Глаз его привычно схватывал весь текст.

    «Поручение Троцкого исполнено, — читал он. — Со счетов синдиката и министерства 400 000 крон сняты и переданы…»

    Следующий документ:

    «Поручение исполнено. Паспорта и указанная сумма 207 000 марок по ордеру Вашего господина Ленина упомянутым в Вашем письме лицам вручены».

    «Вот оно! — подумалось Сталину. — Деньги партии и проклятый Парвус!»

    Он взял себя в руки и стал дочитывать.


    «Стокгольм, 21 сентября 1917 г.

    Дорогой товарищ!

    Банкирский дом М. Варбурга, согласно телеграмме председателя „Рейнско-Вестфальского синдиката“, открывает счёт для тов. Троцкого. Доверенный, по всей вероятности г. Костров, получил снаряжение и организовал транспорт такового вместе с деньгами. Ему же вручена потребованная тов. Троцким сумма.

    (С приветом Фюрстенберг.»)

    Фюрстенберг (он же — Ганецкий) всегда считался верным ленинским помощником, самым доверенным лицом, связанным с передачей денег на революцию. А вот же: он, оказывается, одновременно обслуживал ещё и Троцкого!

    Слуга двух господ? Какое там — двух! Целого легиона!

    Интересно, знал ли об этом Ленин?

    Обращало внимание, что телеграмма Фюрстенберга послана вскоре после освобождения Троцкого из «Крестов», он тогда был спешно выпущен из тюрьмы и занял пост председателя Питерского Совета…

    Словом, как Сталин и предполагал, рано или поздно вся эта давнишняя история с немецким Генеральным штабом, с немецким золотом и немецким запломбированным вагоном должна была непременно всплыть. Оставались живые участники, не полностью уничтожались документы. Архивы… Чёрт знает, сколько грязи хранится на их полках и ждёт очереди, чтобы всплыть из забытья! Сталину вспомнился Зиновьев. Этот был рядом с Лениным и принимал во всём самое непосредственное участие. Известно, например, что Парвус первоначально принёс для проезда через Германию только пять паспортов: самому Ленину с Крупской и Арманд и Зиновьеву с женой.

    Сталин отложил бумаги в сторону, для себя.

    Следующие два документа принадлежали к архисекретнейшим. Знали о них лишь несколько человек. Сталин, в частности, не знал. Он в те годы не вылезал с фронтов, а в Москве тогда всеми правительственными делами безраздельно заправляли Свердлов, Троцкий и Дзержинский. Роль Ленина сводилась к исполнению указаний ВЦИКа. Совнарком, тогдашнее правительство, состояло из назначенных, а не избранных руководителей, — отраслевых чиновников. Оба добытых Ежовым документа так или иначе касались генеральной линии большевиков на мировую революцию. Как один, так и другой свидетельствовали, что все решительные действия тогдашних московских правителей носили нисколько не самостоятельный, а всего лишь исполнительный характер. Кремлёвская власть, такая решительная, свирепая, на самом деле смотрела из чужих рук. Первым документом повелевалось создать специальный «Фонд хлеба Всемирной Пролетарской Революции», вторым было распоряжение отпустить несколько миллионов франков на ремонт здания масонской ложи «Великий Восток» в Париже, на улице Кадэ. Оба документа скреплялись подписью председателя Совнаркома В. И. Ленина.

    Век бы не знать таких открытий!

    Как раз об этом Сталин думал, когда примерял Ежова на роль усердного копателя. Из-под завалов времени может вывернуться вдруг такая глыба, что перевернёт все заученные представления о святом назначении Революции. Закулисная сторона таких катаклизмов — страшная вещь.


    «Докладная записка

    Ныне боевой аппарат масонства усовершенствован и формы будущего натиска откристаллизовались. Испытанным боевым оружием масонства уже послужил экономический фактор — капитализм… Разжигание бессознательной ненависти в народной толпе против всех и вся — таков второй и главный наступательный ход, выдвинутый ныне масонством в России. Этой мутной волной намечено потопить царя не только как самодержца, но и как Помазанника Божия, а тем самым забрызгать грязью и последний нравственный устой народной души — Православного Бога. Пройдёт всего каких-нибудь десять — двадцать лет, спохватятся, да будет поздно: революционный тлен уже всего коснётся. Самые корни векового государственного уклада окажутся подточенными».


    (Документ этот составлен 10 февраля 1895 года, и составлен людьми, способными на точный и глубокий анализ. Как видно, правоохранительные органы старой России состояли не из одних усатых городовых и тупых квартальных надзирателей. В этих учреждениях трудились специалисты выдающихся способностей.)

    Сохранился и отчёт министра внутренних дел графа Игнатьева, человека проницательного и решительного, призванного к трону для борьбы с обнаглевшими террористами.


    «В Петербурге существует могущественная польско-жидовская группа, в руках которой непосредственно находятся банки, биржи, адвокатура, большая часть печати и другие общественные дела. Многими законными и незаконными путями и средствами они имеют громадное влияние на чиновничество и вообще на весь ход дел».


    Последней из оставленных бумаг была «Справка о генерале Джунковском, последнем руководителе охранного отделения царской России». Справку составлял сам Ежов, натолкнувшись в своих раскопках на следы жандармского генерала в стенах Лубянки.

    Иосиф Виссарионович немедленно вспомнил главного жандарма и удивился тому, что генерал не только жив, но и… состоит в штатах наркомата внутренних дел СССР. Находка удивительная!

    В своё время В. Ф. Джунковский состоял адъютантом великого князя Сергея Александровича (убитого террористами), затем был Московским генерал-губернатором, а с 1913 года возглавил корпус жандармов, являясь одновременно заместителем (товарищем) министра внутренних дел. Известность он получил резкой конфронтацией с царицей, а также тем, что вдруг провалил такого матёрого провокатора в партии большевиков, как Малиновский.

    В 1917 году генерал был арестован как «царский сатрап» и оказался в компании жандармских генералов Курлова и Белецкого. Судьба всех троих оказалась совершенно разной. Курлова, как организатора убийства Столыпина, отпустили за границу, Белецкого расстреляли в первый же день «красного террора», а Джунковского пригласил к себе Дзержинский, глава ВЧК. Между двумя руководителями силовых ведомств, бывшим и настоящим, состоялся содержательный разговор. Генерал Джунковский попенял своему собеседнику, что большевики напрасно упразднили жандармское управление. Уже сейчас становится очевидным, что народ будет ожесточаться, а это чрезвычайно опасно для обладателей власти. Дзержинский лишь усмехнулся: «Ну, у нас не будет ожесточённых!» Он сделал генералу совершенно неожиданное предложение: стать сотрудником ВЧК. Джунковский, понимая, что повлечёт за собой его отказ, выразил согласие. Он принимал активное участие в операции «Трест» и даже ездил за границу. Его профессиональными советами Дзержинский пользовался до самой своей внезапной смерти.

    * * *

    Мятеж эсеров вспыхнул во время работы V съезда Советов.

    Утром в германское посольство приехал начальник Секретного отдела ВЧК Янкель Блюмкин, добился встречи с графом Мирбахом и убил его. Кроме Блюмкина в числе организаторов мятежа оказались также два заместителя «железного Феликса», Александрович и Прошьян… Восставшие при всём своём нахальстве не воспользовались растерянностью большевиков и упустили редкий шанс на удачу. Им удалось захватить Главпочтамт и они успели объявить по радио о свержении правительства Свердлова — Ленина — Троцкого. В ночь на 7 июля они могли взять Кремль, но промедлили, — скорей всего и сами не верили всерьёз в успех своей затеи. Силы у мятежников имелись: 2,5 тысячи бойцов, 8 орудий, 4 броневика и 60 пулемётов.

    В поддержку мятежа в Москве вспыхнуло восстание на Волге, в Ярославле и Рыбинске. Акция была хорошо продумана.

    Уверенные действия властей, опомнившихся от шока, быстро переломили ситуацию. На улицах Москвы заговорила артиллерия. По особняку Морозова орудия лупили в упор, с близкого расстояния. Мятежники кинулись спасаться. Суровые латыши принялись за расправу с ранеными и пленными. Застучали маузеры.

    В дымившийся морозовский особняк латыши вступили с опаской. Они ожидали увидеть обезображенный труп Дзержинского. Однако «железный Феликс» оказался жив и невредим. Правда, чрезвычайно злобен. Освобождённый из плена, он вернулся на Лубянку в бешенстве и немедленно без суда и следствия расстрелял 13 своих самых близких сотрудников. Он сыпал удары, не считаясь ни с постами, ни с заслугами.

    За эсера Александровича, заместителя Дзержинского, попробовала замолвить слово Коллонтай. Она называла его «Славушкой», он был одним из её любовников. Дзержинский глянул с такой яростью, что у неё застряли слова в горле.

    — Не лезьте не в своё дело, мадам!

    Горюя о расстрелянном, Коллонтай сочинила некролог «Памяти тов. Александровича» и принесла его в «Правду». Там на неё вытаращили глаза и печатать некролог отказались наотрез.

    Подавление эсеровского мятежа сопровождалось большой кровью. ВЧК действовала беспощадно. И поразительно, что в этой вакханалии спешных и мстительных расстрелов уцелел один-единственный человек… Янкель Блюмкин. Негодяя, едва не спровоцировавшего новое германское наступление, не тронули и пальцем.

    Застрелить посла и не понести никакого наказания?!

    Найти разумного объяснения столь странного милосердия неистового Дзержинского было затруднительно и теперь.

    Непостижимо повела себя и оскорблённая Германия. За подлое убийство своего посла она, пусть и ублажённая условиями «архипохабного» Брестского мира, была обязана ответить применением военной силы. Каким-то чудом мстительного наступления немецкой армии удалось избежать. Германское правительство проглотило неслыханное оскорбление!

    А в плену ли находился «железный Феликс», поспешив попасть в штаб мятежа?

    А не руководил ли он оттуда действиями восставших?

    Только при таком «раскладе» становится понятной диковинная неуязвимость главы ВЧК. Не мог он уцелеть в лапах озверелой матросни, потерпевшей разгром и ожидавшей непременного расстрела!

    Но… уцелел! И объяснений этому никак не находилось.

    * * *

    Ещё более странными (в свете того, что стало настолько подозрительным) казались действия Дзержинского 30 августа 1918 года. Страшный выдался день! Утром в Петрограде Канегиссер убил Урицкого, а вечером в Москве эсерка Каплан стреляла в Ленина.

    Стрельба, так сказать, дуплетом: на берегах Невы и на берегах Москвы-реки…

    Согласованность?

    Ещё какая!

    Во всяком случае, случайное совпадение исключалось.

    Осуществлялся подлый и коварный замысел, угадывалась опытная руководящая рука!

    Как известно, Леонид Канегиссер дожидался Урицкого в подъезде, на глазах швейцара, и застрелил его без всяких помех, едва глава Питерской ЧК вошёл с улицы и направился к лифту. Случилось это в 10 часов утра — самое начало рабочего дня.

    Выстрел всполошил служащих страшного учреждения, за убийцей погнались. На свою беду, Канегиссер не смешался с толпой на площади, а вскочил на велосипед и, лихорадочно оглядываясь, стал удирать. Он был заметен, как на ладони. Шофёр автомобиля, на котором приехал Урицкий, разогнался и сбил вилявшего среди прохожих велосипедиста. Канегиссер отлетел к стене и сильно ударился головой.

    Относительно Канегиссера было приказано провести детальное расследование. Затем Дзержинский поинтересовался, что нового в деле, связанном с недавними прокламациями «Всемирного израильского союза» и «Каморрой народной расправы». Выслушав, что нового, к сожалению, мало, глава ВЧК распорядился дело закрыть, а членов «Каморры», содержавшихся в подвалах, расстрелять.

    Вернувшись в Москву, Дзержинский направился не к себе на Лубянку, а поспешил в Кремль, к Свердлову. Они заперлись вдвоём и долго совещались.

    О чём совещались в Кремле «всенародно избранный» Свердлов и «железный рыцарь Революции», осталось тайной навсегда.

    Однако широко известны некоторые итоги этого потаённого разговора с глазу на глаз.

    Дзержинский выяснил, что стреляла в Ленина некая Каплан-Ройтман, член партии эсеров. Её удалось арестовать. Содержалась она не на Лубянке, а в Кремле, в небольшой, специально устроенной тюрьме в подвале Кавалерского корпуса. Это секретное узилище находилось в подчинении исключительно Свердлова. Арестованную Каплан сначала допросил сам Свердлов, после чего передал её в руки Янкеля Юровского, того, кто в середине июля с такой жестокостью расправился с семьёй последнего русского царя в Ипатьевском подвале.

    Несомненно, Юровский был человеком, приближённым к «всенародно избранному». Иначе ему не доверили бы столь важную преступницу.

    Юровский получил указание Свердлова не допустить никаких контактов террористки с охраной. Для этого на пост возле камеры Каплан ставились латыши, совершенно не знавшие русского языка.

    Ежова изумило, что Дзержинский после разговора со Свердловым отказался от допроса Каплан. Он уехал к себе на Лубянку, посчитав вопрос решённым окончательно.

    Странным показалось Ежову и другое обстоятельство: Свердлов, допрашивая Каплан, не оставил протоколов. Не вёл? Или потом уничтожил? Если так, то — с какой целью?

    Свердлов же вызвал секретаря ВЦИК Аванесова и отдал распоряжение «оформить» немедленный расстрел томившейся в подвале террористки.

    Ежов копнул поглубже и обнаружил совсем необъяснимые подробности.

    В первом официальном сообщении о покушении на Ленина говорилось о двух схваченных террористах, мужчине и женщине. Мужчина, по фамилии Протопопов, был почему-то расстрелян в первый же вечер. Каплан, как выяснилось, была почти слепа (недавно перенесла операцию на глазах) и страдала трясучкой рук. К тому же арестовали её не на месте преступления, возле ленинского автомобиля, а на улице, стоящей под деревом. Браунинг, из которого она якобы стреляла, был найден лишь два дня спустя каким-то прохожим.

    Протопопов… Эта фамилия засела в памяти Ежова. Протопопов был заместителем Павлова, командира отряда, засевшего в особняке Морозова во время летнего эсеровского мятежа. Именно Протопопов отвечал за охрану Дзержинского, захваченного тогда в плен. Мятеж, как известно, разгромили, Дзержинский самым счастливым образом уцелел, Павлова поймали, а Протопопов сумел скрыться. В Москве он появился в канун покушения на Ленина. Где же он прятался до тех пор? Кто с ним контактировал? Да и вообще… а не он ли стрелял в Ленина?

    Как жаль, что поторопились расстрелять такого важного участника! Он, несомненно, мог бы многое рассказать.

    Эти торопливые расстрелы сильно занимали Ежова. И ведь торопился-то кто? Самые ответственные лица в государстве: Свердлов и Дзержинский!

    Нет, воля ваша, а тут очень много нераскрытого и до сих пор тщательно скрываемого.

    Подозрения усилились, когда Николай Иванович узнал, что пуля, извлечённая из тела Ленина, оказалась вовсе не из того браунинга, который фигурировал в «Деле».

    С тех пор Ежов положил себе во что бы то ни стало разобраться и в личности самого Дзержинского, и в той роли, которую этот безжалостный «железный» человек определил для своего страшного ведомства.

    * * *

    Для ВЧК была выделена в Смольном одна-единственная комната № 75. Однако объём работы оказался настолько велик, что вскоре ведомство перебралось на Гороховую, в здание недавнего столичного градоначальства.

    Оправдывая своё кровавое неистовство, новая власть провозгласила: «Революция должна защищаться!», «Революции не делаются в белых перчатках!»

    В марте нового года советскому правительству пришлось спасаться от наступающих немецких войск и оно перебралось в Москву. В старой русской столице ВЧК облюбовала для себя массивное здание страхового общества «Россия» на Лубянке. По странной причуде архитектора это капитальное сооружение напоминало старинный замок с внутренним двором. В этом дворе, словно догадываясь, какое учреждение здесь впоследствии разместится, строители возвели ещё одно здание, поскромнее, в 4 этажа. Лучшего помещения для внутренней тюрьмы не придумать!

    Прежнее здание страхового общества состояло из пяти этажей. В 1930 году его надстроили на три этажа. Затем рядом возвели новое здание в одиннадцать этажей (с цоколем из чёрного мрамора).

    Кроме главных зданий ведомство занимало ещё несколько помещений по соседству, — в частности, в Варсонофьевском переулке.

    В эти страшные годы руководитель ВЧК, раскрутивший с таким размахом чудовищную мельницу для перемалывания русского народа, заслужил название «железного Феликса». Это был нервный, издёрганный человек с больными глазами фанатика, часто страдающий припадками эпилепсии.

    Подручными Дзержинского стали такие же «железные» безжалостные деятели: М. Урицкий, Я. Петерс, М. Лацис, Г. Бокий. Эти люди за пять тысячелетий истории своего малого народа впитали столько ненависти к окружающему миру, что испытывали непередаваемое наслаждение от потоков человеческой крови. Их национальная ярость напоминала клокотание вулкана, и этот вулкан разразился на земле России. Самое же нелепое заключалось в том, что вся эта сволочь никогда не принадлежала к партии большевиков и ухитрилась в неё втереться в самый последний миг. Теперь же, завладев всеми привилегиями победителей русского самодержавия, они принялись управлять завоёванной страной под лозунгом «Горе побеждённым!». Русскому народу не оставили даже глаз, чтобы оплакать свою участь.

    Нелепейший исторический казус: русский бунт, «бессмысленный и беспощадный» (по Пушкину), внезапно обернулся безжалостным уничтожением самих бунтовщиков, т. е. восставшего народа!

    Первой акцией массового устрашения был расстрел манифестации рабочих питерских заводов в день разгона Учредительного собрания. Тогда по колоннам столичного пролетариата ударили из пулемётов. Писатель Максим Горький сравнил это побоище с расправой 9 января 1905 года.

    После пролетариата настала очередь крестьянства. Историки называют лишь Тамбовское восстание («Антоновщина») и Кронштадтский мятеж. На самом же деле пожар мужичьего возмущения властью инородцев заполыхал на всем пространстве от Камчатки до Бреста и от Кушки до Мурманска.

    Государственную установку на истребление, как повелось, давал «сам» Троцкий:

    «Устрашение является могущественным средством политики, и надо быть лицемерным ханжой, чтобы этого не понимать».

    Бухарин по своему обыкновению принялся теоретизировать:

    «Пролетарское принуждение во всех формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи».

    Непосредственные расстрелыцики, чекисты, особенно не философствовали. Они уразумели с самого начала, что русские в республике находятся за пределами права и с ними допустима и оправдана любая жестокость.

    Один из ближайших помощников Дзержинского, член коллегии ВЧК М. Лацис, выступив на страницах журнала «Красный террор», директивным тоном объявил:

    «Мы не ведём войны против отдельных лиц, мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательства того, что обвиняемый действовал словом или делом против Советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора».

    Народная молва тех страшных лет уверяла, что расстрельная пуля ожидала всякого, кто имел привычку носить галстук или очки. Интеллигентного вида человек вызывал классовую ярость победителей и заслуживал немедленной расправы. Именно с тех пор повелось в советском обществе гордиться своим рабоче-крестьянским происхождением и похваляться тем, что «мы в лицеях не учились!».

    Гигантская мясорубка совершенно девальвировала человеческую жизнь. Истребив пять сословий самых образованных людей России, чекисты лишили страну мозга. И всё же душа истёрзанной державы задавленно стонала — этот стон слышней всего вырывался из уст уцелевших и сохранивших национальное достоинство учёных, писателей, художников, музыкантов.

    Само собой, Лубянка моментально навострила уши.

    28 апреля 1918 года, всего через полгода после выстрела «Авроры», сессия Моссовета принимает постановление «Об антисемитской агитации в Москве и Московской области» (опубликовано в «Известиях» в тот же день). А Молотов, выступая на VIII Всероссийском съезде Советов, пригрозил «антисемитам» смертной казнью. Иными словами, молодая власть нисколько не сокращала возмутительного засилья, а всего лишь заставляла закрыть глаза и накрепко замкнуть уста. Терпи и покоряйся! Иначе…

    Россия, к возмущению новых хозяев, оказалась слишком русской: избяной, сермяжной, кондовой и нисколько не походила на Европу, где они прожили так много лет. Эту Россию, а точнее — её многочисленное население требовалось убедить, что ему выпала великая честь пожертвовать собою ради Всемирной Революции, сгореть в её всепожирающем огне и тем самым оправдать своё существование на Планете.

    Лубянские архивы выглядели как многолетние завалы разнообразного бумажного хламья. Всё это валялось в полном забросе, пылилось и ветшало до желтизны. Ничей посторонний интерес к этим завалам никогда не допускался. Начав копать, Николай Иванович начал задыхаться от невыносимого смрада беззакония. Его глазам предстали доказательства того, насколько развращает власть, никем и никогда не контролируемая.

    Присяжный поверенный Василий Жданов считался в прежние времена крупным и опытным юристом. Ему довелось защищать знаменитого террориста Ивана Каляева, убившего великого князя Сергея Александровича, дядю царя. Он был занят и на первых советских судебных процессах — в частности, выступал защитником адмирала Алексея Щастного, вся вина которого состояла… в спасении русского Балтийского флота от немцев. Это был самый нелепый процесс, в котором ему довелось участвовать. Прения сторон отсутствовали совершенно. Судьбу подсудимого решило горячее выступление Троцкого — не то свидетеля обвинения, не то прокурора. По сути дела, он приказал адмирала расстрелять, и суд послушно исполнил это приказание. Потрясённый чудовищностью судебного произвола, старый юрист посчитал своим профессиональным долгом воззвать к самым верхам советской власти. Он полагал, что она, эта власть, не знает и не ведает о том, что творится у неё под самым носом. Письмо В. Жданова зарегистрировано в приёмной Председателя Совнаркома 11 июля 1918 года.

    Время для жалоб старый законник выбрал явно неудачное. В Москве только что отгремел эсеровский мятеж и власти сверх головы были заняты расправами с участниками внезапного восстания.

    Своё письмо возмущённый адвокат начал с того, что сравнил чекистов с работниками сыскного и охранного отделений в царские времена.

    «Чрезвычайная комиссия, — писал он, — обладает гораздо большими полномочиями. Она не только производит дознания и следствия, но и решает дела сама, применяет даже смертную казнь. Поэтому над ней нет контролирующего органа, который был над отделениями… И, наконец, как это ни странно, состав её гораздо невежественнее состава бывших охранных и сыскных отделений».

    Даже недолгая практика при новой власти убедила старорежимного юриста в том, что его профессия не только отмерла, но и умерла, сделавшись совсем ненужной, даже вредной.

    * * *

    Первое покушение на Ленина состоялось 1 января 1918 года, т. е. спустя семь недель после выстрела «Авроры» и через десять дней после образования ВЧК. Ленин только что вернулся из Финляндии, где лечился в санатории. Он спешил к открытию Учредительного собрания. В первый день наступившего года Вождь Революции возвращался в Смольный из Михайловского манежа, с митинга. На Симеоновском мосту по его машине был открыт огонь из револьверов. Опытный шофёр дал газ, а сидевший рядом с Лениным швейцарский социалист Платтен пригнул его голову и получил пулю в руку.

    Газеты взвыли от негодования. Проклятые буржуи! Смерть им, смерть без пощады!

    На другой день после стрельбы по ленинской машине, 2 января, к Бонч-Бруевичу, управляющему делами Совнаркома, обратился солдат, Георгиевский кавалер Спиридонов. Он сообщил, что его вербовали в террористическую группу и обещали 20 тысяч рублей. Бонч-Бруевич немедленно связался с Ворошиловым, занимавшим в те дни пост главы Чрезвычайной комиссии по обороне Петрограда.

    Почему не в ВЧК, не к Дзержинскому? Прежде всего, Бонч-Бруевич, ближайший помощник Ленина, с неприязнью относился к руководителю карательного ведомства. Шло это от его дочери, Елены, считавшей Дзержинского зловещей личностью с необыкновенно тёмным прошлым. К тому же ВЧК ещё только создавалась, формировалась, становилась на ноги, — постановление об организации Комиссии по борьбе с контрреволюцией появилось всего 10 дней назад.

    После обращения Бонч-Бруевича лихой Клим, не мешкая, организовал налёт на указанную солдатом квартиру по адресу: Захарьевская, 14. Среди арестованных оказался князь Шаховский. На Гороховой, где обустраивалась питерская «чрезвычайка», князя основательно потрясли и он признался, что причастен к покушению лишь «финансово» — пожертвовал из своих личных средств 500 тысяч рублей. Ухваченную ниточку стали тянуть и в конце концов вытянули на совершенно неприглядную длину: выяснилось, что вербовщиками к солдату Спиридонову приходили сотрудники питерской милиции Григорий Семёнов и Лидия Коноплёва. Они же и стреляли по машине Ленина. Словом, покушались на Вождя не осатанелые буржуи, а… сами чекисты!

    Финал этой загадочной истории показался Ежову непостижимым совершенно: вскоре в ЧК поступило указание Ленина прекратить расследование, а задержанных освободить.

    Что… доброта Ленина? А может быть, что-то совсем иное?

    Не совсем понятна история, когда московской ночью машину Ленина остановила и ограбила банда Кошелькова. Расследованием занялся сам Дзержинский. Главаря банды быстро выследили и обложили. Когда он, поняв, что сопротивляться бесполезно, вышел из убежища с поднятыми руками, к нему направился Дзержинский и застрелил его в упор. «Нет человека — нет проблемы!» — излюбленный девиз «железного Феликса».

    Также решительным обрыванием концов завершилась вся история с выстрелами Каплан.

    Итак, грозная ВЧК начала свою деятельность с того, что предприняла активную охоту… на Вождя революции!

    Но разве для этого создавалось страшное учреждение?

    Пожалуй, в ненависти Елены, дочери Бонч-Бруевича, зёрнышко имеется. Над поведением Дзержинского не хочешь, но задумаешься поневоле. Странный, очень странный господин со всей его «железностью»!

    Николай Иванович вспомнил безобразную сцену, когда ленинградские чекисты на глазах Сталина принялись размазывать по полу Николаева.

    Сходилось!

    Устранением руководящих деятелей занималось одно и то же ведомство: как с Лениным, так и с Кировым.

    И ещё одно лезло в глаза: одинаковость почерка. К обречённому приближался террорист и без всяких помех стрелял в упор.

    Потрясающая лёгкость исполнения!

    После этого следовала поспешная расправа: террористов объявляли убийцами-одиночками и расстреливали. Обыкновенные «козлы отпущения».

    Грубая работа, как считал Ежов, неубедительная.

    Впрочем, кого им было убеждать? Сами хозяева!

    * * *

    Партийная пропаганда с помощью прикормленных историков создала в народном представлении легендарные образы героев Революции: стойкие самоотверженные люди, все в рубцах и шрамах, полученных в ожесточённых классовых боях, отважно, с громким пением «Интернационала», шли на штурм проклятого самодержавия. Звание «старый партиец» само собой подразумевало предельное мужество и героизм.

    Ф. Э. Дзержинский был одним из самых-самых! Его величайшая революционная репутация стояла едва ли не вровень с ленинской.

    Так считал, так верил и сам Ежов. Грозный и неумолимый бич врагов страны трудящихся, железный рыцарь правопорядка, человек с холодным умом, пламенным сердцем и руками кристальной чистоты!

    Эта легенда рассыпалась в прах при первых же узнаваниях.

    Для маленького сталинского порученца начиналась мучительная пора пересмотра всего житийного списка из канонизированных партийных святцев.

    Вожди Революции забыли слова Ф. Энгельса:

    «Террор — бесполезная жестокость, осуществляемая людьми, которые сами боятся».

    Боязнь и толкала властителей на неслыханное сокращение коренного населения.

    «Враг должен быть обезврежен, — провозглашал Троцкий. — Во время войн это значит — уничтожен».

    Ему глубокомысленно вторил председатель Совнаркома:

    «Пусть погибнет 90 % русского народа, зато 10 % доживут до мировой революции».

    * * *

    Конец 1918 года омрачился мятежом Ивана Сорокина, главкома на Северном Кавказе. Он потребовал «очистить советскую власть от евреев» и выкинул лозунг: «За Советы, но без жидов!»

    Центральная «Правда», клеймя мятежников, объявила:

    «Отныне вся власть — чрезвычайкам!»

    И чекисты исполнили своё назначение — мятеж был утоплен в крови.

    Девятый вал «красного террора» вскипел в январе наступившего года, когда из Москвы за подписью Янкеля Свердлова полетела «Директива» (циркуляр Оргбюро ЦК РКП/б/) об истреблении казачества. В этом документе указывалось:

    «Учитывая опыт гражданской войны, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путём поголовного их истребления».

    Троцкий, выпускавший в своём поезде собственную газету, посвятил расказачиванию целый «исследовательский» трактат.

    «Казачество — прелюбопытный вид самостийных разбойников. Общий закон культурного развития их вовсе не коснулся, это своего рода зоологическая среда… Мы говорили и говорим: очистительное пламя должно пройти по всему Дону и на всех них навести страх и религиозный ужас. Пусть последние их остатки, словно евангельские свиньи, будут сброшены в море».

    Палаческую тему тоном знатока вопроса развил член Донревкома И. Рейнгольд:

    «Бесспорно, принципиальный наш взгляд на казаков, как на элемент, чуждый коммунизму и советской идее, правилен. Казаков, по крайней мере, огромную их часть, надо будет рано или поздно истребить, просто уничтожить физически, но тут нужен огромный такт, величайшая осторожность и всяческое заигрывание с казачеством. Ни на минуту нельзя упускать из виду того обстоятельства, что мы имеем дело с воинственным народом, у которого каждая станица — вооружённый лагерь, каждый хутор — крепость».

    Прокурор Крыленко, осуществляя надзор за выполнением московской директивы, начальственно указывал:

    «С казачеством борьба должна быть ещё более жестокой, чем с внешним врагом».

    В республике Советов было запрещено само слово «казак». Население уцелевших станиц считалось заложниками, в качестве комендантов туда назначались партийцы из австрийских военнопленных. Режим для населения станиц был установлен тюремный. Если исчезал кто-либо из семьи, расстрелу подлежала вся семья. В случае бегства целой семьи расстреливалось всё население станицы.

    На истребление казачества, этого воинского сословия русского народа, умело науськивали инородцев. Затеяв так называемое «переселение станиц», власти не разрешили казакам убрать созревший урожай и заставили их сняться с насиженных мест. Мужчин в станицах, как правило, не осталось — все мобилизованы на фронт. В дороге на обозы выселяемых нападали банды ингушей и чеченцев. Происходил захват скота и заложников, насилия и убийства. В станице Тарской убито 118 человек, уведено 242 лошади. В станицах Слепцовская и Ассиновская убито трое, уведено 149 лошадей и 23 быка.

    В результате мощной истребительной операции из чётырех миллионов казаков в живых осталось только два миллиона.

    На языке международного права такое преступление квалифицируется, как геноцид (или холокост).

    «Железность» настоящих чекистов проверялась на массовых расправах. Милосердие, сострадание, жалость и доброта считались уделом бескрылых российских обывателей, т. е. преступной слабостью характера.

    Пряный запах человеческой крови привёл в ряды чекистов людей с садистскими наклонностями. Убивать стали не просто выстрелом в затылок, а с выдумкой, превращая расправы с перепуганными людьми в настоящие спектакли. На этом поприще выдвинулись многие «художницы»-палачки, почитательницы библейских героинь Далилы, Эсфири и Деборы.

    Безжалостные расстрельщики, действуя по «Декрету о красном терроре», цинично пошучивали, что они закрывают глаза русской аристократии (и вообще представителям имущих классов России) исключительно из… неодолимого человеколюбия: чтобы они не страдали, наблюдая за тем, как их богатствами пользуются чужие.

    * * *

    А богатства были захвачены огромные.

    Недвижимое имущество уничтоженных классов стало собственностью государства, а вот с имуществом движимым пришлось повозиться. Дело в том, что сокровищ России, скопленных на протяжении веков, оказалось невозможно подсчитать. Специальные хранилища «Гохрана» оказались заваленными конфискованными драгоценностями, произведениями искусства, мехами, древними рукописями и раритетами. Российские буржуи понимали толк в этих вещах и показали себя настойчивыми собирателями.

    Власть большевиков буквально восседала на горе уникальных сокровищ.

    Во главе «Гохрана» Янкель Свердлов поставил Юровского и Ганецкого-Фюрстенберга.

    Поток русских сокровищ затопил рынки Западной Европы и Америки. Исключительное место в этом беспримерном грабеже принадлежит, конечно же, А. Хаммеру.

    Земляк Троцкого, одессит, он пробавлялся в Америке грошовыми гешефтами. Жилось трудно. Его отец, Юлиус, имел диплом врача и подрабатывал подпольными абортами. Когда Троцкий стал важной персоной в республике Советов, Юлиус быстренько раскинул мозгами и выступил инициатором создания коммунистической партии Соединённых Штатов. Из Москвы потекли первые деньги. Подвела Юлиуса жадность: став «американским Лениным», он не оставил подпольных абортов и вскоре попался, угодил в тюрьму. Двое его сыновей взяли московский след отца и устремились в Россию. Оттуда так и шибало ароматами гигантских заработков. Человеку сообразительному ничего не стоило сколотить колоссальное состояние. Предприимчивые люди в этой диковинной стране ходили буквально по колена в золоте.

    К тому времени Троцкий возглавлял не только военное ведомство, он ещё взвалил на свои плечи обязанности председателя Специальной правительственной комиссии по продаже конфискованных сокровищ за границу. К нему и сунулись американские земляки. И не прогадали. Троцкий, а затем и Ленин предоставили молодым, но предприимчивым дельцам из-за океана широкое поле деятельности.

    Действия Хаммеров напоминали охотников за крупной дичью в дикой Африке. Первая удача их ожидала… в грязной рабочей столовке. Они разглядели, что вонючий суп из селедки подаётся в роскошных тарелках. Выяснилось, что столовка недавно обзавелась необходимой посудой из Зимнего дворца. Это был уникальный императорский сервиз из шести тысяч предметов. На его изготовление русские мастера потратили несколько лет. Сейчас драгоценнейшая посуда небрежно швырялась в лохани для мытья и часто билась. Хаммеры предложили заведующему два сервиза из крепкого фарфора, и он с радостью согласился на этот выгодный обмен.

    Так братья стали обладателями сервиза, единственного в мире. Такого больше нет нигде и никогда не будет.

    В Пушкинском музее братья свели знакомство с реставратором Яковлевым. Реставратор разыграл перед американцами целый спектакль на тему: честный человек, отчаявшись от безденежья, соглашается на преступление. Соблазнив служителя музея пачкой долларов, братья уговорили его стащить малоизвестную картину Рембрандта, хранящуюся в запасниках. Яковлев долго ломался, но наконец уступил. Радости братьев не было предела. Рембрандт и за такую смехотворную цену! Эти русские дураки даже не представляют настоящей стоимости своих сокровищ!

    Картину удалось вывезти в Америку. Там Хаммеры пригласили эксперта по живописи. Тот повозился с картиной и… чуть не лопнул от хохота. Он направил на полотно луч рентгена и на том месте, где обыкновенно художник ставил свою подпись, Хаммеры прочитали краткое русское ругательство, которое пишут на заборах.

    Яковлев оказался редкостным пройдохой и хорошо нагрел неразборчивых гешефтмахеров.

    Прилетев в очередной раз в Москву, А. Хаммер явился в Пушкинский музей.

    — Я тебя в суд, мерзавец! — пригрозил он реставратору.

    Тот спокойно отпарировал:

    — Много проиграешь.

    Хаммер только дух перевёл. Коса нашла на камень! Раскинув умом, американец смиренно осведомился:

    — А что у тебя ещё имеется?

    — Ну вот это другой разговор!

    С помощью пройдохи Яковлева пройдоха Хаммер наладил сбыт фальшивых полотен знаменитых мастеров.

    Впрочем, одним подлинником Яковлев всё же осчастливил Хаммера: это была картина К. Малевича «Супрематическая композиция».

    В Нью-Йорке, в самом центре, Хаммеры открыли антикварный магазин, назвав его «Эрмитаж».

    Обжившись в России, братья хорошо изучили характер её новых властителей. Речи Хаммеров стали походить на демагогию митинговых ораторов. Они громили буржуев и восхваляли людей труда. Время от времени им удавалось раздобыть на Западе какую-нибудь записку Маркса или Энгельса. Они совершали широким жестом дарственное подношение в копилку Института марксизма-ленинизма. Благодарные хозяева отдаривались шедеврами из запасников музеев. Братья цинично перемигивались: снова удалось провернуть выгодное дельце!

    Сначала они быстро нашли путь к сердцу жены Молотова П. С. Перль (Жемчужиной). Затем предметом их обожания стала Е. А. Фурцева, министр культуры СССР. Обе дамы чрезвычайно дорожили расположением «друзей Советского Союза». На подарки они не скупились. Ловкость получателей заключалась в том, чтобы подвести обоих помпадурш к Третьяковской галерее или Русскому музею, только там ещё оставались уникумы, которые покамест не уплыли из страны. Расчёт срабатывал безошибочно, заморские хапуги обыкновенно получали всё, что хотели.

    Сейчас известно, какой приятный шок испытал президент США Ф. Рузвельт, когда братья Хаммеры поднесли ему неслыханной ценности подарок. Это было изделие из золота, платины и бриллиантов. Изображало оно модель Волги на карте России. Изготовила его фирма Фаберже к 300-летию дома Романовых. Добыча досталась Хаммерам в результате сложных комбинаций, связанных с каким-то письмом Клары Цеткин. В «Гохране» СССР как всегда сидели «специалисты», имевшие сугубо пролетарское представление о порученных им ценностях.

    Примечательно, что в 1933 году А. Хаммер опубликовал книгу под названием «В поисках сокровищ Романовых». Это исповедь преуспевающего пирата, хвастливого, циничного, беспардонного.

    Впрочем, ему было чем похвастаться. На грабеже России он сколотил миллиардное состояние и вошёл в число самых богатых людей планеты.

    Спекулянты, подобно зверям, находят один другого по запаху. С некоторых пор вокруг удачливых Хаммеров стали увиваться два суетливых человечка: Шапиро и Шаффер. У них имелись связи, и не где-нибудь, а в «Алмазном фонде». Они предложили свои услуги факторов, выторговав десять процентов комиссионных. При одном упоминании об «Алмазном фонде» у Хаммеров вспотели ладони. Они уже освоили такие учреждения, как «Торгсин», но… «Алмазный фонд»!

    В итоге сделки на рынках Амстердама и Антверпена вдруг появились драгоценности царской семьи.

    Вскоре Шаффер по секрету сообщил Хаммерам, что в правительстве Ленина готовится Декрет о конфискации церковных богатств. А за столько веков православная церковь скопила в своих хранилищах несметные богатства! И Шаффер игриво подмигнул: дескать, смекаете?

    Другой компаньон, Шапиро, оказался человеком завистливым. Он с горечью сообщил, какие выгодные гешефты проворачивает дипломат Д. Дэвис. Ему удалось найти ход в Киево-Печерскую лавру и в Чудов монастырь. В итоге он стал обладателем 23 редкостных икон, доставшихся ему буквально за копейки.

    Шапиро потихоньку разворачивал собственный бизнес. Ему пришло в голову начать строительство на самых модных курортах Европы вилл, похожих, словно копии, на великокняжеские дворцы в Петрограде и его окрестностях. Весь «цимис» идеи заключался в том, что виллы обставлялись подлинными вещами из дворцов Романовых. Шапиро наладил скупку паркета, обоев, гобеленов и пр. В Елагином дворце для него вырвали даже шпингалеты с окон и дверные ручки.

    * * *

    Великая пролетарская Революция неузнаваемо изменила торговое лицо России. Если раньше на Запад увозились лес, пенька, дёготь, конопля и зерно, то теперь страна трудящихся заваливала мировые рынки музейными редкостями.

    Как же избежать огласки и всё-таки поскорее сбыть с рук свалившиеся богатства?

    Разрешение этой деликатнейшей проблемы было поручено старому большевику Георгию Пятакову.

    Постоянно бывая за границей, Пятаков стал присматриваться к известным гешефтмахерам, прикидывая, кто из них способен пойти на риск. Выбор его остановился на знаменитом спекулянте Гульбенкяне. Этот ловкий посредник (фактор) прославился своими комбинациями в сделках с ближневосточной нефтью (в частности, с иракской). Став богатым человеком, он составил неплохую личную коллекцию. (В настоящее время его галерея в Лиссабоне считается лучшим частным музеем мира.) Гульбенкян выслушал предложение Пятакова, быстренько прикинул выгоды и потребовал солидных государственных гарантий. Ранг Пятакова, как торгового представителя страны Советов, показался ему недостаточно высоким. Тогда на толковище спекулянтов отправился многомудрый и непотопляемый А. Микоян.

    Два армянина и один еврей — комбинация, не имеющая никакого права на провал. К ним «пристегнулись» ещё торговый представитель СССР в Париже Зеликман и глава советской торговой миссии в Лондоне Рабинович. Активное участие во всех сделках принимал директор Эрмитажа Тройницкий. И успех пришёл. В качестве первого покупателя эта интернациональная компашка махинаторов наметила американского миллиардера Эндрью Меллона, алюминиевого короля, главу международного картеля. В те годы он занимал пост министра финансов США.

    Совет Гульбенкяна был таков: необходимо посадить Меллона на крючок. Заглотнув наживку, он уже не найдёт силы соскочить.

    Миллиардеру показали полотно Тициана «Венера перед зеркалом». Знаток старинной живописи, Меллон в волнении положил руку на горло. Таких произведений его галерея не имела. Удача свалилась редкостная, небывалая. Это жульё, торгующее такими сокровищами, конечно, не случайно обратилось именно к нему. Во-первых, он спрячет картину в своём дворце, во-вторых, никакая полиция туда не посмеет сунуться… Пока он размышлял, Гульбенкян сбоку прожурчал, что кроме Тициана ему могут быть предложены произведения такой же редкости и ценности.

    После недолгих препирательств продавцы и покупатель ударили по рукам. Всего за 6,5 миллиона долларов в галерею алюминиевого короля переехали произведения Рафаэля, Тьеполо, Ботичелли, Перуджино, Ван Дейка, Веронезе и Веласкеса — общим счётом 21 картина.

    Сделав почин и отбив притязания уцелевших буржуев на свои сокровища, гешефтмахеры перестали прятаться.

    Распродажа награбленного добра пошла в открытую, через публичные аукционы.

    * * *

    Ограбление церквей подавалось как забота властей о спасении народа от ужасающего голода (самой же, кстати, властью и организованного). Какое кощунство на невиданном несчастье! По оценке специалистов, опустошение церковных хранилищ принесло грабителям миллиарды золотых рублей. Из этой колоссальной суммы голодающим гоям достался… один миллион рублей. Вся остальная выручка пошла на развитие «перманентной» революции, на финансирование усилий прожорливого Коминтерна.

    Торопливая распродажа в таких количествах вызвала вполне естественно катастрофическое падение цен. Однако алчные негоцианты не знали никакого удержу и спешили сбыть добычу пусть даже за гроши.

    Вот цены за шедевры мировой живописи:

    Рембрандт «ушёл» за 4,6 тысячи долларов, Эль Греко — за 9,5 тысяч, Ренуар — за тысячу, Рубенс — за 675, Босх — за 600, Курбе — за 450 долларов!

    За письменный стол императора Павла I, шедевр искусства русских мебельщиков, удалось выручить 200 долларов, за кубок шведского короля Карла XII — 57 долларов.

    Пасхальные подарочные яйца Фаберже братья Хаммеры приобретали всего за 50 долларов.

    «Торговали — веселились, подсчитали — прослезились…»

    Всего из ограбленной России было вывезено шесть тысяч тонн редкостных предметов, украшающих и лучшие музеи мира, и частные коллекции миллиардеров.

    * * *

    Главное преимущество власти в том, что она сама устанавливает угодные себе законы и безжалостно карает всякого, кто их осмелится нарушить.

    Один из таких законов советской власти — Декрет Совнаркома — был принят 29 июля 1919 года. Назывался он так: «О ликвидации мощей во всероссийском масштабе». Декретом указывалось вскрыть 39 захоронений известнейших деятелей истории России. В числе самых первых — усыпальницы Александра Невского и Сергия Радонежского.

    Этим правительственным постановлением началась самая настоящая война новой власти с православной Церковью завоёванной страны.

    О том, что за многие века в сокровищницах храмов и монастырей скопились громадные богатства, знал каждый обыватель. Не забудем, что сокрушение самодержавия проходило под молодецкий с присвистом призыв: «Грабь награбленное!» Наивно было надеяться, что Церковь, объявленная «опиумом народа», избежит общей для имущих классов участи.

    Первую попытку завладеть богатствами монахов предприняли балтийские матросы под водительством развесёлой Александры Коллонтай. 19 января 1918 года пьяная орава «братишек» пошла на приступ Александро-Невской лавры. К счастью для себя, насельники лавры успели затворить ворота и ударили в набат. Питерский обыватель кинулся на тревожный звон колоколов, и матросы, убоявшись народного гнева, отступили.

    Святитель Тихон, ещё не ведая, какие испытания ожидают верующих и клир (да и его самого), отозвался на матросский приступ скорбным словом, озаглавленным «Россия в проказе».

    «Всё тело её покрыто язвами и струпьями, чахнет она от голода, истекает кровью от междоусобной брани. И, как у прокажённого, отпадают части её — Малороссия, Польша, Литва, Финляндия, и скоро от великой и могучей России останется только одна тень, жалкое имя».

    Власть отделила Церковь от государства, но оставить Церкви её накопленные сокровища не посчитала нужным. И в этом была своя логика: зачем делать какие-либо исключения? Тем более, что вынашивались мировые планы и средств требовалось всё больше и больше.

    Неотразимым поводом для замышленного грабежа явился повальный голод. Зарубежье откликнулось не только помощью продуктами питания, но и ценными указаниями. Известный русофоб Карл Каутский написал: «Русские монастыри богаты золотом. Революция должна всем овладеть!» Соблазнительную тему с живостью подхватила партийная печать. «Николай Угодник, Иоанн Воин, Фёдор Стратилат купаются в роскоши, а бедные Иваны, Николаи и Фёдоры дохнут, как мухи!» Известный религиозный деятель А. Введенский (из иудеев) предпринял цикл лекций на тему «Церковь и голод».

    16 февраля 1922 года высший законодательный орган республики Советов — ВЦИК принял Постановление об изъятии церковных ценностей. Специальную правительственную комиссию возглавил Троцкий.

    На Постановление ВЦИКа немедленно откликнулся патриарх Тихон, обратившись к верующим с пасторским посланием. Он заявил, что «помощь страдающим — святое дело и пожертвования — отклик любящих сердец на нужды ближнего». Однако он предостерёг от вопиющего кощунства — от реквизиции священных сосудов православных храмов.

    По укоренившейся привычке власть действовала размашисто. Налётчики забирали всё, что попадало под руку. Тем более, что священные сосуды изготавливались из серебра. Нахальство грабителей вызывало естественный гнев прихожан. В рабочем городке Шуе верующие напали на отряд чекистов, ворвавшихся в храм. Разгорелось настоящее побоище, загремели выстрелы. Шесть человек было убито, восемь ранено.

    Шуйский инцидент стал предметом разбирательства на заседании Политбюро. Ленин не присутствовал — у него разболелись зубы. Но он прислал товарищам гневное письмо. Вождь Революции был возмущён, но только не действиями чекистов, а сопротивлением прихожан. Он требовал самых решительных мер.

    «Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

    Троцкий предложил совсем иную тактику.

    «Видных попов по возможности не трогать до конца кампании… Строго соблюдать, чтобы национальный состав комиссий не давал повода для шовинистической агитации».

    Ленин тотчас подхватил лукавую идею Троцкого и сформулировал её так:

    «Ни в коем случае перед публикой не должен появляться Троцкий. Только Калинин!»

    Всё же Политбюро приняло Постановление, проникнутое стремлением дать верующим жестокую острастку. «Коноводов» в Шуе следовало расстрелять. Указано было взять под арест весь состав Синода. Кроме того, в интересах антирелигиозной пропаганды полезно было бы подготовить показательный судебный процесс священнослужителей, якобы уличённых в хищениях церковных ценностей.

    Вакханалию безудержного грабежа и разрушения святынь удалось остановить лишь в 1932 году, когда на имя Сталина с отчаянным письмом бесстрашно обратился академик Орбели. К тому времени Генеральный секретарь избавился от Троцкого и понемногу набирал необходимый политический вес.

    * * *

    Летом 1921 года, вскоре после позорной неудачи под Варшавой и кровавейшей расправы над участниками Кронштадтского мятежа, Зиновьев, утвердившийся в Петрограде на правах удельного князя, торжественно объявил о многочисленных арестах членов «Петроградской боевой организации». По его словам, большая группа русских деятелей науки и культуры сформировала преступное сообщество с явно диверсионной целью. В планах великорусских заговорщиков-шовинистов значилось «сжигать заводы, истреблять жидов, взрывать памятники (какие? — не уточнялось)». Возглавлял организацию молодой профессор В. Н. Таганцев.

    Республика Советов, совсем недавно ошеломлённая матросским мятежом в Кронштадте, содрогнулась от ужаса перед коварством «великорусской швали», обременённой учёными степенями и званиями. В числе арестованных оказался замечательный русский поэт Николай Гумилёв. Газеты утверждали, что «Боевая организация» имела прямые связи с Финляндией, куда сумел укрыться руководитель кронштадтских мятежников Степан Петриченко.

    Петроград, едва не ставший ареной злодеяний профессорской банды, был поспешно объявлен на военном положении. Для проведения следствия из Москвы примчался один из заместителей Дзержинского Янкель Агранов.

    Максим Горький, уже готовившийся к отъезду в эмиграцию, не поверил в злодейские замыслы профессоров. Он написал Ленину, требуя остановить готовившееся кровопролитие. Великий писатель лично знал многих из «террористов». Он не мог поверить, что поэт Гумилёв собирался взорвать Путиловский завод или убить каких-то мифических «жидов». Это был явный бред ошалевшего от колоссальной власти Зиновьева, подкреплённый откровенным провокаторством преданных ему чекистов.

    Янкель Агранов считался крупным специалистом по разоблачению преступных замыслов врагов советской власти. Его не смутило, что в подвалах на Гороховой пока что содержалось только двое из «Боевой организации». Одним из них был сам профессор Таганцев, другим боцман с линкора «Петропавловск» по фамилии Паськов. Удручало Агранова совсем другое: в Москве нетерпеливо ждали результатов следствия, в частности, известных всей стране имён, запачканных участием в заговоре (которого, в общем-то, не существовало).

    Провокаторство, как метод разоблачения врагов, настоящих и мнимых, было блестяще отработано «железными» людьми Дзержинского. Агранов, не теряя времени, закатал рукава и принялся действовать.

    Роль козырного туза сыграл боцман Паськов («агент из-за рубежа, от Петриченко»). По наущению Агранова он указал следствию на сенатора Лопухина, уцелевшего каким-то чудом от клыков «красного террора». Прозвучало из уст боцмана ещё несколько фамилий лиц, к которым его не пустили бы даже в переднюю. Остальное, как говорится, было делом чекистской техники (правда, чрезвычайно грубой, неизобретательной). Агранов вызвал на допрос истомившегося от неизвестности профессора Таганцева и после недолгих споров они заключили компромисс: Таганцев берёт на себя роль руководителя зловредной организации, Агранов со своей стороны обещает не доводить дела до расстрела. Суд состоится, без этого не обойтись, но приговор будет мягким, снисходительным.

    На следующее утро Агранов и профессор уселись в служебную машину и отправились в поездку по Петрограду. Назывались фамилии «боевиков», устанавливались их адреса. Поездка по городу заняла более шести часов. Едва стемнело, несколько десятков автомашин разом выехали по адресам и свезли арестованных на Гороховую.

    1 сентября 1921 года «Петроградская газета» на видном месте опубликовала длинный список (61 фамилия) расстрелянных «боевиков». В последующие дни к этим жертвам прибавились ещё 18 расстрелянных, затем ещё 8.

    По молодости лет профессор Таганцев стал жертвой своей интеллигентской доверчивости. Истомившись в зловонном подвале, он поверил заверениям подлеца Агранова. Профессор не знал, что у деятелей Лубянки существует «железный» закон: попал — не вырвешься. Чекисты никогда не ошибаются! Не могли они ошибиться и в затее с организацией «боевиков»-профессоров. И — не ошиблись: длинный список расстрелянных контрреволюционеров, врагов трудового народа, венчал их героические усилия.

    С «Дела Таганцева» началась длинная череда провокационных операций Лубянки, направленных на выгребание оставшихся мозгов русской нации.

    * * *

    …Сырой весенней ночью в центре Москвы, в Мерзляковском переулке, остановились две автомашины. Несколько суровых мужчин уверенно вошли в тёмный подъезд и мерными шагами стали подниматься на третий этаж. Раздался требовательный стук в дверь. После недолгих препирательств мужчин впустили. Они направились в спальню.

    — Гражданка Толстова? — задал вопрос старший.

    — Толстая, — поправила кутавшаяся в одеяло женщина.

    — Вы арестованы. Вот ордер.

    Александра Львовна Толстая, младшая дочь нашего классика литературы, оказалась в лапах ВЧК. Ей предстояло разделить жестокую участь тысяч и тысяч своих сограждан, всю жизнь болевших сердцем за судьбу России и её несчастного народа, однако никак не разделявших эйфории по поводу странного союза картавых вождей революции и пьяной матросни.

    Арестом графини А. Л. Толстой началось пресловутое дело «Тактического центра».

    К счастью для арестованных (среди них — князь С. Трубецкой, известный историк С. Мельгунов и другие, всего 28 человек), суд над ними состоялся в дни, когда Тухачевский лихо двигался на Варшаву и судьба панской Польши должна была вот-вот решиться. О том, какой приговор вынести участникам «Тактического центра», решался на заседании Политбюро. Докладывали двое: Агранов и Ягода. В упрёк графине Толстой была поставлена её дерзость на допросах. Когда её спросили, что она делала на тайных сходках заговорщиков, молодая графиня высокомерно заявила: «Я ставила им самовар!» Члены Политбюро были настроены благожелательно: не сегодня-завтра красное знамя революции взовьется над поверженной Варшавой. А там — Берлин, Париж!

    Решено было на этот раз — по случаю победы — обойтись без высшей меры социальной защиты.

    * * *

    В карательной практике Лубянки борьба с «русским фашизмом» приобрела приоритетное значение. В ход шли подлоги, лжесвидетельства, самые гнусные инсинуации. Не проходило года, чтобы страна не узнала о новом подвиге чекистов, разоблачивших очередную организацию преступных патриотов. «Братство преподобного Серафима Саровского», «Сибирская бригада», «Народники», «Дело Академии наук», «Русская национальная партия», «Дело славистов» и некоторые другие.

    Все эти «художества» Лубянки имели место до 1934 года, до злодейского убийства Кирова.

    * * *

    Сталинское задание насчёт «товарища Орлинского» (энергичное подчёркивание синим карандашом) Ежову удалось выполнить не сразу.

    Раскрыть личность таинственного человека, носившего кличку «Орлинский», удалось благодаря одной из неудач ВЧК в 1918 году.

    Группа чекистов с ордерами на обыск и арест явилась к Орлинскому на квартиру. Дверь открыл сам хозяин. Мгновенно сориентировавшись, он пригласил гостей войти и сообщил, что сейчас позовёт самого Орлинского. Пока неопытные агенты топтались в коридоре, сообразительный Орлинский бежал через чёрный ход. Найти его в Петрограде не удалось. В скором времени он появился на юге России, у Деникина, возглавив в Добровольческой армии разведку и контрразведку.

    А в Петрограде Орлинский занимал значительный пост, являясь председателем следственной комиссии (по сути — заместитель Дзержинского). Когда советское правительство переехало в Москву, глава ВЧК оставил Орлинскому чрезвычайные полномочия. С ним в те годы вынужден был считаться сам Зиновьев.

    И вот этот человек оказался совсем не тем, за кого он себя выдавал. Свою высокую квалификацию великого притворщика он подтвердил удачным побегом от чекистов. Находился у них в руках и всё-таки сбежал!

    Как же он смог пробраться в заместители к «железному Феликсу»?

    Ежов продолжал ворошить сохранившиеся с тех времён бумаги, и перед ним открылся целый пласт секретов, о которых никто из современников не имел ни малейшего представления.

    Под фамилией Орлинского скрывался бывший старший следователь прокуратуры Варшавского военного округа В. Г Орлов. В царское время он имел чин действительного статского советника, т. е. штатского генерала (персона 4-го класса).

    Крушение царского режима не оставило Орлова без работы. По заданию генерала Алексеева, главы масонской военной ложи, он едет в Петроград для подпольной деятельности. Ему удалось завязать знакомства с Крестинским и Стучкой. Однако главный перелом в судьбе белогвардейского подпольщика произошёл после внезапной встречи с Дзержинским.

    Всё дело в том, что и Орлов, и Дзержинский оказались давними знакомцами.

    Отец Дзержинского, как оказалось, родился и работал в Таганроге. По совету врачей он переехал в Западную Белоруссию и там, в Налибокской пуще, приобрёл 80 гектаров земли с лесом, выстроил большой дом. В семье подрастало 8 детей.

    Мать семейства, Елена Игнатьевна Янушевская, выросла в семье поляка-профессора и с младых ногтей люто ненавидела Россию и русских. В таком же духе она воспитала и своих детей. Судьба всех сложилась неудачно. Феликса за разнузданное поведение выгнали из гимназии с «волчьим» билетом. Его брат Станислав был убит в 1917 году. Владимира расстреляли гитлеровцы в 1943 году. Казимир погиб в немецком концлагере. Последний из братьев, Игнатий, стал сотрудничать с гитлеровцами и жёстоко за это поплатился.

    Следователь Орлов впервые увидел Дзержинского в 1912 году, встретившись с ним в следственной камере Варшавской цитадели.

    На тюремных нарах Дзержинский оказался после убийства своей сестры Ванды, девочки 14 лет. Воспылав к ней страстью, он не нашёл ответного чувства, в запальчивости схватил ружьё и уложил её на месте.

    Суд приговорил убийцу к 12 годам каторги. (Ежов не верил собственным глазам: такая непристойная уголовщина!)

    На многие годы дороги следователя и подследственного разошлись. Орлов в текучке событий совсем забыл о своём давнем «клиенте», как вдруг в Петрограде, уже подпольщиком, столкнулся с Дзержинским, что называется, нос к носу. Душа Орлова ушла в пятки.

    О репутации безжалостного главы ВЧК он уже был наслышан. Однако страх его был преждевременным: «железный Феликс» предложил ему сотрудничество. Орлов немедленно согласился. Ему был выдан документ сотрудника ВЧК на имя Орлинского. Высокое покровительство председателя ВЧК обеспечило Орлову-Орлинскому быстрое продвижение по службе. Когда советское правительство переехало в Москву, Орлов был оставлен в Петрограде с обширными задачами и полномочиями. Он имел касательство к такой афере ВЧК, как «Каморра народной расправы», к засылке агентуры в заграничный РОВС генерала Врангеля и к возникновению «Петроградской боевой организации», вскоре губительно сказавшейся на судьбе профессора В. Н. Таганцева. Уже в те годы зафиксирована его связь с Иваном Запорожцем, нелегалом, ставшем впоследствии заместителем Ф. Медведя, начальника Ленинградского управления ОГПУ. Одной из обязанностей Орлова-Орлинского было снабжение надёжными документами офицеров, направлявшихся на юг России, в Добровольческую армию.

    На своём высоком питерском посту Орлов-Орлинский кропотливо составлял обширнейшую картотеку руководящих деятелей большевистского режима.

    Провалился он случайно: выдал сразу 12 разрешений на приобретение билетов в южном направлении (забыл об элементарной осторожности), кто-то из подозрительных пассажиров был задержан — в итоге скандальное разоблачение хорошо законспирированного важного агента.

    Николай Иванович Ежов сообразил, что счастливый случай соприкоснул его с одной из самых сокровенных тайн тогдашнего режима — вернее, с тёмным прошлым, пожалуй, самого зловещего его «вождя». И у него сами собой возникли несколько вопросов.

    А была ли на самом деле неожиданной встреча белогвардейского агента с главой ВЧК?

    Продолжал ли он поддерживать связь с Дзержинским? Ежов подозревал, что продолжал. В этом отношении следовало присмотреться к такой персоне, как Сидней Рейли. Выдающийся британский разведчик Рейли (он же — Соломон Розенблюм, уроженец Одессы) всячески опекался чекистами в Петрограде. Именно Орлов устроил его на работу в ЧК и выдал ему пропуск-«вездеход» с подписью самого Дзержинского. Пропуск был выписан на фамилию Релинского. Примечательно при этом, что Орлов называл Рейли «хозяином», а Рейли до последних дней своей жизни считал Орлова «отличнейшим парнем».

    Без всяких натяжек угадывалось начальственное положение Рейли и подчинённое Дзержинского и Орлова.

    Не являлся ли Рейли-Релинский-Розенблюм эмиссаром руководящих инстанций, расположенных за пределами не только Петрограда, но и России?

    Ежов никак не мог понять, каким образом, счастливо избегая арестов, Орлову постоянно удавалось спасать свой обширнейший архив? (Великую ценность, в частности, представляло богатейшее досье, собранное на 500 деятелей советского режима). Отчётливо угадывалась чья-то властная опека, оберегающая мощная рука. Сейчас, по истечении времени, вдруг всплыла фигура некоего В. Бартельса. Во времена орловского подполья этот господин состоял в штате германского консульства в Петрограде. Затем он вернулся на родину и возглавил так называемый Государственный комиссариат по охране общественной безопасности. Так вот, Бартельс не оставлял своими заботами Орлова и в Берлине!

    Именно здесь, считал Ежов, следовало искать настоящие причины краха восстания в Германии в 1923 году, хорошо подготовленного из Москвы. Казалось бы, предусмотрено было всё, а в итоге — сокрушительный провал!

    Разумеется, Орлов не мог остаться в стороне от столь важного мероприятия. Замысел был грандиозен: в Германии, измученной и униженной условиями Версальского мира, устанавливается власть Советов, власть трудящихся. Сейчас, однако, выяснилось активное участие в событиях Орлова. С его подачи, например, немецкие власти узнали о многочисленных группах Коминтерна, наводнивших Германию с фальшивыми документами. Он же, Орлов, помог арестовать, пожалуй, самого страшного из московских эмиссаров, известного под именами: Скоблевский, Гельмут, Горев. На самом деле это был молодой (26 лет) чекист В. Розе, латыш, кровавейший палач, посланный в Германию на пост начальника будущей немецкой ВЧК. Через год после поражения восстания в Лейпциге состоялся суд над «Германской ЧК». Там всплыло много страшного из планов Коминтерна. В. Розе был приговорён к повешению. Однако вмешалась Москва (одновременно Коминтерн и ВЧК) и добилась его обмена.

    Печальный конец таких персон, как Рейли и Савинков, расстрелянных в лубянском подвале, также не обошёлся без участия Орлова. Например, Савинкова, известного своей заносчивостью, бывший следователь сломал настолько властно, что спесивый боевик ходил у него по струнке. Орлов и благословил его на роковую поездку в Советскую Россию.

    На скольких же «хозяев» работал ловкий и увёртливый агент? Ежов подсчитал, что Орлов был слугой самое малое пяти господ. Такая многостаночность ничего хорошего не сулила.

    * * *

    Партийные святцы, как и всякий сугубо религиозный документ, полны сочиненных мифов и легенд. Одними из самых расхожих вымыслов о личностях вождей — душещипательные байки о голодных обмороках, о самоотречении ради общенародных благ и проч. Вожди не умирали, как простые смертные, а непременно «сгорали на священном огне служения советскому народу».

    Быт населения страны Советов улучшался с каждым годом, но система жизненного обеспечения вождей не менялась никогда и сохранялась до последних дней существования Советского Союза.

    Сохранившиеся документы — неиссякаемый кладезь самых разнообразных узнаваний. Однако с другой стороны, эти документы представляют подлинную партийную беду, ибо от первого же взгляда на, скажем, продуктовые ведомости не остаётся и следа от легенд о спартанском быте кремлёвских владык.

    Специальный Продовольственный отдел ВЦИКа установил чёткую очерёдность для посещения кладовых. Все «пламенные и неподкупные» отоваривались дефицитными продуктами два раза в месяц. Разумеется, самые «верхние» систематически нарушали установленную цикличность. Но… в том-то и сладость власти!

    Сохранилась ведомость В. А. Антонова-Овсеенко (того, кто арестовал Временное правительство, а потом возглавлял Главное Политическое Управление Красной Армии). 3 ноября 1920 года он унёс из спецраспределителя: 2 кг сахара, 150 г чёрной икры, 2 банки сардин, 1,2 кг сливочного масла, 800 г сыра, 800 г изюма и столько же сухофруктов, 600 г соли и 1,2 кг мыла (тогда мыло почему-то отпускалось на вес). В следующий раз он посетил кладовую через неделю, повторил весь набор, только икры прихватил побольше — 400 г.

    Авель Енукидзе заглядывал в распределитель по 6 раз в месяц. Закоренелый холостяк, он «опекал» молоденьких балерин Большого театра и слыл радушным хлебосолом. Расход продуктов у него был побольше.

    Чаще положенного появлялись на этом спецскладе Зиновьев, Каменев, Калинин.

    А вот ведомости самого Ленина: 2 ноября — 4 кг мяса, 30 шт. яиц, 2 кг сыра; 5 ноября — 4 кг мяса, 1,2 кг масла, 4 кг огурцов; 10 ноября — 4 кг мяса, 8 кг муки, 2 кг сыра. Бросается в глаза пристрастие Вождя к мясу — за неделю 12 кг. При этом нужно учитывать, что на складе отоваривались и Крупская, и Маняша, и, само собой, Инесса Арманд.

    Своим здоровьем «железный Феликс» был озабочен повседневно. Он ездил за границу и вызывал врачей из-за границы. Его обследуют, берут анализы и пр. Вот врачебная запись: «В утренней моче пациента обнаружены сперматозоиды». В другой раз «установлено вздутие живота и прописаны клизмы». Опытные медики ломают головы над тем, чем и как кормить такого ценного вождя. Появляется рекомендация:

    «1. Разрешается белое мясо — курица, индюшатина, рябчик, телятина, рыба.

    2. Чёрного мяса избегать.

    3. Зелень и фрукты.

    4. Всякие мучные блюда.

    5. Избегать горчицы, перца, острых специй».

    Судя по всему, не помогло. «Рыцаря» продолжало пучить.

    Разрабатывается детальное меню на всю неделю:

    «Понедельник. Консомэ из дичи, лососина свежая, цветная капуста по-польски.

    Вторник. Солянка грибная, котлеты телячьи, шпинат с яйцом.

    Среда. Суп-пюре из спаржи, говядина булли, брюссельская капуста.

    Четверг. Похлёбка боярская, стерлядка паровая, зелень, горошек.

    Пятница. Пюре из цветной капусты, осетрина ам, бобы метрдотель.

    Суббота. Уха из стерлядей, индейка с соленьем (мочёные яблоки, вишня, слива), грибы в сметане.

    Воскресенье. Суп из свежих шампиньонов, цыплёнок маренго, спаржа».

    * * *

    Копание в биографиях таких фигур, как Янкель Петерс, открывает глаза на странные связи чекистского ведомства не только с руководителями Белой гвардии в гражданскую войну, но и с секретными службами зарубежья, в частности, с британскими, чья агентура (хотя бы Локкарт и Рейли) вела себя в те годы на земле России, как на подмандатной территории. При этом следует помнить, британская разведка является самой старой, а следовательно, и самой многоопытной из всех секретных служб планеты. Её авторитет высок необыкновенно, её влияние в мире неизмеримо!

    То, что Янкель Петерс появился в Петрограде, приехав на английском пароходе, никогда секретом не являлось. Об этом знали все. В Англии у Петерса осталась семья: жена и дочь. В Россию он приехал словно бы в длительную командировку.

    Ежов, однако, копнул глубже и с изумлением обнаружил, что в Англии Петерс оказался… по командировке царской охранки. Его туда заслали сразу же после событий 1905 года (первое антирусское восстание). Чем он там занимался? Первым делом сколотил немногочисленную команду, подобрав в неё людей по признаку личной преданности. Возглавлял её болгарин Пётр Петков по кличке «художник». В неё входили Мойша Смоллер, уроженец Крыма, Люба Милыитейн из Гомеля и русские отморозки Мурмецов и Васильева, а также Гардстейн из Латвии.

    10 декабря 1910 года жители четырёхэтажного дома на Сидней-стрит, 100 сообщили в полицию, что им досаждает стук в квартире на втором этаже. Стражи порядка смекнули сразу: на первом этаже этого дома находился ювелирный магазин. На Сидней-стрит отправился внушительный отряд в 200 человек. Как и подозревалось, грабители пробивали лаз в магазин. Разгорелся настоящий бой с оглушительной пальбой. Трое полицейских были убиты наповал, несколько ранены. Пострадали и грабители. Но несколько членов банды были схвачены. Всем им грозила виселица за убийство полицейских. Но здесь-то и начинаются чудеса: вместо верёвочной петли на шею Янкель Петерс, как агент уже секретной службы Великобритании, получает билет на рейс в Петроград.

    Ежова заинтересовали туркестанские командировки Петерса. Николай Иванович сам побывал в тех краях и знал, как деятельно орудовали в Средней Азии британские разведчики. С Петерсом (впрочем, как и с самим Дзержинским) тесно сотрудничал Рейли-Розенблюм. А с Брюсом Локкартом, жившим в России с 1912 года, у Петерса сложились совершенно дружеские отношения. По имевшимся сведениям, Локкарт, наезжая в Англию, обязательно навещает там семью Петерса.

    Заклятый друг

    Наткнуться на забытый сейф Свердлова помог Ежову совершенно нелепый случай.

    Охрану Кремля осуществлял Отдельный полк специального назначения. Служили в нём красноармейцы, прошедшие строгий отбор. Внимание обращалось и на физические данные, и на социальное происхождение. Кремлёвский полк заменил прежние гвардейские части, составлявшие военную опору царского трона.

    Узнав о происшествии в этом полку, Ежов поспешил приехать в Кремль.

    Отделение красноармейцев во главе со старшиной получило задание перетаскать из подвалов в Георгиевский зал громадные дубовые столы — готовился правительственный банкет по случаю Первомайских праздников. Подвал Большого Кремлевского дворца был завален разнообразной рухлядью. Внимание красноармейцев привлёк роскошный гроб, обитый красным бархатом. Старик, служащий склада, рассказал, что в этом гробу лежал Ленин в Колонном зале. Молодые ребята прекратили работу, с интересом рассматривая историческую реликвию. Одного из них вдруг осенило:

    — Парни, дайте полежать. Приеду домой — никто не поверит, что я лежал в одном гробу с самим Лениным!

    Красноармейцы уложили товарища в гроб, накрыли тяжёлой бархатной крышкой и со смехом навалили сверху два тяжёлых дубовых стола. О любителе сильных ощущений они вспомнили, когда очередь дошла до этих последних столов. Подняли крышку гроба — и всех прострелило страхом: красноармеец лежал без сознания, словно мертвец. Его потащили наверх, на свежий воздух. Старшина, осознав свою ответственность, приказал делать «покойнику» искусственное дыхание. Парень, слава Богу, ожил, а старшина побежал докладывать о происшествии.

    Ежов, спустившись в подвал, заинтересованно обошёл вокруг бархатного гроба. Старик, служитель склада, почтительно ждал распоряжений. И тут взгляд Ежова упал на мощный куб стали, валявшийся у стены. Старик с готовностью пояснил, что это сейф из кабинета первого председателя ВЦИКа.

    Как и предполагал Ежов, первому председателю ВЦИКа было что скрывать. Сейф оказался хранителем сокровищ.

    В протоколе зафиксировано:

    золотые монеты старинной чеканки — 108 525 рублей;

    705 изделий из золота и платины с бриллиантами;

    7 заграничных паспортов на всю свою родню (один почему-то выписан на имя княгини Барятинской).

    * * *

    Иосиф Виссарионович, прочитав протокол, долго сидел с убитым видом. Перед его глазами, как живая, стояла губастенькая мордочка с пенсне, сплошь покрытая неряшливой растительностью. И слишком многое возникло в памяти… Содержимое тайника наложило последний штрих на облик этого хладнокровного безжалостного палача, сумевшего за 15 месяцев своего владычества залить несчастную Россию кровью.

    В сейфе Свердлова на самой нижней полочке хранилась пачечка бумаг казённого вида. Их едва не выкинули (настолько велико оказалось впечатление от обнаруженных сокровищ). Бумажки же, когда разобрались, представляли ценность едва ли не большую, нежели все драгоценности сейфа — они хранили главный секрет советской власти.

    Казённая пачечка состояла из телеграфных бланков. Их было два вида: переговоров международных и переговоров внутренних. В тех и других речь шла о судьбе царской семьи. Екатеринбургский губсовет (Голощёкин, Белобородов, Юровский, Войков) запрашивал ВЦИК в Москве, требуя срочных указаний, как поступить с детьми Николая II. Судьба самого царя была решена бесповоротно, однако расстрельщиков смущала необходимость убивать также и его детей: царевен и царевича. Председатель ВЦИКа Свердлов не взял на себя такой ответственности и запросил Нью-Йорк. Ему ответил Якоб Шифф. Банкир строго указал, что любой гуманизм в данном случае недопустим, требуется кровь не одного царя, а всей семьи! Днём 16 июля 1918 года, когда власти Екатеринбурга готовились убегать из города, из Москвы от Свердлова была получена американская директива о безжалостной расправе с семьёй последнего православного царя России.

    * * *

    Судьбы Сталина и Свердлова переплелись, и довольно крепко, благодаря мерзавцу Малиновскому: он их одновременно «сдал» охранке после Пражской конференции, где они, все трое, в том числе и Малиновский, стали членами Центрального Комитета большевистской партии. Малиновский остался на воле продолжать свою гнусную деятельность, Сталин со Свердловым отправились в далёкую, слишком далёкую ссылку в Туруханский край, к устью Енисея, за Полярный круг, откуда ещё никто не убегал.

    Для проживания обоим ссыльным была назначена Курейка, небольшая деревушка, по местному станок.

    Сговорившись, Сталин и Свердлов сняли угол в избушке бабы Пузырихи. Муж её утонул в Енисее. У Пузырихи осталось двое мальчишек. Она держала коровёнку и промышляла рыбной ловлей. Это была угрюмая чалдонка с выдубленным лицом и с руками, как у мужика. Жилось ей трудно.

    На первых порах оба ссыльных обживались и приглядывались один к другому. Оказаться вдвоём в этом ледяном краю да ещё с товарищем, большевиком — неслыханная удача: есть с кем словом перемолвиться.

    Первое лето ссылки прошло довольно сносно. От тоскливого безделья спасал рыбный промысел. Делались запасы на долгую зиму. Нестерпимо стало осенью, когда над заброшенной Курейкой в блеклом северном небе потянулись вереницы перелётных гусей. Птицы улетали на юг, к теплу, люди оставались на своих постылых местах, их лица уже ощущали стылое дыхание Карского моря, гнилого, забитого льдами водоёма, где для всего материка портилась погода. Приближалась долгая полярная ночь.

    В Курейке никогда и ничего не происходило, разве что на Енисее перевернётся лодка с рыбаком. Зимой не доходили никакие вести с материка. Свистела пурга в непроглядной ночи, несокрушимой глыбой над материком стояла стужа Ледовитого океана. Свердлов постоянно кашлял, его лёгкие страдали от колючего морозного воздуха.

    Известие о большой войне в Европе взволновало ссыльных. Оба не сомневались, что Россия потерпит поражение. Следовательно, самодержавие падёт, царя не станет, и свершится то, о чём мечталось, — Революция.

    Несколько раз разговор заходил о Малиновском. Его поведение казалось слишком подозрительным. Иосиф Виссарионович вспомнил, что Малиновский в день ареста буквально затащил его на молодёжный вечер в помещение Калашниковой биржи. Уже к концу вечера Сталин заметил за собою слежку. Охранка откуда-то узнала, что он, член ЦК большевистской партии, находится здесь. Боясь, что скрыться не удастся, Иосиф Виссарионович успел найти Т. Словатинскую, исполняющую обязанности связной, и сообщил ей о своих подозрениях.

    Примерно такие же подозрения имелись и у Свердлова. Он не сомневался, что Малиновский работает на охранку.

    — Польская дрянь! — выругался он, презрительно скривив свои чересчур спелые губы, выпирающие из кудлатой растительности вокруг рта.

    Свердлов с раздражением говорил о странном поведении Ленина, упорно защищавшего прохвоста Малиновского. «Старик» считал этого человека образцом передового пролетария, типа Павла Власова из романа Максима Горького «Мать». Благодаря постоянной ленинской поддержке, Малиновский возглавил Русское бюро и депутатскую фракцию в Государственной Думе.

    Свердлов оказался тяжелым человеком в общежитии. Он раздражался от любой мелочи в быту. Его выводили из себя настырные ребятишки, бессмысленное снование Пузырихи по кухне, простуженный телёнок и особенно слабенький котёнок, постоянно лезущий на колени или на постель.

    Одно время он взял тон сообщника и пытался выведать у Сталина, нет ли у него еврейской крови. После этого, разочарованный, он стал называть Сталина «ваше преподобие», имея в виду его учёбу в семинарии. Иосиф Виссарионович терпел несколько дней, а потом резким замечанием прекратил потеху. Свердлов оскорбился, он был чудовищно самовлюблён. Несколько дней прожили в испорченных отношениях.

    По вечерам изломанная жизнью Пузыриха, спустив на плечи шаль и оставшись в ситцевом застиранном платке, становилась перед иконой на колени и долго молилась, излагая Богу свои обиды, просьбы, жалобы. Больше ей не к кому было обратиться. Время от времени она склонялась низко и касалась лбом холодного пола.

    Свердлова эти моления тихо раздражали. Он укладывался на постель, заводил под голову руки и презрительно фыркал.

    Свердлов, как заметил Сталин, вёл постоянную тайную переписку с товарищами, оставшимися на воле. Полученные письма он грел над лампой до тех пор, пока не проступали коричневые строки тайнописи. Тем, что сообщалось, он ни разу не поделился со своим сожителем. Лишь однажды хмыкнул и язвительно произнёс:

    — Ну, поздравляю. Ваш Малиновский всё же провокатор.

    Сталин изредка переписывался с Аллилуевыми, старыми кавказскими знакомцами. Однажды он получил от Словатинской 50 рублей. Затем пришёл перевод от Ленина на 120 франков.

    Бежать! Эта мысль точила Сталина постоянно. Жизнь в Курейке становилась невыносимой. Долгое безмолвие полярной ночи, унылый вой вьюги, беспрерывная топка печей. Короткое сырое лето приносило тучи мошкары. В изнурительные белые ночи особенно угнетало сознание могильной оторванности от настоящей жизни, сознание заброшенности, обречённости.

    За спиной Сталина было пять побегов, так что опыт имелся. Но в Заполярье роль крепких тюремных стен выполняли бескрайние пространства. Беглец неминуемо погибал от истощения или становился добычей диких зверей. Местные жители рассказывали, что однажды ссыльные, отважившись на побег, направились не на Запад, в Россию, а на Восток, в Америку. Удачи всё равно не было: изнуренных беглецов настигли и изрубили конники Якутского казачьего полка.

    В селе Монастырском находился уездный центр. Там обитала небольшая колония ссыльных. Иосиф Виссарионович добился разрешения и съездил повидаться с Суреном Спандаряном. Они были знакомы по работе в бакинском подполье. Сурен обрадовался встрече. Друзья проговорили всю ночь.

    У Сурена непроизвольно вырвалось «Ой!», едва он услыхал, кто достался напарником Сталину в Курейке. Он знал Свердлова достаточно хорошо. «Страшный человек!» — признался он, сочувственно глядя на товарища. Им выпало сидеть в тюрьме, в одной камере. Арестантов одолевали крысы. Свердлов вызвался возглавить борьбу с этими мерзкими тварями. И здесь проявилась его натура. Пойманных крыс он медленно топил в параше. Ещё большее наслаждение доставляла ему казнь крыс через повешение. «Чёрт его знает… прямо садист какой-то!»

    Сурена поразили тесные связи Свердлова с местными уголовниками. Криминальный мир, уверял Сурен, находился у Свердлова в полном подчинении. Это, кстати, сказывалось на передачах с воли и на свиданиях с родными. С тщедушным губастеньким Свердловым считалось даже тюремное начальство.

    Спандарян хорошо знал ближайших помощников Свердлова: Ермакова, Глухаря и Смирнова. Это были законченные бандиты. Ермаков не только застрелил разоблачённого агента охранки, но и отрезал ему голову. Илья Глухарь славился тем, что убивал свои жертвы только выстрелом между глаз. Смирнов, заподозрив, что его жена «стучит» в охранку, настоял на том, чтобы расстрелять её собственноручно.

    * * *

    В последнее лето перед Большой войной утонул ссыльнопоселенец И. Дубровинский, хороший математик и переводчик. Свидетели рассказывали, что его лодка перевернулась на середине Енисея. Тут же пополз слух, что это было самоубийство.

    В Париже покончили с собой П. Лафарг и Л. Маркс.

    Эпидемия скандальных самоубийств политзаключённых прокатилась по Нерчинску и Зерентую. Это были свидетельства отчаяния и усталости.

    Зимой Иосиф Виссарионович узнал о смерти С. Спандаряна.

    К жизни ссыльнопоселенца, да ещё в таком глухом углу, необходима привычка. У Свердлова такой привычки не имелось. Постепенно он превращался в сплошной клубок нервов.

    Иосиф Виссарионович любил парную баню. Свердлов брезгливо негодовал, изумляясь варварской забаве хлестать себя прутьями по голому телу. В банные дни, когда Иосиф Виссарионович приходил распаренный, в чистом белье, весь лёгкий и даже улыбчивый, их разговоры чаще всего заканчивались ссорой.

    В этот вечер Свердлов встретил его стихами поэта Веневитинова, которые уже цитировал раза два или три.

    Грязь, вонь, клопы и тараканы,
    И надо всем хозяйский кнут.
    И это русские болваны
    Святым отечеством зовут!

    Слова «русские болваны» он проговорил, как плюнул. Он находился в задиристом настроении. Иосиф Виссарионович, благодушествуя, не имел желания ни спорить, ни ссориться.

    — Слушай, Ёсиф, на кой чёрт ты бросил свою семинарию? Революционер из тебя совершенно никудышный. Ни-ку-дышный! Махал бы ты лучше кадилом, а в серьёзные дела не лез.

    — Ты не забыл, — спросил Сталин, — где учились Чернышевский и Добролюбов?

    Последовало насмешливое фырканье:

    — Поповичи и Революция! Кадилом и крестом против самодержавия! Болтуны и резонеры!

    Котёнок, усевшись на пороге, принялся умываться, старательно доставая лапкой за ухом. Пузыриха уверяла, что это верная примета появления неожиданных гостей. Однако, каких гостей можно ждать в ледяной заброшенной Курейке?

    — Священники, — заметил Сталин, — зорче многих видят мучения народа. Всё-таки они к нему поближе нас!

    Свердлов вспыхнул.

    — Ближе? Страдания и мучения? Откуда ты взял, что революции затеваются ради таких вот?! — он мотнул головой в сторону кухни, где в грязном закутке возле топившейся печки теснились Пузыриха, е` чумазые, по-овечьи остриженные мальчишки, телок и слабенький котёнок. — Я тебя умоляю! Надоели мне твои сопли о христианстве. Ты хоть сам-то понимаешь, что это такое — христианство? Чему вас учат в этих ваших семинариях? С чего вы взяли, что Христос полез на крест ради вашего благополучия? Он что — совсем болван? Ему что — больше делать нечего? Ну не ослы ли вы после этого? Неужели никому из вас не стукнуло в башку, что все псалмы, которые вы гундосите в своих церквах, — это же псалмы Давида, великого нашего Давида, который сокрушил вашего дубину Голиафа? Уразумей же, что Христос пришёл спасать отнюдь не весь род людской… и уж, конечно, не Пузыриху. Он пришёл спасти ТОЛЬКО род еврейский! Повнимательнее надо читать-то, мой дорогой, читать и понимать, головку напрягать. А то… «Иерусалим небесный…», «Царство Божие…» Возмечтали, идиоты! Не для грязных вшивых гоев он обещал небесный Иерусалим, а для народа, возлюбленного Богом! Ну, какая-то Пузыриха может верить и надеяться. Но ты-то, ты! Тебя же столько лет учили. Столько лет тыкали носом в текст.

    Нижние веки Сталина стали приподниматься.

    — Ты собираешься читать мне лекцию о Богоизбранном народе?

    — А почему бы и нет? — запальчиво вскинулся Свердлов. — Я спрашиваю: а почему — нет? Ты же, как я вижу…

    — Не трудись!

    — Нет уж, потружусь. Зато всё сразу станет на свои места.

    Он собрался с духом и принялся чеканить, отбивая такт резкими движениями пальца:

    — Я всегда считал и продолжаю считать, что в Революции важен не классовый элемент, а национальный. Да, именно национальный! Ибо нет в мире другой нации, которая изначально, со дня зарождения, не была бы заряжена на решительный протест против дурацкого устройства мира. Нет другой такой нации! И, как видно, не будет, потому что за пять тысяч лет таковая уж где-нибудь да появилась бы.

    Иосиф Виссарионович сидел с опущенной головой. Вспомнились отец Гурам и Виктор Курнатовский. Всё сходилось!

    — Почему вы все продолжаете смотреть на еврея как на какого-то задрипанного Мошку или зачуханного Абрашку из Шклова? — взгляд Свердлова смягчился. — Почему не видите Ротшильда? Великого Ротшильда! Или это вам невыгодно? Но, дорогой мой, мир давно уже переменился. Революции сделали своё дело. И будет лучше, если ты вовремя протрёшь свои грузинские глазки. Иначе… иначе может быть поздно!

    «Да он же бундовец!» — внезапно озарило Сталина.

    Вспомнилось ленинское определение: «Бундовская сволочь!»

    Ему сразу сделалось легко. Он взглянул на занесённое снегом окошко. С подоконника капало на пол… Глухая полярная ночь стояла над бескрайним материком. А в Батуме сейчас льёт обвальный дождь и в мутной волне прибоя плавают оранжевые апельсиновые корки.

    Иосиф Виссарионович был обескуражен: «Жил рядом человек, терпел такие же страдания… а что в голове-то у него, что в душе-то!» Для себя он решил, что Свердлов никакой не большевик, а обыкновенный бундовец (термин «сионист» тогда ещё не появился в обиходе).

    Через некоторое время Свердлов переехал на другую квартиру.

    Весной ссыльнопоселенцу Джугашвили пришло уведомление о мобилизации в армию. Иосиф Виссарионович отправился в Красноярск. Проститься со Свердловым он не захотел. За весь остаток зимы они ни разу не заглянули один к другому в гости.

    В марте грянуло царское отречение. Ссыльные кинулись на вокзалы. 12 марта Иосиф Виссарионович приехал в Петроград. Через две недели там появился и Свердлов. Они встретились с затаённым отчуждением.

    * * *

    Смутные догадки о том, кто такой на самом деле губастенький Свердлов, появились у Сталина ещё в Курейке. Осенью 1917 года в Петрограде эти подозрения сменились окончательным прозрением. Они вместе работали над подготовкой к VI съезду партии. Сталин выступил основным докладчиком вместо Ленина и был избран в Центральный Комитет. Но главным триумфатором и на съезде партии, и вскоре после съезда, в дни Великого Октября, оказался всё же Свердлов: он не только обеспечил приём в партию большевиков бесчисленной оравы Троцкого, но и сам вознёсся выше всех, возглавив ВЦИК, т. е. став первым в истории советского государства «всенародно избранным» руководителем республики Советов.

    Высший пост наделил Свердлова полномочиями сформировать первое советское правительство — Совет Народных Комиссаров. Ведущие наркоматы (министерства) он поручил Троцкому и Дзержинскому, назначив Ленина председателем (премьер-министром). При тогдашней вертикали власти ленинский пост считался всего лишь третьим — после Свердлова и его заместителя Аванесова. На самом же деле Вождь Революции отодвигался ещё дальше — за спины Троцкого и Дзержинского, как обладателей реальной власти.

    * * *

    В конце февраля 1918 года немецкие разъезды стали появляться в окрестностях Петрограда. Германская армия развивала наступление. 21 февраля ВЦИК опубликовал воззвание: «Отечество в опасности!» Три дня спустя Свердлов подписал Декрет о создании специального подразделения: «Первого автоброневого отряда». Несколько автомашин были вооружены станковыми пулемётами. Кроме этих механизированных тачанок, в отряде имелись мотоциклисты. Возглавил отряд Юлиан Конопко, земляк Дзержинского, отсидевший большой срок в царской тюрьме за нелегальный переход границы. Конопко пробирался из Германии. Его судили как шпиона.

    Первый автоброневой отряд составил личную гвардию Свердлова.

    * * *

    Национальные дела в республике Советов шли из рук вон плохо. Вслед за Польшей и Финляндией откололась Прибалтика. Затем настала очередь Украины и Белоруссии. О Средней Азии и Закавказье нечего было и говорить. Наблюдался настоящий парад суверенитетов.

    В начале мая в гавань Владивостока ворвались военные корабли Соединённых Штатов и Японии. Англичане, в свою очередь, высадились в Баку и на русском Севере.

    В суматохе горячих революционных дней стали угадываться контуры сатанинского плана: раздел России на самостоятельные территориальные куски. В частности, деятельность сибирских «областников» угрожала разломить Россию по линии Обь — Иртыш.

    К невыносимой обстановке, сложившейся на втором году советской власти, внезапно прибавилась ещё одна угроза: на огромной территории вспыхнул мятеж чехословаков.

    Кому взбрело в голову отправлять пленных чехов домой кружным путём через Владивосток? Битком набитые эшелоны протянулись от Пензы до Иркутска, заняв всю Транссибирскую магистраль. В один тёплый майский день вся эта масса обозленной солдатни вскипела и вместо возвращения на родину принялась стрелять, жечь, вешать. Удавшийся замысел с мятежом чехословаков отрезал Сибирь от центральной России. И тут же в порту Владивостока стали высаживаться японские и американские морские пехотинцы. Советская власть держалась на примосковском островке, окружённом сплошными фронтами.

    Судьба Дальнего Востока казалась решённой навсегда. Этот край для России был потерян. В наркомате по делам национальностей стало известно, что сторонники сибирского суверенитета, «областники», готовят выборы в Сибирское Учредительное собрание.

    От белогвардейцев и белочехов советская власть с трудом, но отбивалась. Но как спастись от голода?

    Хлеб, и обильный хлеб, имелся лишь на юге. Требовалось забрать его любой ценой и баржами по Волге отправлять на Север, в промышленные центры. В этом было единственное спасение. В ЦИК и Совнарком приняли постановление послать в Царицын решительного человека с неограниченными полномочиями. Выбор пал на И. В. Сталина.

    Так в конце мая Иосиф Виссарионович получил партийное и государственное поручение, не имеющее ничего общего с национальными вопросами.

    «Общий руководитель продовольственного дела на юге России» — так назывался его новый пост. Он наделялся чрезвычайными полномочиями. В его мандате указывалось: «Все местные власти обязываются исполнять распоряжения тов. Сталина». Настоящий диктатор с ответственностью лишь перед Москвой!

    Перед отъездом состоялась встреча с Лениным. Разговор носил сугубо деловой характер.

    Вблизи Ленин выглядел неважно. Гнусное поведение Троцкого в Бресте, отчаянная борьба за сохранение советской власти свели насмарку все итоги отдыха в Финляндии. Ленин работал из последних сил. Он чаще обычного сжимал ладонями виски. Лицо его при этом искажалось мучительной гримасой.

    — Хлеб, — сказал Ленин, — по всей видимости, имеется и в центральных губерниях — в Поволжье, в Тамбове. Деревня гонит самогон. Хочешь, не хочешь, а придётся посылать туда продовольственные отряды из мобилизованных рабочих.

    «Это война, — подумал Сталин. — Встретят кольями и вилами».

    — Надо бы вооружить, — высказал он предложение.

    — Само собой!

    Декретом Совнаркома в Республике Советов вводилась продовольственная диктатура. У крестьян насильственно забирались все излишки продовольствия. На целый год на едока оставлялось 12 пудов зерна и один пуд крупы. Деревня переводилась на голодный городской паёк и сажалась на лебеду и подножный корм.

    Русскому крестьянству на многие годы была уготована традиционная обязанность содержать страну. В окопах на войне русский мужик обязывался умереть, в своей деревне в мирное время он был обязан работать до смерти. Исполнения этого Долга от него требовали все власти без исключения.

    Ленин оказался прав, говоря о саботаже. В Царицыне простаивало более 700 вагонов с зерном. В городе процветала спекуляция, воровство, пьянство. «Не чувствуется железной руки советской власти!» — сообщал Сталин в первых донесениях в Москву. Пришлось срочно вводить хлебные карточки, устанавливать твёрдые цены. Царицын был переведён на осадное положение.

    Во главе царицынской администрации подвизался какой-то ухарь Осип Летний. Он возглавлял настоящую банду вконец обнаглевших грабителей (здесь, кстати, наблюдалось то же самое засилье, что и в Смольном, и в Кремле). Осип Летний был расстрелян. С него началось «изгнание гадин».

    Местным чекистам удалось арестовать двух загадочных незнакомцев. Говорили они с сильным акцентом. Однако на руках у них имелись мандаты, подписанные Троцким. Эти документы охраняли их от обысков и ареста. Арестованные оказались иностранцами: Жермен и Сабуро. В Царицыне они занимались разведывательной деятельностью.

    Иосиф Виссарионович с возмущением телеграфировал в Москву:

    «Если Троцкий будет, не задумываясь, раздавать направо и налево свои мандаты, то можно с уверенностью сказать, что через месяц у нас всё развалится на Северном Кавказе и этот край потеряем окончательно».

    Первые решительные меры продовольственного комиссара встретили неприязненное отношение в штабе Северо-Кавказского военного округа. Генерал Носович, военный спец, назначенец Троцкого, открыто игнорировал сталинские распоряжения. Он наотрез отказался признать его мандат.

    — У нас, простите великодушно, организация военная. Армия! У меня имеется своё начальство.

    Он намекал на Троцкого.

    Иосиф Виссарионович в беседе с Лениным военных вопросов не затрагивал. Но свои чрезвычайные полномочия распространял и на военных. Генерал Носович по любому поводу жаловался в полевой штаб. Оттуда летели указания председателя Реввоенсовета. Троцкий, сталкиваясь с крутой волей Сталина, реагировал капризно, нервно, истерично. В его глазах полномочный комиссар оставался «человеком из четвёртого десятка». Он отказывался признавать его равным себе, а следовательно, и его самостоятельность. Он требовал неукоснительного подчинения.

    Отношения складывались невыносимые.

    В аппаратной прямой связи с Москвой Сталин диктовал телеграфисту:

    «Хлеба на юге много, но чтобы его взять, нужно иметь налаженный аппарат, не встречавший препятствий со стороны эшелонов, командармов и пр. Более того, необходимо, чтобы военные помогали продовольственникам. Вопрос продовольственный естественно переплетается с вопросом военным. Для пользы дела мне необходимы военные полномочия. Я уже писал об этом, но ответа не получил. Очень хорошо. В таком случае я буду сам, без формальностей, свергать тех командармов и комиссаров, которые губят дело. Так мне подсказывают интересы дела и, конечно, отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит».

    Ленину, оказавшемуся между двух людей с неукротимой волей, приходилось постоянно напрягать своё умение сглаживать углы, выискивать компромиссы. Он стал главным уговорщиком, примирителем.

    Отправка хлеба возросла до 8 эшелонов в сутки. Больше не позволяли разбитые железные дороги. Шла мобилизация и скороспелый ремонт барж. Сталин обнадёживал Москву, обещая объявить «хлебную неделю». По приблизительным подсчётам, рабочие центры могли получить с юга более миллиона пудов зерна.

    Противник, определив важнейшее значение Царицына для большевиков, бросил на затыкание этой продовольственной горловины значительные силы. Белоказачьими частями командовал опытный генерал Денисов. Хлебный вопрос сам собою перерос в военный. Началась многомесячная оборона города, снискавшая впоследствии героическую славу.

    За Царицын бились, как за источник жизни, — бились за возможность выжить и не умереть.

    Сталин просил Москву перевести на Каспий несколько миноносцев. Обращался он только к Ленину, признавая его одного своим начальством. Ни со Свердловым, ни тем более с Троцким он никаких отношений не поддерживал.

    В конце жаркого южного лета генерал Денисов сумел скрытно перегруппировать свои части и мощным сосредоточенным ударом пробил брешь в обороне города. В эти дни сбежал к белым генерал Носович. Он унёс важные штабные документы и планы обороны города. Положение Царицына стало угрожающим. На несколько дней прервалась даже связь с Москвой. Артём и Ворошилов доложили, что не осталось никаких резервов. Поезд Сталина на вокзале оцепила охрана с пулемётами.

    Генерал Денисов готовил решительный штурм Царицына, намереваясь взять город «на штык» — прямой психической атакой.

    Чрезвычайный комиссар вызвал командующего артиллерией Кулика и приказал ему скрупулёзно подсчитать запас оставшихся снарядов. Кулик, громаднейший мужчина с обритой головой, порылся в карманах и бросил на стол какую-то жестянку на верёвочке.

    — Что это? — спросил Сталин.

    — Советские иконки!

    Разглядывая жестянку, Иосиф Виссарионович с изумлением узнал ненавистный профиль Троцкого. «Иконки» были изготовлены на государственном монетном дворе. Кулик, ругаясь, рассказал, что жестянки прислали из полевого штаба с приказанием снабдить каждого бойца. Их полагалось носить на шее, под гимнастёркой. За этим должны следить политруки.

    — Лучше бы они нам снарядиков подбросили!

    От Склянского летели истерические приказы, подписанные именем Троцкого. Глянув в них, утомлённый Сталин небрежно ставил резолюции: «Не принимать во внимание».

    Истерику никудышных деятелей Реввоенсовета понять было несложно. Белочехи, пробиваясь к Волге, вышли к окраинам Саратова. А на крайнем юге, в Закавказье, англичане 2 августа заняли Баку. Республика Советов осталась без нефти.

    В этот момент на узле связи в поезде Сталина было получено первое экстренное сообщение: утром 30 августа в Петрограде убит председатель ЧК Северной коммуны Моисей Урицкий.

    Покушение на заводе Михельсона уложило Ленина в постель.

    Из своего царицынского далёка Сталин оказался перед необходимостью отчитываться перед Свердловым. К нему, возглавлявшему ВЦИК, перешли и обязанности председателя Совнаркома. Человек неторопливый, вкрадчивый, но властный и жестокий, Свердлов всё более укреплялся в своём единовластии.

    Отношения Сталина с Москвой испортились окончательно. Свердлов не был способен ни уговаривать, ни мирить.

    Генерал Денисов сосредоточил под Садовой всю ударную силу лучших офицерских полков. На предполагаемый участок атаки Кулик стянул всю имевшуюся артиллерию. Сюда же свезли остаток боеприпасов. На каждое орудие пришлось по сто снарядов. Сталин, оголяя остальные участки обороны, шёл на громадный риск. Однако направление главного удара белых было угадано правильно. И это принесло победу. Ранним утром офицерские полки двинулись сомкнутыми рядами и во весь рост. Яркое солнце играло на погонах. Офицеры, с винтовками наперевес, шли парадным шагом. На них обрушился ураганный огонь. Истребление отборных частей белых носило ужасающий характер.

    Армия генерала Денисова была разбита наголову.

    В довершение к защитникам Царицына пробилась «Стальная» дивизия Дмитрия Жлобы.

    Белая армия, понеся невозвратимые потери, отхлынула от города. Гнёт многомесячной блокады был снят.

    Всё дни, когда решалась судьба Царицына и готовилось контрнаступление 10-й армии, Троцкий клокотал от злобы. Он телеграфировал Свердлову:

    «Я просил, чтобы донесения высылались два раза в день. Если завтра всё это не будет выполнено, я предам Ворошилова военному суду и опубликую это в приказе по армии».

    Затем — уже о самом важном для себя:

    «Я категорически настаиваю, чтобы Сталин был отозван!»

    От Свердлова в Царицын пришла увещевательная телеграмма:

    «Все решения Реввоенсовета обязательны для Военсоветов фронтов. Без подчинения нет единой армии… Никаких конфликтов быть не должно».

    19 октября на станцию Царицын-2 внезапно ворвался коротенький поезд из нескольких вагонов. Это был личный поезд Свердлова. Председатель ВЦИКа САМ приехал за руководителем второстепенного наркомата, забрал его и повёз в Москву. Такого внимания к себе, «человеку из четвёртого десятка», Иосиф Виссарионович не ожидал. Тем более от такого человека, как Свердлов, «первого из первых» в новой системе революционной власти.

    О том, что привело его в Царицын, Свердлов сказал не сразу.

    Едва поезд тронулся и мимо окошек поплыли осенние оранжевые тополя, он распорядился подать чаю.

    — Ёсиф, тебя долго не было в Москве. Почти полгода… или больше?

    Спустившись со своих высот, он держался на дружеской ноге.

    За чаем он озабоченно выложил последние новости. Тяжелое положение складывалось на Восточном фронте и на юге. В Пятигорске шесть дней назад поднял мятеж главком Сорокин. Он объявил, что намерен «очистить советскую власть от жидов», и первым делом расстрелял весь состав особого отдела армии. В станице Невинномысской он собирает Чрезвычайный съезд Советов. ВЦИК в Москве объявил Сорокина вне закона, как подлого изменника Революции.

    — Он жестоко поплатится, мерзавец! И вообще… — вдруг вырвалось у Свердлова, — это казачество, эти проклятые нагаечники. С ними надо что-то делать.

    На Восточном фронте, как Сталин уже знает, белые заняли Казань.

    — Боюсь, придётся сдать и Пермь. Сейчас там работает Лев Давидович. Он докладывает, что обстановка — хуже некуда.

    Без всякого перехода он принялся упрекать Сталина за постоянные свары с Троцким.

    — Ёсиф, ну вот зачем? Я знаю: Лев Давидович не сахар. Но ведь и ты не конфетка. Мы так ничего не добьёмся. Уверяю тебя.

    По обыкновению, Сталин принялся усиленно возиться с трубкой. Он заметил, что поступать по-своему его заставила сложившаяся в Царицыне обстановка.

    Не дослушав, Свердлов насмешливо воскликнул:

    — Ай, я тебя умоляю! Не хитри со мной, Ёсиф. У тебя это плохо получается.

    — Ты читал мои доклады? — поинтересовался Сталин. Вместо ответа Свердлов устремил на него долгий испытующий взгляд. Глаза его смеялись.

    — Скажи мне, кто встречал Ленина? Ты или я? Нет, ты не спрашивай, а скажи — кто? Ну, вот. А слушал ты его в тот вечер плохо. Очень плохо. Ты уж не обижайся, не пузырись… Он что тогда сказал? «Да здравствует мировая социалистическая Революция!» Мировая! Что же ты самого-то главного не услышал? — Он помолчал и не удержался: — А ты всё норовишь на Пузыриху помолиться. Ничего у нас не выйдет с Пузырихой. Нам необходима Революция в Европе. Иначе нам хана.

    — Не забыл?

    — Запомнил на всю жизнь. Пусть твои Пузырихи сначала хоть тараканов изведут. А то… Или ты их в социализм прямо с тараканами потащишь? Это уж, прости меня, не социализм выйдет, а… а какой-то тараканизм! — И он заливисто рассмеялся. — И вообще, — он внезапно сбился на совсем уже интимный тон, — скажи ты мне, как бедному и глупому еврею: за каким дьяволом эта самая Расеюшка так распухла? Что, например, ей понадобилось в той же чёртовой Курейке? Нет, хапала, хапала… Дур-рацкая страна!

    Поздно вечером, уже устав от долгого совместно проведённого дня, они потягивали остывший чай и переговаривались о тревожном положении на Восточном фронте. Если белогвардейцы возьмут Пермь, им откроется дорога на Москву. Ярославский мятеж задумывался как раз с этой целью. Предатель Муравьёв действовал по заранее намеченному плану. «Заговор Локкарта», о котором сейчас шумят газеты, вскрыл активнейшее участие в этой вооружённой авантюре иностранных спецслужб. Замешаны и Англия, и Франция, и Америка, и даже Сербия…

    Ночью на какой-то станции стоянка затянулась. Слышно было, как в глубокой тишине устало вздыхал потрудившийся паровоз. Видимо, ожидали встречного… Внезапно дверь отворилась и вошёл Троцкий. Не здороваясь, он принялся объяснять, что «страшно рад приятной неожиданности встречи». Его поезд возвращался с Восточного фронта. Мимоходом он пожаловался на отвратительное состояние железнодорожного пути. Порой приходится останавливаться и чинить своими силами.

    Вагон дёрнулся, поплыл и скоро колёса под ногами завели свою нескончаемую песню. Троцкий остался и, сняв картуз, сел за стол. Иосиф Виссарионович понял, что встреча подстроена. Он сразу почувствовал себя совершенно беззащитным. «Зря поехал. Сделал глупость».

    Свердлов продолжал играть роль радушного хозяина. Троцкий этой игры не принял и стал ломиться напрямик. Он нервно вращал горячий стакан в подстаканнике (не отхлебнув ни разу) и выговаривал Сталину своё возмущение «партизанской вольницей Ворошилова и его банды».

    Сталина раздражало поблёскивание двух пенсне. Он ощущал, что его настойчиво разглядывают. Долгое время он был для таких, как эти двое, провинциалом из захолустья. Теперь он вдруг поднялся вровень с ними и до предела обозлил своею неуступчивостью, своей властностью.

    Пожалуй, только сейчас, в мчавшемся салон-вагоне, Иосиф Виссарионович впервые ощутил, какую ненависть он вызывает у председателя Реввоенсовета. Вызывает своим видом, акцентом, медлительностью, вознёй с трубкой. Троцкий горячился, вскакивал, снова садился. Он совершенно не умел владеть собой. Фамилия сбежавшего Носовича ужалила его невыносимо. Сталин же, напротив, сохранял расчётливую невозмутимость.

    — Лев Давидович, вы к товарищам несправедливы. Кулик — артиллерист, Будённый — кавалерист, Ворошилов — парторганизатор. Партизанщина? Когда это было? Давно уже нет. Люди меняются, растут. Сейчас они совсем другие. Прекрасные работники.

    — Прекрасные! Работники! — снова не сиделось Троцкому. — Яков Михайлович, вы слышите? Стянуть всю артиллерию! Оголить все участки обороны! Ум-му непостижимо! А если бы болван Денисов догадался нанести удар в другом месте?

    — Не догадался.

    — Орёл — решка! Любит — не любит! Какие-то… архаровцы. Как так можно воевать всерьёз?

    — Ничего, воюем. Ваш Носович воевал по-другому.

    — Мой Носович! Мой, твой… Дядин, тёткин… Он что — за меня воюет? Мы все делаем общее дело.

    — Тогда почему же вы нас ругаете за победу под Садовой?

    — Да не за победу же! Не за победу… Как вы этого не поймёте?

    — Не понимаю, — кротко произнёс Сталин, с преувеличенным вниманием ковыряясь в трубке.

    — Яков Михайлович, вы слышите? Нет, я буду ставить вопрос на Совете. Так невозможно воевать. Не-воз-мож-но! А Ворошилова надо судить. Судить, судить!

    — Тогда вашего Носовича следует наградить, — негромко вклеил Сталин.

    — Опять! — подскочил Троцкий. — Да возьмите вы его себе. Тоже мне — сокровище!

    — Поздно, — невозмутимо ронял Сталин. — Он далеко.

    Воздев руки, плечи, Троцкий затряс головой. Он не находил больше слов.

    Вмешался молчавший до сих пор Свердлов. Растягивая гуттаперчевые губы, он миролюбиво предложил:

    — Все проблемы, как мне кажется, ясны. Будем считать, что в общем-то вопрос закрыт. Согласны? Тогда пожмите же друг другу руки. Ну, Лев Давидович… Ёсиф…

    Возникла неприятная заминка. Троцкий, топорщась, поглядывал на руку Сталина. Поймав движение, он тут же сунулся навстречу — и две ладони сплелись в недолгом принуждённом рукопожатии.

    С этой минуты фальшивого примирения оба соперника стали смертельными врагами…

    * * *

    После знойного Царицына дождливая Москва показалась Сталину унылой, пришибленной грозными событиями на фронтах. Осень в том году сильно затянулась. Снег лёг на землю поздно. Москва до середины декабря утопала в безвылазной грязи.

    Ленин поправлялся медленно и выглядел слабым, болезненным, изнурённым. Комната в его кремлёвской квартире была превращена в больничную палату.

    Завидев в дверях Сталина, он оживился и набросился на него с жадными расспросами. Он умело подбил себе под спину несколько подушек. Рассказывая, Иосиф Виссарионович с болезненной остротой замечал истончившуюся обескровленную кожу на ленинском лице, проступившие косточки на худых кистях и сделавшийся чрезмерно мощным лоб. Вождь был сильно нездоров, болезнь точила его изнутри. Сталин в своём кителе и грубых солдатских штанах, заправленных в сапоги, ощущал укоризненный избыток собственного здоровья.

    В комнате постоянно находилась Крупская. Грузно передвигаясь, она подавала какие-то микстуры, поправляла подушки, а то принималась переставлять склянки с лекарствами на столике возле кровати. Чтобы не мешать ей, Сталин всякий раз поднимался и разговор с Лениным обрывался.

    Вспышка энергии быстро лишила Ленина сил, лицо его отекло книзу, совсем больными сделались глаза. Как видно, покушение оставило свои страшные следы.

    Иосиф Виссарионович намеревался поговорить о Троцком. Об этом его просили армейские работники в Царицыне. Сейчас, увидев Ленина, он отказался от своей затеи. Не время и не место! И всё же разговор о Троцком возник сам собой. Начал его Ленин. Его радовали вести из Германии. Туда, к Карлу Либкнехту и Розе Люксембург, недавно ездила группа товарищей из Москвы. Германия явно подавилась тем куском России, который заглотнула по условиям Брестского мира. В самом скором времени это скажется. Непременно скажется!

    — И вообще, — снова возбудился Ленин, — участь Европы решена. Призрак коммунизма становится реальностью. Испуганная буржуазия, вполне естественно, станет отчаянно сопротивляться, защищаться. Напрасный труд! Наша Красная Армия крепнет с каждым днём. Заслуга в этом, безусловно, Троцкого.

    Ни возражать, ни жаловаться Иосиф Виссарионович не хотел, — пропало всякое желание.

    На него уже с неприязнью поглядывала Крупская.

    Вместо трубки Сталин вынул из кармана медальон с профилем Троцкого. Щёлкнув, словно монетой о прилавок, он положил его на столик с лекарствами. Этот «сувенир» он прихватил из Царицына.

    Повторилась в точности царицынская сцена.

    — Что это? — удивился Ленин.

    — Советские иконки, — ответил Сталин и, легко ступая своей мягкой кавказской поступью, вышел из комнаты.

    Сражённый пулями Вождь — это было ясно — плотно облеплен недобросовестными сотрудниками и живёт информацией из чужих рук.

    «Мы — там, они — здесь…»

    Всё-таки не следовало так надолго уезжать из Москвы!

    Вскрытие пласта

    Одним из самых радостных событий 1935 года стало открытие Московского метрополитена.

    В европейских столицах городские подземки существовали давно. Советское метро должно было быть лучшим в мире, и оно именно таким и стало. Станции выглядели, как настоящие дворцы. Никакого сравнения с тем, что построено на Западе!

    Реальная заработная плата советских людей возросла в два раза. Рабочие СССР получили такую социальную защищённость, какой не имелось ни в одной стране на Западе.

    Социализм убеждал в своём преимуществе конкретно, материально.

    Сталин снова оказался прав: СССР, отказавшись нести идеи социализма на штыках Красной Армии, убеждал трудящихся мира примером собственного обустройства: вот чего можно добиться, прогнав эксплуататоров и уничтожив частную собственность.

    Соединённые Штаты Америки с трудом выкарабкивались после обвального краха производства в 1929 году. Целых четыре года эта ведущая страна Запада балансировала на краю бездонной пропасти. Спас её умница Рузвельт, отбросив все капиталистические предрассудки и обратившись к опыту Советского Союза. Властной рукой он укротил бесстыжих махинаторов и ввёл строгий государственный контроль за действиями промышленников. Базарный хаос прекратился, производство упорядочилось и стало оживать.

    На 1935 год пришлись новые президентские выборы. Сенатор Лонг выдвинул свою кандидатуру. Его экономическая программа учитывала недавний опыт Рузвельта в преодолении невиданного кризиса. Лонг объявил свой основной предвыборный лозунг: «Разделение накопленных богатств!» Он напомнил избирателям заветы Христа о равенстве и братстве, о неправедности «жирных пажитей» богачей. Лонг призвал конгресс США принять закон, запрещающий получение доходов более миллиона долларов в год. Естественно, миллионеры взвыли от возмущения, назвав Лонга коммунистом. 8 сентября Лонга убили. Стрелял молодой врач К. Уайс. В газетах промелькнуло сообщение, что схваченный убийца — обыкновенный «козёл отпущения». Настоящие виновники преступления остались не разоблаченными, не названными вслух…

    Успехи Советского Союза вызывали бешеную злобу заправил капиталистического мира.

    Для борьбы с СССР паникующий Запад вынужденно мобилизовал свои последние ресурсы и породил фашизм. Над планетой, в первую очередь над Европой, заклубились грозные тучи Большой войны.

    Страна Советов, как постепенно выяснялось, была поражена троцкизмом. Эта болезнь проникла во все поры государственного организма. Высылка Троцкого из страны лишь обострила ситуацию. Многочисленные троцкисты, каждый на своём месте, исподтишка работали на возвращение своего Вождя. Метод был один, проверенный, надёжный: «Чем хуже, тем лучше». Каждый из троцкистов, явных и замаскированных, вносил на своём рабочем месте обязательную лепту в общее антигосударственное дело. Связь Троцкого с Гитлером угрожала смертельным развитием этого опаснейшего недуга. Сама логика выживания народа и страны требовала мер жёстких и скорейших.

    Процент русских в руководящих органах державы возрастал. Этому сильно помогло крушение Троцкого. Красная Армия вздохнула с облегчением. Её руководителем стал прославленный полководец гражданской войны М. И. Фрунзе, партиец с высочайшей репутацией.

    Объединившись, сторонники Троцкого и Зиновьева избрали новую тактику борьбы: спокойную, вкрадчивую, без лишнего шума. На XV съезде партии, состоявшемся сразу же после неудачного путча Троцкого, помимо плана коллективизации сельского хозяйства были приняты необходимые очистительные меры: всех видных деятелей и старой, и новой оппозиции исключили из партии и выслали из Москвы. Дурную траву с поля вон! Разосланные по самым дальним городам и весям необъятной страны оппозиционеры запаниковали и сменили боевой задиристый тон. Все они, как один, обратились в Центральный Комитет с покаянными письмами. Признав свою неправоту, они смиренно просили о прощении. Получив таковое, они снова появились в Москве. Вот их имена: Радек, Преображенский, Раковский, Пятаков, Серебряков, Смирнов, Каменев, Сафаров, Лифшин, Мдивани, Смилга, Сапронов, Дробнис. Борьба с режимом требовала от заговорщиков сплочённости, постоянного ощущения плеча соратника.

    Эта завидная сплочённость в конце концов зарядила пистолет Николаева и направила его в светлую голову Кирова.

    Год убийства Кирова изобиловал какими-то странными, обязательно внезапными смертями. 10 мая вдруг умирает глава ОГПУ Менжинский и «хозяином» Лубянки становится Ягода. А буквально на следующий день, 11 мая, расстаётся с жизнью единственный сын Горького Максим Пешков, молодой мужчина, отчаянный спортсмен, кипучий неуёмный человек. И снова возникает фамилия Ягоды: глава О ГПУ уже несколько лет является любовником Тимоши, молодой жены Максима Пешкова… А в январе 1935 года, менее чем через месяц после суда над бандой Котолынова, скоропостижно умирает Куйбышев, один из тех, кто всегда вместе со Сталиным противостоял троцкистам.

    Смерть почему-то метила исключительно преданных сталинских помощников, его надёжнейших единомышленников. Странная избирательность! Повторялся метод знаменитого Азефа: убирать самых ценных, почти незаменимых и потихоньку продвигать во власть самых никудышных.

    А до войны с Гитлером оставалось всего 7 лет!

    К надвигавшейся схватке с таким противником советская страна была совершенно не готова: не располагала ни современной армией, ни развитой промышленностью. За оставшиеся 7 лет всё это требовалось создать. Задача, по нормальным меркам, на несколько десятилетий. Иначе — разгром, полное порабощение, смерть страны и народа. Поэтому сталинское окошко в Кремле светилось далеко за полночь.

    * * *

    Два дня, 7 и 8 мая, члены Политбюро разговаривали с руководителями советской разведки. Иосиф Виссарионович основательно подготовился к этой важной встрече. Он говорил о нацизме Гитлера как о разновидности сионизма. Фюрер немецкого народа позаимствовал у евреев идею «богоизбранности», только избранниками объявил немцев, белокурых викингов, носителей «голубой крови» истинных арийцев. Отсюда выходило, что перед немцами обязаны преклониться все остальные народы мира. Нацизм, как и сионизм, проникнут лютой ненавистью ко всем остальным обитателям планеты.

    Приход Гитлера к власти, сказал Иосиф Виссарионович, это неминуемая, неизбежная война. Для этого он и востребован. Уже запахло порохом в Испании и Китае. Не перестаёт бряцать оружием спесивая панская Польша. В паническом смятении находятся беззубые, безвольные правители Австрии и Чехословакии. Не следует забывать и воинственного Муссолини, фюрера Италии.

    Сталин особо подчеркнул: если народам Европы нацизм грозит порабощением, то русскому народу — истреблением. Об этом кричит каждая страница программного сочинения Гитлера «Майн кампф».

    Эпидемию предательств в системе разведки Сталин назвал подлейшим ударом в спину. Троцкисты начали войну против советского народа ещё до начала боевых действий на фронтах. Каким должно быть возмездие изменникам? Самым страшным, самым беспощадным. Предатели, сказал Сталин, сами сделали свой выбор и отныне должны знать, что неминуемая кара настигнет их даже на краю земли. Они нигде не спасутся от справедливого возмездия.

    Не скрыв раздражения, Сталин признал, что работу разведывательных служб приходится начинать едва ли не с чистого листа. Нужны совершенно новые люди, далёкие от сионизма — необходимы разведчики-патриоты. Настала острая необходимость готовить таких специалистов!

    Затем он добавил, что в настоящий момент страна совершенно не готова воевать. Поэтому войну, которой нам постоянно угрожают, следует оттягивать любыми средствами.

    Тогда же, в мае, Политбюро приняло решение образовать две комиссии с необыкновенно властными полномочиями: по обороне и по безопасности. Обе возглавил сам Генеральный секретарь. В состав комиссий вошли только близкие ему люди: Жданов, Ежов, Вышинский, Шкирятов и Маленков.

    После разоблачения Зиновьева и Каменева перемены коснулись ряда лиц из высшего руководства. Бухарин был пересажен в кресло редактора «Известий», Рыков стал наркомом связи, Томского оставили членом президиума ВСНХ.

    Пришлось применить и крайние меры: закрыть «Общество старых большевиков», «Общество политкаторжан» и журнал «Каторга и ссылка». Эти организации превратились в сборища одряхлевших пачкунов. Тоскуя о былых годах, сочиняют самые бессовестные сказки о «вождях», с придыханием рассказывают о «подвигах» Свердлова и Дзержинского. (Насчёт остальных прикусили языки.) Возносят до небес кровавые достижения палачей-русофобов, заливших страну кровью. Для советской молодёжи, для подрастающего поколения от таких воспоминаний — одна отрава, вред. Пусть теперь собираются на кухнях и ворчат!

    В июне, на очередном пленуме Центрального Комитета, с большим докладом выступил секретарь ЦК Н. И. Ежов. Он доложил о борьбе с «засорённостью партии троцкистским элементом». На этот раз пришлось прекратить приём новых членов и провести обмен партийных документов. Благодаря этим решительным мероприятиям, партия очистилась от громадного количества ловкачей и прохиндеев, лезущих к власти с нахальством носорогов.

    С будущего года, объявил Ежов, приём в члены партии возобновится.

    Ежов обратил внимание на неблагополучное положение с подбором кадров в аппарате ВЦИКа. Докладчик употребил слово: перегруз. Среди сотрудников ВЦИКа громадное количество представителей прежних привилегированных классов: аристократии, дворянства. Обстановку в этом высшем учреждении советской власти докладчик назвал нездоровой, явно не советской… Имени Авеля Енукидзе он не произнёс, но камни летели в его огород. Сидевшие в зале знали, что Енукидзе не только земляк Сталина, но едва ли не родственник: он был крёстным отцом Светланы.

    Новый секретарь ЦК — а Ежов впервые выступал в этой роли — понравился участникам пленума. Молод, деловит, на чины не смотрит. Так и следует!

    Докладчик сообщил о прискорбном происшествии, случившемся недавно во время маневров боевых кораблей Балтийского флота. На учениях присутствовал нарком обороны К. Е. Ворошилов. Он держал свой флаг на линкоре «Марат». С какой-то стати наркому вдруг вздумалось взять штурвал громадного корабля в собственные руки. Итог получился печальный: линкор протаранил подводную лодку «Большевик». Весь экипаж подлодки погиб.

    Нарком Ворошилов, сидевший в президиуме, побагровел. Нахмурился и Сталин. У них уже был крупный разговор об этом вопиющем случае. К сожалению, снимать Ворошилова с поста не позволяла обстановка. Хоть и никудышный нарком, зато верный человек. А это сейчас самое главное (Сталин прогонит Ворошилова в 1940 году).

    Завершая выступление, Ежов доложил об аресте группы террористов: Г. Шур, В. Дрейман, С. Певзнер, В. Левинский. Установлено, что они готовили террористический акт на Красной площади во время праздничной демонстрации 7 ноября. Сейчас устанавливаются их сообщники, явки, связи.

    На участников пленума с новой силой пахнуло опасностью вражеского окружения. Тем более, что выступивший Каганович говорил о том же самом: на железнодорожном транспорте участились катастрофы с воинскими эшелонами.

    * * *

    20 декабря по установившейся традиции чекисты отмечали свой профессиональный праздник: 18-ю годовщину со дня образования ВЧК. Торжество, как обычно, проходило в Большом театре. Великолепный зал блистал огнями, ремнями и орденами. Ожидалось присутствие правительства, затем большой праздничный концерт с участием самых выдающихся мастеров советского искусства.

    На огромной сцене в этот день за столом президиума восседали руководители наркомата внутренних дел. Члены Политбюро появились в ложах бельэтажа с левой стороны. К изумлению переполненного зала вместе со Сталиным в ложу вошли и расположились рядом с ним несколько казаков в своих старинных боевых гимнастёрках с погонами и портупеями, в шароварах и сапогах. У всех картинно начёсаны традиционные пышные чубы. Медленно нарастая, загремели аплодисменты и перешли в овацию. Собравшиеся восприняли неожиданную демонстрацию, как свидетельство долгожданной реабилитации казачества. К тому времени не только в СССР, но и повсеместно за рубежом люди зачитывались романом Михаила Шолохова «Тихий Дон», величайшим достижением не только советской, но и мировой литературы. 16 лет спустя после людоедского указа Свердлова представители старинного русского воинского сословия парадно появились на торжестве своих недолгих, но безжалостных палачей.

    Эта акция, несомненно, задумывалась и осуществилась, как открытый вызов затаившимся силам зловредного сионизма.

    Ещё в 1919 году, сразу после похорон Свердлова, Иосиф Виссарионович предложил реабилитировать казачество и сформировать пять кавалерийских казачьих бригад. Этому русскому воинскому сословию следовало вернуть чувство гражданской ответственности за неприкосновенность рубежей Отчизны. С предложением Сталина тогда не согласились. Декрет о расказачивании отменили, но казаков оставили как бы в положении подозреваемых в антисоветизме. Теперь идеологический климат в стране менялся на глазах. Сталин советовался и с Ворошиловым, и с Ежовым. Готовился план формирования чисто казачьих кавалерийских дивизий: 12-й Кубанской, 13-й Донской, 6-й Чонгарской, 4-й Кубанско-Терской. Кроме того 10-ю дивизию переименовали в 10-ю Терско-Ставропольскую. Для личного состава новых воинских подразделений возвращалась старинная традиционная форма одежды.

    В этой прадедовской форме казаки и пожаловали вместе со Сталиным в Большой театр.

    Со сцены в этот вечер разливались протяжные степные песни с высокими подголосками, от залихватской искромётной пляски зрители сами собой принимались дружно прихлопывать в ладоши.

    Торжественное заседание грозного карательного ведомства превратилось в праздник возрождённого казачества.

    * * *

    К своему изумлению, Ежов вскоре обнаружил, что о покушении на Кирова ОГПУ было предупреждено задолго до 1 декабря.

    В руки ему попал отчёт старого опытного агента Зайончковской о своей командировке в Ленинград. По фальшивому паспорту на имя Веры Николаевны Николаевой она в течение десяти дней толклась в среде ленинградской интеллигенции. Ей удалось вызнать, что в скором времени ожидается слишком «громкий» выстрел в крупного представителя партийной власти. При этом ни фамилии ничтожного Николаева, ни котолыновской шпаны не называлось. Фигурировали совсем иные имена: Шарангович, Эйдеман, Корк, Фельдман. Упорно поговаривали, что роковой выстрел должен прозвучать именно со стороны военных. «Армия недовольна Сталиным и Ворошиловым… Армия не допустит…» Спрут гигантского заговора понемногу отращивал свои мускулистые щупальца и, хищно пошевеливая ими, принимался обвивать весь руководящий кремлёвский верх. В разнообразных вариантах обсуждались меры Кирова по разгрому еврейских организаций. Выяснилось, что ленинградский раввин И. Шнеерсон вовсе не уехал в Америку, а назначен главным раввином Риги. Из Прибалтики он продолжал поддерживать постоянную связь с городом на Неве. У Шнеерсона обнаружились тесные отношения с лордом Мильнером, тем самым, что «устроил» отречение Николая II от престола. В нынешнее время Мильнер состоял директором банка «Джойнт сток». Так что пять тысяч рублей, которые Котолынов получил от консула Латвии, были деньгами «Джойнта», т. е. на самом деле вовсе не латышскими, а американскими. Продолжалась традиция мистера Томпсона, главы давнишней миссии «Международного Красного Креста».

    Это донесение Зайончковской попало в руки начальника Особого отдела ОГПУ В. Гая. Прочитав, он возмущённо хмыкнул: «Бред глупой старухи, выжившей из ума!» И отправил важнейший документ в архив.

    От бумаги, даже самой опасной, самой разоблачительной, отмахнуться легко. Но как поступить с опасным свидетелем? Однажды в Смольный вбежала растрёпанная женщина, в лихорадочном состоянии, и закричала, что её хотят отравить, убить. Женщину провели в приёмную Жданова, к одному из его помощников Кулагину. Он узнал в странной посетительнице жену Борисова, начальника охраны Кирова. Её арестовали на другой день после выстрела Николаева. Следователи допытывались, что рассказывал ей муж. Затем её поместили в психиатрическую лечебницу… Кулагин раздумывал недолго. Он тут же позвонил в областное управление НКВД. Оттуда примчалось несколько человек. Женщину забрали и увезли. На другой день стало известно, что она отравилась… Странное самоотравление!

    Ежов вспомнил заключение экспертизы о причине смерти Борисова. Он умер от удара в голову тяжёлым предметом (предположительно, железным ломом).

    Троцкисты и зиновьевцы упорно сопротивлялись разоблачению, успевая вовремя отрубать опасные концы!

    В центральную фигуру заговора вырастает вроде бы такая второстепенная личность, как Бакаев. Одержим идеями Троцкого, решителен и безжалостен. В мае 1934 года, после триумфального «съезда победителей», намечалось два покушения на Сталина. В Тушине, на авиационном празднике, засланный террорист Богдан был задержан при настойчивых попытках приблизиться к правительственной трибуне. Его допросили и отпустили. Очередную попытку Богдан должен был сделать на районной партконференции, где ожидалось выступление Генерального секретаря. В последнюю минуту это выступление было отменено. Бакаев заподозрил неладное. Он посчитал, что Богдан опасно «засветился» и за ним ведётся наблюдение. Ночью он под каким-то предлогом заявился на квартиру, где скрывался террорист, и лично его застрелил. Другой террорист, Файвилович, также засланный из Германии, счёл за благо сдаться добровольно и явился в органы с повинной. К сожалению, это был агент «разового использования» и знал чрезвычайно мало. Однако с его помощью следствие получило подходы к другим фигурам.

    На важное положение Бакаева в руководстве подпольем указывает его будущая роль после «Дня X»: предполагалось, что он возглавит новый Совнарком.

    На первом процессе, в январе прошлого года, почему-то не прозвучали признательные показания Бакаева, сделанные им во время предварительного следствия. Протоколы сохранились, уничтожить их не успели.

    «Мы питали наших единомышленников клеветнической антипартийной контрреволюционной информацией о положении дел в партии, в ЦК, в стране. Мы воспитывали их в духе злобы, враждебности к существующему руководству ВКП(б) и Сов. правительству, в частности, и в особенности к т. Сталину».

    Это же целая программа!

    Как можно было закрыть глаза на такие откровения? С какой целью?

    Ответственные лица уверяют, что виною этому лихорадочная спешка, с какой готовился процесс. Выявляли главным образом тех, кто имел непосредственное отношение к убийству Кирова.

    Полезные сведения поступали от рядовых заговорщиков: имена, адреса, пароли, явки. Арестованный Н. М. Моторин в своё время исполнял обязанности секретаря Зиновьева, а Н. А. Карев обеспечивал связь с дачей в Ильинском. Е. Дрейцер прежде состоял в охране Троцкого, а Р. Пикель, известный критик, начинал свой путь в секретариате председателя Коминтерна.

    * * *

    Как тогда и предполагалось, имя Натан явилось обыкновенной проговоркой на следствии. Теперь выяснилось, что это был боевик Натан Лурье, засланный в СССР из Германии. Его настойчиво искали в Ленинграде, разослали ориентировки в Москву, Киев, Минск, а он отыскался в Челябинске: приехал, устроился на машиностроительный завод и затаился. Ухваченную ниточку с Натаном Ежов тянул осторожно, бережно, вытягивая её во всю длину, и эта ниточка в конце концов привела его туда, где опытные специалисты научили Натана обращаться с оружием и взрывчаткой, снабдили его документами и деньгами и забросили в нашу страну. Следы Натана Лурье привели сначала к Троцкому, а затем к таким зловещим фигурам, как Гейдрих и Гиммлер.

    Небольшой сбой получился, когда вдруг обнаружилась некоторая путаница имён: то Натан, то Моисей. Вскоре всё стало на свои места. Боевиков оказалось двое по фамилии Лурье: один — Натан, другой — Моисей. Причём даже не родственники, однофамильцы.

    Личность Моисея Лурье возбудила интерес к дореволюционному Уралу, вотчине рано ушедшего из жизни Янкеля Свердлова. Моисей начинал ещё тогда и был боевиком с богатым опытом. Гейдрих, готовя акции в СССР, наткнулся на него в обширной картотеке Орлова-Орлинского. Эта тщательно составленная картотека оказалась настоящим кладом — в ней гитлеровские секретчики получили имена людей, готовых на сотрудничество хоть с дьяволом, лишь бы снова завладеть властью в стране, откуда им пришлось бежать, опасаясь возмездия за совершённые злодейства.

    В 1932 году, ещё до прихода Гитлера к власти, в Копенгагене на базе бывшего института Парвуса состоялось сборище троцкистов, напоминавшее настоящую конференцию. Работала она конфиденциально, т. е. с соблюдением всех правил конспирации. Троцкий приехал с тремя секретарями, в окружении 25 охранников, навербованных из гамбургских студентов. С ним находился старший сын, Лев Седов, его многолетний надёжный помощник. Из участников конференции обращали на себя внимание некие Берман-Юрин и Фриц-Давид, имевшие опыт террористической работы.

    Троцкий, считавший себя специалистом по России, объявил целую программу подрывной работы. Он тогда впервые указал на несостоятельность так называемой «диктатуры пролетариата». Пролетариат, т. е. рабочий класс в СССР, уже никакой не диктатор. Это просто рабочая скотинка, озабоченная своим пропитанием. Иными словами, обыкновенное советское мещанство. Троцкий считал наиболее перспективной работу среди крестьянства, недовольного трудностями коллективизации. В этом отношении следовало обратить внимание на организации «Центросоюза», а также на ту часть Красной Армии, которая состояла из мобилизованного крестьянства.

    Опорой для разложения советского тыла могла служить интеллигенция. Именно из её среды в коммунистическую партию лезут самые изощрённые шкурники, жадные, ловкие, завистливые.

    И, конечно же, неисчерпаемые резервы таило всемерное обострение национальной розни.

    Участников конференции смущала ставка Троцкого на германский фашизм. Немецкие газеты злорадно называли уважаемого Льва Давидовича «советско-жидовской ищейкой» и «людоедом Европы». Усмехаясь, Троцкий посоветовал не принимать всерьёз газетную трескотню, а учиться смотреть в корень. И оказался прав: вскоре Гитлер, став фюрером «третьего рейха», присвоил Троцкому одному из первых звание «почётного арийца». Само собой, такое отличие карикатурному еврею давалось исключительно авансом — за будущее сотрудничество. В Троцком фюрер видел лидера «пятой колонны» в России, ставшей Советским Союзом.

    На конференции в Копенгагене люди Гейдриха присутствовали и сделали много полезнейших знакомств.

    Именно Гейдрих взглянул на задачи троцкистов в СССР с присущей ему масштабностью. Он одобрил план устранения Сталина и Кирова, однако выдвинул идею о более массовой операции, предложив повторить в России «ночь длинных ножей», недавно осуществлённую в Германии.

    Убийство Кирова сильно подняло престиж Троцкого в Берлине. Он спесиво задрал свою бородёнку. Всё же первого успеха добились не засланные боевики Гиммлера, а его люди, члены троцкистского подполья. Он стал нагло требовать средств. «Деньги на бочку, господа!»

    Теперь Троцкий стал носиться с идеей убийства Сталина, но уже не украдкой, как Кирова, а публично, при большом стечении народа, как это было в 1911 году с покушением на Столыпина.

    * * *

    Зиновьев и Каменев отбывали свои тюремные сроки в Челябинском политизоляторе.

    Роковой излом судьбы поверг недавних диктаторов Ленинграда и Москвы в состояние крайней слезливости. Оба почти ежедневно сочиняли письма, уверяя Центральный Комитет в том, что они «разоружились» полностью, без остатка.

    Зиновьев отчаянно взывал:

    «Товарищи! Родные!

    Я убит. Я совершенно убит. Если бы я мог надеяться, что когда-нибудь мне будет дано хоть в малейшей степени загладить свою вину. В тюрьме со мной обращаются гуманно, меня лечат и т. п. Но я стар, я потрясён. За эти месяцы я состарился на 20 лет. Силы на исходе. Помогите. Поверьте. Не дайте сойти с ума…»

    Надрывные вопли звучали вроде бы искренне, исходили из глубины души полностью раскаявшегося существа. Однако ни на следствии (оно было недолгим, всего один месяц), ни на суде никто из подсудимых, вот так же каясь и колотя себя в грудь, не обмолвился о самом важном, самом секретном — о существовании заговора, об оставшейся на воле огромной организации людей, решивших любыми средствами вновь пробиться к власти и сорвать начавшееся преобразование страны.

    В начале лета Зиновьева забрали из Челябинска и этапировали в Москву. Спецконвой был суров, неразговорчив. О том, куда его доставили, Зиновьев догадался по «собачнику», громадной голой комнате, где принимали арестованных и проводили первый обыск. Он снова оказался на Лубянке.

    Унизительная процедура обыска стала для него уже привычной. Он покорно разделся и, переступая босыми ногами на холодном плиточном полу, заученно исполнял короткие бездушные команды: «Раскройте рот… Нагнитесь… Раздвиньте ягодицы…» В холодном «собачнике» никаких чинов не разбирали.

    Оказавшись в камере, он принялся нетерпеливо ожидать. Первый допрос мгновенно прояснит ситуацию. Он надеялся, что сыграли роль его бесчисленные письма-жалобы. Он уже дважды исключался из партии, дважды высылался и оба раза восстанавливался, получал партбилет и должность. В партии его помнят, ценят. Такими людьми не бросаются. Да и оставшиеся соратники… Должны же они, наконец, хоть что-то сделать для него!

    В душе нетерпеливо прыгала надежда, что желанное освобождение не за горами. А иначе зачем было везти его в Москву?

    Первая же встреча со следователем повергла его в панику. О его отчаянных жалобах не поминалось. Разговор пошёл о временах, когда к нему, затворившемуся на роскошной даче в Ильинском, беспрестанно наезжали соратники из Москвы. Возмущённые своими поражениями в борьбе за ускользающую власть, они проклинали Сталина. Им казалось, что «корявый Оська» бессовестно эксплуатирует наивное незнание партийной массы — молодые коммунисты не имеют и понятия о том, как им, сподвижникам великого Ленина, приходилось «ковать победу в Октябре». Зиновьев сразу же понял, что многое из разговоров, намерений, планов известно следствию. Что же… провалы? Аресты? Чистосердечные признания товарищей?

    Но если бы знать, кто провалился!

    Следователь, молодой могучий парень, восседал за своим столом, как каменная тумба. Он был в ремнях, в петлицах, тщательно выбрит и гладко причёсан. Как видно, из новичков, из выдвиженцев, которые потихоньку заменяли в аппарате НКВД старые кадры.

    Мысли Зиновьева метались. Запираться было бесполезно. Снова сделать ставку на недавнее «величие» своих имён? Поможет ли? Ах, узнать бы, кто уже раскрыт и арестован и какие дает показания!

    Из вопросов простоватого следователя удалось понять, что провалились Ломинадзе и Сырцов, неосторожный Рютин со всей своей «платформой», молодые Щацкин и Чаплин.

    Появилась возможность для манёвра.

    Он стал угодничать и «разоружаться», постоянно помня, что говорить следует правду, одну только правду, но никогда не говорить всей правды.

    А в камеру он требовал бумагу и быстро, ловко сочинял покаянные письма.

    «…Я полон раскаяния, самого горячего раскаяния. Кончать мне свои дни по обвинению в той или иной прикосновенности к террору против вождей партии, к такому гнусному убийству, как убийство Кирова, — это достаточно трагично. И ничего подобного мне, конечно, никогда не снилось.

    Я готов сделать всё, всё, всё, чтобы помочь следствию раскрыть всё, что было в антипартийной борьбе моей и моих бывших единомышленников, а равно тех, с кем приходилось соприкасаться в антипартийной (по сути контрреволюционной) борьбе против партии.

    Я называю тех лиц, о которых помню и вспоминаю, как о бывших участниках антипартийной борьбы. И буду это делать до конца, памятуя, что это мой долг».

    Следователь оказался не так прост, как выглядел. К тому же он постоянно заглядывал в бумажку сбоку. Зиновьев догадался, что это «памятка» от начальства. Парень вёл допрос по заранее намеченному плану.

    Внезапно последовал вопрос о Скрипнике, с Украины. Ещё в 1933 году, вернувшись из Москвы, он вдруг застрелил жену с детьми, а затем покончил и с собой. Что за причина этой бойни? Что так напугало Скрипника в Москве? Зиновьев пожевал губами. Скрипник, насколько он помнил, оказался ненадёжным человеком. От таких в серьёзных затеях один вред… Бойня в семье? Не сам же он её устроил! Ему просто «помогли»… Кто? Этого он не знает. Мелкими функционерами он не занимался. У него имелись задачи поважнее.

    И всё же у Зиновьева тревожно сжалось сердце. Следствие на этот раз лезло в глубину и ворошило события, казалось бы, забытые, навсегда выброшенные из памяти. Это был грозный признак.

    Всё чаще стали упоминаться имена террористов, засланных из Германии. Зиновьев обмирал. Этих молодцов он и тогда не ставил ни в грош. Уважаемый Лев Давидович в своём прекрасном далёке совершенно не имеет представления об условиях, в которых теперь приходится работать. Впрочем, он всегда был белоручкой. Его интересует один лишь результат.

    Но террористы (если только они арестованы) напрямую были связаны с Ильинским, с дачей.

    Ах, не следовало тогда так опускаться, путаться с этой шушерой!

    Однажды в кабинет властно распахнулась дверь и вошёл Ежов. Следователь вскочил. Маленький Ежов начальственно, сверху вниз, смотрел на Зиновьева, рыхло сидевшего на табуретке. Небритый, всклокоченный, измождённый, глаза слезятся… Не узнать! А ещё недавно громадные портреты этих людей украшали праздничные фронтоны зданий и плыли над колоннами демонстрантов.

    Зиновьев попытался встать, но снова бессильно свалился на табурет. Он протянул к Ежову руки.

    — Николай Иванович, в моей душе горит одно желание: доказать вам, что я больше не враг. Нет такого требования, которого я не исполнил бы… Я не враг, не враг, я с вами всей душой и телом! Скажите, что я должен сделать, чтобы заслужить прощение?

    Ежов помедлил, разглядывая этого жалкого человека.

    — Правду, — обронил он. — Только правду!

    Зиновьев запричитал:

    — Загляните же в мою душу, Николай Иванович! Неужели вы не видите, что я раскаялся, что я порвал со всеми…

    Не дослушав, Ежов кивнул следователю и вышел.

    — Продолжаем, — сухо произнес следователь и обмакнул перо в чернильницу.

    Зиновьев торопливо — пальцами, кулаком, рукавом — вытер на щеках следы слёз.

    У следователя была манера сначала записать вопрос и затем, зачитав его, уставиться на арестованного и ждать ответа. Писал он трудно, напряжённо, держа тоненькую ручку всей сильной горстью. Зиновьеву казалось, что от напряженного писания скрипят ремни на могучем теле допросчика.

    — В прошлый раз вы показали, что, будучи в Швейцарии, получили от неких лиц пять паспортов на беспрепятственный проезд через Германию. Однако ехать отказались. Объясните следствию причины.

    Зиновьев оживлённо потёр коленки.

    — Ну, насчёт неких лиц, прежде всего. Это люди довольно известные. Во-первых, Парвус, он же Гельфанд. Он, кстати, и принёс паспорта. Затем Роберт Гримм. Затем Фриц Платтен.

    — Подождите, я должен записать.

    Наступила длительная пауза. Зиновьев, уперев руки в колени, ссутулил плечи. Следователь писал.

    — Так, продолжайте.

    — Что же касается отказа ехать, то об этом лучше всего спросить Ульянова-Ленина. Я, в частности, был за поездку. Но решал вопрос не я. Хотя, повторяю, лично я готов был отправиться немедленно.

    Записав ответ, следователь заглянул в памятку, лежавшую сбоку протокольного листа, и принялся записывать следующий вопрос.

    — Назовите, на ваш взгляд, причины, побудившие Ульянова-Ленина отказаться ехать впятером.

    Зиновьев усмехнулся.

    — Ну, дорогой товарищ… Виноват, виноват! Гражданин следователь, вы должны уяснить, что о таких вещах Ульянов-Ленин моих мнений в расчёт не принимал.

    — Но вы же постоянно уверяете, что были ему самым близким человеком!

    — Значит, были ещё ближе.

    — Назовите: кто?

    — Ну, кто? Хотя бы, скажем, жена.

    — Вы имеете в виду Крупскую?

    Зиновьев вдруг понурился и стал ковырять пальцем какое-то пятнышко на коленке.

    — Эта гражданка знает очень много. Во всяком случае, гораздо больше меня.

    — Так, следующий вопрос. Дайте следствию вашу характеристику гражданки Балабановой.

    Зиновьева позабавило казённое словечко «гражданка».

    — С гражданкой Балабановой я познакомился в Москве, когда она приехала работать в Коминтерне. Нет, виноват, в Петрограде. Да, в Петрограде. Моё к ней отношение? В сущности, никакого. Обыкновенный исполнитель. Хотя-а… хотя я знал, что она является представителем такого человека, как Муссолини. Проще говоря, она была любовницей Муссолини.

    — Подождите, не спешите, — прервал его следователь и принялся орудовать пером.

    Памятку для следователя составлял Ежов, а он направлял следствие по указаниям Сталина. Теперь, когда начались упорные допросы Зиновьева и Каменева, когда забрезжила возможность связать наконец многие оборванные кончики, Иосиф Виссарионович решил доискаться, докопаться до размеров существовавшего подполья. Кто же предаёт? Кому можно верить? От этого зависели успехи всей задуманной им работы по преобразованию страны.

    Следствие очень быстро установило, что арестованные обрадованно ухватились за имя Ленина. У них появилась возможность так или иначе впутать Вождя партии в свои грязные делишки, втянуть его в процесс, посадить на скамью рядом с собой и тем самым облегчить своё положение перед лицом суда.

    Напрасные надежды! Ленин отошёл от дел ещё в 1922 году и никакого соучастия в их гнусных делах принимать не мог. Былая дружба? Тоже наивные упования…

    Следствие сосредоточило внимание на убийстве Кирова. Здесь имелись увесистые показания как засланных террористов, так и разоблачённых участников подполья. Зиновьев защищался, напрочь отрицая свою руководящую роль в организации террора.

    В толстой папке протоколов, лежавшей перед следователем, несколько страниц были заложены бумажными вкладками.

    — Зиновьев, следствие предлагает вам ознакомиться с показаниями Каменева. Слушайте.

    «…Мы, т. е. зиновьевский центр контрреволюционной организации, состав которой был мною назван выше, и троцкистская контрреволюционная организация в лице Смирнова, Мрачковского и Тер-Ваганяна договаривались в 1932 году об объединении обеих, т. е. зиновьевской и троцкистской, контрреволюционных организаций для совместной подготовки свершения террористических актов против руководителей ЦК, в первую очередь против Сталина и Кирова».

    Дайте ваши показания насчёт этих фактов.

    — Я отрицаю, — растерянно проговорил Зиновьев. — То есть насчёт переговоров — да. Но организация!

    — Зиновьев, вам предлагается признание арестованного Моторина.

    «Зиновьев мне указал, что подготовка террористического акта должна быть всемерно форсирована и что к зиме Киров должен быть убит. Он упрекнул меня в недостаточной решительности и энергии и указал, что в вопросе о террористических методах борьбы надо отказаться от предрассудков».

    Повисло угнетённое молчание. У Зиновьева судорожно двигался кадык на горле.

    — Вам предъявляются показания Бакаева.

    «Я признаю, что мне лично Зиновьев поручил организовать убийство товарища Сталина в Москве».

    — Следствие располагает признаниями Рейнгольда, Дрей-Цера, Берман-Юрина и других. Предупреждаю вас, что вам предстоят очные ставки с указанными лицами.

    Задыхаясь, Зиновьев проговорил:

    — Мне плохо. Отправьте меня в камеру.


    «…Есть решение объединённого троцкистко-зиновьевского центра об организации террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде. Зиновьев сказал, что подготовка террористических актов над Сталиным и Кировым поручена Бакаеву, который должен использовать для этих целей свои связи с зиновьевскими группами в Ленинграде и Москве.

    …при разговоре с Бакаевым я узнал, что последний намерен использовать для организации террористического акта над Кировым существующие в Ленинграде и связанные с ним, Бакаевым, зиновьевские группы Котолынова и Румянцева».

    (Н. Карев. Допрос 5 июня 1936 года.)

    «По указанию Зиновьева к организации террористического акта над Сталиным мною были привлечены зиновьевцы Рейнгольд, Богдан и Файвилович, которые дали согласие принять участие в тер. акте. Наряду с нами убийство Сталина готовили И. Н. Смирнов и С. В. Мрачковский, которые получили прямую директиву Троцкого совершить террористический акт».

    (И. Бакаев. Допрос 17 июля 1936 года.)

    «Содержание письма Троцкого было коротким. Начиналось оно следующими словами:

    „Дорогой друг! Передайте, что на сегодняшний день перед нами стоят следующие основные задачи: первая — убрать Сталина и Ворошилова, вторая — развернуть работу по организации ячеек в армии, третья — в случае войны использовать всякие неудачи и замешательства для захвата руководства“».

    (И. Дрейцер. Допрос 23 июля 1936 года.)

    «В беседе со мной Троцкий открыто заявил, что в борьбе против Сталина нельзя останавливаться перед крайними методами и что Сталин должен быть физически уничтожен. О Сталине он говорил с невероятной злобой и ненавистью».

    (В. Берман-Юрин. Допрос 21 июля 1936 года.)

    «Каменев неоднократно цитировал Троцкого о том, что всё дело в верхушке и что поэтому надо снять верхушку. Каменев доказывал необходимость террористической борьбы, и прежде всего убийства Сталина, указывая, что этот путь есть единственный для прихода к власти. Помню особенно его циничное заявление о том, что „головы отличаются тем, что они не отрастают“».

    (И. Рейнгольд. Допрос 9 июля 1936 года.)
    * * *

    Слезливое показушное «разоружение» не обманывало ни Сталина, ни Ежова.

    Над работой следственного аппарата витала тень застреленного Кирова.

    Прав великий поэт Востока, древний мудрец Саади:

    «В то время, когда нужна суровость, мягкость неуместна. Мягкостью не сделаешь врага другом, а только увеличишь его притязания».

    Ежов уверенно раскапывал норы подполья на всю глубину. День за днём, словно кольца на спицу, нанизывались всё новые и новые подробности гигантского заговора. Новое судебное разбирательство на этот раз будет располагать неопровержимыми доказательствами.

    И всё же Зиновьев не оставлял надежд. Создавая видимость последней искренности, он вдруг назвал секретные счета в зарубежных банках. Туда ещё при жизни Ленина на имя каждого «заслуженного борца с самодержавием» было перечислено по пять миллионов франков. Это было «подстилание соломки на всякий случай», если вдруг придётся срочно убегать из России в неласковую и голодную эмиграцию.

    * * *

    Сергей Витальевич Мрачковский считался потомственным революционером. Его отец, Виталий Яковлевич, был членом «Южно-российского Союза рабочих», отбывал ссылку в суровом северном Сургуте. Как и Троцкий, он бросил на месте ссылки жену с двумя детьми и с головой ушёл в революционную работу. Тифлис, Баку, Пермь, Тюмень — вот места, куда бросала его судьба подпольщика.

    Семья революционера бедствовала. Сергей, старший сын, с детских лет страдал костным туберкулезом и на всю жизнь остался хромым (неистребимая полицейская примета, облегчавшая слежку). Унизительное увечье придавало ему отчаянности. В 1905 году он возглавил боевую дружину рабочих в Екатеринбурге (подпольная кличка «Сокол»). Боевики убивали провокаторов и шпиков. Сергей сам просился на самые рискованные операции. Из него выработался жестокий и расчётливый террорист.

    История революционного Урала по-настоящему ещё не написана. По каким-то причинам замалчивается именно мощь тогдашней большевистской организации. В связи с этим до сих пор остаётся загадочным то поразительное влияние, каким обладал в первом советском аппарате Я. М. Свердлов.

    Обладая внушительной силой, большевики открыто занимались рэкетом: под угрозой жестокой расправы они обложили постоянной данью всех богатеньких капиталистов. В деньгах нужды не испытывалось. Большевики издавали на Урале газеты «Солдат» и «Пролетарий». Кроме того, регулярно выходила газета на татарском языке. На средства партии содержались школа инструкторов в Киеве, курсы бомбистов во Львове, а также финансировались «окна» на границе с Финляндией.

    Боевики настойчиво тренировались, осваивая искусство индивидуального террора. Э. Кадомцев, например, слыл необыкновенно метким стрелком: из своего браунинга он поражал цель на 75 шагов.

    Свердлову («товарищу Андрею») подчинялись знаменитые «Лесные братья» Лбова, партизанский отряд, опирающийся на секретные лесные базы.

    Отряды настолько осмелели, что среди дня нападали на пассажирские пароходы.

    Сейчас, с расстояния многих лет, становился ясен замысел Свердлова и тех, кто за ним стоял. Урал, промышленный хребет России, удалось подчинить полностью. В Екатеринбурге (будущем Свердловске) образовался руководящий центр задуманного завоевания и освоения России. Отсюда началось стремительное расползание большевизма. «Уральский поток» Свердлова (вместе с «ленинским» из Швейцарии и «американским» Троцкого) уверенно захватил власть в партии, а следовательно и в Революции.

    В феврале 1917 года Свердлов уехал в Петроград, а Мрачковский избирается членом Уральского губкома РСДРП (б). После Октября он становится наркомом по управлению Уралом (была тогда такая должность). Вскоре, однако, Троцкий призывает его в Красную Армию и назначает комиссаром Сводной Уральской дивизии.

    Боевые действия на Восточном фронте идут с переменными успехами. Белые взяли Пермь, советская власть сосредоточилась в Вятке. Наступившей зимой Мрачковский возглавляет лыжный отряд особого назначения и скрывается в лесах. Троцкий, подтягивая кадры с Урала, назначает Мрачковского членом Реввоенсовета, а Белобородова и Юровского переводит в Москву. Начинается ожесточённая внутрипартийная борьба. Мрачковский постоянно раздражён, он осыпает своих единомышленников упрёками: они изнежились, одрябли, позабыли традиции боевых лет. Он требует активности, конкретных дел. Сталин уже приступил к чистке партийных рядов. Чего ещё ждём? После поражения троцкистского путча его, как и многих, исключают из партии. Издёрганный, неряшливый, он хромает по морозной Москве, вспоминая трудную зиму в уральских лесах. Он частый гость в роскошной квартире Белобородова на улице Грановского — там поселился Троцкий, недавно изгнанный из Кремля. Бывший председатель Реввоенсовета снисходительно выслушивает желчные речи гостя и с усмешкой произносит: «Скоро, скоро, потерпите». Человек действия, Мрачковский организовывает подпольную типографию.

    Троцкого высылают в Алма-Ату, Мрачковского с Белобородовым — на Урал, в городишко Уфалей. Оба уральца принимают наказание с затаённой радостью. Родные места, давние связи! Мрачковский разыскивает своих единомышленников — начинаются тайные собрания, вербуются новые сторонники, по ночам на стенах и заборах появляются плакаты: «Требуйте освобождения борца за Октябрьскую революцию!» Однако ОГПУ не чета царской охранке. Мрачковского быстро «установили» и арестовали, поместили в Углический политизолятор. Скрепя сердце, он пишет покаянное письмо в ЦК партии. Власть ещё слишком доверчива и снисходительна, и Мрачковский едет в Ташкент на руководящую работу. Затем он строит железную дорогу Караганда — Боровое, после чего отправляется на строительство Байкало-Амурской магистрали. Троцкий за границей, налаживая связи с врагами СССР, постоянно хвалится своей подпольной организацией. Время от времени ему удаётся послать Мрачковскому весточку. В Москву, на VII Всесоюзный съезд Советов, Мрачковский едет с радостью. Он давно не встречался с товарищами. Ему не терпится узнать обстановку, договориться о дальнейших планах. Тем более, что от Троцкого уже давно не получалось никаких вестей.

    Его арестовали и поместили на Лубянку. Следователи замучились с Мрачковским. Этот немолодой колченогий террорист не боялся даже расстрела. Он отказывался отвечать на вопросы, сыпал оскорблениями, а Ежова обложил площадным матом. Его поставили «на конвейер», не давая спать. Он сделался ещё неистовей. Крепкий орешек! Между тем следователи понимали, что из всех арестованных именно Мрачковский опаснее остальных.

    В его лице партийное подполье угрожало настоящим террором, т. е. возрождало методы, которыми в своё боевое время большевики так успешно боролись с царизмом.

    Не добившись ничего насилием, следствие передало упорного арестанта Слуцкому, начальнику ИНО. В своё время они были близкими товарищами. Но такова судьба-индейка: один оказался обречённым, другой — его палачом. Мрачковский интересовал начальника ИНО необычайно. Удалось установить, что с Мрачковским пытались зачем-то снестись такие «закордонники», как И. Рейсе и В. Кривицкий, агенты-перебежчики, изменники…

    Слуцкий, зная неистовый характер своего старого товарища, умело выстроил всю встречу, весь разговор.

    Когда Мрачковского ввели в кабинет, он осыпал Слуцкого грязными ругательствами, затем заявил, сжимая кулаки и оскаливая зубы:

    — Я ненавижу Сталина, неннавижу! Так и передай ему!

    Опытный допросчик, Слуцкий переждал поток ругани и начал задавать малостепенные, незначительные вопросы. Мрачковский продолжал топорщиться. Внезапно зазвонил телефон. Слуцкий, подняв трубку, долго слушал, лишь изредка роняя реплики. Мрачковский понял, что разговор крайне неприятный. Наконец Слуцкий кончил разговаривать и горько повесил голову. «Эх-ма…» — вздохнул он и поднял глаза:

    — Вот видишь, — сказал он как бы в забытьи. — Такие вот дела.

    Мрачковский ждал, не смея задавать вопросов. Но взгляд его спрашивал: что случилось?

    — Наша делегация вернулась из Германии. Немцы подлецы! У нас — ты, видимо, этого не знаешь, плоховато с авиационными моторами. Немцы продали, деньги получили, а от доставки вдруг отказались.

    Слуцкий как бы приобщал его к секрету, что надвигается война. Неготовность советского самолётного парка подействовала на Мрачковского ободряюще.

    — Ты что же… оборонец? — осторожно задал он вопрос. В ответ Слуцкий снова вздохнул.

    — Старинка-матушка, — горько произнёс он. — А надо бы умнеть!

    Так завязался разговор не разговор, а что-то вроде спора о том, кому лучше победить в ожидавшейся войне: Гитлеру или всё же Сталину?

    — Я помню, — воодушевлялся Мрачковский, — Лев Давидович как-то…

    — А-а! — внезапно с раздражением скривился Слуцкий. — Лев Давидович… Сейчас надо брать в расчёт только Иосифа Виссарионовича. И вообще… как ты думаешь: для чего человеку голова?

    — Извини, — непримиримо перебил Мрачковский, — мы с тобой здесь судим неодинаково!

    Раздражаясь, Слуцкий смерил его взглядом.

    — Неодинаково… Башка у тебя другим концом приставлена, вот что я скажу. Тебя сослали? Сослали. Кой чёрт тебя дёрнул проявлять свою активность? Сидел бы и сидел. Так нет! — И добавил: — Вот ты вечно такой! Никогда и никого не слушаешь!

    — У тебя ко мне какие-то претензии? — вкрадчиво спросил Мрачковский.

    Слуцкий хмыкнул:

    — У меня!.. Вот ты с порога заорал: ненавижу! Ну и что? И чего добился?

    Начиная улавливать какой-то скрытый смысл, Мрачковский тихо попросил:

    — Скажи точнее. Если, конечно, можно…

    — Никто не имеет права рисковать всем, что сделано. Ради чего тогда такие жертвы? Стань крайним, вот в чём дело. За тобой больше никого нет, ты самый последний! Неужели так трудно сообразить? Арестовали? Арестовали. Ну и пусть успокоятся.

    Мрачковский мелко, мелко замигал.

    — Хорошо. Отправь меня в камеру. Я должен подумать.

    Через несколько дней Мрачковский переменил поведение и подписал первый протокол. Больше того, он уговорил прекратить сопротивление Ивана Смирнова, такого же упрямца.

    Расчёт этих двоих был прост: прикрыть собою остальных участников заговора, всех тех, кто находился на свободе и продолжал борьбу.

    * * *

    Копаясь в биографии Каменева-Розенфельда (это имя постоянно упоминается рядом с именем Зиновьева), Ежов обнаружил два любопытных случая, заставившие его совсем по-новому взглянуть на судьбу этого человека.

    Оба, Зиновьев и Каменев, тюрьмы по-настоящему-то и не нюхали. Один арест, два-три месяца в камере политических. Как будто специально для биографии «пламенных революционеров», борцов за народное счастье! Создавались легенды о сокрушителях проклятого самодержавия, наводился всевозможный глянец на истинные лики «старых ленинских гвардейцев». Примечательно, что сами «гвардейцы» настолько вжились в эти легенды, что искренне поверили в свой героизм, в свою исключительность.

    Именно Каменеву было поручено выступить «забойщиком» на бурном XIV съезде партии, когда так называемая оппозиция навязала делегатам открытый бой за пост Генерального секретаря — тогда Каменев вышел на трибуну и потребовал смещения ненавистного Сталина.

    Мало-помалу по мере расследования Каменев представлялся деятелем более ответственным, более замаскированным, нежели пустоватый фанфаронистый Зиновьев. Сюда прибавлялись и женитьба Каменева на сестре Троцкого, и постоянная опека Крупской (а иначе никак не объяснить, почему умирающий Ленин поручил Каменеву свой личный архив).

    Из всех отобранных для первого открытого процесса Каменев имел самый большой судебный опыт. Осуждённый по делу Кирова к тюремному сроку, он через три месяца был снова доставлен в Москву и выступил свидетелем по так называемому «Кремлёвскому делу».

    Это был самый массовый процесс: обвинялось 110 человек из обслуживающего персонала Кремля и кремлёвской комендатуры. Главным подсудимым предстал Авель Енукидзе, долгие годы, ещё при жизни Надежды Аллилуевой, имевший близкие отношения с семьёй Сталина.

    Каменев, доставленный в зал суда над Енукидзе, увидел на скамье подсудимых своего брата, жену (сестру Троцкого) и племянника. Попал в число обвиняемых по этому делу и младший сын Троцкого Сергей.

    Вину подсудимых разбирала Военная коллегия, однако приговор вопреки ожиданиям вынесла щадящий: высшую меру социальной защиты получили только двое…

    Подобострастное сотрудничество со следствием вконец раскисшего Зиновьева выявило весь сатанинский замысел большого государственного заговора.


    «В середине 1932 года И. Н. Смирнов поставил перед нашей руководящей тройкой вопрос о необходимости объединения нашей организации с группами Зиновьева — Каменева и Шацкина — Ломинадзе. Тогда же было решено запросить по этому поводу Троцкого и получить от него новые указания. Троцкий ответил согласием на создание блока, при условии принятия объединившимися в блок группами вопроса о необходимости насильственного устранения вождей ВКП(б) и в первую очередь Сталина»

    (С. Мрачковский. Допрос 20 июля 1936 года.)

    «Первый и казавшийся нам наиболее реальным вариант (захвата власти) заключался в том, что после совершения террористического акта над Сталиным в руководстве партии и правительства произойдёт замешательство и с нами, лидерами троцкистско-зиновьевского блока, в первую очередь с Зиновьевым, Каменевым и Троцким вступят в переговоры.

    Появление Троцкого и активное его участие в борьбе за захват власти предполагалось как само собой разумеющееся.

    Кроме того, мы считали не исключённым, что при организации новой правительственной власти в ней примут участие также и правые Бухарин, Томский и Рыков».

    (Л. Каменев. Допрос 24 июля 1936 года.)

    Замысел заговора был прост и страшен. Предполагалось одновременно совершить покушения на самых видных руководителей СССР. В назначенный «День X» убийства планировались в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске и других крупных городах страны. Расчёт строился на всеобщем шоке. Оставшиеся от расправы руководители вынуждены будут пойти на переговоры с оппозицией. С сознанием собственных сил и значимости заговорщики диктуют условия и завладевают всеми рычагами власти.

    Основной упор таким образом делался на террор.

    Для этой цели в СССР были заброшены несколько групп боевиков. Эти молодые люди прошли основательную подготовку в ведомствах Гиммлера и Канариса.

    Троцкий, помыкавшись по Европе, сделал ставку на «освободительный» поход вермахта и проникся надеждой вернуться в Кремль в обозе гитлеровской армии.

    * * *

    Сталин редко покидал Москву. Террористы принялись изучать его привычный маршрут: Кремль — Ближняя дача. Возник вариант совершить покушение на трассе. Группа убийц сделала засаду на окраине Москвы, там, где дорога сворачивает в лес, к сталинской даче. Возглавил группу Пикель, бывший заведующий секретариатом Зиновьева. Детали операции обсуждались самым подробным образом в Ильинском. Террористам помешала сильная охрана Генерального секретаря. К тому же самого Пикеля знал в лицо начальник сталинской охраны Власик.

    Неудача вызвала гнев Зиновьева. Он отпустил по адресу Пикеля бранное слово, пренебрежительно махнул рукой и заявил, что на такие важные задания, видимо, следует посылать более ответственных товарищей.

    Рассматривались ещё два варианта убийства Сталина: во время демонстрации на Красной площади или же на пленуме Исполкома Коминтерна. Берлин одобрил оба варианта и прислал своих исполнителей.

    В. Ольберг приехал в СССР по паспорту гражданина Гондураса (документ был искусно изготовлен специалистами абвера, военной разведки Канариса). Перед отъездом из Берлина с ним беседовал Лев Седов — сын Троцкого. Он дал ему несколько дополнительных явок. В Ленинграде Ольберг побывал в редакции «Ленинградской правды», которую возглавлял Иван Гладнев (он же Самуил Маркович Закс), женатый на сестре Зиновьева Лие. В эту хорошо законспирированную группу входили работники редакции Гертик, Тойво и Антонов. Деятельность «Ленинградского центра» Ольбергу понравилась. Эти люди сильно не мудрили и умело готовили покушение на Кирова посредством озлобленного недоумка Николаева. В письме-отчёте Льву Седову посланец из Берлина выразил уверенность в успехе ленинградцев. С берегов Невы Ольберг отправился на берега Волги, в Горький. Там у него была явка к директору педагогического института И. Фёдорову. Из студентов-троцкистов была сформирована группа боевиков. Ей предстояло действовать на Красной площади, влившись в ряды демонстрантов. Отправить её в Москву предполагалось под видом экскурсии отличников учёбы.

    Вариант с покушением на Сталина во время работы пленума Исполкома Коминтерна имел больше шансов на успех. Убийцы могли приблизиться к «объекту» почти вплотную и стрелять наверняка. Однако для исполнения плана потребовались террористы-смертники. Скрыться из помещения убийцам скорей всего не удастся. Из Берлина немедленно были присланы Берман-Юрин и Фриц-Давид. Вся загвоздка теперь заключалась в том, как им пробраться на пленум Исполкома?

    Сравнительно легче обстояло дело с покушениями на остальных руководителей советского государства.

    Группа Натана Лурье загодя выехала в Челябинск и там стала поджидать наркома тяжёлой промышленности Орджоникидзе. В группу входили ещё два человека: Липшиц и Констант. Они собирались применить взрывчатку. Работник германского посольства Ф. Вайц снабдил их двумя снарядами огромной разрушительной силы.

    Группе Моисея Лурье ставилась задача ликвидировать Ворошилова. Изучив все маршруты наркома обороны, террористы собирались обстрелять его машину на улице Фрунзе, возле здания бывшего Реввоенсовета.

    Полную гарантию удачи давала группа И. Эстермана. Ей поручалось убить Кагановича. Один из террористов, Чаговский, в течение нескольких недель следил за намеченной жертвой. У Кагановича была слишком слабая охрана. Заговорщики решили покончить с ним на территории Московского кожевенного завода, где он должен был выступать на митинге.

    Ликвидация Жданова намечалась в Туле, при посещении им оружейного завода. Для этого в Туле загодя обосновались боевики Горович, Гуревич, Зайдель и Быховский.

    В Киеве на случай внезапного приезда кого-либо из намеченных лиц засели хорошо подготовленные террористы братья Нырчук, братья Глухенко, а также Мухин, Звад и Фесюр.

    Как всегда, болезненным был вопрос с финансами. И немцы из Берлина, и евреи из «Джойнта» проявляли скуповатость (тем более, что никаких ощутимых результатов пока не виделось). Приходилось изыскивать внутренние ресурсы. По указанию Троцкого заместитель председателя Госбанка СССР Г. Аркус перевёл Картографическому тресту (якобы на оплату работ по статистике) 30 тысяч рублей. Управляющим трестом был махровый троцкист Г. Евдокимов, недавно восстановленный в партии. Кроме того студенты-террористы из Горького попробовали свои силы в дерзких эксах (как в старину). В самом городе было ограблено несколько сберегательных касс, а под Арзамасом совершен ночной налёт на сельсовет.

    Гиммлер добросовестно выполнял свои обещания Троцкому. Людей он не жалел и поставлял с избытком. Однако время шло, а успехов не предвиделось. Троцкому становилось неловко отделываться одними обещаниями. Он занервничал, от него полетели гневные шифровки. Он требовал успеха любой ценой. При этом строжайше наказывал, что в случае провала арестованные не имеют права признавать существование какой-либо подпольной организации. Пусть каждый выглядит, как террорист-одиночка (и приводил пример с Каплан и Канегиссером в 1918 году). А в канун XVII съезда партии он категорически потребовал от подпольщиков, попавших под подозрение властей, шумного покаяния с трибуны съезда. Видимость полного разоружения позволит им сохранить посты. В предвидении «Дня X» это чрезвычайно важно.

    * * *

    Летом, в июне, троцкист И. Дрейцер получил из Варшавы от своей сестры Сгаловицкой письмо, в которое была вложена записка Троцкого. Тотчас в Ленинград отправился Каменев. На него были возложены обязанности ревизора. В Ильинском у Зиновьева собрались Евдокимов, Бакаев и Мрачковский. Каменев нашёл, что покушение на Кирова готовится убого, на уровне мальчишек-гимназистов, начитавшихся детективных романов. Тем более, что однажды Николаев уже попадал в руки кировской охраны. А если снова попадётся?

    Ему возражал Мрачковский. Он был покорён беззаветной решимостью комсомольцев и сам заражался их энтузиазмом. Нет, эти орлята ещё скажут своё слово!

    Каменев был сердит и удручён. Его отросшие сырые щёки дрожали от негодования.

    — Нет, товарищи, так работать невозможно. Вот что мне отвечать Льву Давидовичу? Что? Подскажите!

    В этот же день к Зиновьеву был вызван Котолынов и там с ним не успел разминуться Натан Лурье, приезжавший из Челябинска. Хозяин дачи представил гостя из Берлина так: «Товарищ от Льва Давидовича». Оставшись с Зиновьевым с глазу на глаз, Котолынов затронул деликатнейшую тему: уместно ли блокирование с фашистами? Зиновьев расхохотался:

    — Дорогой мой, вспомните Лассаля. Ради интересов революции он пошёл на сотрудничество с Бисмарком!

    Ревизия Каменева вылилась в обыкновенный начальственный «распёк» из Центра. Заглаживая свою вину, заговорщики проявили торопливость, и Николаев, второй раз попав в руки охраны Кирова, едва не завалил всю ленинградскую организацию…


    «Я действительно являлся членом объединённого троцкистско-зиновьевского центра, организованного в 1932 году.

    Троцкистско-зиновьевский центр ставил главной своей задачей убийство руководителей ВКП(б) и в первую очередь убийство Сталина и Кирова. Через членов центра Смирнова и Мрачковского центр был связан с Троцким, от которого были получены прямые указания по подготовке убийства Сталина.

    Я также признаю, что участникам организации Бакаеву и Кареву от имени объединённого центра мною была поручена организация террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде.

    Это поручение мною было дано осенью 1932 года в Ильинском».

    (Г. Зиновьев. Допрос 25 июля 1936 года.)

    Таким образом в СССР, по примеру Гитлера, готовился «День длинных ножей».

    * * *

    Недалёк был час, когда сама идея русских коммунистов создать рай для трудящихся в одной стране должна была утонуть в новых реках крови.

    Русскому народу удалось вывернуться после катаклизмов 1917 года.

    После 1933 года, когда в Германии соединились Троцкий с Гитлером, спасения русским не виделось. Слишком великий накопился опыт, слишком могущественные собрались силы!

    Русские были объявлены лишним народом на планете. Их национальная участь была определена раз и навсегда.

    * * *

    Для суда избрали помещение в самом центре Москвы — Октябрьский зал Дома Советов.

    У правой стены, боком к зрителям, сделали временную выгородку: за невысоким деревянным барьером в четыре ряда поставлены скамьи. В стене за выгородкой почти незаметная дверь, за нею — помещение для охраны и подсудимых (там их, в частности, будут кормить во время перерывов). Напротив, у левой стены зала, небольшой стол для государственного обвинителя.

    Рано утром незаметная дверь в стене распахнулась и конвой стал заполнять выгородку теми, кого сегодня будут судить. Потолкавшись, они уселись в четыре ряда: Зиновьев, Каменев, Бакаев, Евдокимов, Пикель, Смирнов, Мрачковский, Тер-Ваганян, Рейнгольд, Дрейцер, Берман-Юрин и другие, всего 16 человек. Трое красноармейцев, вооружённых винтовками со штыками, замерли возле деревянного барьера.

    Подсудимые осваивались с обстановкой: негромко переговаривались и беспокойно вертели головами, поглядывая на большой безлюдный зал. Из фойе доносился приглушённый шум большого скопления публики. Сейчас зрители ринутся заполнять ряды.

    Зиновьев, болезненно морщась, расстегнул ворот сорочки и потирал дряблую шею. Его мучила астма. Он пристально всматривался в переполненный зал, отыскивая кого-то глазами. Время от времени он с раздражением выговаривал сидевшему рядом Мрачковскому. Несколько раз он гневно махнул рукой, приказывая ему замолчать.

    После перерыва Мрачковский уже не стал садиться рядом с Зиновьевым.

    Обвинительное заключение прозвучало страшно: террор. Зрительный зал затаил дыхание. В деревянном загончике сидели знаменитые люди, которых народ привык видеть в президиумах и на трибунах. Они были всесильны. Самый главный из них, самый пламенный, ещё совсем недавно неистово вопил на всю планету своим тонким бабьим голосом: «Мы прольём океаны крови!» И проливали, и еще бы лили… Сейчас, в загородке, под конвоем, они выглядели жалко, обречённо.

    Вышинский блистательно проделал трудоёмкую работу государственного обвинителя. Он показал себя юристом высочайшего международного класса. Под его разящими вопросами подсудимые буквально корчились. Зрители, битком набившиеся в зал, слушали с замирающим дыханием. Они увидели не прославленных политиков, а уголовную шушеру, самым подлым образом прорвавшуюся к власти в такой великой замечательной стране.

    Это впечатление от ничтожности людишек, собранных в деревянной выгородке под охраной штыков, усиливалось с каждым днём, по мере того, как судебное разбирательство продвигалось к концу, к объявлению приговора.

    Последнее слово каждого из подсудимых звучало, как горькое сожаление и полное слезливое раскаяние. Все говорили долго, убеждая суд проявить к ним милосердие.

    Мрачковский распространился о своей боевой биографии и выразил запоздалое сожаление в том, что в своё время «не послушался предостережений товарища Сталина». Своё отчаянное выступление он завершил признанием того, что за свои преступления перед народом и страной заслуживает расстрела.

    Каменев, начав говорить, вдруг сел и закрыл лицо руками. Сделав усилие, он всё же поднялся и продолжил речь:

    — Пролетарская революция десять лет предоставляла нам возможность исправить свои ошибки. Но мы этого не сделали. Я трижды был возвращён в партию. Я был возвращён из ссылки по одному лишь моему личному заявлению. После всех моих ошибок мне доверяли ответственное поручение и посты. Я стою сейчас третий раз перед пролетарским судом по обвинению в террористических намерениях, замыслах и действиях. Дважды мне была сохранена жизнь. Но всему есть предел, и этот предел мы исчерпали…

    Он заявил, что любой приговор суда примет, как заслуженный и справедливый.

    Сильно разговорился в последний раз Зиновьев.

    — Что я могу сказать в свою защиту, если слева от меня сидит фашистский террорист, засланный из Германии, такой, как Натан Лурье, а справа Ольберг, тоже засланный из Германии? Мы превратились в настоящий филиал гестапо!

    Раскаиваясь, он нисколько не жалел себя.

    — Мой извращённый большевизм быстро превратился в антибольшевизм. Через троцкизм я стал фашистом. Троцкизм — это разновидность самого оголтелого фашизма!

    В тот день, 27 августа, отговорили все, кто находился в загородке. Вечером суд удалился в совещательную комнату.

    Приговор был объявлен в половине третьего ночи.

    Реакция подсудимых была различной. Всех поразил Моисей Лурье. Он вдруг дико завопил:

    — Да здравствуют Маркс — Энгельс — Ленин — Сталин!

    Неузнаваемо преобразился Зиновьев. Услышав страшный приговор, он вдруг потух и весь ушёл в себя.

    Утром все центральные газеты напечатали краткое сообщение, что приговор суда над заговорщиками приведён в исполнение.

    Капитальная приборка в доме

    Ранней осенью, в сентябре, Иосиф Виссарионович приехал на отдых в Гагру, на Холодную Речку. Здесь всего два года назад они с Кировым вместе провели почти целый месяц.

    Последние аресты показали, что неутомимый Ежов взял два чрезвычайно важных следа. Следствие понемногу выходило на военную организацию. Ежов сообщал, что некие Куликов и Луговой-Ливенштейн, ранее осуждённые, вновь привлечены к дознанию и сообщают важные сведения. В интересах дела Ежов просил визы на арест неких Ровинского и Котова.

    Скандальное самоубийство Томского и побег Угланова показывали, что расследование находится на правильном пути. Предстояли самые «громкие» аресты, от которых народ и страна снова испытают настоящий шок. Бесхитростным умам рабочих и колхозников трудно представить нелепейшую ситуацию, когда первые лица советского государства исподволь готовили возврат проклятого капитализма. Ради чего тогда все жертвы революции, гражданской войны, создания тяжёлой индустрии и преобразования села? Уничтожались все боевые и трудовые подвиги народа. Но ради чего? Вернее, ради кого? Ради вот этой жалкой кучки разъевшихся любителей сладкой жизни?

    После двух недель отдыха, устав от одиночества, Сталин позвонил в Москву и пригласил в Гагру Жданова. Иосиф Виссарионович выделял его из всей партийной молодёжи, поддерживал, неторопливо продвигал. В 29 лет Жданов возглавил Нижегородский губком партии. Десять лет спустя партия послала его в Ленинград, на место убитого Кирова. В том же году Жданов стал секретарём Центрального Комитета и членом Оргбюро. В прошлом году Сталин ввёл его в Политбюро.

    Жданов в глазах Сталина представлялся образцом настоящего партийного работника: образован, начитан, музыкален. Такой не зароется с головой в хозяйство, заботясь лишь о показателях в процентах, это именно политический руководитель, способный смотреть не под ноги, а за горизонт. Иосиф Виссарионович считал, что такие, как Жданов, идут и придут на смену всей состарившейся эмигрантской шушере, именующей себя «старой революционной гвардией».

    Вечером Сталин и Жданов смотрели новый кинофильм «Пётр Первый».

    Стрекотал аппарат, в распахнутые окна зала из темноты долетал ритмичный шум волн, на море разыгрывался шторм. Порою лёгкие занавеси на окнах взвивало порывом ветра… Жданов сидел позади Сталина, за его плечом. Во время просмотров Иосиф Виссарионович не выносил никаких реплик, разговоров. Он бывал полностью поглощён событиями на экране.

    Фильм был заказной и снимался в необыкновенной спешке. Но работа сделана безукоризненно. Ещё одна удача, ещё один шаг в нашу великую Историю. Мало, очень мало мы знаем о своём прошлом, а если что-то и узнаём, то в каком-то необыкновенно искажённом свете. А тут… Неподражаемы Симонов, Тарасова, Жаров. Вот она, сила кино! Сам Пётр, Меншиков, Екатерина словно ожили и с покоряющей достоверностью действуют на зрителя.

    Фильм, несомненно, будет иметь потрясающий успех.

    Покоряет, прежде всего, сам Пётр. Исполинская фигура! Царь-новатор, царь-преобразователь сумел мощно вздёрнуть сонную странищу на дыбы.

    Что ни говори, а в русской истории слишком велика роль Вождя нации, как его ни называй: Царь, Император, Генеральный секретарь…

    Додумать Жданов не успел. Стрекотание аппарата прекратилось, фильм кончился. Огня не зажигали, зная, что Хозяин любит посидеть после увиденного и пережитого (часто бывало, он просил «прокрутить» фильм ещё разок и смотрел его всё с тем же напряжённым интересом).

    Внезапно Сталин поднялся и направился на веранду, вытаскивая трубку из кармана. Жданов понял, что соблазн посмотреть ещё раз полюбившуюся картину победило желание обменяться впечатлениями. Разговор сегодня будет долгим. Фильм затронул слишком многое.

    Разговор начался с Малой советской энциклопедии. Последний десятый том вышел всего четыре года назад. Чёрт знает, что там понаписано! О Петре Великом омерзительно читать. А об Александре Невском? О Дмитрии Донском? О Минине и Пожарском? Вся русская История представлена сплошной помойкой!

    — Покровский, — обронил негромко Жданов.

    Если бы один Покровский! Там орудовала целая «школа» и руководили ею сверху. Задача этих «историков» была одна: исказить до неузнаваемости настоящую историю русского народа, перевернуть её с ног на голову, отрезать начисто народную память о своём великом прошлом. Так сказать, месть за многолетнюю «черту оседлости»… На несколько советских лет русская история попала в грязные руки фальсификаторов. Продажные перья принялись поливать её невыносимой грязью. А настоящих учёных семь лет назад арестовали, загнали в лагеря. Освободить их удалось лишь в прошлом году. Троих, к сожалению, не успели — умерли в лагере.

    Почти 20 лет в советских школах было запрещено преподавание русской истории (орудовал наркомпрос во главе с Луначарским и Крупской). Этот важнейший воспитательный предмет заменило какое-то «обществоведение». Советская молодёжь росла и вырастала без знаний о прошлом своего народа. Но с нынешнего учебного года, с осени, история России вошла во все учебные программы. Удалось прорвать блокаду. Подрастающим поколениям Страны Советов необходимо знать свои исторические корни, связывать своё будущее со своим великим прошлым. Без этого никакая воспитательная работа невозможна.

    Да, жесток был Иван Грозный. Да, Пётр Великий сам рубил головы стрельцам. Но в такое время выпало им жить и править, на таких крутых переломах русской истории. Они были жестоки ради укрепления России.

    Фильм «Пётр Первый» великолепное достижение молодого советского киноискусства. А почему не снять фильм об Иване Грозном? О Дмитрии Донском? О Суворове, Кутузове? О Будённом, Чапаеве, Щорсе? О выдающихся русских учёных? Пусть экран покажет всех, чьи достижения составляют гордость нашего народа.

    Как всегда, Иосиф Виссарионович рассуждал с глубоким знанием предмета. Он коснулся истории русского синематографа. Ещё в 1907 году была снята «фильма» под названием «Донские казаки». Так сказать, движущаяся фотография на экране. Но уже год спустя появилась первая игровая лента «Понизовская вольница». И народ повалил в крохотные зальчики первых синематографов… Зарождение русского киноискусства связано с именем Александра Алексеевича Ханжонкова. Казачий офицер, он построил первый павильон Ялтинской киностудии, оборудовал первый кинозал в Москве на Триумфальной площади. Ханжонков сразу же объявил верность русской теме. Он снял «1812 год», затем «Оборону Севастополя» и «Ермак — покоритель Сибири». Он стал работать над экранизацией русской классики: Пушкин, Гоголь, Достоевский, Лермонтов, Островский, Толстой, Некрасов, Гончаров… Само собой, ненавистники России принялись ему мешать. В киноискусстве началась настоящая гражданская война. «Авторитеты» типа Шкловского брезгливо утверждали, что с экрана «понесло портянками». Им по душе были развлекательные американские боевики.

    — Нам нужно наше советское кино, товарищ Жданов. А не американское.

    Революция тем и велика, что открыла безграничные возможности для проявления народных сил. И разнообразные таланты попёрли, словно из-под земли. Один Шолохов чего стоит! А Стаханов? А Паша Ангелина? А Чкалов? В молодом киноискусстве пробивается Иван Александрович Пырьев, недавний солдат, конный разведчик 32-го Сибирского полка, уроженец городишка Камень-на-Оби, награждённый двумя Георгиевскими крестами.

    Чем же встречают эти благодатнейшие «всходы» наши ненавистники? Самой оголтелой травлей. «Котят надо топить, пока они слепые». Сколько грязи льётся на того Стаханова! Дескать, сам он уголь не рубил, а лишь присутствовал в забое… А как терзают Чкалова? Доходит до покушения на жизнь! А что делается с Шолоховым? Ненавистники аж завизжали от зависти и злости. Как такой ничтожный гой и написал такое произведение? Этого не может быть! Украл! И это нелепейшее оскорбительное обвинение принялась разбирать специальная комиссия. Шолохова, молоденького донского парня, отмеченного знаком гения, принялись буквально выворачивать: сознайся, у кого украл? Позорище несусветное! И кто же этим занимается, кто возглавляет эту пресловутую комиссию по Шолохову? Крупская, вдова Ленина. Что она может? Она еле передвигает ноги. Её именем орудуют ловкие людишки, облепившие больную старуху…

    Людишки… Эта шваль, обильно расплодившись, смертельно боится за своё привилегированное положение. По-настоящему талантливые люди попросту сметут их, как ненужный вредный хлам. Поэтому они сговариваются, сбиваются в стаи и кидаются рвать любого, кто заявляет о своих способностях.

    Жданов заметил, что больная Крупская до сих пор от имени партии курирует библиотеки страны. Заботливо надзирает за тем, что советским людям дозволяется читать, а что не дозволяется. Был запрет на Достоевского, был на Есенина, был даже на Льва Толстого. А недавно разослали указание изъять сочинения Платона. Интересно, Платон-то ей чем не угодил?

    Иосиф Виссарионович расстроенно махнул рукой. Больной человек, совершенно немощный. Стала послушным орудием в руках всевозможной сволочи: по любому поводу её грузную фигуру выдвигают, словно щит. Эксплуатация имени, больше ничего… Как же, вдова Ленина!

    Оба замолчали, прислушиваясь к равномерному буханью волн в скалы. Ветер разгулялся, неистово мотая густую листву деревьев. Высоко над головами угадывалось беспорядочное беснование ненастных грузных туч. Ощутимо потянуло свежей пресной влагой — с моря приближался ливень.

    Час был уже поздний, они вернулись в дом. Видно было, как снаружи по окнам хлестали мотающиеся ветви.

    Жданов обратил внимание на странную тенденцию газет: при чтении материалов о первом судебном процессе невольно создаётся впечатление, будто заговор полностью разгромлен, все гнусные предатели безжалостно истреблены. Среди них — старый боевик Мрачковский, самый опытный, самый опасный, главное страшилище для партии и лично Сталина (заголовки в газетах: «Лакей фашиста Троцкого», «Подонки-террористы Мрачковского»). А между тем в допросных протоколах то и дело попадаются фамилии как раз тех, кто так неистово заходится в истерике ликования. Не стремление ли тут положить конец расследованиям и отвести глаза? Ведь главные разоблачения, судя по материалам, у Ежова ещё впереди. Основная чистка ещё только предстоит!

    «Гм… Умно. Кто же это так старается?»

    Андрей Александрович жаловаться не любил. (Как и сам совершенно не принимал ссылок на трудности в работе.) Это был уже человек сталинской школы, из партийного подроста. Новое поколение руководителей отчётливо понимало, какой сложности задачи взваливают они на свои неопытные плечи. Они исповедывали основной сталинский принцип в своей нелёгкой деятельности: надо!

    В СССР, в Москву, в Кремль с одной целью — увидеться с Вождём советского народа — стремились самые выдающиеся умы планеты. Сталин принимал всех, и всегда на этих встречах присутствовал Жданов. Беседы затягивались на несколько часов. Гости бывали взволнованы самой атмосферой советской страны. Их, выросших на Западе, поражала завидная уверенность советских людей в своём завтрашнем дне. Особенно восхищала молодёжь. На Западе не существовало самого термина: «подвиг». Молодые люди советской страны были заряжены на свершение подвигов во имя процветания своей Родины.

    Жданов понимал, что скрывается за участившимися визитами самых выдающихся писателей в Москву. Запад не на шутку беспокоили потрясающие успехи СССР. Требовалось во что бы то ни стало эти успехи смазать, принизить, очернить. Советские люди требовали от Запада одного: «Не мешайте нам жить, как мы хотим!» На это следовал наглый ответ: «Вы живёте неправильно. Так не положено. Берите пример с нас. Да, у нас много свинства. Но почему у вас должно быть иначе? Мы этого не допустим. И знайте: если вы не прислушаетесь к голосу рассудка, вам придётся сильно пожалеть об этом. Нам придётся выполнить наш долг представителей мировой цивилизации!»

    Герберт Уэллс был командирован в революционную Россию на заре советской власти. Он прожил две недели, разговаривал с Лениным. Обо всём увиденном и пережитом он написал потрясающе честную книгу «Россия во мгле». Десять лет спустя Англия послала в Москву ещё одну литературную знаменитость — Бернарда Шоу. Гость побывал в Кремле, в Мавзолее, в нескольких театрах, попросил свозить его в парк отдыха имени Горького. Ходил, прислушивался, наблюдал, запоминал… В музее Революции долго стоял возле железной клетки, в которой везли на казнь Е. Пугачёва, руководителя народного восстания. Поехал на электрозавод и долго разговаривал с рабочими, не жалевшими сил, чтобы выполнить пятилетку за три года.

    29 июля Б. Шоу принял Сталин. Беседа продолжалась около трёх часов. Прощаясь с Вождём советского народа, знаменитый англичанин с чувством произнёс:

    — Я был и буду другом Советского Союза до самой смерти!

    Дома, вспоминая о днях, проведённых в СССР, Б. Шоу записал:

    «Для меня, старого человека, составляет глубокое утешение, сходя в могилу, знать, что мировая цивилизация будет спасена. Здесь, в России, я убедился, что новая коммунистическая система способна вывести человечество из современного кризиса и спасти его от полной анархии и гибели».

    На Западе копилось восхищение успехами Советского Союза, но вместе с тем копилась и ненависть злобствующих недругов. Поводом для кликушества стали судебные процессы над разоблачёнными троцкистами. Иосиф Виссарионович, беседуя с Роменом Ролланом, нисколько не скрывал своего отношения к этой неприятной очистительной работе.

    — Нам очень неприятно осуждать, казнить. Это грязное дело. Лучше было бы держаться вне политики… Но если хочешь освободить порабощённых людей, если соглашаешься заниматься политикой, то уже всё делаешь не для себя, а только для государства. Государство требует, чтобы мы были безжалостны!

    Радек

    Орава «пламенных революционеров», завладев богатствами громаднейшей империи, добилась возможности наконец-то пожить и для себя. И в этом качестве превратилась в хищную стаю мелких и бессовестных грызунов. Барские особняки, заставленные музейной мебелью, драгоценности, картины, меха, консультации насчёт своего драгоценного здоровья у самых лучших специалистов мира, регулярный и продолжительный отдых на самых модных и дорогостоящих курортах. И обязательное посещение Парижа с целью изучения морального падения и развращённости буржуазии Запада.

    Верховный судья ВКП(б), председатель Комиссии партконтроля Рудзутак, наведавшись в Париж, решил получить наиболее полное представление о нравах обречённого класса богачей. Для этого он выбрал самый фешенебельный публичный дом, где клиентами могли быть только шейхи арабских нефтеносных стран. Изысканное заведение помещалось на тихой парижской улочке Шабанэ. Дом не блистал огнями, завлекая прохожих с улицы. Его адрес знали только посвящённые, избранные. Изучение нравов было дотошным и заняло у придирчивого Рудзутака всю ночь до утра. Партийной и советской казне этот ночной вояж обошёлся в 10 тысяч франков.

    Безобразным поведением во время работы за границей отличались Войков, Антонов-Овсеенко, Раскольников и др. Занимая высокие дипломатические должности, эти «революционные гвардейцы» вели себя словно подгулявшие купчики на развесёлой ярмарке.

    В Москве стареющие сладострастники превратили балетное училище Большого театра в кремлёвский дом терпимости. Газета «Известия» однажды поместила карикатуру на Калинина. «Всесоюзный староста», похожий на сельского учителя, был изображён с молоденькой балериной на коленях. После этого Калинин, прогнав старую жену, женился на 18-летней Верочке Горчаковой, племяннице бывшего начальника Михайловского артиллерийского училища. Её дядя, полковник Горчаков, был арестован и оказался на Гороховой, в подвале ЧК. В своих хлопотах Верочка добралась до Калинина и соблазнила девичьей свежестью «добренького дедушку» с бородкой клинышком и в простеньких очках. Дяде она не помогла — полковник отравился в камере.

    Родители Карла Радека содержали публичный дом в столице царства Польского, в Варшаве. Ранние порочные наклонности развились у будущего революционера до болезненного состояния. Положение осложнялось крайне отталкивающей внешностью эротомана. Компенсировать этот природный недостаток приходилось невзыскательностью или же за счёт громадных денег. И такие деньги Карлу Радеку предоставила революция.

    С именем Радека связаны самые тайные, самые глубинные процессы сокрушения русского самодержавия и превращения России в громадный полыхающий костёр, искры которого предназначались для разжигания пожара «перманентной» революции.

    Карл Радек часто надолго исчезал из Москвы. Бывало, его арестовывали за границей, но неизменно тут же отпускали и вскоре снова он появлялся в своём любимом «Национале», сверкал крагами и запирался в номерах с загадочными иностранцами, постоянно наезжавшими в Москву со всех концов планеты.

    Радек считался убеждённейшим троцкистом. С Троцким его связывала многолетняя дружба. Однако Иосиф Виссарионович знал, что убеждений таких натур, как этот рыженький местечковый живчик, хватит всего лишь до первого поражения своего кумира. Подобные гешефтмахеры живут лишь спросом на свои услуги. Так и вышло. После незадачливого путча Троцкого в десятую годовщину Великого Октября Радек был отправлен в ссылку и ещё в дороге решительно сменил свою ориентацию, сделавшись вдруг горячим сторонником Генерального секретаря. Он привык быть «верным» спутником только победителей. Теперь его задачей стало убедить Сталина в своей преданности и верности.

    Иосиф Виссарионович наблюдал за его потугами с усмешкой. Он не сомневался, что настанет время, и с этого международного хлыща будет наконец содран весь его дешёвый камуфляж.

    Вернувшись из ссылки, из Томска, Радек окопался у Бухарина в «Известиях» и стал всеми силами доказывать свою полезность. Когда Блюмкин, приехав из Стамбула, тайком вручил ему пакет от Троцкого (роман «Цусима», в обложке которого было запрятано письмо-инструкция), Радек не стал даже разворачивать пакета и помчался с ним в ЦК. «Вот видите, какой я преданный теперь!» (Блюмкина тут же арестовали и расстреляли.) А в день начала процесса над Зиновьевым и Каменевым он первым в стране потребовал от судей: «С этими извергами может быть только один разговор — расстрел!»

    Расправа над заговорщиками вызвала волну протестов за рубежом. Раздался дружный вопль сионистов: «Наших бьют!» В ответ Радек поместил в «Известиях» спокойную и доказательную отповедь зарубежным кликушам: «Мы, коммунисты еврейского происхождения, гордимся своими правами в России. В Москве, Ленинграде, Минске ничто не ограничивает деятельность евреев, развитие их жизни — в соответствии с их чаяниями и желаниями».

    Присматриваясь к бурной, но безрезультативной деятельности Коминтерна, Иосиф Виссарионович поражался ловкости и бесстыдству проворных гешефтмахеров. Дело было поставлено основательно. Радек, один из самых заслуженных авторитетов в этой фирме-лавочке, нёс тяжкий крест постоянного перевозчика громадных сумм «братьям по классу». Как-то он не удержался от соблазнов и прокутил в публичных домах Стамбула и Каира более трёх миллионов франков.

    Страшным ударом по надеждам Радека было решение Генеральной прокуратуры начать расследование по группе руководящих лиц. В их числе был назван и Радек. Тут же Томский застрелился. Сокольникова сняли с поста наркома лесной промышленности и «бросили на низовку». Бухарин, заботясь теперь только о себе, вдруг высказался в «Известиях» так: «Радек — эта извивающаяся лицемерная блудливая гадина, за льстивой улыбочкой прятавшая ядовитые зубы». Тем самым, без всякого сомнения, «любимец партии» подпихнул недавнего друга и соратника к тюремным нарам.

    Арестованный и помещённый на Лубянку, Радек решил побороться за жизнь.

    Лубянский тюремный антураж рассчитан на мгновенное подавление воли арестованного. Всякий, кто попадал в подвалы, начинал томиться от ожидания неминуемой расправы. Спасение только грезилось. Единственной надеждой на милость оставалось полное раскаяние.

    Карл Радек узнал тюремный быт многих мест заключения в Европе. Но в те годы он ощущал постоянную поддержку товарищей, оставшихся на воле. Задача заключалась в том, чтобы не паниковать и дождаться счастливого перелома в судьбе. Теперь же никаких надежд на помощь не существовало. Приходилось выкарабкиваться самому. У него в камере неожиданно появился сожитель, в котором он узнал Шаю Голощёкина, большевика с подпольным стажем. В своё время Шая зверски расправился с семьей последнего русского царя, затем отправился в Среднюю Азию. Там за несколько лет он ухитрился вдвое сократить численность казахского народа. Шая сознавал, что воли ему отныне не видать. Задача заключалась в том, чтобы сохранить жизнь в неволе. Для этого он согласился на позорную роль наседки — так назывались сломленные арестанты, помогающие следствию в качестве подсадных.

    Радек был слишком опытен в тюремных делах. К тому же гнусная роль, взятая на себя Голощёкиным, так и сквозила в его по-собачьи угодливых глазах.

    — Лейх лехо! — сразу же остудил он Шаю и по-свойски подмигнул. (Дескать, иди себе и не трать напрасно силы — я сам из таких!)

    После этого они сели один против другого и повесили головы. Оба понимали, что угодили в жуткий переплёт. Звериное желание жить, пусть и в неволе, владело и тем, и другим. Жить именно здесь, на земле, а не там, в небесах. Следовало выкарабкиваться любыми средствами, но… какими?

    В эти минуты Радек больше всего хотел узнать имя своего следователя. На Лубянке работали многие из тех, кого он знал довольно хорошо. Здесь ему смутно виделся какой-то шанс на спасение.

    Следователем Радеку попался Михаил Кедров, маниакальный садист, известный кровавыми расправами на русском Севере (Архангельск, Холмогоры, Кемь). Радек затрепетал, когда этот палач впервые взглянул на него своим горячечным безумным взглядом. Это был психически больной человек.

    Кедров сразу же раскусил этого дрожащего человечка. Он потребовал от него полнейшей откровенности. На такого именитого заключённого он смотрел, как на подарок судьбы. Забрезжило очередное повышение в чине, очередное награждение. На Лубянке умели оценивать хорошую работу. Кедров считался ветераном ВЧК и был предан памяти Дзержинского. Таких, как он, оставалось совсем немного. Стариков оттирала молодёжь. Кедров ощущал постоянное соперничество сына Свердлова, Андрея, зятя Бокия Льва Разгона, да и собственного сына Игоря.

    Проницательности Радека хватило, чтобы уловить ущербность и убожество заслуженного палача. Перед ним сидел чиновный, но состарившийся «кадр» (недаром их стали заменять свежими людьми). Понаблюдав, как напряжённо управляется с заполнением протокола Кедров, арестованный вдруг попросил пустить его за письменный стол, уселся и, читая корявые строчки, нетерпеливым шевелением пальцев показал, чтобы ему подали перо. К изумлению Кедрова, он принялся энергично править протокол: вычёркивал, вписывал, исправлял. В его действиях сквозила наторелость маститого журналиста. Радек отбросил испачканный лист и потребовал свежий, совершенно чистый. Писал он бойко и проворно. Сам, как следователь, задавал себе вопросы и сам же отвечал.

    — Вот как надо! — наставительно произнёс он, небрежно бросив Кедрову подписанный протокол.

    Нет, Кедрову определённо повезло с таким покладистым арестантом!

    Радек угодничал изо всех сил. От его беспощадных разоблачений арестованных корчило, бросало в пот и дрожь. Своими показаниями он их выворачивал наружу, словно варежки. Быстро и ловко чесал он свои рыжие, безобразно запущенные бакенбарды и пытливо заглядывал в мрачные глаза своего страшного следователя: достаточно ли, убедительно ли. «Товару» у него было таскать не перетаскать. У Кедрова хватило ума сохранять недовольную мину, и Радек продолжал стараться. Теперь он более всего боялся, чтобы его не заподозрили в двурушничестве.

    Выворачивая подельников, он выворачивался и сам. Ещё в начале века он стал агентом двух секретных служб: германской и австро-венгерской. После Первой мировой войны им полностью завладели немцы. (Агентурная кличка — «Парабеллум»). Первой его заподозрила Роза Люксембург. Радека исключили сначала из польской социал-демократической партии, а затем и из германской. Через Парвуса, своего любовника, Роза Люксембург сумела дать знать Дзержинскому. Над головой Радека в Москве стали собираться тучи. Однако его решительно взял под защиту Ленин.

    В январе 1919 года он имел отношение к внезапному убийству Карла Либкнехта и Розы Люксембург.

    (Свои счёты с «коварной Розочкой» он свёл с небрежностью умелого в подлостях человека: просто сообщил кому следует адрес конспиративной квартиры, где скрывалась не только Роза Люксембург, но и Карл Либкнехт.)

    Фейхтвангер

    Второе судебное разбирательство в Октябрьском зале Дома Союзов вошло в историю, как процесс Пятакова — Радека.

    Георгий Пятаков много лет был ближайшим помощником С. Г. Орджоникидзе. Он пользовался абсолютным доверием наркома. Часто уезжая из Москвы, Орджоникидзе со спокойною душой оставлял все дела на своего заместителя. Скандальные разоблачения вредительской деятельности Пятакова потрясли наркома и стоили ему жизни. Человек кристально честный, Серго не перенёс позора и выстрелил себе в сердце.

    Иосиф Виссарионович любил «неистового Серго», прощая ему природную кавказскую несдержанность. Это был человек надёжный.

    Человек кабинетный, Пятаков изумлял работников наркомтяжпрома своей невероятной усидчивостью. Такие люди в аппарате незаменимы.

    Однажды утром Пятаков на работе не появился. Изумлённый Орджоникидзе схватился за телефон. Вскоре он выяснил, что его заместитель находится на Лубянке — арестован. В бешенстве Серго бросился к Сталину. Тот спокойно вынес неистовый натиск своего горячего земляка. У него на столе уже лежал протокол первого допроса. Он молча подал его бурно дышавшему Серго. Пробежав глазами исписанный лист, Орджоникидзе возмущённо вздёрнул плечи:

    — Ну и что?

    — Посмотри на обороте, — посоветовал Сталин. Прочитав, Орджоникидзе обмяк, всей рукой взял себя за подбородок и медленно опустился на стул.

    Пятаков отказывался отвечать на вопросы следователя и сделал лишь одно признание: да, он не верил в затеянное партией преобразование такой отсталой страны и даже как-то позволил себе съязвить: «потёмкинская индустриализация».

    Орджоникидзе был обескуражен. Как так — не верил? Как так — насмешничать? А что говорил с трибуны? Что писал в газетах? А в чем постоянно уверял его, наркома? Выходит, лукавил, двурушничал? Выходит, обманывал?

    Обмана прямодушный Орджоникидзе никому не прощал.

    Он ухватился за последний довод.

    — Я знаю, что творится на… этой, на Лубянке. Они и не такое могут. Не верю!

    — Что ж, правильно. Я тоже сначала не верил. Да и трудно в такое поверить!

    Иосиф Виссарионович посоветовал ему поехать в НКВД и поговорить с Пятаковым лицом к лицу, глаза в глаза.

    Орджоникидзе отправился немедленно. Ежова на месте не оказалось. Возбуждённого гостя, члена Политбюро, принял Агранов. Он колебался, но вид неожиданного посетителя был слишком грозным. Он позвонил коменданту внутренней тюрьмы и приказал доставить Пятакова.

    Встреча со своим заместителем потрясла Орджоникидзе.

    Едва Пятакова ввели в кабинет, Серго бросился к нему с объятиями.

    — Юрий, дорогой, я ничему не верю! Я только что о тебе говорил ЕМУ!

    Пятаков уклонился от объятий, отвёл протянутые руки. Он был холоден, замкнут, непроницаем. Орджоникидзе растерянно глянул на Агранова и попросил оставить их одних. Тот пожал плечами и вышел из кабинета.

    Разговор продолжался долго. Агранов терпеливо ждал в приёмной. Внезапно дверь распахнулась и Орджоникидзе вихрем пронёсся к выходу. Агранов бросился в кабинет.

    С этого дня Пятаков стал давать подробнейшие показания.

    В декабре 1935 года он ездил в Берлин. Ему удалось послать письмо Троцкому в Норвегию. Пятаков жаловался на недостаток средств «для внутренней работы». Троцкий ответил, что деньги обещаны германским правительством. Правда, немцы требуют слишком дорогую плату: уступить им Украину. Однако сохранялась надежда, что удастся отделаться чисто экономическими уступками.

    Оформив протокол, следователь внимательно посмотрел на совершенно угнетённого Пятакова.

    — Вы ничего не хотите дополнить?

    Арестованный долго молчал, наконец выдавил:

    — Хочу…

    Он признался, что виделся с Троцким лично.

    — Где? В каком месте?

    Снова долгое молчание. Пятаков хрустел пальцами.

    — Так где же?

    — Там… в Норвегии.

    Он принялся рассказывать о том, в чём не признался даже Орджоникидзе: о тайном полёте на специальном самолёте.

    Сломавшись окончательно, Пятаков сильно облегчил работу следствия.

    Среди заговорщиков у него имелась подпольная кличка: «Рыжий». Подельники ценили его за высокое положение в системе тяжёлой промышленности (от него, в частности, зависело назначение на важные посты старых специалистов). К огорчению подполья, Пятаков страдал частыми запоями. Алкоголь настолько губительно сказывался на его организме, что на ногах у него образовались болезненные язвы. Попадая на больничную койку, он надолго «выходил из игры».

    «Разоружаясь» перед следствием, Пятаков дал много показаний о роли в заговоре таких фигур, как Енукидзе и Бетал Калмыков. Последний считался лидером Северного Кавказа и поставил себя в этом неспокойном регионе на манер удельного князя.

    Под властью Пятакова, как заместителя Орджоникидзе, находилась вся тяжёлая промышленность страны. Повсюду на заводах и шахтах орудовали проверенные люди. Регулярные аварии удавалось объяснять невысоким профессиональным уровнем рабочих.

    Налаженную систему вредительства вскрыл (совершенно невзначай) американский инженер Джон Литлпейдж. Спасаясь от безработицы в США, он подписал контракт на 9 лет и, вне себя от радости, приехал на Урал, на Кошбарский золотой рудник. Добросовестный специалист, он горел желанием доказать, что, нанимая его на работу, советская власть не ошиблась в выборе. В первую же смену он пришёл в ужас от работы большого дизельного двигателя и распорядился немедленно его остановить. Возникла рабочая пауза, забегало начальство. Американец, подвернув рукав, залез в кожух подшипника и вынул горсть кварцевого песка. Откуда он там взялся? Через час такой работы подшипник пришлось бы выбросить… Песок был обнаружен и в редукторах двигателя. А эти узлы были надёжно закрыты колпаками. Выходит, кто-то их снимал? Кто же?

    Только здесь, на уральском руднике, до сознания американца стал доходить смысл тихой необъявленной войны против первого в мире государства трудящихся.

    Американские инженеры работали также на медных и свинцовых рудниках. Измученные безработицей на родине, они никак не могли уразуметь, почему русские специалисты всеми силами стараются завести безработицу и в СССР. Остановка любого рудника лишает работы тысячи горняков.

    Ответы на свои недоуменные вопросы они получили, читая газетные отчеты о судебных процессах в Москве, Свердловске и Челябинске.

    * * *

    Все 8 дней судебного процесса в зале молчаливо и внимательно сидел щуплый человечек с острым аскетическим лицом. Он зябко кутал шею и подбородок в пёстрый заграничный шарф. Его волнение выдавали лишь нервические движения пальцев сухонького кулачка.

    Это был известнейший немецкий писатель Лион Фейхтвангер, приехавший в СССР со специальной миссией.

    О том, что привело немецкого писателя в советскую столицу, гадать не приходилось. В зарубежной печати стон стоял от возмущения и протестов по поводу безжалостной расправы с так называемой оппозицией режиму. Расстрел Зиновьева и Каменева подавался, как самый разнузданный произвол власти. Новое судебное разбирательство, начавшееся вскоре после первого, свидетельствовало о направлении карательной политики. Вновь, как и полгода назад, на скамье подсудимых сидели обвиняемые, национальности сплошь некоренной. Неужели антисемитизм становится во главу угла политики в СССР?

    Мировая общественность связывала эти судебные процессы с тем, что происходило в Германии. Оттуда начался великий исход евреев. Оставляя нацистам дома, имущество, предприятия, богатые евреи устремлялись в Америку. Беднота, которой нечем было откупиться, испивала горькую чашу. Кое-кому удалось спастись тем, что они вовремя согласились покинуть родные места и уехать в далёкую, пустынную и совершенно не обустроенную Палестину.

    Писатель Фейхтвангер, великий знаток истории еврейского народа, приехал в студёную Москву в качестве своеобразного ревизора. Такого человека, уже немолодого, знающего слишком много о том, что втайне совершается в мировой политике, никому и никакими ухищрениями не обмануть!

    Собираясь в Россию, Фейхтвангер основательно подготовился. Он всегда помнил, что на территории царской. России проживала примерно половина всего еврейского народа. Город Вильно считался «восточным Иерусалимом». В пресловутую «черту оседлости» входило 26 губерний — гигантское пространство, равное Европе… После событий 1917 года советская Россия вот уже 20 лет привлекает пристальное внимание всего мира.

    «Еврейский вопрос» стал основной темой творчества Фейхтвангера. Его знаменитые романы с интересом читались в самых разных странах мира.

    Историю творят живые люди. В своих произведениях писатель вывел исторические персонажи во всем их многообразии, показав как великие свершения героев, так и гнусные происки подонков. Проникновенный знаток человеческой натуры, Фейхтвангер сохранил способность судить здраво о самых загадочных явлениях. В данном случае его, живущего за океаном, но продолжавшего писать на немецком языке, постоянно интересовали события не только на оставленной родине, в Германии, но и в соседней России.

    В настоящее время эти страны, недавно воевавшие одна с другой, стали называться Третьим рейхом и Советским Союзом.

    Фейхтвангер был слишком умён и проницателен, чтобы сознательно закрывать глаза на поразительное противоречие: в то время, как из Германии начинался исход евреев, Россия наоборот испытывала настоящее нашествие евреев! У него, как у специалиста, имелся свой взгляд на роль личности в Истории, и он со всех сторон приглядывался к Гитлеру и Сталину. Недаром этих государственных руководителей журнал «Лайф», самый многотиражный в США, назвал «Персонами года». Они затмили своей популярностью всех остальных политических деятелей по обе стороны океана.

    В записных книжках Фейхтвангера сохранилось несколько записей, питавших его мысль и направлявших его поведение в советской России.

    Выписка из еврейского журнала «Рассвет»:

    «Выгодно ли распространение социалистических теорий для интересов еврейских купцов и капиталистов? Поставить этот вопрос — значит решить его… Противно спорить о таком вздоре. Всякий, кто знаком с евреями, согласится, что никто столько не боится социалистических учений, как еврей-капиталист».

    (Нет банков, биржи, нет кредитов, займов — нет самой атмосферы для всевозможных спекуляций.)

    «Наша задача: заполнить все поры русского хозяйства, проникнуть в рудное дело Урала, маслобойное дело Сибири, в лесную промышленность безбрежного Севера».

    А эту запись Фейхтвангер сделал, изучая советскую периодическую печать. В главной советской газете «Правда» он прочёл статью известного публициста Д. Заславского.

    «Евреи глубоко проникли в русское общество. В некоторых отраслях свободных профессий — в периодической печати, среди врачей, в адвокатуре — евреи стали преобладать».

    Кроме этого, само собой, Фейхтвангер хранил записи о поразительном засилье евреев среди наркомов и среди чинов ВЧК-ОГПУ-НКВД.

    Собираясь в СССР, писатель лелеял мысль поговорить со Сталиным. Примет, не примет? Совсем не исключалось, что руководитель страны откажется от встречи, сославшись на важные и неотложные дела.

    Вопреки опасениям, Сталин принял немецкого писателя и охотно поддержал навязанный ему разговор.

    На столе перед Сталиным лежало несколько страничек с заготовленными записями. Он взял одну из них и прочитал выписку из Торы: «Вы овладеете народами, которые больше и сильнее вас». А вот интересное заключение Жаботинского, выдающегося деятеля мирового еврейства: «Мы движем гораздо большими силами, чем те, которыми мы располагаем. Кто этого не понимает — если он только не притворяется, — с тем нет смысла вообще всерьёз говорить о серьёзных проблемах».

    Сталин назидательно поднял палец.

    — Вы, евреи, создали бессмертную легенду об Иуде… Наши троцкисты всего лишь разновидность предателей святого дела.

    — Однако их имена весь мир повторяет, как главных вождей русской революции!

    Советский руководитель испытующе посмотрел на собеседника. В глубине его глаз появилось жёсткое выражение.

    — Будьте логичны. Царь Ирод прославился истреблением младенцев. Вожди революции, как вы их называете, развязали «красный террор» и свалили в могилы пять традиционных сословий русского народа. Такая политика имеет своё точное международное название — геноцид.

    — Но разве это не итог так называемой классовой борьбы?

    — Итог, — согласился Сталин. — Но я могу дать указание, чтобы вам предоставили необходимые материалы. В частности, вырезки из американских газет.

    — Американские газеты мне доступны, — поспешил заметить гость.

    — Я имею в виду газеты двадцатипятилетней давности. В 1912 году все крупнейшие американские газеты вышли с заголовками во всю страницу: «Евреи объявили войну России!» Теперь мы убедились в природе этого подлога. Там, где мы, коммунисты, имели в виду борьбу классовую, сионисты считали борьбу чисто национальную. Геноцид, как я уже сказал.

    — Пожалуйста, не обвиняйте всех евреев, — попросил писатель. — Великий Жаботинский правильно сказал: «Евреи, как и каждый народ в мире, имеет право на своих мерзавцев».

    — Так почему бы мерзавцев не судить? — спросил Сталин. — Международное право не выдаёт индульгенций по национальному признаку.

    Фейхтвангер слегка смешался.

    — На Западе ваши процессы производят крайне невыгодное впечатление!

    — Мы к этому привыкли, — усмехнулся Сталин. — Как будто на Западе не знают, что эти мерзавцы напрямую сотрудничают с Гитлером! Если хотите, вам доставят все необходимые материалы. Вы убедитесь, до чего они докатились. Это же преступно — искать помощи… искать союза с этим человеком! И вы, евреи, скоро в этом убедитесь.

    — Ну, меня убеждать не надо, — сказал Фейхтвангер.

    — К сожалению не все так думают, как вы.

    Беседа двух умных и много знающих людей продолжалась.

    — Мы никому не угрожаем, — говорил Сталин. — В наших планах нет агрессии. «Оставьте нас в покое!» вот о чём мы просим. Мы хотим, наконец, осуществить то, о чём мечтали все утописты: свободный труд без частной собственности, без угнетения. Кому это угрожает? Разве только тем, кто привык жить грабежом.

    Писатель заметил, что человеку с Запада многого не понять в СССР. По крайней мере, на первых порах. Он, например, по дороге в Кремль проехал мимо площади, где недавно стоял храм Христа Спасителя. Зияющая рана в самом центре! Сталин, нахмурившись, согласился.

    — Да, рана. Но в СССР сейчас совсем другая вера, совсем иная, если можно так сказать, религия. Случилось то же самое, когда русские променяли язычество на христианство и сбросили статую Перуна в Днепр. Храм Христа занимал слишком центральное, слишком возвышенное положение посреди Москвы. На этом месте необходим теперь совсем другой храм, совсем другое, если хотите, культовое сооружение. Этого требует сама логика нового государственного строительства. Вот вы не застали у нас прежнего Садового кольца. Это был настоящий лес. Белки жили… Вот этого жаль!

    Поколебавшись, писатель проговорил, что руководителю такой страны следовало бы опасаться судьбы царя Мидаса. Всё, к чему бы ни прикоснулся царь Мидас…

    — Хороший образ, — отозвался Сталин, не дав гостю договорить.

    Затем, тронув усы, чтобы прикрыть улыбку, заговорил о некоем литературном критике. Читая гениальную поэму, он не заметил её художественных достоинств, а всё своё внимание сосредоточил на неправильно расставленных запятых.

    Тонкая ирония! Фейхтвангер, не выдержав, рассмеялся.

    Он сказал, что хотел бы побывать в зале суда. Сталин сделал жест гостеприимного хозяина. Фейхтвангер заметил, что разового пропуска, пожалуй, будет маловато. Сталин сказал, что он может сидеть в зале, пока достанет терпения и выдержки.

    Писатель стал благодарить и прощаться. Хозяин кабинета, провожая его до порога, шутливо заметил, что евреев обличал ещё Моисей. В его обличениях, между прочим, было много большевистского. Моисей имел твёрдый характер и довольно жёсткую руку. Не находит ли писатель, что президент Рузвельт чем-то напоминает Моисея? Ну, хотя бы тем, что спас Америку от краха во время кризиса 1929 года. Жажде одиночек к безудержной наживе президент противопоставил разумное планирование. И победил!

    — Не забывайте, — тонко улыбнулся писатель, — Моисей сорок лет водил евреев по пустыне…

    — Так я и говорю, — подхватил Сталин. — Какой характер!

    Фейхтвангер рассмеялся и прекратил словесное фехтование. Оба собеседника, не переставая улыбаться, обменялись крепким сердечным рукопожатием.

    Фейхтвангер провёл в Советском Союзе 10 недель. Одну неделю он просидел безвылазно в Октябрьском зале.

    Близко наблюдая подсудимых (их было 17 человек), писатель и слушал, и жадно впитывал глазами, как они говорили, как себя вели. Для него, литератора, это имело громадное значение. День ото дня у него пропадала предубеждённость, с какой он ехал в СССР, и крепла уверенность в необходимости этого великого очищения. В Германии орали и маршировали, а в Испании уже шла кровавая война. Фашизм наступал. Писатель впоследствии признался: «Мои сомнения растворились, как соль в воде». Перед ним в деревянной загородке, под охраной штыков, сидели проигравшие, раздавленные виной за свои преступления. «Нет опаснее офицера, — замечает Фейхтвангер, — с которого сорвали погоны».

    Фейхтвангер, пристально наблюдая подсудимых, нашёл ответ на главный вопрос западных крикунов: почему они признаются? Никаких пыток, никакого насилия. Среди обвиняемых не нашлось ни одного настоящего политического деятеля, способного как Джордано Бруно умереть за свои убеждения. Все это были сплошь политические коты. В своё время они примкнули к Троцкому, а не к Сталину. Теперь увидели: ошиблись. Троцкий сумел сбежать, а они попались. Над Октябрьским залом, над Москвой, над новой Россией гудел ветер грандиозных планов и больших страстей, а эта шушера просто хотела жить. Пусть даже в лагере, в изоляторе, но жить. Вот и весь секрет.

    В течение всего судебного процесса в Колонном зале незримо витала зловещая тень Троцкого.

    Троцкий — настоящий демон русской Революции. И его отталкивающий образ, его безумные мечтания о возвращении во власть питали все преступления людей, сидевших в деревянной загородке для подсудимых.

    Недаром отчаявшийся Норкин, когда ему предоставили последнее слово, вдруг вздел руки и визгливо прокричал проклятие Троцкому, после этого упал на место и зарыдал.

    Карл Радек, напротив, усмехался. Он сказал:

    — Мы бы, в общем-то, и сами явились бы в милицию. Если бы она не явилась к нам сама!

    Пятаков, с убитым видом глядя себе под ноги, глухо говорил:

    — Я слишком остро сознаю свои преступления, и я не смею просить у вас снисхождения. Я не решаюсь просить у вас даже пощады! Не лишайте меня одного, граждане судьи. Не лишайте меня права на сознание, что в ваших глазах, хотя бы и слишком поздно, я нашёл в себе силы порвать со своим преступным прошлым.

    30 января, поздно ночью, суд вынес приговор. 13 человек получили высшую меру. Радек, Сокольников, Арнольд — по 10 лет. Строилов — 8 лет.

    Когда Радека уводили из зала суда, он обернулся на приговорённых к расстрелу, ухмыльнулся и сделал им ручкой: приветик!

    Лион Фейхтвангер, вернувшись из Москвы, быстро написал книгу о своей поездке и назвал отчёт обо всём увиденном в СССР так: «Москва 1937».

    «Писатель, — заявил он в предисловии, — увидевший великое, не смеет уклониться от дачи свидетельских показаний. Если даже его слова будут многим неприятны».

    Автор не ошибся: его книга разочаровала многих. Совсем не для того командировали классика в Москву!

    Писатель искренне считал, что успехи СССР были бы немыслимы, если бы русские допустили у себя так называемую парламентскую демократию. Истинная демократия — это власть тех, кто владеет средствами производства. Потому в стране Советов настоящим хозяином является народ, сами трудящиеся.

    «Еврейского вопроса» писатель коснулся только краешком.

    О том, что такое «идиш херц», Фейхтвангер несомненно имел своё собственное представление. Древняя мудрость наставляла, что нельзя жалеть буквально всех, для этого не хватит обыкновенного человеческого сердца. Поэтому в жалости к окружающим преобладает взыскательная избранность. Старый писатель знал, что из гитлеровской Германии начался исход евреев. Речь шла о спасении их жизней. Однако спасения заслуживали далеко не все. При управлении имперской безопасности существовало специальное учреждение, занимавшееся еврейской собственностью. Там получали разрешение на выезд из Германии, как документ на сохранение жизни. Эти разрешения выдавались только богатым евреям. Делалось это под тем предлогом, что в Америке новосёлы с первого же дня смогут занять своё место в обществе самых уважаемых граждан. Короче, Америка принимала лишь людей с деньгами. Бедняки её не интересовали совершенно. Поэтому еврейская беднота Германии оставлялась на произвол нацистов. Это была жертва фашистскому Молоху. Евреи-бедняки должны были погибнуть, больше того, они обязаны были умереть. Их смерть требовалась уцелевшим, откупившимся, требовалась для ореола мучеников холокоста.

    Вождь советского народа знал гораздо больше американского писателя (информация шла от секретных служб). В последние дни в Германии совершился шаг небывалой подлости, неслыханного коварства: Управление имперской безопасности в лице Эйхмана, отвечавшего за «окончательное решение еврейского вопроса» (еврея по национальности), заключило тайное соглашение с д-ром Кастнером, представителем мирового сионизма. Дело касалось уничтожения сотен тысяч еврейской бедноты в лагерях смерти. Эта беднота не имела средств для спасения на земле Америки и потому оставалась в Европе для умерщвления. Немецкая сторона брала на себя обязанность осуществить это спланированное уничтожение. Подчеркнём: массовые расстрелы и так называемые газовые камеры являлись договорной обязанностью германских нацистов.

    Таким образом, Гитлер со своей идеей «богоизбранности» немцев (белокурая бестия) совершал истребление беднейшей части другого «богоизбранного» народа и тем самым выдавал заправилам мирового сионизма вековечный вексель на звание единственного народа-страдальца.

    Действительность в СССР на самом деле произвела на немецкого писателя неизгладимое впечатление.

    Писателя восхитил ответ Валерия Чкалова на вопрос дотошного корреспондента, когда советских лётчиков-героев чествовали в США. «Вы очень богаты, мистер Чкалов?» — спросил газетчик. — «Да, очень. У меня 150 миллионов». — «Долларов?» — изумился корреспондент. — «Нет, людей. У меня 150 миллионов соотечественников, которые работают на меня совершенно так же, как и я работаю на них!»

    Главное, ради чего приезжал писатель — преследование евреев в СССР, — заняло в его книге совершенно ничтожное место. Нет и не было никакого преследования! Это басни, сказки, миф. Фейхтвангер побывал в еврейском театре на спектакле «Король Лир», он познакомился с выдающимися актёрами Михоэлсом и Зускиным, он видел на театральных афишах имена Шекспира, Бомарше, Шиллера, Гоцци, он отмечает «первоклассную еврейскую поэзию», существующую только в СССР.

    Задача Сталина — спасти Россию от Троцкого и от троцкистов. Трудящиеся Советского Союза, избравшие своими символами серп и молот, полны решимости продолжать революцию не по Троцкому, а по Сталину.

    Ликвидация

    Пленум ЦК работал необыкновенно долго — целых 11 дней (дольше иных съездов). Такая длительность объясняется отнюдь не любовью к заседаниям, а важностью накопившихся дел.

    Получив беспредельное доверие Сталина, Ежов не сразу осознал, в какое опасное положение он угодил: его ответственность возросла во много раз.

    И страшно было не оправдать такого доверия Генерального секретаря!

    Главной трудностью для Ежова в новой должности стали отношения с подчинёнными. Для чекистов он как был, так оставался посторонним человеком. Начальники управлений никогда не признавали его за настоящего профессионала.

    Первым партийным поручением Ежову, как новому наркому, было нелёгкое задание вывезти из Барселоны золотой запас Испанской республики. Испытание Ежов выдержал: несколько тонн испанского золота привезли в Одессу и отправили в Москву.

    Со следующим заданием вышла досадная «накладка»: сорвалась операция по устранению главаря фашистского мятежа генерала Франко. План покушения Ежов разрабатывал лично. Он привлёк английскую агентуру. Резидент советской разведки в Великобритании Пол Харт получил задание подобрать кандидатуру подходящего боевика. Выбор резидента пал на молодого (26 лет) журналиста Кима Филби, выпускника Кембриджа. Выходец из респектабельных кругов, Филби стал журналистом и отправился в Испанию корреспондентом влиятельной газеты «Таймс». Его репортажи с полей гражданской войны свидетельствовали о симпатиях автора мятежникам. Генерал Франко, ревниво следивший за своей репутацией в глазах мировой общественности, выделял солидного не по годам английского корреспондента из всей пёстрой журналистской братии.

    Ким Филби получил приказ застрелить Франко при очередной встрече с генералом для интервью.

    Внезапно Пол Харт получил вызов в Москву и там исчез (его расстреляли). Покушение на фашистского диктатора таким образом сорвалось в самую последнюю минуту. О Киме Филби вроде бы совсем забыли на Лубянке. Вспомнили о нём лишь много лет спустя. (В 1963 году, спасаясь от неминуемого ареста, он бежал в Москву, где скончался в 1988 году.)

    Проваленная операция — всегда изъян, «прокол». Сталин лишь набрал в грудь воздуха, но глянул так, что Ежов содрогнулся. Он понял, что ему зачли успех с испанским золотом. К тому же он мог пока считаться на Лубянке новичком… Но кому понадобилось именно в такой момент вызывать резидента в Москву? Со своей подозрительностью Николай Иванович был уверен, что проклятая Лубянка сопротивляется как может и умеет.

    Чистить, очищать безжалостно!

    Искать и находить совсем иных людей!

    В эти дни он привёл в сталинский кабинет в Кремле молодого Павла Судоплатова. Недавно этому чекисту удалось ликвидировать руководителя украинских сепаратистов Е. Коновальца. Предатель украинского народа погиб от взрыва бомбы в одном из кафе Амстердама. Осуществлялась программа неумолимого возмездия. Перебежчики, предатели метались по Планете в поисках убежища, но их всюду настигали советские мстители, получавшие задания на Лубянке.

    П. А. Судоплатов (впоследствии генерал-лейтенант) получил задание во что бы то ни стало ликвидировать кровавого палача русского народа Троцкого. Этот гитлеровский приспешник, «почётный ариец» Третьего рейха, немало навредил республиканцам Испании, подняв мятеж в Барселоне. Теперь он хвалится тем, что у него осталась в СССР мощная подпольная организация, члены которой ждут не дождутся освободительного похода фашистских войск на советскую землю.

    Троцкий учуял интерес Лубянки к своей персоне и стал предельно осторожен. Он окружил себя надёжными охранниками. Его помощником стал старший сын, выросший в опытного конспиратора. Ежов заметил, что Сталин понемногу раздражается. В самом деле, неужели с этим проходимцем не в состоянии справиться мощная система государственных спецслужб? В это не верилось. Тогда в чём дело?

    Троцкий начал метаться по Европе: Норвегия, Франция, Испания. И всюду успевал оборвать за собой хвосты. Удалось лишь похитить его обширнейший архив. Хоть шерсти клок! И в этот момент Троцкий испугался и смотался в Мексику. Там он сел в осаду, превратив свой дом в настоящую крепость.

    Неудач («проколов», по-чекистски) на Лубянке не любили. И, как правило, не прощали. Здесь господствовали свои планы. У Ежова уже сорвалось покушение на генерала Франко. Теперь постоянным укором стал неуязвимый Троцкий. Спасала маленького наркома защита Сталина. Генеральный секретарь понимал сложность лубянской работы и как мог помогал Ежову своей ненавязчивой, но тем не менее вдумчивой опекой. Он как бы повышал образование наркома: подсовывал ему необходимую литературу и часто снисходил до продолжительных бесед-инструкций. В старательности Ежова он убедился. Однако плохо обстояло с кругозором, с уровнем культуры. А на таком посту без этого не обойтись!

    Утешением Ежову послужил очередной успех советских секретных служб: удачное похищение генерала Е. К. Миллера, руководителя РОВСа, воинственного союза русских белогвардейцев. После смерти Врангеля эту организацию возглавил генерал А. П. Кутепов. Его ликвидировали в 1930 году с помощью надёжной агентуры: бывшего белогвардейца Н. В. Скоблина и его жены, известной певицы Н. В. Плевицкой. Они заманили Кутепова в западню. Точно такой же приём сработал и в охоте за Миллером. Генерала привезли в Москву и поместили в камеру внутренней тюрьмы. С ним долго работали, склоняя к измене. Генерал отверг все предложения и был расстрелян.

    К огорчению Ежова, французские власти, расследуя похищение Миллера, вышли на след Скоблина и Плевицкой. Спасаясь от ареста, Скоблин бежал в Испанию и там погиб. Плевицкую же арестовали, судили и она надолго угодила в парижскую тюрьму.

    Успехи нового наркома чередовались с неизбежными провалами.

    Одновременно с известием об аресте Плевицкой в Москве был получен сигнал от резидента во Франции И. Агаянца. Он сообщал, что испанское золото доставлено в СССР не полностью: часть его каким-то образом попала в руки троцкистов. От досады Ежов стукнул кулаком по донесению. Снова Троцкий со своей бандой! Сколько же можно его терпеть? Он проверил всю «цепочку» агентуры. Его подозрение пало на Шпигельгласа, начальника управления, и двух резидентов в Западной Европе: Орлова и Кривицкого. Вся троица происходила из одного западно-украинского местечка. На Шпигельгласе уже и без того висела вина за постоянные «проколы» с ликвидацией Троцкого. Оба резидента, получив вызов в Москву, немедленно ударились в бега.

    Снова «проколы»!

    * * *

    О ликвидации Троцкого, этой зловредной международной гадины, следует рассказать особо.

    Появившись в Мексике, Троцкий нашёл приют в доме художника Д. Риверы. Неисправимый пакостник, он тотчас наставил хозяину дома рога: стал сожительствовать с его женой Фридой. Разразился скандал. Кричали все: и художник, и его блудливая жена, и бедная Седова, жена Троцкого, и сам Троцкий. Ему, уже потасканному и седому, помнились золотые дни, когда его сверкающий поезд Главкома был битком набит хорошенькими стенографистками, всегда готовыми явиться «на допрос». Теперь похотливому старику приходилось довольствоваться ласками одной, двух секретарш.

    Изгнанный из дома художника, Троцкий приобрёл поместье.

    Усилиями нашей агентуры было перехвачено письмо старика Ф. Дана старухе Е. Кусковой:

    «Наши товарищи, действующие в России, за последнее время заметно приободрились. Какая-то волна сочувствия поднималась им навстречу даже из коммунистических рядов».

    Догадаться, чему радовался этот политический пигмей, не представляло труда: после провала «Промпартии», «Трудовой крестьянской партии», «Союзного бюро меньшевиков» и других организаций (эмигранты пышно именовали их «мощными») беззубые шамкающие политиканы тихо ликовали по поводу крысиной деятельности Мрачковского, Бухарина и присных.

    Но вот следующее письмо того же Ф. Дана:

    «… недавно нас постиг довольно сильный провал».

    Ответом на эти загадочные провалы были открытые процессы троцкистов в Доме Союзов.

    Сообщение германского консула в Женеве от 8 января 1940 года:

    «Агент из Франции сообщает, что англичане планируют через группу Троцкого во Франции установить связь с людьми Троцкого в самой России и попытаться организовать путч против Сталина. Эти попытки переворота должны рассматриваться как находящиеся в тесной связи с намерением англичан прибрать к рукам русские нефтяные источники».

    Через 9 дней, 17 января, на стол Риббентропу легло ещё одно донесение из Женевы:

    «Английской стороной будет предпринята попытка мобилизовать группу Троцкого, т. е. IV Интернационала, и каким-то способом перебросить её в Россию. Агенты в Париже сообщают о том, что Троцкий с помощью англичан должен будет вернуться в Россию, чтобы организовать путч против Сталина».

    Эти секретнейшие донесения читал не только Риббентроп, успешно слетавший в прошлом году в Москву и заключивший пакт с Молотовым (вскоре Молотов, как мы теперь знаем, для дальнейших переговоров приедет в Берлин). Эти скопированные документы читал и Сталин. Читал и устало закрывал глаза, пускал неторопливые клубы дыма и напряжённо размышлял.

    Троцкий… Гитлер… Англичане…

    Вот кому он никогда не доверял, так это англичанам! Подлая нация. Недаром же последний русский император Николай II однажды раздосадовано выразился: «Англичанин — это тот же жид!» Природные колонизаторы, британцы, точили зубы и на Россию, на советскую Россию. Сорвалось! Сталин помнил Брюса Локкарта, организатора «заговора послов», знал всю комбинацию с поимкой Сиднея Рейли (он же Соломон Розенблюм). Этот прожжённый международный проходимец рассказал на Лубянке много интересного… Внезапно Лаврентий Берия сообщил, что в Москве в штате посольства Великобритании появился Д. Хилл, старый работник английских секретных служб, известный на Лубянке ещё с 1918 года. В то время он консультировал Троцкого, председателя Реввоенсовета, по вопросам организации разведки и контрразведки, обращая особенное внимание на службу дешифровки. Английский консультант старался держаться неприметно, в глаза не лез, однако наблюдение установило его участие в покушении на Ленина, которое приписали Фанни Каплан. В том, что с Каплан, старухой, страдающей отслоением сетчатки, произошла элементарная «подстава», нетрудно было догадаться с самого начала. Однако Хилл имел связь с Блюмкиным, а следовательно и с убийством графа Мирбаха, германского посла. Уехав вскоре из Москвы, Хилл откомандировал в Россию Сиднея Рейли, а тот угодил в ловушку, расставленную в «окне» на границе под Ленинградом.

    Итак, Троцкий, снова ненавистный Троцкий, надеющийся въехать в Кремль в обозе гитлеровской армии.

    Во время войны с Финляндией Троцкий азартно носился с мыслью организовать специальный экспедиционный корпус для вторжения на Украину, в Закавказье и в Среднюю Азию. У себя в IV Интернационале он выделил «Советскую секцию», назначив главой её М. Зборовского. На «финской теме» получить дивидендов не удалось. 25 апреля 1940 года, т. е. за год до начала Великой Отечественной войны, Троцкий опубликовал в газетах Запада «Письмо советским рабочим», призывая их к восстанию против Сталина. Месяц спустя появился его «Манифест об империалистической войне и пролетарской революции». В этом запальчивом документе Троцкий по сути Дела объявил настоящую войну советскому правительству.

    «Что ж, война есть война», — произнёс Сталин и принял меры.

    Дело в том, что вся раскольническая деятельность политического пачкуна находилась под постоянным и пристальным наблюдением советских секретных служб. Насыщенность нашей агентурой всех сколько-нибудь значительных организаций за рубежом была предельной. Троцкий был надёжно накрыт «колпаком» Лубянки и ни один его шаг не оставался не замеченным. То же самое относится и к бурной деятельности его сына Льва Седова.

    В 1937 году служба ИНО (руководитель Шпигельглас) получила указание Политбюро покончить с Троцким. Однако указание не было выполнено. Шпигельглас поплатился за это головой.

    На этот раз Сталин, помня о провале Шпигельгласа, решил заняться Троцким сам.

    К тому времени многоэтажная система Лубянки представляла мощнейший комплекс сокрушительного действия. Специальный «Отдел С.» (отдел генерал-лейтенанта Судоплатова) занимался диверсиями за рубежом. Он, в частности, приводил в исполнение приговоры предателям и перебежчикам, «доставая» их в любом уголке планеты. Спастись от «Отдела С.» было невозможно.

    * * *

    В Мексику, где нашёл пристанище кровавый диктатор России, отправился заместитель Судоплатова генерал Эйтингон и с ним две группы боевиков. Одну группу, под названием «Конь», возглавлял художник Сикейрос, недавно отважно воевавший в Испании. Во главе другой группы, «Мать», находилась мужественная женщина Каридад Меркадер. Вторая группа ехала для подстраховки, на случай, если попытка Сикейроса сорвётся.

    Каридад Меркадер также прошла хорошую школу в Испании. Её прадед занимал в своё время пост посла в России. В молодости она вышла замуж за железнодорожного магната. Вскоре пути их с мужем разошлись. Отважная аристократка решительно встала на сторону народа. С ней вместе воевали два её сына. Старший из них погиб в бою, бросившись с гранатой под немецкий танк. Младший, лейтенант республиканской армии, показал себя опытным диверсантом и теперь ехал с ней в Мексику. На него была возложена главная обязанность: проникнуть на хорошо охраняемую виллу и покончить с Троцким.

    Художник Сикейрос, боец интербригад, люто ненавидел Троцкого за барселонский мятеж и сгорал от нетерпения осуществить акт мести. В его группу входили молодые люди, не раз совершавшие диверсии в тылу войск Франко.

    24 мая 1940 года они ворвались на виллу Троцкого рано утром и открыли бешеную, но беспорядочную стрельбу из автоматов. Это была грубая работа. Однако ничего другого республиканские диверсанты не умели. Троцкий с женой, разбуженные выстрелами, юркнули под кровать и тем спаслись от ливня пуль.

    Операция Сикейроса закончилась провалом.

    Узнав о неудаче, генерал Эйтингон стал готовить другую группу. Он полностью отдавал себе отчёт, чем обернётся лично для него очередной провал. На этот раз он действовал наверняка.

    Троцкий, как известно, слыл любителем молоденьких секретарш. В то время при нём состояла некая Сильвия. Рамон Меркадер, атлетический красавец 22 лет, без труда с ней познакомился. Сильвия представила Рамона своему патрону, как его пламенного сторонника и почитателя. Остальное, как говорится, было делом техники.

    Рамон был подготовлен превосходно. Он владел всеми видами оружия и был искусен в рукопашном бою. Покончить с Троцким он решил острым ледорубом. На всякий случай у него имелся пистолет и нож. Расчёт был на бесшумность, чтобы уйти с виллы. Генерал Эйтингон и Каридад поджидали его в автомашине.

    20 августа Рамон принёс Троцкому свою рукопись для отзыва. Усевшись за стол, Троцкий принялся читать. Сильно размахнувшись, Рамон ударил его ледорубом по склонённой голове. Громко вскрикнув, Троцкий облился кровью. Вскочившая в кабинет охрана схватила покушавшегося и вызвала полицию.

    24 августа «Правда» напечатала коротенькое сообщение: «Смерть международного шпиона».

    Эйтингон и Каридад сумели добраться до Кубы и там затаились на полгода. В Москву они вернулись лишь в мае следующего года, перед самой войной.

    Мексиканский суд приговорил убийцу Троцкого к 20 годам тюрьмы. Он предстал перед судом под именем канадского студента Джонса. Следователи и судьи догадывались, что это не настоящее имя. Рамона жестоко избивали. Но он остался твёрд: по правилам советской разведки схваченные агенты обязаны были сохранять своё инкогнито. Разоблачила его… мать, Каридад. Находясь в эвакуации в Ташкенте, она как-то не удержалась и произнесла его имя.

    В 1946 году об этом стало известно в Мексике. И мир наконец узнал имя того, кто поставил точку в кровавой судьбе безжалостного перестройщика мира.

    Полное имя убийцы Троцкого: Хайме Рамон Меркадер дель Рио Эпнандес.

    Отсидев срок полностью, он вышел на свободу в 1960 году. Ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Золотую звезду вручал Шелепин… В Москве Рамону показалось неуютно. В стране, которую Рамон любил и которой восхищался, хозяйничал партийный хам Хрущёв, махровый троцкист, уже нисколько не маскирующий своих симпатий к негодяю, чью чёрную жизнь он, Рамон, прекратил своей рукой, вооружённой ледорубом. Больной, состарившийся раньше времени Герой уехал сначала в Прагу, а затем на Кубу. Там он и скончался в 1978 году.

    Ему не исполнилось и 60 лет. Короток век героев!

    * * *

    Очередной рабочий день Генерального секретаря начался с неприятнейшего разбирательства.

    В начале года в Америку отправилась внушительная делегация советских специалистов по военной авиации во главе с А. Н. Туполевым. Им предстояло посетить крупные американские авиазаводы, ознакомиться с новинками и закупить несколько лицензий для производства в СССР наиболее удачных моделей. Туполев отобрал для поездки более 60 человек. Пробыли они в США несколько месяцев, истратили уйму денег, а привезли всего три лицензии. Зато отоварились ворохами всевозможного барахла, в том числе холодильниками. Лев Мехлис, докладывая о приятном времяпрепровождении наших специалистов за океаном, назвал их туристами и тряпичниками. Он потребовал самого сурового наказания, невзирая на прошлые заслуги.

    Вопрос о наказании Иосиф Виссарионович отложил. Он не любил спешить. Ему сначала хотелось узнать заключение сведущих людей о приобретённых лицензиях. Может быть, овчинка всё же стоит такой дорогой выделки!

    Сразу же обнаружилось, что из трёх лицензий для нас годится лишь одна: на транспортный самолет конструкции И. Сикорского ДС-3. При этом выявился ещё один просчёт: легкомысленные покупатели, заключив сделку и уплатив деньги, даже не заглянули в рабочие чертежи (некогда было?). Все расчёты американцев по их обыкновению указаны в дюймах, а не в миллиметрах, как это принято у нас. Необходима переделка чертежей, а это громадный труд, потеря времени и сил (всё это обязан делать продавец). Для перевода всех расчётов из дюймов в миллиметры засадили сотрудников КБ Мясищева. Громадный коллектив работал дни и ночи в течение нескольких месяцев, совершенно выключившись из плановой работы по своей государственной программе.

    В итоге в серию пошла машина марки ЛИ-2.

    Иосиф Виссарионович разделял возмущение Мехлиса. Умные заслуженные люди, прекрасные специалисты, а проявили себя, как мещане-барахольщики. Глаза разбежались? Не совладали с алчностью? А соблюдение достоинства, приличий? Мехлис прав, такое позорное поведение требует примерного наказания.

    * * *

    В конце заседания, как обычно, разбиралась «вермишель» (так назывались незначительные мелкие вопросы). Неприятный спор возник по заявлению некоего Либермана. По заключению врачей ему необходима поездка в Германию и Францию для лечения. Он просил валюту. При этом он указывал, что его сопровождают жена и племянница. К заявлению Либермана было приложено ходатайство Н. К. Крупской. Иосиф Виссарионович выступил резко. Валюты острый дефицит. К тому же у нас имеются свои замечательные специалисты. Бухарин не стал ввязываться в спор (они со Сталиным не разговаривали с 1928 года), а, ухмыляясь, предложил голосовать. Рассчитал он правильно: «голоснули» в пользу Либермана.

    Во второй половине дня, как обычно, приехал Ежов со своей серенькой папкой.

    Сегодня Иосиф Виссарионович ждал его с результатами после вчерашних указаний. Дело касалось последних событий в Германии. Вчера, читая разведывательную сводку, он оставил на её полях множество синих «галочек». Кроме того, назвал несколько фамилий работников Лубянки. Сейчас у Ежова в папке должны быть приготовленные сведения.

    Разведка сообщала, что в Берлине, в окружении Гитлера, внезапно появились какие-то загадочные люди, предположительно, тибетцы. Тибет… Восток… Древняя Шамбала… Легендарная Туле… Ещё одно бредовое увлечение Гитлера, помешанного на поисках родины настоящих ариев. Он считал, что её следует искать где-то в Центральной Азии, в Монголии или в Тибете. Этот отдалённый от Германии регион уже вошёл в официальную мифологию нацистов как легендарная прародина воинственных германцев.

    Очередное задание Вождя (несколько энергичных подчёркиваний и пестрота синих «галочек») Ежов так и назвал — «Тибет».

    Трудность исполнения состояла в том, что пришлось иметь дело с такими загадочными явлениями, о существовании которых Николай Иванович не имел ни малейшего понятия. К счастью, сохранилось надзорное «Дело» некоего А. В. Барченко, попавшего в поле зрения Лубянки ещё в первые годы советской власти.

    Раскрыв папку, Ежов увидел заявление Барченко на имя Дзержинского. Немолодой научный работник обращался к главе ВЧК со странной просьбой: разрешить ему ознакомиться с таинственной географической картой, сохранившейся в бумагах Александра Македонского. Великий завоеватель, как известно, умер молодым, не успев осуществить и малой доли своих планов. Карта, о которой шла речь, была будто бы вычерчена рукою самого прославленного полководца. Барченко утверждал, что по этой карте направлял свои корабли сам Христофор Колумб, когда открыл Америку.

    Заявление изобиловало сведениями историческими, а более всего — мистическими (из чего Ежов заключил, что автор — человек с повредившейся психикой). Барченко собирался отыскать сказочную Атлантиду (называя её на свой манер Гипербореей). Он считал, что эта опустившаяся на дно океана страна исчезла в результате ожесточенной борьбы «чёрных демонических сил». В этой кровопролитной истребительной войне роковую роль сыграли мощные «железные птицы», которые оказались неуязвимы даже для неких «волшебных стрел» (делался намёк на ракеты, управляемые высшей силой).

    Долгое время, заявлял Барченко, поиски исчезнувшей страны направлялись на Гималаи и Тибет. Он же считал, что искать следует на Севере (добавляя, что из поисков исключается и Антарктида).

    Барченко ссылался на труды теософов и антропософов (называя, в частности, Блаватскую), на отчёты знаменитых путешественников Пржевальского и Козлова, а также на Библию, на пророка Иезекииля, вещавшего о «последней войне между Севером и народом праведным».

    К изумлению Ежова, от заявления Барченко не отмахнулись. Учёный был принят сначала Дзержинским, а затем и наркомом иностранных дел Чичериным. По итогам встреч с этими государственными деятелями Барченко высказался так: «Они расширили мой кругозор и приняли меня в свою среду».

    Сохранились свидетельства того, что летом 1922 года во главе небольшой, совершенно секретной экспедиции Барченко побывал на Кольском полуострове.

    Дальнейшие розыски Ежова связались с личностью русского художника Н. К. Рериха, авантюриста Янкеля Блюмкина и так или иначе с мистическими устремлениями Адольфа Гитлера, фюрера германского народа.

    Как выяснилось, Гитлер ещё в 1918 году был принят в тайное общество «Туле», основанное группой людей, имевших колоссальный опыт работы в международных организациях. Два года спустя в Байрейте, в доме композитора Вагнера, будущий фюрер знакомится с Д. Экартом, автором книги «От Моисея до Ленина». В 1923 году Гитлер создаёт национал-социалистическую рабочую партию. Захватив власть в Германии, Гитлер осыпал милостями генерала Гаусгофера, помешанного на разработке новейших технологий, позволяющих управлять человеческим сознанием с помощью магических методов (сатанинская власть будущего телевидения). О генерале Гаусгофере было известно, что, впадая в транс, он способен предсказать не только час атаки противника, но и точки попадания снарядов.

    В 1904 году Гаусгофер, тогда совсем молодой человек, сумел побывать в Тибете.

    Учеником Гаусгофера был Р. Гесс, ставший вторым лицом в нацистской партии. Сидя вместе с Гитлером в Ландсбергской тюрьме, он помог ему сочинить книгу «Моя борьба».

    Оказавшись у власти, Р. Гесс стал инициатором экспедиции на Тибет во главе с крупным нацистом Шефером. В составе экспедиции были исключительно офицеры СС. Путешественники пересекли Тибетское нагорье и привезли в Германию каких-то особенных «арийских лошадей», а также пчёл (известно, что Гитлер был убеждённым вегетарианцем).

    Проповеди генерала Гаусгофера сводились к праву германской нации на мировое господство.

    Сильно озадачив Гитлера, генерал Гаусгофер неожиданно переменил направление поисков. Он загорелся новой идеей и указал на Южный полюс, на Антарктиду. Там, уверял он, под громадным ледяным панцирем скрывается загадочный материк, «заряженный» мощными источниками магнетизма. Порою Гаусгофер проговаривался, называя материк на Южном полюсе то Шамбалой, то Атлантидой.

    Среди поклонников Гаусгофера оказался и Г. Гиммлер. На горячечных идеях генерала-мистика он и основал свой «чёрный орден СС», включив в его систему организацию «Аненербе» («Наследие предков»).

    Вопросам арийской чистоты крови германцев Гиммлер придавал громадное значение. Здесь он проявлял поистине библейский фанатизм.

    За несколько лет усердных исследований по евгенике сотрудники «Аненербе» собрали внушительную коллекцию черепов так называемых «еврейских комиссаров», которых считали «тайными господами тёмного могущества в управлении человечеством».

    Из научных разработок «Аненербе» родились чудовищные законы гитлеризма о насильственной стерилизации, об уничтожении больных и старых граждан Третьего рейха.

    «Чёрный орден СС» стал в гитлеровской Германии чем-то вроде государства в государстве: со своими законами, трибуналами, обычаями и обрядами. Высший долг каждого эсэсовца — безоговорочное повиновение этим суровым и безжалостным законам.

    В Россию тибетская мистическая магия проникла благодаря таинственной деятельности бурятского врача Бадмаева, быстро сблизившегося с Распутиным. Поклонницей нового учения стала супруга последнего царя, Александра Федоровна. У генерала Кутепова, обезвреженного агентами Лубянки, была обнаружена иконка, освящённая культовыми деятелями из общества «Туле».

    Русский художник Н. К. Рерих эмигрировал из России во время войны, в 1916 году. Долгое время прожил в США, затем навсегда поселился в Индии, где основал Гималайский институт научных исследований. В 1926 году он с женой и сыном посетил Москву. Состоялся ряд тайных встреч художника с Чичериным, Луначарским и Глебом Бокием с Лубянки. Вскоре после этого Рерих предпринял экспедицию с целью пересечь Тибетское нагорье. Участникам путешествия приходилось преодолевать глубокие пропасти и неприступные скалы. Горные перевалы в некоторых местах находились на высоте пяти тысяч метров.

    О результатах этого трудного путешествия никаких сведений не имелось.

    Николай Иванович задумался вот над чем: Рерих о чём-то усиленно хлопотал в Москве, но снаряжение экспедиции целиком взяли на себя американцы. Жгучий интерес к открытиям Рериха постоянно проявлял американский резидент полковник Олькотт, работавший в Индии под именем Радда-бай.

    А как объяснить такое совпадение: авантюрист Янкель Блюмкин собирался основать в Урге какой-то университет, присвоив ему своё имя, Рерих же основал не университет, а секретную школу агентов для работы в СССР?

    Долгий интерес к Тибету вроде бы не принёс определённых результатов. Интерес к этому району планеты стал охладевать. Хотя возросло внимание к полюсам земного шара. Северный полюс удалось освоить и — разочароваться: под толщей льдов находился океан, вода. Совсем иное дело — Антарктида: там вековые льды укрывают мощный совершенно неисследованный материк!

    Выполняя задание Вождя, Николай Иванович находился в угнетённом состоянии. Ему пришлось вторгаться в совершенно неведомые области. Здесь и академик-то сломит свою учёную голову, что уж говорить о нём!

    Составляя «Справку», он постарался блеснуть своими качествами искусного копателя. Ему удалось раздобыть свидетельства того, как относились к поискам Рериха иерархи православной церкви (Сталину это должно было понравиться). Религиозные взгляды русского художника вызвали в своё время резко отрицательные отзывы епархий Петербурга, Смоленска, Харбина и Парижа. Архиепископ же Сан-Францисский даже запретил художнику переступать пороги православных храмов.

    Словом, ежовский документ, составленный по заданию Сталина, свидетельствовал, что фашизм уместно сравнить со специальной сталью, насыщенной разнообразными редкоземельными присадками. В качестве присадки к бредовым идеям Гитлера заправилы мирового «Зазеркалья» применили мистику и оккультизм, убедив немцев в их праве захватывать, убивать, повелевать.

    Составляя свою справку, Ежов был не в состоянии отделаться от подозрений: ему казалось, что во всей истории с Тибетом странным образом сплелись интересы «чёрного ордена СС» и ВЧК-ОГПУ. Напрямую он этого не высказал, однако постарался, чтобы Сталин, прочитав документ, самостоятельно склонился к этой мысли…

    У Сталина имелись какие-то свои источники важнейшей информации — источники настолько секретные, что о них не знал никто, даже Ежов, нарком внутренних дел, которому подчинялось всё, что имелось в государстве тайного, секретного, неведомого никому.

    Николай Иванович мгновенно определил, что Хозяин не в настроении. Причиной этому был обыкновенный житейский неполадок: Иосиф Виссарионович получил письмо учителя школы, где учились его дети, Василий и Светлана. Учитель жаловался на распущенность Василия. Дрянной мальчишка, видите ли, возомнил о своей персоне и нахально издевался над работниками школы. Когда Ежов входил в кабинет, Вождь размышлял о том, какие воспитательные меры уместны и продуктивны в таких случаях. Наглость Василия недопустима, но что предпринять конкретно? Отец Сталина, сапожник Виссарион, в таких случаях…

    В этот момент Поскребышев впустил наркома внутренних дел.

    — Здравия желаю, товарищ Сталин.

    Разломив свою серенькую папку, Николай Иванович достал и положил на рабочий стол Генерального секретаря подготовленную справку по «Тибету».

    К счастью, о Тибете не было сказано ни слова. Сталин заговорил о «гарантии надёжности», упомянув не столь уж давнее дело, связанное с бегством за рубеж Бажанова, работника кремлёвского секретариата. Перебежчик выбрал ночь под Новый год и перешёл границу в Туркмении, слишком далеко от Москвы. Вместе с ним ушёл в ту ночь и некий Максимов, оказавшийся двоюродным братом Янкеля Блюмкина. Тогда же, по горячим следам, были предприняты усилия, чтобы расправиться с предателями. В Тегеране представилась возможность их застрелить. Однако, как теперь выяснилось, вмешался Трилиссер и категорически запретил расправу. Перебежчики спокойно уехали в Европу.

    Ежов мгновенно уловил: «Трилиссер!» Вот откуда сталинское раздражение. Тогдашняя неразговорчивость секретчиков объяснялась слишком просто: дело оказывалось не в халатности, а в предательстве. Вместо возмездия негодяям — сочувствие, даже содействие!

    Сталин назвал ещё имена Агранова, Бокия… Как уберечься от измен? Возможны ли гарантии абсолютной надёжности?

    К счастью, к такому разговору Ежов был готов. В системе закордонных служб приступила к исполнению своих обязанностей специальная команда Якова Серебрянского. Предателя Агабекова, завалившего более 400 наших агентов, да ещё и выпустившего на Западе паскудную книжонку, возмездие настигло в Париже, в одном из отелей. Его зарезали, тело уложили в чемодан и сбросили в Сену. Пыхнув трубкой, Иосиф Виссарионович вскинул на Ежова свой пронзительный летучий взгляд.

    — Ну… а…

    — Максимов недавно упал с Эйфелевой башни, — коротко доложил Ежов.

    Облако густого дыма окружило сталинскую голову. Раздражение его прошло. Наступили самые приятные для Ежова минуты общения с Вождём наедине. Сталин становился доверительным.

    — У нас что, — спросил он, — Бухарин на самом деле такой уж горячий охотник? Я смотрю: то он на Кавказе, а то вдруг на Памире!

    И снова Ежов блеснул своей сообразительностью. Памир… А там рядом — Афганистан. А в Афганистане сейчас во всю хозяйничают немцы!

    — Установлено, товарищ Сталин, что на Кавказе Бухарин регулярно связывается с Беталом Калмыковым.

    Этот человек, Калмыков, считается лидером Северного Кавказа. А к этому региону нарастает интерес секретных служб Германии. Удалось засечь, в частности, проникновение немецкой агентуры в неспокойную Чечню. Воскрешается имя Шамиля…

    Кавказ, и не только Северный, опасный регион в национальном смысле. Сколько стоило трудов его утихомирить! Но пепел всё же остался и местами тлеет, дожидается ветерка… На это и расчёт!

    В самом деле, что это вдруг понадобилось слюнявенькому Бухарину сначала на Кавказе, а теперь ещё и на Памире?

    И всё-таки напоследок Ежов осрамился. Расслабившись, он пропустил внезапный сталинский вопрос: Вождь вдруг заинтересовался Дольфусом. В голове Ежова замелькали всё эти Тибеты и Гипербореи. Шамбала… «Туле»… Оказалось же, что Дольфус — всего лишь имя австрийского канцлера, на которого совершили покушение фашисты. Но вот поди же знай!

    Вернувшись из Кремля, Николай Иванович стремительно, как всегда, миновал вестибюль и, наклонив голову, быстро шёл по коридору. На приветствия сотрудников нарком не отвечал. В кабинете было тихо, сумрачно, плотные шторы от потолка до пола закрывали окна на Лубянскую площадь. Ежов швырнул папку, сорвал фуражку и плащ. Поколебавшись, растворил массивную дверь служебного сейфа и достал бутылку водки. К этому проверенному средству он пристрастился ещё в Семипалатинске. Заученным движением нахлестал в стакан привычную дозу (не до краёв), махнул двумя крупными глотками и прижал к губам рукав гимнастёрки. Хмель подействовал благотворительно: в голове возник туманчик, притупилась тревога в груди. Он сел за стол и уронил лицо в ладони.

    Плохое это место для работы, Лубянка. В других наркоматах снимают (пусть иногда и с треском) и посылают на низовку. На Лубянке всё иначе. Здесь имеется свой трибунал, а трибунальцы по обыкновению дают не срок, а девять граммов свинца! Поэтому вся служба на этой проклятой Лубянке напоминает балансирование на канате…

    Чёрный человек

    Запах крови Янкель Блюмкин полюбил с детских лет, прислуживая старому резнику при забое коров.

    Приготовление кошерного мяса обставлялось сложным ритуалом, освящённым многими веками. Обречённое животное не просто забивалось, а медленно обескровливалось. Это было целое искусство, вроде врачевания: резник протыкал жилы в определённых местах и обильно спускал живую кровь. Теряя кровь, корова превращалась в груду кошерного мяса. Оставалось лишь разделать её на куски… Занимаясь умерщвлением коровы, резник неумолчно бормотал ритуальные заклятия. Книгу с древними текстами перед его глазами обязан был держать мальчик-прислужник.

    Оба брата Блюмкина, Исай и Лев, а также обе сестры, Роза и Лиза, стыдились родства с ним и нисколько не горевали, когда он покинул отчий дом и навсегда исчез из Одессы.

    К изумлению родных, непутёвый Янкель сильно преуспел в жизни. Помогли этому события 1917 года. Для таких натур, как Блюмкин, великая игра по переустройству мира открыла широкие возможности. Он оказался в числе сотрудников Дзержинского. Глава ВЧК почему-то выделил шустрого талмид-хахама и поручил ему возглавить Первый отдел по борьбе с иностранным шпионажем. В опаснейшей «рулетке революции» Янкель Блюмкин сумел угадать счастливый номер.

    Коридоры Смольного поразили Блюмкина: в них могли разъехаться встречные повозки. Высокие двери уходили под потолок. Блюмкин стал искать комнату № 75. За одним из столов сидел тощий еврей в очках. На взгляд Блюмкина, его съедала какая-то болезнь. Это был Трилиссер. Впоследствии он стал покровителем молоденького Блюмкина, но при первой встрече строго оборвал посетителя:

    — Товарищ, вы задаёте слишком много вопросов! Из

    Смольного аппарат ВЧК перебрался на Гороховую, где у Блюмкина появился свой кабинет.

    Вскоре Блюмкин убедился, что в карательном ведомстве (на Гороховой, а затем и на Лубянке) подобрались отборные люди, чьи сердца не знали жалости.

    Отдел, который возглавлял Блюмкин, назывался Первым, но выполнял подсобную работу. Призванный бороться с иностранным шпионажем, он ограничивался тем, что только наблюдал за иностранцами. Объектов для наблюдения имелось множество: американцы, немцы, французы, англичане. Но ни одного из них Блюмкин не смел тронуть пальцем. Попробуй тронь того же Рейли-Велинекого, если у него на руках удостоверение, подписанное самим Дзержинским! Но именно эти месяцы стали для Блюмкина превосходной школой. Он многое увидел и ещё больше уразумел. Деятельность чекиста сплошь да рядом не имела ничего общего с теми лозунгами, что пламенно выкрикивались с трибун. Понимание того, что было неведомо для остальных, наполняло душу Блюмкина сознанием собственной-исключительности, превосходства над толпой.

    Из Блюмкина со временем выработался образцовый исполнитель.

    Догадывались ли сотрудники его отдела о настоящей подоплёке своей работы? Блюмкин сомневался. Первый отдел комплектовался как попало, процветала текучка кадров. Всю подготовку операций, всю ответственность Блюмкину приходилось взваливать на себя. В те дни работникам Первого отдела приходилось нелегко. Служебные задания связывались с поисками повода для массовых расстрелов.

    В первый день наступившего нового 1918 года председатель Совнаркома В. И. Ленин возвращался из Михайловского манежа, с митинга. На Симеоновском мосту по его автомашине был открыт беспорядочный огонь. Шофёр догадался дать газ, и машина выскочила из-под обстрела. Результат покушения вышел ничтожный: ехавший с Лениным швейцарский социалист Платтен получил лёгкое ранение в руку. На следующий день газеты взвыли, требуя крови буржуазии. Но… пошумели и затихли. Настоящего инцидента не получилось.

    6 июля мир впервые услышал фамилию Блюмкина: в Москве вспыхнул мятеж эсеров.

    Утром зловещего дня Янкель Блюмкин, ответственный сотрудник ВЧК, заявился в германское посольство, добился встречи с самим графом Мирбахом и убил его. Чудовищное преступление имело целью вызвать новое германское наступление (остановленное недавним Брестским миром). На этот раз немецкие войска непременно заняли бы и Петроград, и Москву.

    По расчётам эсеровского руководства, не исключалось, что убийство германского посла вызовет Большую войну в Европе.

    Янкель Блюмкин упивался своей ролью в организации столь масштабных катаклизмов. Он знал, что мятеж эсеров имел своё секретнейшее «Зазеркалье». Что стоило, например, пленение самого Дзержинского в штабе мятежников, помещавшемся в особняке Морозова в Трёхсвятительском переулке. Ненавидимый всеми глава ВЧК освободился из плена совершенно невредимым. Вернувшись на Лубянку, он в тот же день без суда и следствия расстрелял 13 своих самых близких сотрудников-чекистов. Казалось бы, не сносить головы и Блюмкину (по логике обстоятельств, он должен бы понести наказание первым). Однако с его отчаянной головы не упало и волоса. Вот что значит быть посвящённым!

    Убийство графа Мирбаха сделало Янкеля Блюмкина одной из самых влиятельных фигур на Лубянке (и — загадочных, естественно). Помимо всех выгод он в эти дни обзавёлся покровительством персон, которые навсегда остались его кумирами. Речь идёт о Свердлове и Троцком. Первый вскоре после мятежа эсеров устроил ему амнистию специальным постановлением ВЦИКа, освободив его от наказания за убийство германского посла, второй принял прощённого убийцу в свой знаменитый поезд председателя Реввоенсовета и сделал доверенным порученцем для наиболее потаённых дел.

    Такие люди, как Свердлов и Троцкий, казались Блюмкину библейскими богатырями. Янкеля Свердлова он сравнивал с Иисусом Навином, остановившим во время битвы с гоями само Солнце на небе, а Лейбу Троцкого — с Давидом, сокрушившим отвратительного великана Голиафа.

    Свердлова вскоре пришлось лишиться, но Троцкий, его земляк, остался кумиром Блюмкина до последних дней жизни.

    * * *

    Осенью ему приказали отправиться в распоряжение товарища Лациса, занимавшего в то время пост председателя ЧУ и Военного трибунала Восточного фронта. Красные войска снова заняли Казань, и у карательных органов работы было выше головы. Массовые расстрелы проводились на глухой окраине Казани, по ночам. Мартин Лацис увлечённо прочищал завоёванную территорию. На официальном языке эти массовые репрессии назывались «уничтожением местных должностных лиц».

    Янкель Блюмкин, истомившийся от безделья, включился в эту истребительную деятельность со всеми накопленными силами.

    Идея — зарабатывать на крови — родилась в первые дни советской власти, когда правительство ещё находилось в Петрограде. Тогда усиленно ломали головы над тем, что ещё продать Европе. Ну, старинные картины, ну, меха, ну, конфискованные драгоценности… Потом оказалось, что на европейском рынке хорошо идут и русская водка, и кавказские вина, и детские игрушки, и даже изделия народных промыслов. И всё же денег не хватало. Наконец, осенило: а почему не поторговать людьми? Всем желающим уехать за границу предлагалась такса: полторы тысячи долларов за визу. В самом деле, зачем расстреливать, если можно взять хорошие деньги?

    Первыми счастливчиками, избежавшими не только казни, но и получившими свободу, стали министры Временного правительства Терещенко и Кишкин, томившиеся в каземате Петропавловской крепости. Им помогли большие деньги. За Терещенко было заплачено 100 тысяч рублей, за Кишкина — 3 тысячи. Разница стоимости жизни незадачливых министров объяснялась тем, что платила мать Терещенко, известная богачка, миллионерша. Оба министра сидели в одной камере, вместе мыкали горе, и миллионерша, выкупая сына, раскошелилась и за Кишкина, уступив просьбе сына. Чекисты сбыли Кишкина за бесценок в качестве довеска.

    Нарком юстиции Штейнберг на упрёк в безнравственности сделки изумленно возразил:

    — Что за чушь? Нам же позарез необходимы деньги!

    В Киев Блюмкин отправился в свите «железного» Петерса. Срочная командировка заместителя самого Дзержинского была вызвана прискорбным случаем: один из тамошних чекистов, Фаерман, сошёл с ума. Его связали и дали знать в Москву. А что делать дальше? Глазам примчавшихся москвичей предстала удручающая картина. В среде киевских чекистов царило полное разложение (то, что нынче называется беспределом). В огромном городе функционировало целых 16 «чрезвычаек». Помимо планомерного истребления определённых слоёв местного населения, эти «конторы» занимались безудержным обогащением. Способы для этого изобретались самые разнообразные. В Киеве вдруг объявился… консул Бразилии господин Пирро. По городу немедленно распространился слух, что в бразильском консульстве ничего не стоит получить визу на выезд за рубеж. К Пирро потянулись многие из уцелевших киевлян. Консул всех брал на заметку и… тут же сдавал в подвалы ЧК. А уж там с несостоявшимися эмигрантами умели разговаривать!

    И «железный» Петерс, и Блюмкин отродясь не носили пресловутых «белых перчаток». Никакая кровь их не страшила. И всё же киевские нравы потрясли обоих. В «конторе» на Садовой улице орудовала некая Эда Шварц, недавняя проститутка. Эта дамочка, расправляясь со своими жертвами, изобрела «буржуйские перчатки»: с кистей обреченных перед расстрелом снималась кожа.

    Завершив разборку в Киеве, Петерс направился на юг, в родной город Блюмкина.

    В Одессе операция по отъёму денег была продумана тоньше. Там спасением буржуев занималась некая баронесса Штерн. У неё якобы имелись надёжные связи с германским консульством и с представительством «Международного Красного Креста». Визы добывались в основном в Константинополь. Уезжающие знали о жестоких обысках на таможне. Баронесса предлагала не рисковать и вручить драгоценности ей в руки под расписку. Получить их хозяева смогут уже в Константинополе. За свои хлопоты баронесса брала вполне приемлемый процент. Надо ли говорить о том, что всех сдатчиков арестовывало ЧК, а драгоценности и валюта обретали новых хозяев?

    В Одессе, родном городе, Блюмкин задержался. Здесь он свёл близкое знакомство с Заковским, занимавшим должность заведующего статистическим отделом облздрава. Незаметный пост помог Заковскому раскинуть по Одессе сеть вербовщиков. Работали в основном женщины без предрассудков и с привлекательной внешностью. Они знакомились с уцелевшими офицерами, сводили их вместе, создавая организацию, а затем подводили под арест. Особенно успешно работали две тайные сотрудницы ЧУ Адочка и Лялечка. Примечательно, что обе чекистки любили собственноручно расстреливать своих недавних кратковременных возлюбленных.

    На взгляд Блюмкина, изобретательный Заковский занимался тем, что «гнал туфту». Никаких организаций-то на самом деле не существовало! Но всё равно, метод массовых арестов заслуживал внимания.

    Заковский доверительно открыл ещё один секрет гешефтов на крови: пограничный. Речь шла о так называемых «окнах» на границах. Издавна этими секретными путями за рубеж владели местные евреи-контрабандисты. За хорошую плату они помогали и политикам: переправляли беглецов из тюрем, а также принимали нелегальщину. Сейчас владельцы «окон» стали обслуживать желающих убраться за границу. Как правило, это были люди богатые и вce свои богатства несли с собой. Тёмной ночью, в непогоду, проводники заводили беженцев в глухой лес, приканчивали, а тела бросали в болотную хлябь. Не удержавшись, Блюмкин восхитился. Работа чистая, что и толковать! Не оставалось никаких следов…

    * * *

    Национальный пресс на завоёванный народ обеспечивали чёткие законы новой власти.

    25 июля 1918 года, спустя неделю после уничтожения царской семьи, был принят «Декрет об антисемитизме». С 5 сентября того же года, как реакция на убийство Урицкого и покушение на Ленина, стал действовать декрет о «красном терроре». В идейном плане власть вроде бы вела жестокую борьбу с пресловутой «чёрной сотней». Однако со временем это звучало всё более неубедительно, фальшиво. Но вот в 1922 году Бенито Муссолини со своими чернорубашечниками захватил власть в Италии. Страна Петрарки стала фашистской.

    Сам термин — «фашист» — был немедленно подхвачен на Лубянке. Борьба с сомнительными «черносотенцами» обрела высокий политический смысл, став войной с «русским фашизмом»!

    Русских фашистов стали находить и преследовать повсюду: на заводах и стройках, в редакциях и научных учреждениях.

    * * *

    Скверное зрелище представляет собой осенняя Москва. Дождь вперемешку со снегом, сырой холодный ветер, слякоть под ногами. Нахохлились извозчики, сердиты милиционеры, злы и задирчивы по пустякам прохожие, с завистью поглядывая на освещённые двери ресторанов и пивных. Вот где настоящий рай в эту ненастную погоду!

    Из пивной на Мясницкой улице выскочил измятый человечек и бросился к постовому милиционеру.

    — Товарищ, там хулиганы проявляют антисемитизм. Идите и арестуйте их. Я требую!

    В прокуренной пивной шумно гуляла компания подвыпивших поэтов. Они громко спорили, размахивали руками и часто употребляли слово «жид».

    Подвыпивший детина с русыми всклокоченными волосами кричал, стуча кулачищем по столику:

    — Ещё Достоевский предупреждал: «жид погубит Россию». Не читали? Так надо было читать!

    На горластую компанию с соседних столиков поглядывали с тревогой.

    Озябший милиционер подошёл к захламлённому столику и коротко предложил компании: «Пройдёмте!»

    Так началось скандальное дело «Ордена русских фашистов». Членами «Ордена» были объявлены известные поэты: Есенин, Ганин, Клычков, Орешин и другие.

    Из всех задержанных в пивной поэтов самым «фашиствующим» считался Сергей Есенин. Он уже несколько раз побывал в кровавых лапах Лубянки (всего 12 задержаний и приводов). Всякий раз его отпускали с миром, но с каждым арестом удавий глаз секретных служб становился пристальней, прилипчивей. В конце концов поэта поручили Блюмкину и ловкий Янкель сделался постоянным его спутником. Есенин в Баку — и Янкель за ним, Есенин в Тифлис — Янкель снова рядом. По неким деталям Блюмкин догадывался, что великого русского поэта готовили для какого-то слишком «громкого» политического экцесса. Персонажами его, по многим признакам, должны были стать такие фигуры, как Сталин, Ворошилов, Молотов, Киров и Чагин (журналист, друг Кирова и Есенина). Весь круг попавших в «разработку» бесспорно характеризовался подчёркнутой «русскостью», а следовательно, вполне мог сойти за «русских фашистов». Своим отточенным чутьём Янкель Блюмкин улавливал сложные ароматы «большой политики», основы которой в России заложили его кумиры Свердлов и Троцкий.

    Поручая Блюмкину Есенина, шефы ВЧК учитывали его опыт точно такой же плотной опеки Николая Гумилёва. Тогда, три года назад, Блюмкин словно приклеился к поэту, ходил за ним по пятам и беспрестанно бормотал его стихи. Гумилёв нервничал, пробовал устраивать скандалы, однако Блюмкин смиренно объяснял свою навязчивость поклонением и продолжал наизусть шпарить целыми саженями стихи обречённого поэта.

    Обрекающее внимание со стороны косоглазого чекиста Сергей Есенин воспринимал как близкое дуновение смерти. Именно Блюмкин стал мрачным персонажем поэмы «Чёрный человек».

    Задержанных в пивной поэтов обвинили не только в антисемитизме, но и в терроризме. В их планы будто бы входило взорвать здание Коминтерна, здание ЦК на Старой площади и здание Моссовета. Намечались вроде бы и убийства членов правительства. Словом, весомый набор задуманных преступлений, достаточный для расстрельного приговора.

    Следствие, к сожалению, располагало подлинными письменными доказательствами опаснейшего умонастроения русских поэтов. Алексей Ганин, близкий друг Есенина, возмущаясь невыносимым еврейским засильем в родной стране, сочинил своего рода воззвание к русскому народу. Блюмкин читал эти обличительные строки и наливался яростью. Проклятый гой! У него чесались руки поступить с автором воззвания точно так же, как с Гумилёвым. Алексей Ганин писал:

    «Наша Россия по милости пройдох и авантюристов повержена в прах и бесславие, превратилась в колонию всех паразитов и жуликов, тайно и явно распродающих наше великое достояние… Если не принять какие-то меры, то России, как государству, грозит окончательная смерть, а русскому народу — неслыханная нищета, экономическое рабство и вырождение». Любопытно, что к преступным деяниям «русских фашистов» было притянуто нелепое происшествие в Курске. Там на улицах города вдруг появился козёл, к его рогам была привязана фанерка с надписью: «Бей жидов, спасай Россию!» Козла сопровождала толпа возбуждённых обывателей. Власти разогнали любопытствующих, а козла-антисемита арестовали. Вскоре в местной газете появилось извещение: «Решением Губчека козёл расстрелян».

    Точно такая же участь ожидала и членов пресловутого «Ордена русских фашистов».

    Сергей Есенин всё ещё оставался на воле. Он метался по стране, по пятам преследуемый наглым чекистом с «лисьим» глазом.

    Уничтожение выдающихся русских поэтов Янкель Блюмкин называл «штучной работой». Таким образом он вносил свой посильный вклад в освоение завоёванной страны.

    * * *

    После Есенина в лапы Блюмкина поступили два деятеля, не имеющие ничего общего с поэзией. В своём роде это были личности международного плана, оставившие свой след в истории. Речь идёт о Сиднее Рейли и Борисе Савинкове. С этими людьми Лубянка долго вела хитроумные интриги и в конце концов сумела заманить их в СССР. При переходе границы оба были схвачены и помещены во внутреннюю тюрьму ОГПУ. Наступил безрадостный финал в бурных судьбах обоих. В предсмертной тоске как один, так и другой дрогнули и выложили следователям всё, что знали и таили. А знали оба много, чрезвычайно много. Рейли был настоящим асом британской разведки, Савинков — известным всему миру террористом. Деятельность обоих была самым тесным образом связана с судьбой России.

    Заставить арестованных дать откровенные показания — на языке чекистов называлось «расколоть». Так вот, «раскалывать» обречённых узников внутренней тюрьмы выпало Янкелю Блюмкину. По решению высокого лубянского начальства его подсадили в камеры к арестованным и он, усердно исполняя роль «наседки», сумел искусно влезть в души отчаявшихся узников и внушил им единственную надежду на спасение: полное чистосердечное признание.

    Грязная работа в камерах не вызывала у Блюмкина никакой брезгливости. Героизм, считал он, вовсе не в том, чтобы очертя голову лезть на пулемёты. Настоящий героизм — понятие настолько широкое, что включает в себя как изощрённое изучение людских натур, так и вкрадчивое, умное терпение в достижении поставленной цели.

    Работа «наседкой» значительно обогатила его в познании человеческих характеров.

    Сидней Рейли, он же Соломон Розенблюм, доводился земляком Блюмкину. Этот выходец из Одессы связал свою судьбу с секретными службами. Но вот только ли Великобритании? Блюмкин считал, что он работает на нескольких хозяев. В частности, и на американцев. Неисправимый бабник, Сидней-Соломон покорил в своё время сердце Э. Войнич, английской писательницы, автора книги «Овод». (Вниманием женщин Рейли пользовался исключительным.) Он имел звание капитана британских военно-воздушных сил, был награждён орденом «Военный крест». Однажды судьба свела его с Базилем Захаровым, чудовищно разбогатевшим на торговле оружием. Гигантские прибыли Захарова соблазнили Рейли попробовать счастья в коммерции. Он стал компаньоном некоего Мендраховича, прогорел на первом же гешефте и сделался едва ли не антисемитом.

    Искусный и опытный разведчик, Рейли знал, как зарабатывается милосердие противника. Умирать ему не хотелось. Жизнь ещё не раскрыла до конца всех своих прелестей. А тут косоглазый сокамерник так и лезет в душу описанием всяческих соблазнов на воле! Он и сам достаточно поработал в России и навсегда сохранил воспоминания о ночной жизни и Петербурга-Петрограда, и Москвы. Часто вызываемый на допросы, Рейли давал ответы на самые секретные темы. Бывалый одессит впервые назвал имя того, кто в июне 1918 года застрелил комиссара по печати Володарского, — этим боевиком был эсер Семёнов, состоявший сотрудником питерской милиции. Назвал Рейли также имена заместителя наркома иностранных дел Карахана и дочери Бонч-Бруевича Елены. Обоих ловкий агент британской разведки завербовал и заставил работать на себя. Эти люди, признался он, помогали ему заводить полезные знакомства на самых верхних этажах советской власти. Благодаря именно таким высоким связям ему удалось осуществить одну из самых своих блистательных агентурных операций (так он сам считал): он втайне организовал Добровольческую армию Московского района. Да, да, настоящую армию! Это было в дни, когда Деникин победоносно шёл на Москву. «Добровольцы» Рейли должны были встретить Деникина ударом изнутри, т. е. мятёжом, ударом в спину советской власти. Удар не состоялся, потому что Деникину не удалось взять Тулы.

    Совершенно выжатый на допросах, Рейли становился всё откровенней со своим сокамерником. Постепенно их отношения обрели фривольный тон двух жизнелюбивых одесситов. При этом окончательно сломленный британец допускал странные проговорки, из которых Блюмкин делал вывод: Рейли всё же не до конца раскалывался на допросах. Создавалось, в частности, впечатление, что он работал не на одного британского «хозяина». Своим умом Блюмкин вычислял, что настоящий шеф попавшегося разведчика сидит где-то невероятно высоко, — во всяком случае, куда выше Лондона.

    Однако эти свои невольные открытия Блюмкин оставил для себя. Он-то прекрасно знал, что ему ещё жить да жить, а вот для сокамерника, как он ни старался, песенка спета.

    Рейли расстреляли. А для его хозяев пришлось разыграть небольшой спектакль на границе с Финляндией. Там при попытке перейти пограничную речку был застрелен нарушитель, и этим нарушителем Москва объявила известного британского разведчика Сиднея Рейли.

    * * *

    Нахождение в камере с Борисом Савинковым помогло Блюмкину получить первые представления о такой международной мощной силе, как масонство.

    Борис Савинков, достигший мировой известности ещё до начала Большой войны в Европе, стал масоном лишь в 1917 году. Одно это свидетельствует, что даже таким заслуженным деятелям приходится просеиваться через предельно строгое отборочное сито.

    Попав в подвал Лубянки, Савинков хорохорился недолго. Ещё до подсадки к нему Блюмкина опытные следователи, словно при игре в преферанс, открыли свои карты с набором козырей. И арестованный боевик воочию убедился в том, что лгать, изворачиваться бесполезно.

    На отношении Блюмкина к своему «пациенту» сказалось откровение Савинкова, вырвавшееся как-то в задушевном ночном разговоре: он вдруг вспомнил, что однажды, в Париже, встретился в ресторане с Троцким и не только отбил у него женщину, но и наградил его увесистой пощёчиной. Поди же знай, посмеивался Савинков, что обстоятельства могут так перемениться! Троцкий сейчас в Кремле, а он — в подвале Лубянки. Но его ладонь, признался бывший боевик, до сих пор хранит память о прикосновении к волосатой щеке диктатора.

    Лучше бы он этого не вспоминал! Троцкий был кумиром Блюмкина. С той ночи отношение его к Савинкову изменилось.

    Оба они состояли членами одной партии: эсеров. Блюмкин знал: у Савинкова к руководству партии на протяжении всех лет сохранялось презрительное отношение, как у породистого барина к дворне. Отчаянный руководитель боевиков, он держал себя с надменным превосходством общепризнанного специалиста по террору. Партия, кстати, платила ему той же монетой…

    Блюмкину доставило истинное наслаждение не только унизить, но и буквально раздавить спесивого боевика. Он убедительно доказал ему, что за всеми вроде бы героическими подвигами «Боевой организации» постоянно находилась… царская охранка. Ну, Азеф — история известная. А Гершуни? А вся эта шустрая братия, вроде Доры Бриллиант и Мани Школьник? А братья Зильберберги и Шпайзман? Впрочем, что толковать об этом человеческом мусоре, если даже Манасевич-Мануйлов, заведующий канцелярией премьер-министра, обхаживал Савинкова по заданию охранки! Причём не только в Питере, но и в Париже, в давние-давние времена… Так что не было никакого исключительного героизма. По заданию жандармских генералов он убивал неугодных лиц и время от времени посылал на виселицу поверивших в него людей.

    Расчёт Блюмкина оказался точным: Савинков убедился, что его победоносное молодечество направлялось мудрецами из жандармского ведомства. Итог жизни получился позорный: самая настоящая «шестёрка», незначительная пешка на доске большой игры… Да, обидно!

    Окончательно добило Савинкова доказательство того, что верный, много раз проверенный сподвижник Деренталь находился на постоянной связи сначала с царской охранкой, а затем и с ВЧК. (Скорей всего, его передал Дзержинскому генерал Джунковский, последний руководитель корпуса жандармов, оказавшийся в этом же лубянском подвале.)

    Блюмкина убрали из камеры, когда выяснилось, что в дальнейшей «обработке» арестованного больше нет нужды. Сломленный Савинков вполне созрел для самых откровенных показаний.

    Покинув камеру, Блюмкин несколько раз встречался с Савинковым в кабинете следователя. Его приглашали как «специалиста по Мирбаху». Дознание касалось мятежа эсеров, начавшегося, как известно, с выстрелов в особняке германского посольства. К своему изумлению, Блюмкин узнал, что убийство графа Мирбаха (чем он втайне гордился) было всего лишь незначительной деталью в громадном «Зазеркалье» мятежа — эта сложная операция объединила усилия не одной Лубянки, но и секретных служб Антанты и Германии.

    Необычность замысла заключалась в том, что до выстрела Блюмкина Лубянка сотрудничала с Савинковым и агентами Великобритании и Франции, а после убийства Мирбаха — с немцами, с «Комиссией № 4», представлявшей воинское подразделение в полторы тысячи солдат. Блюмкин вспомнил, что накануне мятежа чекисты произвели налёт на штаб савинковской организации, помещавшийся в Молочном переулке, арестовали около ста человек, но не захватили ни Савинкова, ни полковника Перхурова, его ближайшего помощника. Савинкова в это время не было в Москве, он выехал в Вологду для встречи с послом Франции Нулансом, а полковник Перхуров уже находился в Ярославле. И Савинков, и Перхуров ощущали острую нужду в деньгах. Планы предстояли грандиозные. Заговорщики собирались взорвать несколько кораблей в Кронштадте, а также мосты вокруг Петрограда (чтобы вызвать голод и бунт рабочих). Планировался дополнительно подрыв поездов возле Нижнего Новгорода и Череповца. Сигнала к выступлению ждали боевые отряды в нескольких крупных городах Сибири и Поволжья. Англичанин Брюс Локкарт неутомимо доставлял оружие и взрывчатку. Ну и деньги, разумеется. У него на связи постоянно находились мистер Пуль из американского консульства, капитан Лоран и некие Эрлих и Анри, бывший морской офицер.

    Венцом всего замысла планировалась высадка английского десанта в Архангельске.

    В те лихорадочные дни окрепла дружба Локкарта с Савинковым. Местом их встреч чаще всего были квартира врача Винтерфельда возле Смоленского рынка и дача в Томилино.

    На всякий случай заговорщики тщательно прослеживали маршруты Ленина. Первоначальной задачей мятежа было физическое уничтожение членов Совнаркома.

    * * *

    Новое задание, полученное Блюмкиным, было необычным даже для него, привыкшего к исполнению самых диковинных поручений своего изобретательного и строгого начальства.

    Он поступил в распоряжение Глеба Бокия, лубянского руководителя из когорты самых «железных». В Петрограде Бокий работал заместителем Урицкого. После выстрела Канегиссера он заменил убитого и возглавил не только кровавую вакханалию мести в городе на Неве (в первую же ночь он расстрелял 512 заложников), но и стал главным расстрельщиком в республике Советов. Все списки жертв «красного террора» утверждены его размашистой подписью.

    Блюмкин оробел под взглядом Бокия. Лицо его поражало измождённостью (в отличие от упитанных Петерса и Лациса). Глаза были глубоки и почти безумны. Сказывалось постоянное нечеловеческое напряжение. В замкнутом мире Лубянки понятия чести считались диковинкой, здесь ничего не принималось на веру и всё подвергалось сомнению.

    В поле зрения Лубянки попал некий А. В. Барченко, сотрудник института мозга. Врач по образованию, он со студенческих лет заинтересовался явлениями мира нематериального, неосязаемого. Занимаясь изучением высшей нервной деятельности человека, Барченко подал идею существования в природе «невидимых мозговых волн». На Лубянке идея понравилась, её обсудили со всех сторон. Наклёвывалась возможность научиться читать мысли на расстоянии. Перспективы открывались самые завлекательные!

    Блюмкин впервые услышал о таком явлении, как телепатия, и о первых опытах Барченко по передаче мыслей на расстоянии.

    Барченко был прямо-таки помешан на Тибете, уверяя, что именно там находится настоящий духовный центр нашей планеты.

    Проникновение в загадочную Шамбалу откроет возможность разгадать секрет неведомых таинственных сил, управляющих миром.

    31 июля 1925 года Барченко и Блюмкин побывали на приёме у наркома иностранных дел Чичерина. Экспедиция на Тибет показалась наркому подозрительной. Он внимательно приглядывался к лихорадочной жестикуляции Барченко. Проводив посетителей, он позвонил своему хорошему знакомцу Трилиссеру. Тот неожиданно вскипел и назвал Бокия «негодяем». На следующий день Трилиссер вызвал Блюмкина и они вдвоём направились к Ягоде, заместителю Дзержинского. События принимали такой оборот, что Блюмкин испугался. Он чувствовал, что вокруг затеи с экспедицией кипит начальственная интрига, в которой замешаны какие-то слишком высокие интересы.

    В итоге экспедиция сорвалась: визы в Тибет получить не удалось.

    Тем не менее Бокий приказал Блюмкину отправляться в Тибет одному. Стало известно, что к поискам таинственной Шамбалы готовится американская экспедиция под руководством русского художника Н. К. Рериха. Блюмкин должен был присоединиться к ней.

    В конце лета Янкель Блюмкин уехал в Монголию.

    На Восток он попал впервые. Его покорили огромные пространства, о которых и не догадывается житель перенаселённых центральных губерний России, красота нетронутой человеком природы и удивительный колорит местного населения, его одежды, нравы, обычаи, культура и религия. Он помнил, что именно здесь, в монгольском аймаке, увидел свет великий потрясатель Вселенной Чингисхан.

    Блюмкин обзавёлся одеждой странствующего ламы и покинул Ургу. Где-то в конце сентября он издали увидел пыль на степной дороге. Это двигался солидный караван экспедиции Рериха. Лама, каких бродило много по степям, присоединился к едущим и бредущим.

    * * *

    Личность художника Н. К. Рериха до наших дней окружена ореолом загадочности, таинственности. Он прожил за границей почти всю жизнь и прославился не столько живописными полотнами, сколько своей так и не объяснённой до конца привязанностью к Индии. При этом его чрезвычайно интересовал как раз Тибет. Не совсем понятны и его отношения с советской властью. Как известно, они никак не складывались, да так и не сложились.

    Экспедиция Рериха была оснащена прекрасно. Американцы не поскупились. Единственное, что угнетало путешественников, — страх. О Тибете рассказывали разнообразные ужасы. Чтобы преодолеть весь путь до конечной цели, требовалось покорить не менее тридцати высокогорных перевалов. Эти перевалы будто бы настолько ужасны, что вьючные животные отказывались идти, а люди седели.

    Блюмкин-лама некоторое время не вызывал никаких подозрений. Подвела его привычка разговаривать во сне (понятное дело — по-русски). Узнав об этом, Рерих пригласил навязавшегося ламу для беседы. Блюмкин решил не запираться. Тотчас выяснилось, что художник страшно рад такому неожиданному стечению обстоятельств. Он стал даже заискивать перед чекистом. Речь руководителя экспедиции приняла горячечный характер, он не справлялся с напором мыслей. Блюмкин узнал, что в загадочный Тибет стремился сам Александр Македонский! Сейчас считается, что именно такое жгучее внимание к Востоку и стало причиной ранней смерти полководца — будто бы вмешались какие-то загадочные высшие силы… Тут же выяснилось, что из современных деятелей Рерих почитает барона Унгерна, мечтавшего, как известно, о «жёлтых поводьях Чингисхана», и, как это ни странно, Ленина. Художник уверял, что Вождь революции являлся носителем магической ауры и с полным правом мог считаться махатмой.

    «Тоже чокнутый», — печально заключил Блюмкин, выслушав лихорадочную речь художника.

    О том, как закончил путешествие Блюмкин, ничего достоверно не известно. Вместе с экспедицией он достиг перевала Дангла. Действительно, и людям, и животным предстояли испытания жестокие. А впереди, по рассказам проводников, ожидали ещё 34 таких же перевала. Не то устрашившись трудностей, не то добившись от Рериха обещания непременно побывать в Москве, Блюмкин повернул назад. Забегая вперёд, скажем, что Н. К. Рерих на самом деле приехал в СССР в 1926 году.

    Скорей всего, именно в такой своеобразной «вербовке» художника и заключалось особое задание Бокия, которое Блюмкину и удалось исполнить. Следовательно, подвергать себя трудностям дальнейшего пути он посчитал излишним.

    * * *

    Блюмкин недаром опасался зависти товарищей. Его стали ненавидеть. Тёмный человек, ловкач, любимчик самого высокого начальства! Ему не поздоровилось бы при первой же чистке, однако и Бокий, и Трилиссер не дали его в обиду.

    Время, когда Блюмкин возвратился из Монголии, выдалось бурным. Переступил все мыслимые границы неповиновения и фрондёрства Зиновьев — и его с треском сняли, заменив Кировым. Много надежд возлагалось на путч Троцкого — и снова неудача. Развенчанного кумира Блюмкина сначала сослали в Алма-Ату, а затем выкинули в Турцию.

    Туда же, в Турцию, отправился и Блюмкин, став резидентом советской разведки.

    По паспорту на имя Якуба Султан-заде «лисий глаз» открыл лавку антиквара. Торговал он старинными хасидскими рукописями из хранилищ библиотеки им. Ленина. Торговля пошла бойко. Блюмкин писал на Лубянку, поторапливая с присылкой свежего товара, и указывал, что желательны сокровища Эрмитажа.

    Само собой, резидент установил тесные связи со своим кумиром. Сын Троцкого, Лев Седов, стал частым гостем в антикварной лавке удачливого торговца. Время от времени он приводил Блюмкина к отцу. Троцкий, жестоко разгромленный в России, не падал духом. Он был уверен, что большевики не справятся с трудностями государственного управления и сами призовут его во власть.

    Осенью 1929 года Блюмкина неожиданно вызвали в Москву.

    На прощальном свидании Троцкий настроился на деловой лад. Он устремил на Блюмкина долгий взгляд, как бы оценивая его надежность для предстоящих дел. Для передачи в Москву у него были приготовлены две книги. Там, на условленных страницах, он написал конспиративными чернилами свои инструкции. Книги следовало передать снохе Анне Самойловне, жене Льва Седова… Внезапно Троцкий встал, прошёлся по кабинету и вдруг положил на плечо Блюмкину руку — жест доверия старшего товарища. Он заговорил о том, что ОГПУ не спускает с него глаз. Ждать хорошего от этих «товарищей» не приходится. Блюмкину поручалось разузнать о тех мерах, которые вынашивают его недруги в СССР. И постараться сообщить ему сюда, в Турцию… Затем он сообщил о серии арестов, случившихся в Москве. Что скрывается за ними? Кто взят? Ничего об этом Троцкий не знает. А знать необходимо!.. В связи с этим следовало установить, почему не подаёт о себе вестей Ефим Дрейцер. Надо бы Блюмкину с ним встретиться, ну а если встреча по какой-либо причине невозможна, то хотя бы поподробней разузнать о нём и сообщить.

    В заключение Троцкий попросил своего агента раздобыть побольше разнообразных сведений о советских военных атташе в посольствах европейских стран. Сейчас, в свете того, что предстоит, это очень и очень важно.

    У Блюмкина бешено заколотилось сердце. От слов кумира на него повеяло обещанием надвигавшейся борьбы. Приближаются, как видно, золотые денёчки! Он воодушевился. Троцкий покорял его своей уверенной деловитостью. Какой великий человек! Как широки его горизонты! Вот это настоящий вождь!

    В Москве стояла слякотная осень. Блюмкин дал знать о своём приезде Лизе Розенцвайг-Горской. Девушка, тоже чекистка, тотчас примчалась в знакомую квартиру на Арбате. Он попросил. ее найти Арона Яковлевича Пломпера, заместителя директора Еврейского театра. Телефон Пломпера не отвечал, квартира на замке. Поменялся, что ли? Уехал? Лиза сообщила, что в Москве идут аресты. Установилось правило не ночевать дома, а уходить к знакомым и друзьям.

    На следующий день его принял Трилиссер. Низкая настольная лампа оставляла лицо начальника в тени. Трилиссер выглядел нехорошо. Разговор вышел коротким. Давний опекун посоветовал Блюмкину исчезнуть из Москвы. Блюмкин растерялся. Ему предстояли обязательные встречи с Радеком, Дерибасом и Сосновским. Об этом просил его Троцкий. Увидев, что Блюмкин колеблется, Трилиссер настоятельно произнёс, что исчезнуть следует поскорее.

    Сознание острой опасности ударило в руки и ноги. Если уж настаивает такой человек… Но не может же он не выполнить указаний Троцкого!

    Несколько дней Блюмкин провёл в лихорадочной спешке. Отыскался, наконец, Пломпер — он находился на нелегальном положении и ночевал у знакомых. Блюмкин не смог встретиться с Анной Самойловной и передал книги Радеку. Он переговорил с Иваном Смирновым, со Смилгой, заглянул к поэту Городецкому.

    Однажды он заметил за собою слежку. Его «пасли». Прав был Трилиссер: из Москвы следовало убегать. В три часа ночи он в панике вломился в квартиру Р. Идельсон, жены художника Фалька. Поздний гость был перепуган, его «лисий глаз» косил сильней обычного. Он попросил хозяйку дома обменять сто долларов на советские деньги, сбрил усы и остригся. Поколебавшись, он снял телефонную трубку и позвонил Трилиссеру и Лизе. С Трилиссером разговора не получилось, Лиза спросила, где он находится, сказав, что беспокоится за него. Он пообещал скоро приехать.

    В это время на Лубянке изучали два оперативных донесения. Одно поступило от В. Левина, сотрудника журнала «Чудак» (он находился в квартире Идельсон, когда туда вломился Блюмкин). Второе донесение принадлежало… Лизе. Все эти дни она внимательно наблюдала за метаниями своего любовника по осенней Москве. Лиза обратила внимание на портфель Блюмкина, набитый долларами, и предупредила, что «объект» собирается улизнуть в Ростов.

    Ордер на арест Блюмкина подписал Ягода.

    В тот же день, когда Блюмкин оказался в хорошо знакомом подвале Лубянки, в Турцию, Троцкому, ушло сообщение некоего Рабиновича, незаметного сотрудника ОГПУ. Троцкий попытался помочь своему агенту, замыслив организацию кампании, подобной защите Сакко и Ванцетти. Ничего не получилось: международная общественность никак не отреагировала на провал «лисьего глаза».

    * * *

    19 октября в кабинете Агранова состоялся первый допрос заигравшегося чекиста. Блюмкин откровенничал с усердием. Его показания заняли 35 страниц на машинке. По ходу признаний он сильно «заложил» не только Троцкого, но и Бокия с Трилиссером.

    3 ноября состоялся суд. Судьбу чекиста решали свои: заседала коллегия ОГПУ. Трилиссер лез из кожи, чтобы спасти Блюмкина от расстрела. Но заседание вёл Агранов, и у него, как говорится, оказался козырь старше. Понимая, что шансы на спасение ничтожны, Блюмкин зачем-то попросил устроить ему очную ставку с Маяковским и Кольцовым. Кроме того, он несколько раз повторил, что был перед товарищами предельно чистосердечен…

    В тот же вечер его расстреляли.

    Этот человек по своим многолетним занятиям и накопившимся знаниям секретнейших дел был просто обречён на исчезновение.

    А что за зеркалом?

    Материалы, которые стал теперь притаскивать в своей серой папочке Ежов, касались Коминтерна. В сталинской памяти мгновенно ожил давнишний разговор со Свердловым, когда тот, самый главный человек в Республике Советов, явился вдруг за ним в Царицын и увёз его в своём поезде в Москву. Октябрь 1918 года… Почти 20 лет назад…

    Коммунистический Интернационал (Коминтерн) был организацией масштабной, его влияние распространялось на всю беспокойную в те дни планету. Старинная Москва стала всего лишь первой завоёванной столицей. Глаза новых хозяев, разжигавших пламя мирового революционного пожара, жадно устремлялись и на Запад, и на Восток.

    Подготовка революций — дело разорительное. При изобилии горячих отчаянных голов обязательно необходимы огромнейшие деньги. Россия, тысячелетняя империя, одна из богатейших стран под солнцем, стала изобильным резервуаром средств для осуществления дерзких планов преобразователей порядков на планете.

    Революционерам повезло — сокровища России оказались неисчерпаемы.

    Ленин нетерпеливо требовал поторопиться с овладением Крымом, чтобы освободить руки для братской помощи революционерам Запада. Главком Красной Армии И. Вацетис отдал приказ на прорыв в Европу. Первая Украинская армия нацеливалась на Венгрию, Третья Украинская армия — на Бессарабию. В Одессе и Киеве спешно формировалась Первая интернациональная советская стрелковая дивизия (контингент бойцов — румыны, болгары, чехословаки и югославы).

    23 июля 1920 года в разгар боёв за Львов и Варшаву в штаб Юго-Западного фронта на имя Сталина пришла срочная шифровка Ленина:

    «Положение в Коминтерне превосходное. Зиновьев, Бухарин, а также и я думаем, что следовало бы поощрить революцию в Италии. Моё личное мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а, может, также Чехию и Румынию. Сообщите ваше подробное заключение».

    В Австрию, в Вену, срочно выехал Бела Кун с огромными деньгами.

    Тухачевский, командующий войсками Западного фронта, подписал приказ, который заканчивался призывом:

    «Даёшь Варшаву! Даёшь Берлин!»

    В Москве в Бутырской тюрьме стали спешно сортировать арестованных анархистов, отбирая «кадры для загранработы в Италии».

    Надежды на мировой пожар не пропали даже после сокрушительного поражения под Варшавой, даже после краха мятежей в Венгрии, Германии, Словакии, Эстонии. Костёр революции, устрашающе полыхнув, чадил и затихал. Европе удалось отбить натиск из Москвы. Однако заправилы Коминтерна не хотели и слышать о крушении своих планов. Ими владела неизбывная надежда на «перманентное» развитие великой революции.

    Ячейки Коминтерна в других странах назывались «опорными пунктами». Действовали они нелегально, работали там люди, сменившие не только фамилии, но и обличья. Многие из них были в числе пассажиров «ленинского вагона» и «парохода Троцкого». Они владели искусством подпольной деятельности и бегло болтали на двух-трёх языках. От них в Москву регулярно поступали подробные отчёты о проделанной работе, о достигнутых успехах.

    Жалобы на произвольное расходование средств, отпускаемых на революцию, поступали постоянно. Находиться у такой воды и не замочить рук… Под липовые отчёты громаднейшие деньги попросту транжирились. Ещё Ленин гневно говорил о «безобразиях и отвратительных злоупотреблениях».

    Зиновьев, много лет возглавлявший эту гигантскую международную организацию, самодержавно охранял её от малейшего контроля.

    У Коминтерна с самого начала был такой недосягаемо высокий статус, что даже ВКП(б) со своим Политбюро считалась всего лишь его ячейкой, влиятельной, но не руководящей. Вся полнота власти принадлежала Исполкому Коминтерна (ИККИ), который избирался на Конгрессах. Формально любые решения ИККИ считались обязательными для ВКП(б). Ведь речь шла о единой мировой организации, в которой компартия СССР выделялась только тем, что ей удалось осуществить свою задачу на территории царской России.

    Настырнейший Ежов, сломив Зиновьева, залез в самые глухие дебри Коминтерна. За все годы бурной деятельности этой организации, наглухо изолированной от повседневной трудной жизни советского народа, маленький нарком был первым посторонним человеком. От всего, что творилось в этой таинственной «конторе», у него вылезли на лоб глаза. Вот где была лавочка! Вот где царила самая барабанная демагогия! Вот где процветало самое бессовестное воровство!

    Ежов с его неукротимым юдофобством нашёл в завалах Коминтерна богатейшую поживу. В этой организации, целиком предназначенной для работы в зарубежье, русским духом не пахло совершенно.

    Самый крупный опорный пункт Коминтерна находился в центре Европы, в Берлине. Возглавлял его некий Янкель Рейх (подпольная кличка: «товарищ Томас»). Перед назначением в Берлин он прошёл собеседование с Зиновьевым, Бухариным и Радеком. Затем его принял Ленин. Напутствуя отобранного назначенца, вождь революции приказал ему взять с собой как можно больше денег и не скупиться на расходы.

    Валютные запасы Республики Советов в те годы были невелики. Посланцы Коминтерна отправлялись за границу, отягощённые всевозможными драгоценностями, а также произведениями искусства, конфискованными у буржуев. Уже функционировал Гохран — загадочное учреждение, куда свозились все сокровища, обнаруженные во время ночных внезапных обысков. Ведали Гохраном два Янкеля: Юровский и Ганецкий-Фюрстенберг, многолетний агент Парвуса, сумевший стать ближайшим сподвижником Ленина.

    Янкель Ганецкий встретил Янкеля Рейха и повёл его в кладовые. Он сказал, что Ильич уже звонил и просил снабдить «товарища в Берлин» как положено. К сожалению, наличными он может выдать только миллион марками Германии и Швеции, остальное придётся выручать продажей драгоценностей в антикварных магазинах.

    В кладовых у Рейха разбежались глаза. Огромные комнаты были завалены до потолка.

    У Рейха был с собой небольшой чемодан. Он порассматривал изделия из золота и серебра, окинул взглядом прислонённые к стенам картины и остановился у драгоценных камней, сваленных прямо на полу.

    — Берите, берите, — поощрил его Ганецкий.

    Набив чемодан бриллиантами, Янкель Рейх отправился в Берлин работать на мировую революцию.

    Революции Рейх не устроил не только в мире, но даже в Германии. Зато собственное существование обставил с немыслимой роскошью (обзавёлся, к примеру, даже двумя самолётами). Несколько раз он прилетал в Москву и, пополнив запас драгоценностей, снова улетал.

    * * *

    Чем призрачней становились надежды на мировой пожар, тем настойчивей проявляли свою изобретательность устроители этого катаклизма. Расходы Коминтерна возрастали год от года. Уже действовали Профинтерн, Сельхозинтерн, Спортинтерн и прочие международные организации. Заработала специальная Финансовая комиссия Политбюро, возник секретнейший Франкфуртский фонд, появился постоянный «Второй текущий счёт» в Госбанке, откуда уходили громаднейшие средства на финансирование мифической «Восьмой базы физкультурников из Спортинтерна».

    Словом, черпали кто хотел и на что хотел, причём брали столько, сколько влезет в горсть.

    Ни учёта, ни контроля за расходованием денег при этом не существовало совершенно, — из боязни оскорбить честь и достоинство пламенных революционеров.

    В конце концов Янкель Рейх обратил на себя внимание своими непомерными и бессмысленными тратами. Его вызвали в Москву. Он спесиво заартачился, затем сообразил, что ссориться ему не с руки. Последовало тщательное расследование (все мятежи в Германии позорно провалились). Открылось самое неприглядное: Янкель Рейх даже не имел партийного билета, т. е. оказался обыкновенным проходимцем. Что же — карательный расстрел? (Тогда безжалостно казнили за мельчайшие прегрешения.) Ничуть не бывало! Радек бросился к Зиновьеву, тот — к Дзержинскому и нахальный прохиндей был спасён (скончался он в 1956 году в США, прожив жизнь в довольстве и достатке).

    * * *

    А страна возводила Днепрогэс, Магнитку, прокладывала Турксиб.

    В газетах тех лет печатались фотоснимки: косматый верблюд, нюхающий рельсу в казахской степи, чёрное скопище рабочих землянок у подножия горы Магнитной, хоровод девушек, укладчиц бетона в тело днепровской плотины: взявшись за руки, они босыми ногами утрамбовывают вязкую массу бетона (на приобретение современных вибраторов не хватало средств)…

    Ежов, готовясь к докладам в сталинском кабинете, собирал и отбирал наиболее возмутительные факты растранжиривания народных денег.

    Пассажиры «ленинского вагона» и «парохода Троцкого» устроили себе райскую жизнь. А всех трудов было — составить липовый отчёт да покрасоваться на трибуне Конгресса.

    Работа в Коминтерне гарантировала постоянную занятость и необыкновенно высокий жизненный уровень. На такие большие деньги, как мухи на сладость, слетались орды авантюристов. Анжелика Балабанова многие годы была любовницей фашистского диктатора Муссолини. Половая психопатка, она была вдвое старше своего избранника. В революции охотно устремляются всевозможные ущербные люди. Их привлекает вседозволенность. Балабанова нашла в Москве утоление своих болезненных страстей. Одно время она работала в секретариате Коминтерна. В её столе скопилось несколько записочек Ленина с настойчивыми просьбами не жалеть денег, не скупиться на расходы.

    В канун разгрома Красной Армии под Варшавой Зиновьев и Бела Кун отправились в Баку на съезд народов Востока. На текущие расходы они взяли сто тысяч золотых рублей (так сказать, командировочные).

    * * *

    Помощник Генерального секретаря Поскрёбышев доложил, что настойчиво добивается приёма Надежда Константиновна Крупская. Звонки один за другим… Иосиф Виссарионович поморщился. Много лет эта старая женщина носит в своей душе жгучую ненависть лично к нему, когда-то «чудесному грузину». Все годы она с ними против него. Сколько раз входила в «блоки», подписывала всевозможные «платформы», выступала с самых высоких трибун, эксплуатируя имя своего давно скончавшегося мужа. Опять, скорей всего, явится плакальщицей и защитницей. Кого на этот раз?

    И ведь не откажешь! Великая вдова…

    Не понимает она, что ли, что её попросту используют без всякого зазрения совести?

    Иосиф Виссарионович не ошибся. Речь шла о Пятницком-Таршисе, одном из крупных деятелей Коминтерна. Назначенный в эту организацию самим Лениным, он ведал там наиболее деликатными делами: денежными и агентурными.

    * * *

    Расчисткой Коминтерна занимался Третий отдел Первого управления НКВД. Всю сложную работу курировал заместитель наркома В. М. Курский. Оперативные и следственные мероприятия осуществлялись сотрудниками Одиннадцатого отделения: капитан Л. Полячек, лейтенанты А. Лангфанг и Д. Шварцман.

    На этот раз с Лубянки в Кремль был вызван М. Фриновский, один из заместителей Ежова.

    Статный военный с несколькими ромбами в петлицах, Фриновский докладывал стоя и навытяжку. Изредка он заглядывал в папку с приготовленными документами. Сталин ходил возле рабочего стола, хмуро глядя под ноги. Он представлял, какой паникой охвачен Коминтерн. Лубянка разворошила настоящее осиное гнездо.

    Пятаицкий-Таршис, докладывал Фриновский, не арестован, а лишь допрашивается. Обличающих материалов много, очень много. Следствие располагает показаниями самых близких друзей и сотрудников Пятницкого. Неделю назад, 28 июня, взят под стражу Бела Кун. На первых же допросах, зарабатывая прощение, он самым подробным образом «осветил» тайную деятельность не слишком законспирированной организации и назвал длинный ряд имён: Эберлейн, Каролъский, Крепе, Смолянский, Миф, Шваб, Райман, Меринг, Глезер, Гринберг, Мертенс, Питерман, Линдерут, Чернин, Бойземахер, Мадьяр, Вуйович, Идельсон, Гролъман. Руководителями организации названы Пятницкий-Таршис, Кнорин и Абрамов-Миров. Понемногу осуществлялся тайный план — создать ячейки IV Интернационала (организации Троцкого) в структуре Коминтерна. Установлено также, что заговорщики имеют связь с немецкими военными (генералы Гаммерштейн и Шлейхер).

    Сталин, демонстрируя свою феноменальную память, спросил о Георгии Алиханове, начальнике отдела кадров Коминтерна (отец Елены Боннер, жены академика Сахарова). От Алиханова в органы поступило несколько разоблачительных писем. Следствие вначале опиралось на его сигналы.

    «Пауки в банке» — так охарактеризовал Фриновский теперешнюю обстановку в растревоженном аппарате Коминтерна. Письма-сигналы Алиханова облегчили работу НКВД. Однако на первых же допросах выявился неприглядный облик самого «сигнальщика»: Алиханов арестован и допрашивается.

    О Пятницком-Таршисе, одном из руководителей организации троцкистов, Фриновский заявил: уличающих показаний вполне достаточно для визы (на арест).

    Отпустив докладчика, Иосиф Виссарионович с удручённым видом размышлял о назойливых хлопотах Крупской. Он знал о никудышном состоянии её здоровья. И всё же никак не унимается! Не может себе представить «старых гвардейцев» мужа в роли предателей-перерожденцев.

    Он распорядился подготовить очную ставку Пятницкого-Таршиса с кем-нибудь из его ближайших помощников, уже водворённых на Лубянку. Пусть вдова Ленина приедёт и послушает собственными ушами!

    * * *

    В Коминтерне кипела напряжённейшая свара. Троцкисты стремились всеми силами спихнуть Георгия Димитрова и посадить на его место своего человека. За главное кресло дрались двое: Пятницкий и Мануильский. Мало-помалу положение Мануильского становилось предпочтительней. После того, как в Германии к власти пришёл Гитлер, Франция в планах Коминтерна выходила на передний план (Пятницкий считался специалистом по Германии).

    Георгий Димитров, выиграв судебный процесс в Берлине, пользовался колоссальной популярностью. Он приехал в Москву в ореоле непримиримого борца с коричневой чумой фашизма. В его лице Сталин обрёл верного сторонника в выкорчёвывании корней проклятого троцкизма.

    Троцкий к тому времени окончательно связал свой IV Интернационал с германскими секретными службами. Георгий Димитров, встречаясь со Сталиным, подолгу рассуждал о потаённых планах затаившихся фашистских прихвостней и одобрительно отзывался о целеустремленной деятельности Ежова. Недавно НКВД прямо на Конгрессе Коминтерна арестовал трёх делегатов из далёкой Палестины. Все трое оказались матёрыми сионистами. Один из них, пекарь из городишка Яффы, был завербован ещё Янкелем Блюмкиным.

    Первые открытые процессы в Колонном зале позволили ухватить множество ниточек о тайных намерениях врагов советской власти. На одной из встреч Сталин говорил Димитрову:

    — Они обещали немцам Украину, полякам Белоруссию, японцам Приморье. Им ничего не жалко! И они очень надеялись, что Гитлер нападёт на нас. Мы всё это, конечно, знали. Но не торопились. Хотелось побольше доказательств, фактов… Рисковали? Нет, не думаю. Правда, они, вроде бы, готовили акцию в июне. Но я знал и был уверен: не решатся, побоятся. Они же трусы… Но всё же кое-что открылось неприятное. Кое-что мы прохлопали. Это — большой урок для нас!

    Иосиф Виссарионович имел в виду доказательства того, что троцкисты в Коминтерне регулярно финансировали Троцкого. В обстановке полнейшей безотчётности сделать это было совсем нетрудно. Сталин пришёл в ярость. Поэтому заступничество Крупской легло на старые дрожжи. Моментально вспомнились «два Льва», увивавшиеся возле жены умиравшего Вождя: Лёвушка Троцкий и Лёвушка Каменев…

    * * *

    В эти дни Ежов был с головою занят подготовкой процесса Бухарина.

    Этот пакостник тоже, наконец-то, оказался в «ежовых рукавицах». Он долго ловчил, удачно прятался за спинами подельников и, напрягая силы, всячески приближал «День X». Возмездие наступало неотвратимо. В последний миг, стараясь разжать мёртвую хватку маленького наркома, «любимец партии» Бухарин сделал отчаянный ход: он объявил голодовку. За ним ухаживали молоденькая жена (Анна Ларина-Лурье) и старенькая, вконец опустившаяся М. И. Ульянова, Маняша, сестра Ленина. Маняша наставляла хорошенькую Анечку потихонечку подкармливать Николая Ивановича. Только следовало быть осторожной, чтобы об этом никто больше не знал…

    Доказательства бухаринской вины были неопровержимы. Заговорщики, оказавшись на тюремных нарах, спасали свои жизни и «раскалывались» до самого донышка души. Все хотели жить, все придерживались извечного уголовного принципа: «Умри ты сегодня, а я завтра». Следователи не успевали записывать. Лубянка работала сутки напролёт.

    Тем временем сам Пятницкий-Таршис названивал в приёмную Ежова. Он требовал очных ставок с арестованными сотрудниками аппарата Коминтерна. С ним разговаривал Фриновский. Не говоря ни слова о сталинском поручении, он пригласил Пятницкого к себе на Лубянку.

    В 9 часов вечера Пятницкий получил пропуск и поднялся на пятый этаж. Всей процедурой очной ставки руководил Курский. Подтянутый лейтенант Лангфанг вёл протокол.

    Из внутренней тюрьмы доставили Белу Куна, Кнорина и Абрамова-Мирова. Это были самые ближайшие сотрудники, товарищи по долголетней совместной работе. Требуя свидания с арестованными, Пятницкий надеялся, что товарищи проявят стойкость «пламенных революционеров» и не выдадут того, что уже сделано и что предстоит осуществить. Поэтому он так хорохорился. Кроме того, ему хотелось ободрить соратников, вдохнуть в них уверенность в близкое спасение. Не надо вешать головы! Надежды и намерения Пятницкого рухнули в первые же мгновения, едва арестованных ввели в просторный кабинет заместителя наркома. Все трое выглядели подавленными. Их обличающие показания быстро сбили с Пятницкого спесь. Он потух, плечи его опустились. Домой он добрался в 3 часа ночи. На тревожный взгляд жены он лишь махнул рукой и проговорил:

    — Очень плохо, Юля…

    Он не сказал жене, что ему дали две недели для оправдания.

    * * *

    Смерть Ленина значительно ослабила позиции троцкистов. Пусть полумёртвый, но живой, потерявший способность говорить и двигаться. Вождь партии большевиков с помощью своего женского окружения оказывал громадную поддержку как самому Лёвушке Троцкому, так и Лёвушке Каменеву с Гришей Зиновьевым (именно так, по именам и ласково, имела обыкновение называть их Крупская, привыкнув к этому за годы долгой эмигрантской жизни). После смерти Вождь принадлежал уже не их компании, а всей Партии. Своей клятвой у гроба Ленина Генеральный секретарь всё расставил по своим местам. Фигура мёртвого Вождя в руках Сталина превратилась в мощное оружие борьбы.

    Обратить внимание на деятельность Коминтерна Сталина заставили несколько причин. Прежде всего, Исполком Коминтерна всё ощутимей норовил подмять под себя ВКП(б), сделавшись и для неё единственным директивным органом.

    К тому времени, когда Иосиф Виссарионович решил узнать, куда же, чёрт возьми, утекают такие немыслимые суммы, на что они расходуются, каковы итоги столь безумных трат, Коминтерн представлял чудовищно разбухшую организацию.

    На первом Конгрессе, состоявшемся весной 1919 года, присутствовало всего два десятка человек. Но едва весть о московской затее полетела по землям и весям планеты, в столицу советской России хлынули потоки всякого рода «борцов» и «реформаторов». От Коминтерна, как головной организации, стали отпочковываться самые разнообразные структуры, имеющие зачастую вполне самостоятельное значение. Вот приблизительный перечень самых главных:

    Коммунистический интернационал молодёжи — КИМ.

    Красный интернационал профсоюзов — Профинтерн.

    Международная организация помощи борцам революции — МОПР.

    Международная организация рабочей помощи — Межрабпом.

    Крестьянский интернационал — Крестинтерн.

    Красный спортивный интернационал — Спортинтерн.

    Лига борьбы против империализма, колониального угнетения и за национальную независимость.

    Международное объединение революционных писателей — МОРП.

    Международное объединение революционных театров — МОРТ.

    Международный комитет друзей СССР.

    Интернационал свободомыслящих пролетариев.

    Международное объединение бывших участников войны.

    Интернационал квартиронанимателей.

    Международный комитет действий против военной опасности и фашизма.

    Всемирный комитет борьбы за мир.

    Антифашистский центральный комитет.

    Международный комитет борьбы против войны и фашизма.

    Международный женский комитет борьбы против войны и фашизма.

    Международный комитет пропаганды.

    Тихоокеанский секретариат профсоюзов.

    Латино-американская конфедерация труда.

    Интернационал работников просвещения.

    Интернационал моряков и портовых рабочих.

    Тысячи и тысячи ловкого пронырливого люда, толпящегося у денежных касс и у закрытых распределителей пайков. Как номенклатура высшего разряда, они привыкли к жирной и обильной пище, обрели вкус к роскошной жизни на западный манер.

    Для подготовки руководящих кадров Коминтерн располагал рядом закрытых учебных заведений:

    Международная Ленинская школа.

    Коммунистический университет национальных меньшинств Запада (с филиалом в Ленинграде).

    Коммунистический университет трудящихся Востока (с филиалами в Ташкенте, Баку и Иркутске).

    Коммунистический университет трудящихся китайцев.

    Кроме того функционировала совершенно секретная школа в Баковке, под Москвой, где готовились специалисты диверсионного профиля. Существовали также три секретные базы в Подлипках, Ростокине и Пушкине. В глубоких недрах Коминтерна копошились сотни оперативных работников, легальных и нелегальных, курьеров, шифровальщиков, радистов, специалистов по изготовлению фальшивых документов.

    Ничего удивительного, что прошедшие выучку и закалку коминтерновцы стали смешиваться с проверенными кадрами Иностранного отдела ОГПУ (ИНО) и Главного разведывательного управления Генштаба (ГРУ). Закордонная разведка стала одной из главных задач Коммунистического Интернационала. Этим, в основном, занимался Отдел международных связей (ОМС), самая главная и самая тайная структура Коминтерна. ОМС — настоящая нервная система всемирного коммунистического движения. Во главе этого важнейшего отдела стояли обыкновенно самые надёжные, самые проверенные люди.

    Так сложилось, что вся громада Коминтерна существовала совершенно отчуждённо от проблем страны, давшей приют главному штабу этой организации и снабжавшей её средствами без всяких ограничений. Трудящиеся СССР рвали себе жилы, претворяя планы пятилеток, мирились с нищетой, голодом, лишениями. Коминтерн об этом не хотел и слышать. Он жил наособицу, увлечённый одной заветной целью: мировая революция.

    Всё могут короли

    Дождь шёл так сильно, что свиньи стали чистыми, а люди грязными.

    (Из школьного сочинения)

    Гитлер не был основателем партии национал-социалистов. Он имел билет № 7.

    Фигура фюрера, как и всего государственного образования под названием «Третий рейх», возникла на почве жгучего национального унижения немцев и гигантских денег, закачанных в германскую промышленность. Растёрзанная решениями Версальской конференции, Германия отчаянно голодала и наливалась мстительной яростью. Котёл национального возмущения грозил взрывом неслыханной силы. Для обуздания этой разрушительной стихии и направления её в определённое русло и была создана партия нацистов. Гитлер стал её главой в итоге сложных политических манипуляций.

    Ангажированность немцев в интересах неких тайных сил видна хотя бы по тому, что грабили и унижали Германию западные страны, а месть её была направлена строго на Восток, на СССР.

    Гитлер, неплохой оратор и выдающийся демагог, умело растравил обиды оголодавшего немецкого обывателя. Население Германии, ослеплённое животными инстинктами, превратилось в послушное стадо. Это стадо искало виновников своих неслыханных страданий. Фюрер указал на них: жиды и коммунисты. После чего величественно вскинул руку и простёр её в сторону СССР. Там, уверял он, находится смертельная угроза для немецкого народа: режим «жидо-большевиков». Отыскав таким образом «козлов отпущения», Гитлер ступил на путь Наполеона.

    Судьба и Третьего рейха, и самого фюрера описана многократно. К сожалению, слишком скудно освещены те мощные усилия, с помощью которых в центре Европы вдруг вспучилась страшная слепая сила, собравшая элиту выродков и воплотившая тоталитаризм крокодила. А знать это необходимо.

    Во всей истории германского нацизма отчётливо видна целенаправленная заданность. Так силу пара, скопившегося в котле, направляют на колесо. Мстительную ярость немцев направили на большевиков и на Россию.

    Сам Гитлер, жалкий бомж из Вены, вдруг почему-то завоевал симпатии Бехштейна, владельца крупной фабрики по изготовлению роялей. Затем на Гитлера обратил свой ласковый взор издатель Ханфштенгль. А милости ещё одного издателя, Брукмана, простерлись до того, что он раскошелился и купил для нацистской партии захудалую газетенку «Фёлькишер Беобахтер». Этот дождь благодеяний вдруг посыпался на Гитлера из «тучи», имевшей американское происхождение. Жёны и Бехштейна, и Ханфштенгля были еврейками из США, а издатель Брукман, покупая газету, открыто расплатился не марками, а долларами. Позднее сын Ханфштенгля Эрнст по кличке Пугци займёт пост начальника отдела печати в нацистской партии. А жена Бехштейна, Елена, получит почётное звание «подруги-матери» Третьего рейха.

    * * *

    Итак, первые американские источники германского нацизма.

    В этом отношении необыкновенно познавательно оглянуться на события истории.

    Общеизвестно, как происходило освоение Североамериканского материка: поголовное уничтожение индейцев и бесчеловечная эксплуатация чернокожих рабов. Любопытно при этом, как стремительно растёт среди американцев количество иудеев. Если в 1897 году их было 986 тысяч, то двадцать лет спустя их стало четыре с половиной миллиона!

    Соединённые Штаты превращались в подлинную «обетованную землю».

    Скорей всего, отсюда и неудержимо возраставший ветхозаветный дух «американской нации», проникнутый собственным величием и ненавистью ко всему остальному миру.

    Сенатор Лодж:

    «Наша история — это история колонизации и завоеваний, с которыми ни одна нация в XIX веке не может сравниться. И никто нас в будущем не будет в состоянии остановить!»

    Множество спесиво-установочных заявлений оставил Вудро Вильсон, — на годы его президентства пришлись окончание Первой мировой войны и первые годы советской власти.

    «Отныне только мы должны руководить миром!»

    «Полная свобода действий является естественным правом США!»

    Как видим, безжалостная сила завоёвывает пространство, а пространство придаёт захватчикам новые силы!

    Большая война в Европе, завершившаяся крушением трёх самых сильных монархий, убедила американцев в исключительной прибыльности гешефтов с человеческими жизнями. До 1914 года долг США Европе составлял 6 миллиардов долларов. За несколько лет войны американцы не только погасили этот долг, но и повязали европейцев крепким лассо, ссудив им под чудовищные проценты 10 миллиардов долларов.

    С тех пор войны стали приоритетным способом США зарабатывать умопомрачительные деньги.

    Великая Октябрьская социалистическая революция поставила под угрозу не только колоссальные прибыли США, но и — в перспективе — само существование мира насилия и чистогана. Гешефтмахеров потрясло дерзкое посягательство на священные принципы частной собственности. Русские объявили на весь мир, что решительно возвращаются к заповедям Спасителя, принявшего крестные муки ради счастья всех сирых, нищих, обездоленных.

    С того времени борьба с государством трудящихся стала во главу угла всей мировой политики. Мир частников пошёл войной на молодое общество, где покончили с господством капитала.

    Первым президентом Соединённых Штатов стал не банкир и не заводчик, а простой лесоруб с могучими руками труженика. Он вовремя разглядел, в какую пропасть увлекают его народ хищные гешефтмахеры. Покидая высокий пост, А. Линкольн предостерёг своих сограждан:

    «В недалёком будущем произойдёт опасный перелом. Приход к власти корпораций повлечёт за собой эру продажности, и капитал станет утверждать владычество над демократией, играя на самых тёмных инстинктах масс до тех пор, пока все национальные богатства не сосредоточатся в руках немногих — и тогда конец демократии и равенству».

    На Версальской мирной конференции тон работе задавали исключительно банкиры. В. Вильсон, наследник лесоруба, пугал планету нашествием русских лесорубов и требовал для борьбы с ними «быть зверски грубыми и беспощадными».

    Стране Советов пришлось испытать самые разнообразные формы американской грубости и беспощадности: от Троцкого до Колчака. Знаменитая «АРА», вроде бы спасавшая русский народ от голода, возглавлялась Г. Гувером. Этот респектабельный господин являлся не только крупным кадровым разведчиком, но и владельцем нефтяных месторождений Майкопа. О том, как он спасал несчастных русских, говорит его признание: «Цель моей жизни — уничтожение Советской России!»

    Хорош заботливец, что и говорить!

    * * *

    Первым, кто протоптал тропу фашизма, считается Муссолини, диктатор Италии. В отличие от Гитлера он предпочитал не коричневый цвет, а чёрный. Его легионеры так и назывались: «чернорубашечники».

    Основателями партии Муссолини являлись в основном евреи. Они же впоследствии составили и ядро фашистского режима на Апеннинском полуострове. Центральный печатный орган Муссолини, газета «Пополо де Италия», была куплена на деньги банкира Э. Ионы. Благодетель, преподнося фашистам свой подарок, поставил перед ними одно условие: не трогать синагог.

    Хаим Вейцман, председатель Всемирной Сионистской Организации (ВСО), немедленно поспешил в Рим. Следом за ним направил туда же свои стопы и видный сионист Наум Гольдман. Тому и другому Муссолини пообещал: «Я помогу вам создать еврейское государство!»

    В благодарность за столь сердечную отзывчивость Совет еврейских издателей США включил Муссолини в символический список 12 христианских апостолов, объявив, что диктатор Италии «внёс выдающийся вклад в борьбу с антисемитизмом».

    Примерно таким же почитанием сионистов пользовался и диктатор Венгрии адмирал Хорти.

    Из этого видно, что Гитлер не являлся первопроходцем на путях установления дружбы с сионистами. Его режим не сделал бы ни шагу без поддержки владетелей мирового золота.

    В самом центре Берлина, по соседству с наиболее мрачными учреждениями рейха, размещался «Палестинский офис». В его конторе более трёх лет работал Леви Эшкол, будущий премьер Израиля. «Палестинский офис» раскинул свои филиалы по всей территории Третьего рейха. Сначала он преобразовал «Союз сионистов Германии», назвав его «Имперский союз евреев Германии».

    При этом не затихали вопли о невыносимой судьбе евреев в рейхе.

    Эти отчаянные крики первыми услышали те, на кого они и были рассчитаны: американцы. Государственный секретарь США К. Хэлл откомандировал в Европу своего ответственного чиновника Г. Шенфельда. Ему предстояло посетить концентрационные лагеря Германии и своими глазами убедиться в жестокостях фашистского режима. Посланец из-за океана побывал в лагерях (в те времена их было совсем немного) и убедился в том, что сидели там одни коммунисты. Шенфельд вернулся из командировки откровенно обескураженным.

    Зато следом за ним в США отправился Я. Шахт, финансовый гений фюрера. У него состоялся ряд встреч с тузами Уоллстрита. Ссылаясь на авторитетные свидетельства Шенфельда, посланец Гитлера заверил американских (читай: еврейских) финансистов в том, что «нет более демократического правительства в мире, чем правительство Гитлера». Так что вкладывайте смелее деньги, господа, и не берите в голову разные глупости относительно евреев!

    Итогом поездки Шахта за океан был внушительный заём.

    В том же 1933 году конференция финансистов в Лондоне приняла так называемый «Меморандум Гугенберга». Этот документ чётко указал основное назначение щедрых инвестиций в военно-промышленный комплекс Третьего рейха: опасность большевизма, надвигавшуюся с Востока. Я. Шахт, участник конференции, встретился с Г. Норманом, директором Английского банка, и договорился о займе в миллиард фунтов стерлингов.

    Одна незадача тревожила тем летом и Гитлера, и его финансовых благодетелей: растущее недовольство в рядах самой национал-социалистической партии. А. Дрекелер, основатель партии, сердито указывал фюреру на то, что «он играет на руку мировому еврейству». Дрекслера поддерживали капитан Рем, Штрассер и другие основатели германского нацизма.

    Гитлер покончил с недовольными одним ударом: в «ночь длинных ножей» со всеми «критиканами» решительно расправились. Ответом на эту кровавую акцию был вздох облегчения в финансовых столицах.

    Тут же в Соёдиненные Штаты отправился племянник фюрера Патрик. Он объехал ряд городов Америки, выступая с лекцией на тему: «Мой дядя — еврей».

    В это же время Р. Гейдрих, шеф РСХА, самый страшный человек в рейхе, сумел достать в Вене полицейское досье Гитлера. Там хранились документы о самоубийстве Гели, племянницы фюрера, обесчещенной своим дядей, и справка о не залечённой позорной болезни Гитлера. Достоин внимания тот факт, что копии добытых документов были переправлены в Англию.

    Словом, Гитлера сажали не только на финансовый крючок…

    * * *

    «Палестинский офис» был легальным учреждением, открыто сотрудничавшим с РСХА. Гораздо любопытнее приглядеться к деятельности сионистов полулегальной, а то и вовсе нелегальной. В этом отношении приоритет, бесспорно, принадлежит организации под названием «Хагана». Возглавлял её Файвел Полкес, уроженец Львова, бегло болтающий на 12 языках. Этот человек пользовался личным покровительством Гейдриха. Изредка, не имея возможности приехать в Берлин, Полкес отправлял к Гейдриху своего надёжного агента Моше Даяна. Впоследствии и Полкес, и Даян удостоверили, что сионистское движение предвоенной и военной поры полностью управлялось «чёрным орденом» СС.

    В том же году, когда Гитлер пришёл к власти, в июне, начала работать система по «честному» отъёму денег у богатых евреев. Им предлагалось отправиться в Палестину и там, на земле обетованной, включиться в строительство суверенного Израиля. Легко представить, что испытывали кандидаты в поселенцы, когда с ними разговаривали белокурые бестии в чёрных мундирах. Отказчиков, как правило, не находилось. Тогда их направляли в контору под названием «Палтрой». Там они должны были внести все имеющиеся ценности (в первую очередь деньги). Получить их обратно им предлагалось в Тель-Авиве, обратившись в тамошнее учреждение под названием «Хаавара». За эту услугу организаторы брали ровно половину внесённой суммы.

    Братский делёж своим накопленным имуществом с эсэсовцами был не чем иным, как щедрым финансированием нацизма.

    «Как же там живут мои дорогие евреи?» — однажды задумался Мильденштайн и выпросил у Гейдриха командировку на Святую Землю. О том, как немецкие евреи героически осваивают скудную, выжженную солнцем землю Палестины, шеф Еврейского отдела рассказал в серии статей, напечатанных в геббельсовской газете «Ангрифф». Итоги командировки посчитали настолько важными, что в честь Мильденштайна выбили специальную медаль. На одной стороне медали изображалась свастика, на другой — шестиконечная звезда Давида.

    * * *

    Судьба Польши, государства, расположенного в самом центре Европы, полна исторических потрясений. Худо ей пришлось и в годы гитлеризма. Фюрер немецкого народа по-еврейски ненавидел спесивых шляхтичей и определил им горькую долю рабов. Не помог и фашист Пилсудский. Недаром на территории Польши немцы разместили огромные предприятия, связанные с вредным производством. В цехах этих химических заводов полякам предстояло сгинуть как народу, как нации.

    Гитлер напал на Польшу 1 сентября 1939 года. Весь август ушёл у него на сложные международные маневры. Фюрер страшился получить отпор, но не от поляков, а от объединённых сил Европы.

    11 августа Гитлер встретился в Берлине с Верховным комиссаром Лиги Наций Буркхардом. Фюрер потребовал:

    — Я должен иметь свободу рук на Востоке. Всё, что я предпринимаю, направлено только против России.

    Прежде чем скормить Польшу нацистам, посланец Лиги Наций намекнул на важность согласия британцев. Просияв, Гитлер распорядился советом гостя по-своему: в Лондон ушёл запрос о том, могут ли там принять Геринга, а в Москву — о приёме Риббентропа.

    Полёт Геринга в Англию был назначен на 23 августа.

    Визит носил крайне секретный характер. Англичане сами прислали за посланцем фюрера свой самолёт (почему-то окрашенный в ярко-зелёный цвет).

    Внезапно Гитлер переменил своё решение, вылет Геринга задержал и отправил в Москву Риббентропа.

    Вечером того же дня в Кремле состоялось подписание знаменитого пакта.

    * * *

    Помимо Ф. Полкеса, руководителя деятельной «Хаганы», глубокий след в крайне затуманенной истории сердечных отношений сионистов и нацистов оставил Р. Кастнер. Именно этому человеку было доверено подписать тайное соглашение между РСХА и ВСО. От имени Главного Управления Имперской Безопасности Третьего рейха документ подписал А. Эйхман. Р. Кастнер поставил свою подпись от имени Всемирной Сионистской Организации.

    Сионисты не любят вспоминать об этом бесчеловечном сговоре. Тайное соглашение они квалифицируют точно так же, как и знаменитые «Протоколы сионских мудрецов»: фальшивка. И понять их в такой упорной несознанке можно: пакт Эйхман — Кастнер обрёк на смерть сотни тысяч еврейской бедноты. Нет, не вообще евреев, а именно бедных, еврейскую голь перекатную. Как уже упоминалось, богатые евреи уезжали в Америку, молодые, но бедные отправлялись осваивать Палестину, бедных же и старых загоняли в скотские вагоны и увозили в Польшу — там, на болотистых равнинах, дымили трубы гигантских заводов по производству синтетического каучука и бензина. Без этих важнейших материалов военная машина Третьего рейха остановилась бы на ходу.

    Немцы, мужчины Германии, надели мундиры вермахта и взяли в руки оружие. Их места в цехах предприятий заняли рабы — независимо от расы и национальности. Рабочие руки в Третьем рейхе считались материалом стратегическим, поэтому бездумное уничтожение любого раба выглядело бы настоящим преступлением. Нет, прежде чем умереть, раб обязан был отдать все свои силы на алтарь воюющего рейха.

    Истребительная акция, которую ныне называют Холокостом, коснулась не одних евреев, а всех народов завоёванной немцами Европы. Причём в самой основе холокоста лежит сугубо классовый подход: на страдания и смерть несчастных обрекала только бедность. Богатым было хорошо и при нацистах!

    Провокатор

    В мире провокации, как и во всякой другой сфере человеческой деятельности, имеются свои «герои».

    Известность Романа Малиновского, крупного большевика, ничем не уступала знаменитому Евно Азефу из партии эсеров.

    Странная судьба лежала за плечами «большевистского Азефа».

    Царская охранка накопила колоссальный опыт по внедрению провокаторов в ряды различных политических течений. Не имелось ни одной организации, где не присутствовали бы её тайные «глаза и уши». Соблазняя «революционеров» на предательство, охранка умело действовала рублём: в этом ведомстве существовала сдельная оплата. Малиновский начал с мелочи — 25 рублей в месяц, однако вскоре добился предельной ставки — 500 рублей.

    Стремительный успех Малиновского во многом объяснялся тем, что он с первых же шагов стал любимчиком Старика (Ленина). Молодой, энергичный, резкий в суждениях, уверенно разбирающийся в политических событиях, провокатор сумел мгновенно завоевать привязанность как самого Вождя, так и Крупской (особенно Крупской!). Именно таким, по мнению Ленина, должен быть передовой рабочий. Всячески выделяя его и продвигая, Ленин ввёл Малиновского в Центральный Комитет, сделал его главой так называемого Русского бюро и даже поручил ему возглавить думскую фракцию большевиков. Иными словами, провокатор сделался в партии фигурой вровень с самим Вождём!

    Если учесть, что главным редактором «Правды» к тому времени стал также опытный провокатор Мирон Черномазов, то контроль охранного отделения за деятельностью большевиков стал абсолютным.

    Внедряясь в партию большевиков, Малиновский получил главное задание: проникнуть в самое ближайшее окружение Ленина. С помощью провокатора охранка намеревалась держать Ленина на коротком поводке. Ей хотелось «быть в курсе всей деятельности Ленина, а также использовать его и руководить им в направлении интересов политики Департамента полиции».

    С этим поручением Малиновский справился блестяще.

    В 1912 году в Праге состоялась конференция РСДРП (б). Малиновский присутствовал как представитель мощного Союза металлистов. Он так себя поставил, что за ним ухаживали, его слова ждали. Совершенно очарованный им Ленин повёз его из Праги в Лейпциг, где познакомил с Ганецким и Уншлихтом (оба уже работали на немецкий Генеральный штаб). В том же году в Вене собрался общий съезд всех политических организаций, представляющих русскую эмиграцию. Нагрянул даже Троцкий в сопровождении Урицкого и Ларина. К этому событию охранка подготовилась заблаговременно. Венское собрание выглядело настоящим сборищем матёрых провокаторов. Вот их имена: Г. Алексинский (полицейская кличка Лапка), А. Поляков (Пётр, Александр, Кацап, Сидор), Р. Малиновский (Портной), А. Романов (Пелагея), М. Черномазов (Москвич), доктор Я. Житомирский (Андре, Доде).

    Каждый из провокаторов не только написал отчёт о съезде, но и внёс в его работу свой посильный вклад. Дело в том, что основной задачей собиравшихся было объединение всех имеющихся сил. Для этого следовало разделаться с Лениным, объявив его узурпатором и диктатором. Однако такой ход событий не устраивал генералов из охранки. Ленин был им нужен для осуществления дальнейших планов. И провокаторы, каждый на свой манер, внесли разлад в работу съезда и сорвали намечавшиеся «похороны» Ленина.

    После Праги и Вены Малиновский стал получать высший провокаторский оклад — 500 рублей в месяц.

    Охранное отделение постоянно испытывало нужду в неистовых горланах, в крикливых выступальщиках против существующего режима. Такие базарные ниспровергатели своей показушной смелостью значительно облегчали властям применение репрессивных мер.

    Как правило, все провокаторы отличались поразительной дерзостью в своих митинговых выступлениях.

    В Государственной Думе Малиновский пользовался славой скандалиста. Он открыто призывал к свержению самодержавия и упрекал робких деятелей в постоянном соглашательстве с режимом. Его завидное бесстрашие создало ему славу пламенного борца за народное счастье, которому плевать на аресты, тюрьмы, суды.

    Последним летом перед войной Малиновский принял участие в работе IV Всероссийского съезда торговых служащих. Собрание было многолюдным и настроено по-боевому. Председательствовал Керенский. Одному из первых он предоставил слово Малиновскому. Зажигательная речь большевистского делегата произвела оглушительное впечатление. Полиция такого позволить не могла и немедленно прикрыла съезд. Несколько человек из числа организаторов были тут же арестованы.

    Год спустя после Пражской конференции Малиновский отправился к Ленину в Польшу, в Поронино. Они горячо и много говорили о провокаторстве. Охранка не дремала. Малиновский кипел негодованием. Из Поронино он уехал с ленинским заданием. Вождь поручил именно ему возглавить борьбу с провокаторами в партии. Узнав об этом, охранка без промедления пришла ему на помощь. Генерал Джунковский распорядился «стравить» некую Шорникову, не очень ценного агента. В качестве ответной меры Малиновский «сдал» Сталина и Свердлова. Они оба были арестованы в Петербурге и сосланы за Полярный круг, в Курейку.

    Долгой полярной ночью Сталин и Свердлов подробно обсудили подозрительное поведение любимчика Вождя (особенно же — Крупской). Всё в нём поражало нарочитостью, фальшивостью. Не таким он был, каким хотел казаться! Пожалуй, лишь одно в нём было натуральным — усугубляющееся год от года пьянство. Но… что делать? — за него горой стояли Ленин с Крупской. У них в семье провокатор был принят как родной.

    Елена Розмирович, тогдашняя любовница Малиновского, работала в думской фракции большевиков. С ней провокатор перестал стесняться. Она обратила внимание, что её сожитель проматывает чересчур большие деньги. Со своими подозрениями она обратилась к Ленину и Крупской. Те подняли её на смех. Заподозрить такого человека! И — в чём?! Крупская, глядя на неё своими мертвящими глазами, обезображенными запущенной базедовой болезнью, посоветовала ей обратиться к психиатру.

    Внезапно над партией большевиков грянул гром с ясного неба: на самом пике своей большевистской деятельности Малиновский заявился к председателю Государственной Думы Родзянко, швырнул ему свой депутатский мандат и, не вдаваясь в объяснения, объявил, что слагает с себя все полномочия. Что и говорить, поступок был из ряда вон. Такого ещё не бывало.

    Многомудрый Родзянко, поразмыслив, обратился к шефу жандармов генералу Джунковскому. Тот сначала отвечал уклончиво, затем, однако, признал, что Малиновский много лет был у него «на окладе», но он решил с ним расстаться «по моральным соображениям». Лукавый генерал умолчал, что провокатор уже получил заграничный паспорт и положенные в таких случаях наградные в размере годового оклада — 6 тысяч.

    Признания главного жандарма повергли Родзянко в глубокие раздумья. Повторялась история с Азефом. Того, тщательно законспирированного провокатора, вдруг на совершенно ровном месте «сдал» генерал Лопухин, тогдашний глава царской охранки. О том, что заставило его совершить столь чудовищное служебное преступление, не смог выяснить даже закрытый суд. Лопухин точно так же, как и Джунковский, объяснил свой поступок «соображениями нравственного порядка». Суд приговорил Лопухина к каторжным работам. Джунковский же не понёс никакого наказания и продолжал занимать свой высокий и важный пост.

    Что же, чёрт возьми, заставляло этих «секретных» генералов так внезапно расставаться со своими, казалось бы, самыми ценными агентами?

    Ответ на этот мучительный вопрос был получен четыре года спустя, когда совсем забытый Малиновский, по слухам, скрывшийся в Германию, вдруг объявился в Москве и скрылся за массивными дверями грозной Лубянки.

    Разоблачение Малиновского произвело и в партии, и в обществе эффект разорвавшейся бомбы. Газеты зашумели. В Думе ответ держал тучный и басовитый Родзянко. Не вдаваясь в подробности, он рассказал о своей беседе с генералом Джунковским.

    Взбудораженному обществу оставалось лишь развести руками: что ж, ещё одна грязная история. От провокаторов уберечься невозможно!

    Свой мандат руководителя большевистской фракции в Госдуме Малиновский выбросил 8 мая.

    В тот же день вечером к нему на квартиру бросился Григорий Петровский (старый масон высокой степени). Он спешил потребовать от предателя вразумительных объяснений. По его словам, он застал партийного товарища угарно пьяным и в слезах. Малиновский рвал на себе рубаху и умолял ничему не верить. Он объявил, что едет к Ленину.

    Обыкновенно провалившиеся провокаторы, страшась расплаты за предательство, стараются забиться в какую-либо щель, сменить фамилию, затаиться. Совсем не так повёл себя Малиновский. Получив в охранке не только наградные, но и отпускные, он нахально заявился к Ленину в Поронино. Рассказывая, Малиновский снова плакал, возмущался, порою даже взвизгивал. Его успокаивали, как умели и могли. Ни Ленин, ни тем более Крупская не поверили в его паскудство. Предатель был обласкан, обнадёжен. Ленин немедленно сел писать статью в его защиту.

    Статья получилась гневной, по-ленински яростной. Вождь партии приказывал «не пачкать имени своего товарища».

    В истрёпанном, зачитанном до дыр номере «Правды» за 25 мая напечатано коллективное письмо за подписями Ленина, Зиновьева и Ганецкого. Авторы клеймят «грязных клеветников» и решительно объявляют: «Мы абсолютно уверены в политической честности Малиновского». Затем состоялось заседание партийного суда чести. Судьи: Ленин, Зиновьев, Ганецкий. Вердикт выносится категорический: к столбу позора гнусных клеветников-черносотенцев!

    В начале войны Малиновский вроде бы добровольцем отправляется на фронт. Вскоре пронесся слух, что он убит. И снова Ленин берётся за перо. Появляется прочувствованный некролог. Скорбь Вождя безмерна. Однако тут же открывается, что Малиновский находится в плену. Живёт он в лагере военнопленных и активно настраивает солдат на поражение в войне. Говорит он зажигательно, к нему тянутся, его жадно слушают. Он куда-то часто уезжает, снова приезжает, привозит вороха газет, журналов, листовок. С лагерным начальством он запанибрата. Вольный режим в лагере вроде бы позволял ему регулярно встречаться с Лениным и Крупской.

    Партийная карьера Малиновского совершалась на глазах старых большевиков-подпольщиков. Все они поражались упорству, с каким Ленин продолжал защищать разоблачённого провокатора. За месяц до царского отречения, 31 января 1917 года, Вождь вновь выступил в защиту Малиновского, напечатав о его деятельности восторженную статью.

    Что скрывалось за этим непостижимым уму упорством? Слепая вера? Но Ленин совершенно не таков. Обаяние Малиновского? Как раз обаянием-то провокатор не блистал… скорей — наоборот. Как и Азеф, он производил отталкивающее впечатление.

    Так что же всё-таки?

    Почему Вождь партии, словно соревнуясь с генералами охранки, не только постоянно покрывал, но и настойчиво протаскивал заведомого негодяя к вершинам партийного руководства?

    В предательстве своего любимца Ленин убедился лишь в немецком вагоне, пересекая Германию и направляясь в Швецию. В Берлине, невзирая на запрет, Карл Радек выскочил к газетному киоску и принёс изнемогавшим от неизвестности товарищам целый ворох изданий на разных языках. Газеты наперебой обсасывали потаённые отчёты Малиновского, найденные в архивах охранного отделения (не всё, оказывается, сгорело). Провокатор, рассказывая о Пражской конференции, не скупился на язвительные характеристики «вождей». Ленин, прочитав, прикрыл глаза и еле слышно прошептал: «Расстрелять мало!»

    Малиновский после разоблачения, как и Азеф, отправился в Германию. Там он прожил всю войну.

    Что его заставило вернуться на место своих гнусных преступлений? На что он надеялся? Ведь возвращался провокатор явно на расстрел.

    И всё-таки вернулся!

    Кто-то заставил, принудил? Но… кто? И — зачем? С какою целью?

    Само собой напрашивалось сравнение с прошлогодней историей, когда линию фронта перешёл прапорщик Ермоленко, объявил себя шпионом и признался, что направлен для связи с Лениным. Тогда газеты взвыли о немецком золоте большевиков и о запломбированном вагоне. Ленину пришлось спасаться от ареста в шалаше на станции Разлив.

    Что же последует за появлением негодяя Малиновского?

    Уже через три дня после своей ошеломившей многих явки, 5 ноября, Малиновский был предан суду Революционного трибунала. Обвинителем выступал Крыленко. Свидетелями были вызваны двое: Елена Розмирович (теперь она находилась замужем за Крыленко) и Виссарионов, крупный чиновник охранного отделения, не сумевший скрыться и ожидавший неминуемого расстрела на Лубянке.

    Обстоятельства закрытого суда остались известны лишь узкому кругу людей и никогда не предавались гласности.

    Иосиф Виссарионович узнал о них от своего верного Товстухи.

    Весь долгий день, пока работал трибунал, в небольшом сумрачном зале находился Ленин. Он сидел в отстранении, был бледен и не поднимал головы. Перед ним лежала стопа бумаги, но он ничего не записывал, а лишь чертил какие-то фигуры. Вопросов ему не задавали, сам он слова так и не попросил. Малиновский, отчаянно защищаясь, часто, слишком часто называл имя Ленина, но в его сторону ни разу не взглянул.

    Допрос свидетельницы Розмирович прошёл комом. Крыленко, чувствуя неловкость, не донимал свою жену детальными расспросами. Зато он отыгрался на Виссарионове.

    Опытный секретчик, практически работавший с целым легионом провокаторов в различных политических партиях, Виссарионов отвечал неторопливо, обстоятельно, сохраняя достоинство человека, владеющего всеми секретами своего очень трудного и важного, хотя и неприглядного ремесла.

    В поле зрения охранки Малиновский попал в 1907 году. Мелкий уголовник, он третий раз попался на краже со взломом. Вербовке он поддался без малейшего сопротивления. Ему присвоили агентурную кличку Портной. Однако в платёжной полицейской ведомости он расписывался ещё одним псевдонимом: Икс.

    — Портной приносил мне всю свою переписку, — рассказывал Виссарионов. — Там были письма Ленина, Крупской, Зиновьева. Много было документов: разработанные планы, подготовленные речи. Большой интерес представляли сообщения о том, кто из подпольщиков и куда выезжает. Это облегчало агентурное наблюдение.

    Благодаря тому, что провокатору удалось стать самым близким человеком в ленинской семье, охранка быстро наладила «полный параллелизм» в деятельности партии большевиков и Департамента полиции. Виссарионов заявил, что «внезапно обнаружилось совпадение всего: и средств, и целей».

    С этих пор Ленин волей или неволей оказался в положении «бычка на верёвочке».

    — Наш Портной вёл свою работу в партии отнюдь не по Ленину. Нет, нет! Он вёл её под руководством моим и его превосходительства Белецкого. Я имею в виду — в основном. А в общем-то весь «правдизм», как мы тогда говорили, руководился полностью из нашего департамента.

    Одним из серьёзных партийных поручений Малиновскому было «поставить» (организовать) подпольную типографию в Финляндии. Он взялся за дело горячо и вскоре выполнил задание. Однако никто из его товарищей по партии не знал, что и помещение, и станок, и шрифты для типографии дал… генерал Белецкий.

    Подлая деятельность Малиновского представала в самом отвратительном виде. При этом постоянно называлось имя Ленина. Мало-помалу стало создаваться впечатление, что судят вовсе не провокатора, а разбирают вину Вождя, чьё многолетнее слепое покровительство позволило мерзавцу хозяйничать в недрах партии на протяжении столь долгих лет.

    Крыленко задал вопрос:

    — Благодаря Малиновскому были арестованы многие наши товарищи. Но разве сам Ленин охранное отделение не интересовал? Я имею в виду… в смысле личной безопасности… ну и прочего.

    — Понял, — солидно кивнул Виссарионов. — Всё дело в том, что существовал специальный циркуляр…

    — Чей, чей же циркуляр?

    — Департамента полиции. Он был нам объявлен под расписку о неразглашении. Боюсь за память, но это было… было… в общем, военные действия уже начались.

    — То есть в начале войны?

    — Да. Именно так. Циркуляром категорически запрещалось подвергать Ленина аресту. Больше того, чины полиции обязывались оказывать ему всяческое содействие[13].

    Гнетущее молчание установилось в этом затхлом зале, куда сквозь засыпаемые снегом окна с трудом пробивался скудный свет умирающего дня.

    Крыленко вспомнил о своих обязанностях.

    — Свидетель, а как вы объясните совершенно непонятное поведение своих начальников? Я имею в виду внезапную «засветку» своих самых ценных, самых надёжных агентов. Ведь и Азеф, и сегодняшний подсудимый… оба они разоблачались генералами, а не кем-нибудь ещё!

    Собираясь с мыслями, Виссарионов повесил лобастую жандармскую голову. Он колебался. Зная, как покупается жизнь, он и без того не скупился на самые сокровенные признания. Здесь же требовалось переступить роковую черту. Этого не решился сделать выдавший Азефа генерал Лопухин — сохранив секрет, он отделался всего лишь каторгой. В данном же случае… Разве не содержатся на Лубянке арестованные генералы Белецкий, Курлов и Джунковский? На подобные вопросы лучше всех могут дать ответ именно они! (Виссарионов тогда ещё не знал, что генерал Курлов за организацию убийства Столыпина отпущен за границу, генерал Белецкий расстрелян в первый же день «красного террора», а генерал Джунковский активно сотрудничает с самим Дзержинским).

    Уступая настойчивым расспросам обвинителя, Виссарионов наконец с трудом проговорил:

    — Полагаю, что тут действовали соображения по масонской линии.

    И наотрез отказался добавить что-либо сверх сказанного под таким нажимом.

    — Имею вопрос к подсудимому, — объявил Крыленко. — Скажите, Малиновский, после всего, что вами сделано, вы не испытываете… н-ну, как бы это вам?., мук совести, так сказать!

    Взгляд провокатора дернулся в сторону Ленина, безмолвно сидевшего в своем сумрачном углу. Малиновский застенчиво улыбнулся.

    — Вы знаете… меня постоянно подмывало. Хотелось, очень хотелось облегчить душу. Прийти и рассказать всё без утайки.

    — Так что же?

    — Не смог. Уж очень они мне слишком верили!

    Смотреть на Ленина было невыносимо. Он сидел с опущенной головой и что-то лихорадочно чертил. Резко треснул карандаш в его руке.

    Дождавшись перерыва, он ушёл, унося свою больную опозоренную голову.

    Обвинительная речь Крыленко поразила судей. Он вдруг принялся не обличать предателя, а читать проповедь о том, что помимо явного вреда тайная деятельность провокатора приносила партии также определённую пользу. Чего же набиралось больше? Судьям предлагалось взвесить это и вынести своё решение.

    Последнее слово Малиновского длилось шесть часов. Пока он говорил, дважды объявлялся перерыв.

    Под конец Малиновский настоятельно просил позволить ему встретиться с Лениным и поговорить с ним с глазу на глаз.

    Судьи вынесли расстрельный приговор.

    В камере он принялся сочинять письмо на имя Ленина. На этот раз он просил пощады, совсем не зная, что право миловать, а не казнить в республике Советов принадлежит не Ленину, а Свердлову.

    Предателя расстреляли той же ночью.

    Никаких документов судебного разбирательства почему-то не сохранилось. Товстуха уверял, что все бумаги были тут же уничтожены.

    Зачем? С какою целью?

    Ушла в небытие ещё одна жгучая ленинская тайна…

    Последние годы Ленина

    В 1920 году Ленин скромно, даже чрезмерно скромно, отпраздновал своё 50-летие. Пышности он не переносил, да и не имелось поводов для ликования. Страна лежала в развалинах, народ сатанел и брался за оружие. На международной арене провал следовал за провалом. Всего через три месяца после ленинского юбилея нахальные поляки захватят Киев, впереди — позор под Варшавой, кровавая Антоновщина и Кронштадтский мятеж.

    Этот нелёгкий год ознаменовался ещё и трагедией в личной жизни Вождя: внезапно умерла Инесса Арманд.

    Семейная жизнь Ленина до сих пор окутана пологом тайны. Прикормленные историки изображают облик Вождя в настолько нарочитом свете, что «за кадром», как и у библейского Христа, остаётся его природное мужское начало.

    Инесса Арманд появилась в жизни Ленина в 1912 году. Это была женщина независимого поведения. Она трижды побывала замужем, имела пятерых детей. Перед знакомством с Лениным у неё был бурный роман с братом последнего мужа… С первых минут знакомства Ленин попал под обаяние этой женщины и совершенно забыл о том, что он женат. Началось семейное счастье втроём. В те времена Инесса преподавала в партийной школе Лонжюмо, затем занимала руководящий пост в Московском губсовнархозе, состояла сотрудницей журналов «Коммунистка» и «Новая работница». В кремлёвской квартире их комнаты находились рядом. Инесса носила не свою фамилию, а называлась на тогдашний партийный манер «товарищ Петровой».

    Становилось всё заметней, что Инесса тяготилась пресным существованием с нездоровым человеком, да ещё и перегруженным государственными заботами. Из пламенных революционеров не получаются пламенные любовники. Она вырвалась на отдых в Нальчик, уехала одна, и там, подхватив холеру, скончалась почти скоропостижно. Хоронили её в Москве, на Красной площади. Ленин находился в обморочном состоянии. Крупская отпаивала его лекарствами. Опасались даже за его рассудок.

    Потрясение было настолько сильным, что Ленин стал на глазах сдавать, слабеть. Он потерял сон, осунулся, пожелтел. Не помогал уже и много раз испытанный активный отдых.

    В эти месяцы Ленин невероятно ожесточился и, словно в отместку за удары судьбы, сыпал грозными распоряжениями: «Расстрелять!»

    Лечащим врачом Вождя Революции был Ф. А. Гетье, главный специалист Боткинской больницы. Ему никак не удавалось поставить точного диагноза. Симптомы указывали на развивающийся склероз сосудов головного мозга. Перспективы открывались удручающие, и Гетье страшился высказать их вслух. Он часто советовался с Троцким — они были близки и дружили, что называется, домами. Троцкий насмешливо фыркал. Какой склероз? 50 лет считается для политика цветущим возрастом.

    Гетье преклонялся перед Троцким и с неприязнью относился к Ленину. В марте 1921 года, прослушав выступление Ленина на X съезде партии, он сделал запись в дневнике:

    «Глупая речь Ленина на съезде. Я не понимаю, как этого пошлого нахала считают за умного человека?»

    После напряжённых дней съезда Ленину стало хуже. Гетье посоветовал привлечь зарубежных специалистов. Из Германии приехали профессора Борхерт и Клемперер. Вердикт их был страшен: прогрессирующий паралич. Ленина увезли в Горки и заперли там навсегда. В Москву он теперь только наезжал. Ему было строжайше прописано сократить рабочий день.

    Следующий год выдался чрезмерно напряжённым. Завершался сложный процесс образования Союза Советских Республик, разразилось скандальное «грузинское дело», состоялся очередной XI съезд партии.

    В мае организм Ленина не выдержал. Он свалился в коридоре и потерял сознание. Последовал правосторонний паралич. Врачи, однако, не теряли надежды, и к осени Ленин поправился настолько, что 13 ноября он выступил на IV конгрессе Коминтерна, а неделю спустя — на пленуме Исполкома Моссовета. Это было последнее выступление Вождя. 18 декабря последовало настолько сильное кровоизлияние в мозг, что в Кремле возникла паника. В спешном порядке собрался специальный пленум Центрального Комитета партии.

    Суета кремлёвских правителей напоминала переполох в курятнике, когда с неба, но слишком низко вдруг раздаётся грозный клекот. Люди, облечённые самой большой властью в республике, походили на петушков, встревоженно галдящих, перекликающихся, даже хлопающих крыльями. Свалившееся испытание срочно потребовало от них совершенно неординарных мер. Болезнь, человеческая немощь… Здесь не помогут ни Красная Армия, ни ВЧК. Бесполезны и бессильны любые карательные меры. Неожиданная болезнь Вождя слишком унизительно напомнила этим бесцеремонно-властным людям, что от обыкновенных телесных недугов не защищает ни один высокий пост.

    Что от них требовалось? Принять решение. И они его приняли, возложив строжайшее соблюдение режима заболевшего Вождя на товарища Сталина. В протоколе записано:

    «На т. Сталина возложить персональную ответственность за изоляцию Владимира Ильича как в отношении личных сношений с работниками, так и переписки».

    Режим… Это значило: избавить мозг Ленина не только от постоянных перегрузок, но даже от нагрузок обыкновенных. Иными словами, обеспечить ему покой, полное отстранение от всего, что может вызвать малейшее напряжение, волнение, расстройство. Идеальное ничегонеделание, полнейшее безмыслие — вот самое лучшее лекарство для поражённого мозга Вождя.

    Болезнь подстрелила Ленина влёт, и он лёг пластом.

    Поверженный в постель, Вождь относился к своему страшному заболеванию, как к временному недомоганию, и настойчиво требовал новостей, докладов, документов. Без этого он попросту не мог существовать. Каждое его утро начиналось с жадного хватания свежей газеты.

    Чтобы полностью оградить больного от волнений текущей политики, Орджоникидзе однажды предложил выпускать для Ленина специальный номер «Правды» в единственном экземпляре.

    Забота о режиме Вождя осложнялась для Сталина неважными отношениями с заболевшим. Их разногласия обострились после поражения Красной Армии под Варшавой. Ленин горячо защищал прохвоста Троцкого и никудышного полководца Тухачевского, его любимца. Всю вину за «польскую авантюру» он возлагал на Сталина и Егорова. Неприязнь Ленина в отношении Сталина втихомолку подпитывала Крупская. После похорон Арманд она полностью завладела заболевшим мужем. Теперь, в критические дни, она не отходила от него.

    Из Берлина один за другим наезжали светила медицины. Невропатолог Ферстер высказал догадку, что на организм Ленина действует оставленная в теле пуля. Приехал хирург Борхард и удалил пулю. К изумлению окружающих, положение больного стало ещё хуже. Срочно примчался профессор Крамер и уверенно установил тромбоз сосудов головного мозга.

    Одну загадку никак не могли решить эти виднейшие специалисты: несмотря на постоянные удары в мозг, у Ленина не было гипертонии. Профессор Крамер, отвечая на какие-то свои невысказанные подозрения, подверг больного испытанию на сложение и умножение, после чего установил, что у него «утрачены непрофессиональные навыки». Он прописал Ленину… игру в шашки. Ленин, естественно, возмутился и заявил Крупской:

    — Да они что… меня совсем уж дураком считают?

    Крамер уехал, посоветовав на всякий случай обратиться к специалисту по сифилису. В палате Ленина появился профессор Кожевников. Он настоял на спинномозговой пункции. Ленин стойко перенёс мучительную процедуру. И снова загадка: реакция Вассермана была полностью отрицательной.

    Всё же лечение было назначено специфическое: мышьяком и сальварсаном.

    А между тем болезненное состояние Ленина оживило фракционную деятельность. В перспективе забрезжила ожесточенная борьба за «ленинский кафтан». Обитатели кремлёвских кабинетов сильно обрадовались возможности сбегаться, разбегаться, блокироваться и распадаться — словом, с головой погрузиться в интриги, создающие иллюзию активной деятельности больших политиков.

    В партийном руководстве образовалось три чёткие группы, три самые настоящие фракции: Троцкого, Зиновьева и Бухарина. Генсека Сталина никто из этой троицы всерьёз не принимал. Однако все трое старались заручиться его поддержкой, понимая всю выгоду такого работоспособного и исполнительного аппаратчика в предстоящей борьбе. Сталин, как союзник, был незаменим. Тем более что Троцкого откровенно побаивались все руководители обозначившихся фракций. Что ни говори, а у председателя Реввоенсовета в руках находилась армия — самая мощная сила в республике. Никто из троицы не сомневался, что в критический момент Троцкий без малейших колебаний введёт в игру этот свой самый сильный козырь. Безжалостность его была известна.

    * * *

    Отчуждение, наступившее в отношениях Ленина и Сталина, было настолько резким, что бросалось окружающим в глаза. Возле постели больного теперь деятельно копошились Крупская с Марией Ильиничной, а также преданные исполнительные секретарши Володичева и Гляссер. Сталин был задет, но виду не показывал. Никакой своей вины он не знал, не ощущал. Утешением служило состояние Вождя. Ему поручили — он исполнил. Что же касается личных отношений… Он не хрупкая барышня, как-нибудь переживёт!

    Словно нарочно, в эти смутные дни возникло так называемое «грузинское дело». Втянутыми оказались обитатели самых верхних этажей власти. Ленин вломился в эту историю со всей активностью, накопившейся в нём за месяцы вынужденного постельного безделья.

    Самая суть этого конфликта, получившего столь неслыханную остроту, выглядела крайне неприглядно.

    Свою родную Грузию Иосиф Виссарионович считал великой неудачницей Истории. На эту небольшую страну с благословенным климатом и плодородием постоянно зарились хищные соседи. Кроме этого Грузии выпало оказаться на пути несметных полчищ захватчиков из глубин Азии. Древняя история грузин написана кровью. О страданиях несчастного народа рассказывается в легендах, преданиях, песнях. Только в XIX веке, добившись покровительства России, истёрзанная Грузия избавилась, наконец, от алчных притязаний соседствующих наций.

    Каково жилось Грузии под русскою опекой? Всяко! Поэтому недовольных было хоть отбавляй. Мирная жизнь будоражит мысль, побуждает национальные стремления, зовёт к активности. Плохое быстро забывается, а хорошего кажется крайне недостаточным — хотелось бы побольше. Как водится, образовались политические общества и партии, стала печататься возбудительная литература. Русская защита обернулась как бы колонизацией, захватом, оккупацией. Горячие головы подготовили вооружённое восстание, однако вмешался князь Чавчавадзе и решительно всё поломал. Он гневно напомнил соотечественникам, что нельзя за великое добро платить великой подлостью. Этот великий грузин запретил даже помышлять о братском кровопролитии.

    Острота «грузинского дела» объяснялась и кавказским происхождением самого Сталина, хотя он уже давно перестал считать себя грузином и, как все искренние интернационалисты, ненавидел узколобый шовинизм, презрительно называя его местечковым.

    Национальный вопрос в Закавказье всегда имел взрывной характер. В начале XX века эта гремучая смесь стала особенно опасной. В пику горластым «местечковым» националистам всё мощнее заявлял о себе и своих растущих силах пролетарский интернационализм — братская сплоченность рабочих самых разных национальностей и конфессий.

    Марксизм на Кавказе был круто замешан на острейших межнациональных отношениях и представлял собой смесь Маркса с Шамилем. Недаром Закавказье делегировало как большевикам, так и меньшевикам с эсерами столь значительное количество чрезвычайно решительных людей, совершенно не признающих никаких компромиссов.

    Великий Октябрь сильно раздразнил аппетиты националистов. 26 мая 1918 года в Тифлисе меньшевики провозгласили независимость Грузинской республики. Главой правительства стал Ной Жордания. Гарантами суверенитета молодого государства стали немцы. С Грузией они поступили точно так же, как и с Прибалтикой: с помощью своих штыков установили марионеточные режимы местных шовинистов. 28 мая, т. е. два дня спустя после провозглашения независимости, грузинское правительство признал германский кайзер… Год спустя немцам пришлось спешно убираться не только из Закавказья, но даже из Польши и Прибалтики: в Германии грянула собственная революция. Ной Жордания заметался: потребовались новые гаранты его зыбкой власти. Словно осиротевшая проститутка, он искал сутенёра понадёжней. На помощь пришли англичане. Они очень деятельно осваивали Закавказье. В Баку, пролетарском, чёрном от жирной нефти, они даже расстреляли весь большевистский комитет: 26 бакинских комиссаров.

    Ной Жордания снова надулся спесью. Однако англичане подталкивали его к тесному союзу с армией Деникина. На свою беду туповатый Жордания не различал политических оттенков и с одинаковой ненавистью относился ко всем русским. Его главным лозунгом было: «Бей русских!»

    Грузинские меньшевики с интересом приглядывались к автономному Крыму, где правительство Сулькевича также лишилось поддержки немцев. И теперь заигрывало с Турцией, отвергая все домогательства как Скоропадского, так и Петлюры. Министр иностранных дел Грузии Гегечкори, надеясь использовать спрос на рынке суверенитетов, делал официальные визиты в соседние страны и раздавал обещания. Меньшевистское правительство, как и всякая проститутка, украдкой от сутенёра совала часть выручки в чулок.

    Иосиф Виссарионович, вернувшись из-под Львова, с удивлением узнал, что Ленин, председатель Совнаркома, признал правительство Ноя Жордания, врага России. Этим решением, как ему сообщили, бурно возмущались большевики Закавказья. Они отказывались понимать политику Центра.

    В конце концов, Жордания с Гегечкори слетели со своих постов и едва успели удрать во Францию, в Париж.

    Меньшевистская зараза оказалась прилипчивой и живучей. В Тифлисе было по-прежнему неспокойно. Местные большевики с трудом владели ситуацией. Местная ЧК то и дело перехватывала послания вождей грузинской эмиграции из Франции.

    Недовольные бурчали и кипятились при царе.

    Недовольные злобились и при Ленине…

    В июне 1921 года Иосиф Виссарионович приехал в Тифлис на партийный пленум. Вечером он отправился в железнодорожное депо на митинг. Рабочие встретили его свистом: «Предатель!», «Убирайся в свою Москву!» Сталин ушёл с трибуны и покинул митинг. Он негодовал. Что за поразительная слепота? Кто разжигает эту ненависть среди пролетариата? С какою целью? Грузин по-прежнему стращают кознями Москвы. Громадная Россия выставляется жестокой поработительницей грузинского народа. Безумцы и слепцы! Нет, — политические негодяи. Насколько царь Георгий был мудрее этой сволочи. Что стало бы с бедной Грузией, не защити её Россия? Все эти Жордании и Гегечкори позабыли, что много лет Грузия платила Персии самую унизительную дань, «живую дань» — поставляла красивых девушек для гаремов. Только Россия со своей мощью избавила грузин от этого национального позора! Да и теперь… Разве не Россия, сама ещё в разрухе, а всё же выделила бедной Грузии выгодный заём и настояла, чтобы соседний Азербайджан помог ей бесплатной нефтью? А постоянная защита от турок и персов? Только русская армия продолжает оберегать маленькую беззащитную Грузию от свирепого вторжения алчных захватчиков. Виновниками разжигания националистических страстей Сталин считал Филиппа Махарадзе и Буду Мдивани. Считаются большевиками, подлецы, а далеко ли ушли от тех же Жордании и Гегечкори? Узколобость, полнейшая зашоренность глупых шовинистов приводила его в бешенство. В августе того же года он настоял, чтобы в Закавказье были посланы из Центра Сергей Киров и Григорий Орджоникидзе. Наглеющим националистам требовалось «ломать рога». В частности, Грузию следовало, как считал Сталин, «перепахать заново». Киров был с ним согласен целиком. «Владея Грузией, — говорил Киров, — мы вышибаем англичан с восточного берега Чёрного моря». Вот кто понимал все тонкости национальной политики!

    После недавнего тифлисского оскорбления Сталин стал называть свою неласковую родину пренебрежительно: «Некоторый кусок советской территории, именуемый Грузией».

    Осенью будущего года, в ноябре, в Тифлис отправился Рыков. По мере того, как поднималась волна местного национализма, в Москве всё острее сознавали и ценили стратегическое значение республик Закавказья и Средней Азии.

    Ленин, задавшись целью переустроить мир, умело использовал свою партию, как мощный механизм разрушения. Большевистские успехи были поразительны: недавняя Российская держава потеряла силу и развалилась на куски. Временное правительство умело лишь плыть по течению и с равнодушием взирало, как центробежные силы продолжают своё истребительное действие. Дело доходило до курьёзов: в самом центре Москвы ломовой извозчик Терентий Козолуп внезапно объявил суверенную республику Самотеку и целых три недели управлял ею в качестве президента.

    Балаган суверенитетов, облегчив задачу большевиков при захвате власти, теперь стал этой власти угрожать.

    Провозглашённое право наций на отделение обещало оставить власть большевиков только в пределах Садового кольца.

    Прежние центробежные силы требовалось обратить в центростремительные.

    Из партии разрушения РКП (б) предстояло стать партий созидания.

    * * *

    После страшных потрясений под Краковом Иосиф Виссарионович попал на операционный стол и несколько недель в тяжёлом состоянии провалялся на больничной койке. Силы восстанавливались медленно. Выехать на Кавказ ему удалось не сразу.

    Он отправился к себе на родину, как народный комиссар по делам национальностей.

    Орджоникидзе потребовал от него объяснений: «Что происходит с Ильичём?» Он быстро ввёл наркома в курс событий. Тифлисские «социал-духанщики» (так он называл сепаратистов) чутко ловят московские ветерки. Ленинская поддержка прибавила им уверенности, а некоторым даже наглости. Развращённые ухаживаниями немцев и англичан, они усвоили отвратительную манеру держаться с приезжающими из Москвы свысока, совершенно позабыв о кавказских вежливости и гостеприимстве.

    По своему характеру Серго как был, так и оставался горячим человеком. «Пойми, — доказывал он Сталину, — это не грузинский вопрос. Это — еврейский вопрос! Кто подписал декларацию о независимости Грузии? Три еврея! Ну? Какие ещё могут быть вопросы? Эти твари валялись под немцами, легли под англичан, теперь лезут под турок. Проститутки, шлюхи! Настоящие грузины себя так не ведут».

    При меньшевиках национальные отношения в Грузии достигли небывалой остроты. Из Тифлиса принялись насильно выселять армян. Женщины-грузинки, вышедшие замуж за негрузин, теряли гражданство. Худо приходилось населению окраин: абхазам, аджарцам, осетинам.

    Хозяйничали повсюду так называемые «маузеристы»: молодые наглые парни с усиками, одетые в кожаные куртки. У каждого из них на поясе болталась деревянная коробка с маузером.

    Перед отъездом из Москвы Иосиф Виссарионович получил письмо от Александра Сванидзе, брата жены-покойницы. Родственник тоже жаловался на засилье «социал-духанщиков» и просил помочь выбраться из Тифлиса. Он соглашался на любую работу за пределами Грузии.

    Орджоникидзе указывал на главарей «социал-духанщиков» — Филиппа Махарадзе и Буду Мдивани. Они беспрестанно ездят в Москву и пишут жалобы. У них там, как они хвастаются, повсюду «свои люди». Недавно удалось избавиться от Буду Мдивани: его спровадили на учёбу в Комакадемию. Уезжал он с неохотой. «Я буду не Буду, — заявил он, — если через месяц в Тифлисе не буду!»

    Иосиф Виссарионович вспомнил, что в секретариате Ленина уже получена жалоба Б. Мдивани на него, наркома по национальным делам.

    * * *

    Началом «грузинского дела» послужил досадный случай. Из Москвы для проверки бесконечных жалоб приехал Алексей Рыков. Первый разговор у него состоялся с Серго Орджоникидзе. Затем они поехали на квартиру Кобахидзе, временно исполнявшего обязанности уехавшего Мдивани. Беседа с первых же минут пошла на высоких тонах. Хозяин дома нисколько не считался с высоким рангом гостя и горячился, грубил. Орджоникидзе сделал ему замечание. Кобахидзе вскричал: «Молчи, сталинский ишак!» Орджоникидзе не выдержал и с размаху залепил ему пощёчину.

    Инцидент получил неожиданно широкую огласку. Ленин, узнав о возмутительном рукоприкладстве, потребовал показательного наказания виновных. Его поддержал Бухарин, заявив, что всегда считал главным врагом социалистического строительства… русских. В Тбилиси отправилась специальная партийная комиссия во главе с Дзержинским.

    Последующие события описаны с достаточной подробностью. Дзержинский, приехав в Тифлис, разобрался быстро. Никаких сложностей здесь не имелось. «Социал-духанщики» добивались суверенитета, однако жить собирались полностью за счёт России. «Базарная политика!» — вынес приговор Дзержинский и решительно взял сторону Орджоникидзе. К несчастью, Ленин, узнав о выводах Дзержинского, вознегодовал, изрёк свою знаменитую фразу о великодержавности нацменов и потребовал исключить из партии и Орджоникидзе, и Дзержинского. Именно тогда он обратился с письмом к Каменеву, азартно заявив: «Великорусскому шовинизму объявляю бой не на жизнь, а на смерть!»

    Войну… Смертельную… А самому жить оставалось всего год и четыре месяца.

    Зачем он это написал? Да и кому: Каменеву! Нашёл же…

    Словом, весь неприятный инцидент, так или иначе, связывался с обостряющейся болезнью Ленина. Троцкисты в Грузии, пользуясь информацией из Москвы, торопились. Через «своих людей» они отыскивали ходы к болевшему Вождю и склоняли его на свою сторону. Помогали им скорей всего секретарши Ленина или же сама Крупская.

    Незадолго до XII съезда партии в Москве появились М. Окуджава, Л. Думбадзе и К. Цинцадзе. Они связались с А. Енукидзе, тот помог им протолкнуть жалобу прямо в руки Ленину. Вождь ответил решительной поддержкой «социал-духанщиков», обратившись к ним с запиской. А вскоре поползли слухи о какой-то «бомбе» против Сталина, которую Вождь намерен взорвать в своей речи на предстоящем партийном съезде.

    Складывающаяся обстановка нервировала Сталина.

    Последние действия умиравшего Ленина оставляли гнетущее впечатление. Куда девался его великий, неповторимый ум? Угасая, он оставлял своим наследникам вороха причин для ядовитых ссор, обиднейших попреков и ожесточеннейшей вражды.

    А поступавшие к Сталину сведения предупреждали о необыкновенной активности троцкистов.

    Став Генеральным секретарём и постепенно прибирая к рукам рабочий аппарат партии, Сталин первым делом наладил получение разнообразной информации. Он словно предвидел бурные сражения на поле власти. Ему требовалось знать о своих противниках буквально всё. И он этого добился. Болтливые, праздные, острословящие наперегонки обитатели верхних, властных этажей не принимали всерьёз угрюмого грузина в кителе и сапогах. Они привыкли относиться к нему всего лишь как к исполнительному чиновнику. Скажи такому — он всё сделает, исполнит, дважды повторять не нужно… Они тогда и не догадывались, какая гроза собиралась на их беспечные ветреные головы в этом человеке, накапливающем о каждом вороха разнообразных сведений. Впоследствии осведомлённость Сталина будет повергать их в настоящий шок, в столбняк.

    Сталин изучал эту ораву довольно близко. Их деятельность проходила на его внимательных глазах. Он знал почти всё и обо всех. О нём же никто из них, по сути дела, ничего не знал. Да и не хотел знать!

    Вскоре они спохватятся, но будет уже слишком поздно…

    * * *

    Пули, выпущенные Каплан, были отравлены. Ленину казалось, что с тех пор недомогание его связано с ядом.

    Свинец удалили, а неведомая стойкая отрава осталась и подтачивает организм. Никогда же не болел… да и не подошло ещё время немощей и болезней! Пятьдесят лет — разве это возраст для нормального мужчины?

    Особенное беспокойство вызывала голова. Никогда он не испытывал таких острых головных болей. Прежде, до покушения, он был способен работать чуть ли не сутками. Небольшой отдых, короткий сон — и бодрость мозга восстанавливалась полностью. Теперь же после двух часов работы возникала боль в висках, наступала вялость, апатия, в глазах словно насыпали песку.

    Кураре… Что-то индейское, из детских приключенческих книжек. Как его вымыть из организма, очиститься окончательно?

    Недавно он попросил коменданта поставить в кабинете диванчик, отгородить его ширмочкой. Слабость накатывала внезапно, совершенно опускались руки. Он выбирался из-за стола и валился на диванчик. Блаженством было забыться хотя бы на минуту. Он ощущал физически, как мозг, отключившись, словно очищался от разъедающего яда утомления, а, очистившись, вновь обретал прежнюю работоспособность.

    Однако выпадали дни, когда отключаться не удавалось. И тогда он, сжимая лоб, принимался постанывать. Выходило это непроизвольно, и однажды он поймал себя на этом. А если услышат? С тех пор он стал следить за собой, как бы присматривать за самим собой со стороны.

    В эти невесёлые минуты им овладевало отчаяние. Почему-то так и виделся запомнившийся с детства паралитик, неподвижный, полностью беспомощный остаток человека, в котором живы были одни глаза да, пожалуй, ещё желудок. Подобного состояния он страшился. Нет, нет, всё что угодно, но только не такое!

    Сталин приехал с фронта в один из таких периодов. Он вошёл как обычно без доклада, чрезвычайно удивился, увидев пустой стол и, осторожно, стараясь не стучать сапогами, прошёл и заглянул за ширмочку. Владимир Ильич лежал опрокинутый, зажмурившись, сильно сжимая рукою лоб. Одна нога свесилась и доставала до пола. «Гм… Значит, вот оно что… Значит, так…»

    Ленин тяжело дышал с закрытыми глазами. На жёлтом лице лежала маска терпеливого страдания. Под истончённой кожей обозначились кости его мощного лба.

    Да, чрезвычайно хрупкий инструмент — мозг человека. Всего какая-нибудь мелочь — и вот! Внешне всё вроде бы цело, а — инвалид, полнейшая беспомощность, абсолютная зависимость от ухода.

    Иосиф Виссарионович с особенною остротою ощутил своё здоровье, крепкую голову, грубое сукно на кителе и кожу на сапогах.

    Ленин внезапно открыл глаза и несколько мгновений приходил в себя, никак не соображая, кто это стоит над ним. Порывисто поднялся, сел.

    — Нет, нет, лежите, — с непривычной интонацией проговорил Сталин и лёгким касанием заставил его снова лечь. Он принёс стул и сел в ногах, так, чтобы больному не нужно было поворачивать головы.

    Не поднимая на диванчик свесившейся ноги, Ленин завёл руку под голову, отчего вся его поза приобрела некий легкомысленный характер, словно прохлаждающегося от безделья человека.

    — Иосиф Виссарионович, сколько мы с вами знакомы?

    Вопрос удивил Сталина, он достал из кармана трубку, однако тотчас её спрятал.

    — Если считать с первого письма, то — семнадцать. А как встретились — пятнадцать.

    Ленин помедлил. И всё же решился.

    — Я долго думал… Мне, в общем-то, больше не к кому обратиться. Пообещайте, что всё это останется между нами?

    Нижние веки Сталина насторожённо поднялись. Он ответил молчаливым, взволнованным кивком.

    — Знаете что: достаньте мне яду. Мне это очень нужно, важно! Вы себе даже не представляете…

    Он заговорил сбивчиво, многословно, рассказал и о запомнившемся паралитике. Склонив голову с низким лбом, Сталин хмуро слушал. Он медленно полез в карман френча, достал трубку, взял в зубы. И неожиданно улыбнулся.

    — Я понимаю вас. Но я разговаривал с врачами. Сам говорил! Они уверяют, что не всё ещё потеряно. Понимаете? Не так всё плохо.

    — Лукавите? — живо спросил Ленин, ловя взгляд своего собеседника.

    Глубоко потянув в себя, Сталин поднялся и, сжимая в кулаке трубку, сурово осведомился:

    — Вы когда-нибудь видели, чтобы я лукавил?

    Ленин поднялся легко, словно его подкинула пружина. Этот грубоватый, вечно хмурый человек один из всех вдохнул в него уверенность в желанном выздоровлении. Начни бы он сюсюкать, как остальные, с фальшивой искренностью не пряча взгляда, Ленин не поверил бы ни одному слову. Сколько уверений он уже выслушал! А этот ляпнул по-солдатски, напрямик: «Ещё не всё потеряно, надежда есть».

    Надежда… В конце концов, это же главное! А уж остальное от нас самих зависит. Режим, отдых, почаще отключаться…

    — Иосиф Виссарионович, ещё одна просьба, да и займёмся делом.

    Сталин сходил за давешним стулом, уселся и приготовился слушать.

    Ленин заговорил о болезни Мартова, — ему сообщили об этом неофициально. Ну, что такое Мартов — всем известно. И вот человек в положении воистину безвыходном.

    — Нельзя ли послать ему немножко денег? В его возрасте необходимы и лекарства, и регулярное питание…

    Лицо Сталина окаменело. Пальцы, сжимавшие трубку, побелели.

    Иосиф Виссарионович моментально вспомнил плотоядные губы Мартова, губы любителя сладко пожрать. За едой Мартов имел обыкновение безудержно болтать, при этом отвратительно причмокивая и подсасывая.

    — Ещё чего? — грубо заметил Сталин. — Чтобы я стал тратить наши деньги на эту тварь? Нет уж, поищите себе другого секретаря!

    И сердито вышел из кабинета.

    После этой неприятной стычки наступило заметное отчуждение. Ленина перевезли в больницу, состояние его ухудшалось. Иосиф Виссарионович не оставлял своего надзора, но в палату не заглядывал, ограничиваясь расспросами Маняши. Угнетало состояние собственной беспомощности. Что предпринять ещё? Где отыскать докторов-кудесников?

    Однажды Маняша позвонила и передала, что брат хочет его видеть.

    Он вошёл в палату один, без Крупской. Обе женщины остались за дверью.

    Ленин лежал навзничь, прерывисто дышал и часто облизывал воспалённые губы. Сталин двинул стул, наклоняясь к ленинскому лицу совсем близко. Больной услышал, но глаз так и не раскрылю. Его рука заметалась и нашарила грубое колено Сталина. Замерла… Трепетанием век Ленин попросил его нагнуться ближе, совсем низко. Губы его, прилипавшие к зубам, произнесли ту самую давнюю просьбу: достать яду. Сталин вздрогнул.

    Что… снова отговариваться, снова утешать?

    А Ленин сильно зажмурился, закрыл глаза рукавом, и по его жёлтым измождённым щекам, уже тронутым тленом, покатились две слезинки.

    Плачущий Ленин! Властный и безжалостный Вождь…

    С невыразимой тяжестью на сердце Сталин вышел из палаты и увидел дожидавшихся Крупскую и Маняшу. Он остановился и машинально, словно в бреду, проговорил:

    — Мучается… сильно мучается.

    Обе женщины ничего не поняли (вернее — поняли по-своему) и поспешили в палату.

    Сталин же побрёл тяжёлым шагом, повесив голову и отрешенно щурясь…

    Не тогда ли в сталинскую голову вступило первое подозрение насчёт того, что незаурядное здоровье Ленина, ещё совсем нестарого, вдруг почему-то стало катастрофически ухудшаться с того самого дня, когда большевикам наконец-то удалось захватить власть?

    Как будто Вождь революции кому-то стал мешать!

    Что и говорить: роковые подозрения, страшные догадки…

    * * *

    В официальных партийных документах зафиксировано: «Начиная с конца 1921 года, Ленин вынужден был всё чаще и чаще прерывать свою работу». Смысл этой записи страшен — коварная болезнь не поддавалась даже самому интенсивному лечению.

    В периоды, когда болезнь отступала, Вождь старался навёрстать упущенное. Осенью 1922 года в Москве целый месяц работал IV конгресс Коминтерна. Ленин чувствовал себя как в лучшую пору. 13 ноября он выступил перед делегатами с большой речью. Кроме того, неделю спустя он принял участие в работе пленума Моссовета. А через две недели, в последний день работы конгресса Коминтерна, подготовил и предложил для утверждения чрезвычайно важный документ. Это было запрещение для членов партии состоять в любых масонских ложах. Мера была вынужденная, наболевшая. Масонство лезло во все щели Коминтерна и вязало руки. Очиститься от его зловредного влияния стало попросту необходимо.

    Голосование прошло почти единогласно (воздержался один Зиновьев).

    Этот запрет явился мощным и неожиданным ударом по масонам. Коминтерн, организация всемирная, уходил из-под их влияния.

    Поэтому паралич Ленина, наступивший после удара 15 декабря, вызвал невольное подозрение о жестокой и коварной мести.

    С этого дня Ленин превратился в живой труп. Пока ещё владея речью, он мог диктовать по 10–15 минут в день. Того, что записывалось, он проверять не имел возможности. Таким образом, все последние ленинские документы целиком зависят от тех, кто вёл запись.

    Вождь Революции всегда был человеком страстным, порывистым. В последние месяцы жизни, по мере убывания сил, эта страстность всё чаще переходила в какую-то болезненную сверхвозбудимость. При этом день ото дня нарастала его душевная тяга к Троцкому (а ведь всю жизнь были лютыми врагами!). Тут, скорей всего, сказывалось влияние Крупской, терпеливой жены-сиделки. Её давнишнюю привязанность к Троцкому Иосиф Виссарионович разгадать так и не смог. Привязанность, однако, существовала, об этом знали все вокруг. Теперь Крупская откровенно радовалась тому, что отношения больного мужа с Троцким становились доверительными, дружескими, близкими.

    Эта рыхлая немолодая женщина в нелепом балахоне, с лицом, обезображенном базедовой болезнью, завладев прикованным к постели мужем, проявила вдруг себя великим мастером нашёптываний, распусканием разнообразных слухов. В этом ей помогала Маняша, золовка, несчастное существо с неудачно сложившейся женской судьбой.

    А Ленин рвётся работать, безделье удручает его и выводит из равновесия. Он не хочет считать себя больным. Однако врачи определили режим его жизни, а надзирателем Политбюро назначило Сталина, человека, который привык неукоснительно выполнять партийные поручения.

    Начались неприятные стычки больного Вождя и вежливого, но несговорчивого надзирателя.

    В эти дни усилилось сближение Зиновьева с Каменевым. Оба опасались усиления Троцкого. В борьбе с председателем РВС очень пригодился бы Генеральный секретарь партии. Иосиф Виссарионович без липших раздумий сделал ход навстречу этой сладкой парочке — так образовалась пресловутая «тройка» в большевистском руководстве. При этом главенствующее положение в группе занимал тщеславнейший Зиновьев.

    * * *

    Парализованный Ленин настойчиво интересуется «грузинским делом» и требует к себе в палату все поступающие документы. Сталин непреклонно мотает головой: никаких бумаг, полный покой. Ленин сердится, осыпает его упрёками. Крупская с враждебной непримиримостью смотрит в пол. Она молчит, но её молчание зловеще.

    В «грузинском деле» мнение «тройки» на Политбюро оказалось решающим. Ни Орджоникидзе, ни Дзержинский не пострадали. Раздосадованный Ленин, подогреваемый нашёптываниями жены и сестры, отправляет письмо Троцкому, открыто предлагая ему блок против «тройки». Сталин сначала не хотел такому верить. Сознательное союзничанье с Троцким?! Тут угадывались симпатии не только политические, но и личные. Однако как при этом быть с решениями X съезда партии, где в пункте 7 категорически запрещалась (под страхом исключения из партии) любая фракционность? И вот сам Вождь грубейшим образом нарушал строгий партийный закон!

    В последних числах декабря планировался пленум ЦК по вопросам внешней торговли. Ленин живо интересовался подготовкой. Профессор Гетье разрешил ему диктовать, — пока недолго, по 15 минут. Крупская, грузная, ходившая вперевалку, приводила к нему стенографисток, делала выписки из газет. Утром, в день открытия пленума, она попросила Ярославского незаметно для окружающих записать по возможности полнее речи Пятакова и Бухарина. Больной Ленин почему-то перестал доверять этим людям.

    Ярославский выполнил заказ. Ленин, слушая чтение Крупской, разволновался и потерял сознание. Забегали врачи. Возникло подозрение на новое кровоизлияние.

    Иосиф Виссарионович, узнав о подробностях происшествия, схватился за телефон. Он в бешенстве заявил Крупской:

    — Какая же вы, к чёртовой матери, жена!

    С Крупской сделалась истерика. Она побежала жаловаться Каменеву. Выслушав её, он многомудро посоветовал пока перетерпеть и не обострять и без того натянутых отношений. Вот скоро очередной съезд партии. Тогда поглядим. Надо подождать…

    Вечером Сталин позвонил и принёс извинения.

    Инцидент казался исчерпанным. Заваленный работой, Иосиф Виссарионович совсем забыл о происшествии. Но не забыли те, кому он постепенно становился поперёк пути. В самом начале весны наступившего года, 5 марта, он вдруг получил личное письмо Ленина.


    «Уважаемый т. Сталин!

    Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать её. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но, тем не менее, этот факт стал известен через неё же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против моей жены, я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения.

    (С уважением — Ленин».)

    Иосиф Виссарионович не сразу взял в толк, о какой телефонной ссоре с Крупской идёт речь. Потом вспомнил… Но это же было три месяца назад! Что за нужда приспела ворошить старое? Кстати, тогда против Ленина не было сказано ни слова. Наоборот, — сплошная забота о нём, о его здоровье. Сражённый инсультом, он нуждался в абсолютнейшем покое.

    Что заставило Крупскую именно сейчас бередить старые раны? Молчала, молчала — и вдруг! Кто заставил? С какой целью?

    Пока ясно одно: кому-то и зачем-то понадобилось разворошить давнишнюю историю и подбить смертельно больного человека на этот слишком демонстративный шаг.

    Из полученного письма (тщательно составленного, кстати) прямо-таки брызгало крайнее озлобление. Ленин без колебаний шёл на открытую ссору и решительно подводил черту под многолетним знакомством и сотрудничеством. Видно было, что Вождь искал лишь повод. Причина его внезапно прорвавшейся вражды крылась гораздо глубже.

    Иосиф Виссарионович немедленно написал Ленину записку.


    «Т. Ленину от Сталина.

    Только лично.

    Т. Ленин!

    Недель пять назад я имел беседу с т. Н. Константиновной, которую я считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей (по телефону) приблизительно следующее: „Врачи запретили давать Ильичу политинформацию, считая такой режим важнейшим средством вьшечить его, между тем, Вы, Надежда Константиновна, оказывается, нарушаете этот режим, нельзя играть жизнью Ильича и пр.“

    Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое „против“ Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считал своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Кон. подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут да и не могло быть.

    Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения „отношений“ я должен „взять назад“ сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь однако понять, в чём тут дело, где моя „вина“ и чего собственно от меня хотят».


    Прочитал ли её Вождь, он не знал. 10 марта болезнь сделала ещё один меткий выстрел.

    Постоянное ухудшение ленинского здоровья сильно озадачивало кремлёвский «верх». Неумолимо приближался срок, когда место Вождя партии опустеет. Кто станет его преемником? Кому по плечу такая почётная и тяжкая ноша?

    * * *

    Осенью 1923 года в Кисловодске на правительственных дачах оказались на отдыхе сразу несколько крупных руководителей. В один из жарких дней Зиновьев собрал их в прохладной пещере близ города. Пришли Лашевич, Бухарин, Фрунзе, Орджоникидзе, Ворошилов… Тема разговора: что предпринять, пока Ленин жив? Речь шла о секретариате — вернее, о месте и роли Генерального секретаря. Без Ленина этот пост приобретает абсолютно решающее значение!

    Собравшихся сдерживало присутствие Ворошилова. Все знали о его давней дружбе со Сталиным.

    Жирный, то и дело потиравший грудь, Зиновьев без конца пил нарзан. Как бы со смехом он вдруг вспомнил недавнее предсказание Троцкого: «Скоро кукушка прокукует смерть советской власти!» И всем мгновенно представился беспомощный Ленин… Мало-помалу разговорились, и беседа обрела степень сдержанного откровения. Каменев вкрадчиво, как всегда, предложил лукавый ход: заменить Сталиным Троцкого на посту председателя Реввоенсовета. Простоватый Петровский «снизил планку»: не лучше ли перевести Сталина на место Дзержинского в ВЧК? При этом все посматривали на Ворошилова. Тот отмолчался, ни протеста, ни одобрения. Однако Сталину, едва вернулся с отдыха, всё рассказал с мельчайшими подробностями.

    Иосиф Виссарионович, заволакиваясь дымом, щурил свои характерные глаза с приподнятыми нижними веками, отчего взгляд его становился текуч, задумчив, как бы отстранён. Однако это была неразгаданная отстранённость.

    В ближайшее время он ожидал оживления закулисных интриг и не ошибся. Вскоре появилась так называемая «Платформа 46-ти». Этот откровенно фракционный документ выдавал тайные намерения «рыкающих» и «бухарящих»: навязать партии долгую и бесцельную дискуссию.

    О своих правах на «ленинский кафтан» откровенно заявляли Троцкий и Зиновьев. Никаких других соперников они не видели, не признавали. Зиновьев возглавлял Коминтерн, всемирное объединение коммунистических партий. Он полагал, что пост главы РКП (б) должен достаться ему «по штату». К тому же кто, как не он, долгие годы являлся ближайшим сотрудником Ленина, прожившим с ним бок о бок долгие годы эмиграции? Троцкий, сознавая эти преимущества, кипел от ярости. Интересно, неужели этот пустомеля не сознаёт, какой реальной силой является Красная Армия?

    * * *

    В этот насыщенный событиями год, последний год жизни Ленина, накал партийной междоусобицы возрастал день ото дня. Ареной ожесточённых схваток становились съезды партии, собиравшиеся в те времена ежегодно.

    Забавным происшествием стало внезапное появление в этот напряжённый миг знаменитого Парвуса, учителя Троцкого и опекуна многих их «межрайонцев», проникших в революционную Россию и в ряды большевистской партии. Связавшись с Радеком, он заявил, что не против войти в состав Совнаркома, т. е. стать одним из министров в советском правительстве. Обескуражены были многие, но в первую очередь Троцкий и Зиновьев. Этого ещё не хватало! Парвус мог вломиться в ситуацию, как слон в посудную лавку. Начались лихорадочные переговоры. У нового претендента имелись на руках сильные козыри. Он недвусмысленно намекал на ужасающие разоблачения. В конце концов, от него откупились, заплатив ему в качестве отступного два миллиона марок.

    А страна жила, вполне удовлетворённая сообщениями в тогдашних газетах. К партийным дрязгам уже привыкли. Всем верилось, что партия, бесконечно дискутируя, всё равно найдет единственно правильный путь.

    * * *

    Последний год жизни Ленина ознаменовался образованием «Добролета», общества для покорения неба. Стране требовались самолёты. Был объявлен сбор пожертвований. Средства потекли со всех сторон. Рабочие завода «Динамо» внесли три тысячи рублей. Редакция газеты «Красноярский рабочий» — 1700 рублей. Ленин с Крупской перечислили 60 рублей. Чуть поменьше наскребли М. Ульянова и Д. Бедный.

    Первый самолёт был построен к концу года. Его назвали «Правда». Церемония передачи самолёта «Добролету» вышла торжественной. Присутствовал старейший русский лётчик Б. Российский. Новая машина, как было объявлено, готовится к гигантскому перелёту по маршруту: Москва — Манчжурия — Китай.

    * * *

    Ленин умирал мучительно.

    Полностью парализованный и потерявший речь, он мог передвигаться на инвалидной коляске и объясняться с окружающими на каком-то птичьем языке: «вти-вти-вти…» Вид его был страшен: исхудавший, с безумными глазами, постоянно пытающийся что-то сказать заплетающимся языком.

    При нём постоянно находились Крупская и Маняша.

    Приехав однажды в Горки, Иосиф Виссарионович, двигаясь по аллее, издали разглядел каталку с Лениным, Крупскую и профессора Гетье. Вся группа позировала фотографу. Тот, накрывшись чёрной простынёй, наводил аппарат и знаками показывал, как лучше поставить коляску с Лениным. Иосиф Виссарионович возмутился: кому взбрело в голову фотографировать умирающего человека? Зачем? С какой целью? Почему, кстати, позволяет это делать Крупская?

    В тот раз он уехал, не повидавшись с Лениным. Ему всё неприятней становилось встречаться с Крупской.

    Последний год жизни Ленина отмечен необыкновенной активностью Крупской. Её влияние на больного стало абсолютным. Используя имя умиравшего мужа, она стала всё чаще быть лидером всевозможных групп и группочек оппозиционеров. Самыми близкими людьми Крупской стали «два Лёвушки»: Троцкий и Каменев. С ними она советовалась, сверяя каждый свой шаг.

    * * *

    Живущий последние дни Вождь стал постоянным союзником сионистов. С именем Ленина связана их самая крупная победа при создании Союза Советских Социалистических Республик — СССР: как ни противился Сталин, а в Основной закон образовавшегося содружества наций вошёл важнейший пункт, закрепляющий за любой нацией права суверенитета, вплоть до отделения. Эта мина замедленного действия рванёт 70 лет спустя.

    Под конец жизни Ленин обрушился на Сталина за плохую работу Рабоче-Крестьянской инспекции.

    Заключив блок с Троцким, Ленин просил представлять его, больного и немощного, при разборе «грузинского дела».

    Наконец Ленин дал Сталину отрицательную характеристику в своём пресловутом «Завещании», добавив в приписке своё предложение снять его с поста Генерального секретаря партии.

    Словом, создатель партии большевиков закончил свою жизнь откровеннейшим троцкистом.

    За всем этим чётко угадывается зловещая роль его многолетней жизненной спутницы, грузной старухи с запущенной базедовой болезнью.

    Обыкновенно, жалуясь мужу на козни окружавших (чаще всего, как ей казалось, Сталина), она угрюмо смотрела в пол и говорила:

    — Они тебя совсем уже похоронили!

    В планах троцкистов больной Ленин, целиком находившийся в руках Крупской, использовался с максимальной пользой. Его именем они орудовали, словно увесистой дубиной.

    Крупская, стараясь продлить существование умирающего мужа (так необходимого обоим Лёвушкам), вела себя безжалостно. Она принялась его, парализованного, поднимать из коляски и заставлять ходить на своих ногах. Затем ей вздумалось учить его писать левой рукой. Под конец она решительно снарядила его на выставку в Сокольники для посещения еврейского сельскохозяйственного павильона.

    Последний ход Крупской был исполнен дьявольского умысла: в Политбюро вдруг поступило её требование, чтобы Сталин, как надзирающий за режимом Вождя, дал ему порцию цианистого калия.

    Иосиф Виссарионович наотрез отказался выполнять эту просьбу-приказание. Если жена Ленина на самом деле проявляет милосердие к страдающему мужу, то ей проще обратиться к брату Ленина, Дмитрию, — он врач по профессии. Кроме того, уже два года в кремлёвском «зазеркалье» функционирует специальная лаборатория под руководством доктора Казакова. Так что не следует втягивать в это дурно пахнущее дело (кстати, совсем не христианское) товарища Сталина!

    Таким образом, последний год жизни Вождя оказался до предела заполненным проявлениями как открытой, так и тайной борьбы.

    В середине января начала работу XIII партконференция. Ожесточение соперничающих сил нарастало. В Москве продолжала находиться крикливая делегация Грузии. Всё более подло вёл себя А. Енукидзе, вроде бы близкий друг Сталина (он был крёстным отцом Светланки). Енукидзе исподволь подкапывался под Орджоникидзе. Он хотел довести до конца замысел Ленина: исключить из партии Орджоникидзе и Дзержинского. Обе эти фигуры занимали немало места в ближайших планах сионистов. О состоянии здоровья Ленина стал печататься правительственный бюллетень (признак нехороший). Из Германии приехали два крупных специалиста по сифилису: профессора Штюмпель и Нонне. Из Швеции пригласили профессора Геншена, специалиста по мозгу. Состоялся консилиум с участием Семашко и Кожевникова. Ареопаг светил вынес решение: лечение оставить прежнее.

    Снова послали за профессором Ферстером.

    Отчёты о работе XIII партконференции печатались в «Правде». Каждое утро Крупская усаживалась возле постели мужа со свежим номером газеты. Ленин, слушая, волновался, краснел и принимался лихорадочно бормотать свои «вти-вти-вти». 21 января он вдруг откинулся, захрипел. В палату вбежал дежурный врач Елистратов, ввёл камфору, стал делать искусственное дыхание. Появился вальяжный профессор Ферстер… Всё было напрасным.

    Любопытным было поведение в эти дни профессора Гетье.

    18 января он примчался на квартиру Троцкого в Кремле и застал хозяина в убитом состоянии. Военный министр лежал на диване с поджатыми коленками и отрешённо смотрел в стену. Профессор бросился к нему и принялся тормошить, призывая встряхнуться и взять себя в руки. За весь этот день он посетил квартиру Троцкого четыре раза. Последний раз — в самую полночь.

    Утром Троцкий отправился на вокзал. Его салон-вагон был прицеплен к сухумскому поезду.

    Знал ли он о состоянии умирающего Ленина? Бесспорно. И всё же поспешил уехать, сбежать. Это поспешное бегство председателя Реввоенсовета с места такого события, как смерть Вождя, слишком смахивало на обретение алиби. Более того, на вокзале в Тифлисе он узнал о кончине Ленина и не захотел вернуться. Не успевал? Чушь несусветная. Для военного министра можно было бы выделить и самолёт. Нет, он без колебаний продолжил свой путь к синему тёплому морю.

    Вскрытие тела умершего Вождя проводил профессор Абрикосов. Причины смерти выявились моментально. Ленин страдал сужением артерии, питающей мозг кровью. Рубцевание этого жизненно важного сосуда объяснялось только одним: нарушением тканей посторонним предметом (т. е. одной из пуль). Исследовав мозг умершего, профессор Абрикосов нашёл «очаговое разложение тканей», но не обнаружил ни малейших признаков сифилиса, от которого Ленина лечили с предельной интенсивностью (мозг Ленина до сих пор хранится в Институте мозга).

    Душа Ленина отлетела вечером 21 января (в 18 ч. 50 мин.). Той же ночью состоялся экстренный пленум ЦК и заседание ЦИКа. Страна услышала взволнованное правительственное сообщение:

    «Умер человек, под боевым водительством которого партия водрузила красное знамя Октября по всей стране. Умер основатель Коминтерна, любовь и гордость международного пролетариата, вождь мирового коммунизма, знамя угнетённого Востока, глава рабочей диктатуры в России».

    Председателем похоронной комиссии был утверждён Дзержинский.

    Пока руководители заседали, скульптор С. Меркуров снимал гипсовую маску скончавшегося Вождя.

    На Красной площади, в жуткий мороз, наспех сооружался деревянный Мавзолей. Распоряжался архитектор Щусев.

    26 января открылся траурный II Всесоюзный съезд Советов. На нём Сталин произнёс свою знаменитую клятву.

    На следующий день состоялись похороны Ленина. По всей стране ровно в 16 часов по московскому времени на пять минут остановилась жизнь: «Встаньте, товарищи, Ильича опускают в могилу!»

    Смерть Ленина не внесла окончательной ясности в расстановку сил в руководстве партии и молодой республики. Началось соперничество авторитетов, состязание былых заслуг перед революцией. А поскольку самыми именитыми считались исключительно те, что «боролись с самодержавием» из-за рубежа, то они и сцепились в ожесточённой схватке. Сталина при этом никто не принимал всерьёз.

    Сталин, как это ни странно, находился в выгоднейшем положении: до поры до времени не заявляя о себе, он наблюдал за всеми ухватками этой развязной международной сволочи и собирал, подкапливал силы. Он ждал своего часа, словно засадный полк.

    * * *

    Человека, равного по авторитету Ленину, не имелось на всём кремлёвском верху. Заменять скончавшегося Вождя следовало «до частям».

    Пост председателя Совнаркома был предложен Каменеву. Он немедленно выступил с самоотводом:

    — Назначать во главе правительства еврея? Да вы с ума сошли! Народ нас может не понять.

    Аристократы революции, её инфанты и маркизы, они понимали сами, что сильно зарвались. Всё-таки революция в России должна развиваться по Марксу, а не по ветхозаветной Торе!

    Итак, на такой пост следовало назначить только русского — это будет правильно политически. Но где его сыскать?

    В конце концов остановились на кандидатуре Алексея Рыкова. При этом пришлось закрыть глаза на его пагубную страсть, которой он и не скрывал: Рыков беспробудно пил. Ничего, подлечим. По слухам, в Германии научились кардинально излечивать алкоголизм.

    Каменев остался во главе Москвы, Зиновьев — в северной столице, переименованной в Ленинград. Власть как одного, так и другого намного превышала рыковскую.

    В молодой республике Советов, похоронившей своего Вождя, стало понемногу оформляться два центра власти: Москва и Ленинград. Застарелый алкоголизм Рыкова позволял и Зиновьеву, и Каменеву пренебрежительно относиться к влиянию Центра. Однако существовал ещё и Центральный Комитет с деятельными Секретариатом и Оргбюро. А там заправлял Сталин. Только теперь троцкисты и зиновьевцы поняли свою промашку. Бросив Сталину титул Генерального секретаря, словно побрякушку дикарю, они вдруг убедились, что старший чиновничий пост в Секретариате обрёл державную силу и уже пишется с заглавной буквы.

    Сталин превратился в главную опасность для троцкизма.

    На их стороне находилась старуха Крупская, вдова скончавшегося Вождя. Это был сильный козырь. Однако на стороне Сталина отныне сражался сам Ленин (даже со своим «Завещанием», которым он до поры до времени позволял им козырять). Иосиф Виссарионович превратил умершего Вождя в могучую культовую фигуру и утвердился на его плечах, как продолжатель бессмертного дела. Он слишком хорошо знал, с каким пренебрежением вся эта шушера относилась к Ленину. Что стоила одна брань Троцкого! Обзываемый Лениным «проституткой» и «свиньёй», он в долгу не оставался и отвечал с уязвленной желчностью: «неряшливый адвокатишко», «отвратительная карикатура на Робеспьера», «эксплуататор всяческой российской отсталости» и, наконец, — «мерзкий и морально отталкивающий субъект». О партии большевиков он выразился так: «Ленин и вся его группа — уголовники». Чем было теперь крыть? Нечем!

    Сам Ленин теперь безмолвствовал. Но во весь голос говорили документы, связанные с его жизнью и деятельностью. И Сталин умело обрушил их на головы своих врагов.

    Работа Сталина на посту Генерального секретаря напоминала хлопоты главного механика партии: засучив рукава, он обеспечивал надёжное сцепление разнообразных шестерёнок и прочность приводных ремней. Оппозиция слишком поздно спохватилась. Все эти ничтожные болтуны надеялись, что привычно налаженная машина будет их везти и дальше. Ошибались! Механизм налаживался не для них, а против них. И Сталин лишь ждал повода, чтобы их решительно ссадить, как надоевших и сварливых пассажиров. Слава Богу, заменить их есть кем. Этому изношенному хламу предстояло оказаться в канаве у дороги и посвятить остаток своих дряблых сил интригам и заговорам.

    * * *

    День рождения Троцкого, словно нарочно, приходился на 7 ноября. Стоя в этот день на праздничной трибуне и пропуская мимо себя кумачовые колонны демонстрантов, он напыщенно воспринимал ликование народных масс, как поклонение своей выдающейся персоне.

    Иосиф Виссарионович, став Генеральным секретарём, не ускорял событий. После XI съезда партии он оставил в секретариате Молотова и привёл двух новых: Куйбышева и Андреева. Всех троих удалось ввести также в состав Оргбюро.

    Троцкий в эти дни подчёркнуто демонстрировал своё исключительное положение. На заседаниях Политбюро он сидел безучастно и, кинув ногу на ногу, читал французский роман. Вкрадчивых усилий Сталина он пока не замечал. «Серая клякса» — так отозвался он о Генеральном секретаре. Его по-прежнему раздражал Зиновьев. Кроме того, он с опаской стал посматривать на Дзержинского. Мощную силу главы Лубянки он признавал. Но вот рискнёт ли он применить её против армии? Сомнительно. Скорей всего постарается избрать какой-нибудь тайный способ. Для этого у него огромные возможности.

    Первую угрозу своему всесилию Троцкий ощутил, когда пленум Центральной Контрольной Комиссии решил обследовать положение в Красной Армии. Возглавил контролёров секретарь ЦК В. В. Куйбышев. Помимо этого заколебалось положение двух его самых надежных помощников: Склянского и Антонова-Овсеенко. А в конце года в Москве появился, вызванный с Украины, М. В. Фрунзе и стало известно, что из Умани, тоже с Украины, переводится герой гражданской войны Г. И. Котовский. Кажется, готовился и назревал русский национальный протест против засилья. Троцкий пренебрежительно фыркнул. Видимо, разгром Антоновщины и Кронштадтского мятежа уже забылись. Ничего, пусть попробуют ещё! Отучим навсегда!

    В эти дни он отозвался на просьбу военного атташе Норвегии майора Квислинга и дал ему разрешение посетить Украину и Крым (женат будущий предатель норвежского народа был на русской). Тайно под вымышленной фамилией посетил Москву банкир Ф. Варбург… На Соловецких островах произошёл массовый расстрел белогвардейских офицеров…

    Готовясь к очередному съезду партии, Сталин предложил подготовить «Заявление» о внутрипартийном положении. Мнения резко разделились. Открытого голосования не затевали, обошлись сбором подписей по кругу. Втайне Сталин именно этого и добивался. Теперь у него на руках имелся полный список откровенных противников. В этом списке оказались: Е. Преображенский, Л. Серебряков, А. Белобородов, А. Розенгольц, В. Антонов-Овсеенко, Л. Сосновский, Е. Бош и М. Эльцын.

    Членами Политбюро стали Молотов, Ворошилов, Калинин.

    В личном секретариате Генсека появились Мехлис и Маленков.

    * * *

    Николай Иванович Ежов сам был далеко не рядовой фигурой нового режима. В 26 лет он возглавил регион величиною с Францию. С его прямым и деятельным участием советская держава строилась и укреплялась. На своём посту он знал гораздо больше остальных и успел привыкнуть к этой исключительности, искренне считая, что так и полагается, — капитанский мостик несравним с матросской палубой.

    Привычно заполняя свои блокноты-накопители, Николай Иванович только теперь получил представление о том, какая колоссальная работа была проделана, чтобы сочинить настоящие жития всем ветеранам Революции, «бойцам ленинской гвардии». Над этим потрудились лучшие мастера страны в области литературы, театра, кино, живописи и скульптуры. С особенной тщательностью создавался образ Ленина, Основателя Партии, Вождя Революции, Создателя Союза Советских Социалистических Республик. Соратники, знавшие живого Ленина, постепенно уходили в небытие, а перед глазами живых возвышался исполинский образ Человека, изменившего картину мира.

    Началом культа Ленина Ежов считал речь Генерального секретаря у гроба скончавшегося Вождя. Затем, через четыре месяца, 26 мая, Сталин организовал коллективное посещение Мавзолея. Делегаты XIII съезда партии спустились к сверкающему саркофагу и провели там несколько минут в глубоком траурном безмолвии. Это припадание к телу создателя большевистской партии и советского государства станет постоянным и превратится в культовый, почти языческий обряд.

    Протекали годы, менялись времена, и на недосягаемую высоту возносился бессмертный образ Человека, всей своей жизнью изменившего облик современного мира.

    Если бы не проклятые архивы, сохранившие совсем иные свидетельства земной жизни человека, занимавшего третий пост в молодой республике Советов! Всё чаще Ежов испытывал раздражение, не поддающееся объяснению. Ему уже не хотелось досадных узнаваний, однако они вылезали сами собой и, нанизываясь одно на другое, совершенно искажали затверженный иконный облик.

    Кто знает, например, что В. И. Ленин 15 октября 1917 года (за 10 дней до выстрела «Авроры») тайно встретился с двумя майорами немецкой армии: Эрихом и Андерсом. Первый из них носил русскую фамилию Егоров, второй — Рубалов. О чём они говорили? Об этом нет никаких свидетельств и можно лишь строить догадки.

    Или — вот: встреча председателя Совнаркома с американским представителем Буллитом, опытным дипломатом и разведчиком. Ленин просит своего собеседника посодействовать тому, чтобы правительство Соединённых Штатов признало Советскую Россию в её существующих границах (т. е. небольшим улусом, сложившимся вокруг Садового кольца). Буллит усмехается и едет разговаривать с Троцким. Тот заявляет американцу: «Никаких признаний! Это бред!» Оба они понимают один другого без лишних слов. Тот и другой находятся в России для осуществления более глубоких планов. По этим планам большевикам гарантируется победа в гражданской войне. Самое ответственное начнётся в «этой стране» после разгрома Белой гвардии. Но об этом пока речи не идёт. Всему своё время!

    Вскоре Буллит уезжает из России, оставив здесь полковника Робинса, уже никакого не дипломата, а просто умелого разведчика. И вот у Робинса с Лениным складываются удивительные отношения!

    Как известно, немцы, получив от Троцкого в Бресте настоящий «карт-бланш», развили стремительное наступление. Казалось, Петроград был обречён. Иностранные представители покинули город и обосновались в Вологде.

    Сохранилась телеграмма, отправленная полковником Робинсом из Вологды Ленину.

    «Какою положение в Петрограде? Какие новости о германском наступлении? Подписан ли мир? Выехали ли английское и французское посольства? Когда и какой дорогой? Скажите Локкарту, в английском посольстве, что мы доехали».

    Ежова поразил начальственный тон запроса. Так обращаются не к главе правительства, а к подчинённому.

    Но что же Ленин? Возмутился? Поставил наглеца на место? Ничуть не бывало. Через 20 минут после запроса Робинса он отвечает:

    «Перемирие ещё не подписано. Положение без перемен. На остальные вопросы Вам ответит Петров из наркоминдела».

    Выходило, что даже в суматохе лихорадочных сборов, когда немцы уже стояли у ворот Петрограда, Ленин бросил все дела, и кинулся исполнять запрос американского полковника.

    Да, рушился светлый образ Великого Вождя. Мало-помалу Николай Иванович узнавал совсем другого Ленина!

    Ежов считал, что любой исследователь станет втупик, попытавшись ответить на вопрос: ЧТО остановило немцев у ворот обречённого Петрограда? Неужели они испугались оставленных в городе Зиновьева с Урицким? И всё же продвижение германских войск остановились. Им был отдан непостижимый «стоп-приказ»!

    Кто его отдал? Почему?

    А как объяснить поразительную синхронность в действиях спецслужб двух воюющих держав: России и Австро-Венгрии?

    Арестовав Ленина в Польше, в Поронино, австрийская контрразведка выпустила его через 12 дней. И тут же, 16 сентября 1914 года, российский Департамент полиции издаёт свой секретнейший циркуляр, запрещающий подвергать Ленина аресту.

    Налицо, как полагал Ежов, полезность Ленина как для охранки, так и для австрийцев.

    Уж не один ли хозяин руководил обеими спецслужбами?

    Иного ответа пока не находилось…

    Наступление генерала Юденича на Петроград…

    Питерцы приготовились умереть, но не пустить белогвардейцев в родной город. Вдруг поступило чудовищное распоряжение Ленина: впустить наступающих в Питер, чтобы измотать их в упорных уличных боях!

    Страшно представить, что осталось бы от замечательного города: одни развалины.

    Поэтому питерцы вознегодовали. Из Москвы примчался Сталин и возглавил оборону города. Враг был разбит и отброшен!

    А шашни Ленина с немецкими военными?

    А угодливость в сношениях с Робинсом?

    А подозрительная терпеливость к грубейшим выходкам Троцкого?

    Ленин, и это знали все, тяжело пережил испытание Малиновским. После расстрела провокатора Вождь стал жёстче относиться к наглеющему властному триумвирату. Похоже, ему вконец обрыдла унизительная роль «дворянина при евреях». Образовав Совет Труда и Обороны, Ленин включил в его структуру и Реввоенсовет, лишив, таким образом, Троцкого «суверенитета». У клочковатого диктатора взыграло самолюбие.

    — Выходит, все приказы по армии теперь будут отдаваться через мою голову?

    — Не забывайте, Лев Давидович, что интересы Красной Армии дороги не вам одному, — спокойно срезал его Ленин.

    Разговор происходил в присутствии нескольких членов СТО.

    Троцкий вспылил, назвал Ленина «хулиганом» и выбежал из помещения.

    Кровь бросилась Ленину в лицо. Однако он сдержался и, стараясь говорить ровно, произнёс:

    — Кажется, кой у кого нервишки не в порядке…

    Что здесь было с ленинской стороны: выдержка или же… подчинённое положение?

    Но случай возмутительный!

    На трудные размышления навели Ежова свидетельства того, что Дзержинский командировал Ганецкого в Польшу, в Поронино, с заданием купить или похитить все документы, связанные с арестом Ленина в 1914 году.

    Зачем ему понадобились эти документы? Для шантажа? Или…

    Ответа Ежов пока не находил…

    Мало-помалу Николай Иванович открывал для себя Вождя такого, каким его никто не знал.

    И вдруг — словно гром с ясного неба: ленинская идея ГОЭЛРО, грандиозный план электрификации России!

    К этому времени ленинский блокнот Ежова распух от избранных записей. Маленький нарком, как опытный кадровик, проследил всю жизнь создателя партии и собрал все его речи, доклады, реплики, резолюции: письменные свидетельства умонастроения человека, бесспорно, великого, но, к сожалению, отрицательно относившегося к стране, где ему выпало родиться и умереть.

    Из блокнота Ежова: «Ленин не выносил традиционной формулы русской государственности: „единая и неделимая“.

    Писатель А. И. Куприн, побывавший у Ленина в Кремле, обратил внимание на „бездонные глаза умалишённого“ и на „его тёмный разум“ (Троцкий напомнил Куприну „чудовищную голову клопа под микроскопом“).

    Писатель пришёл в ужас от сознания того, что ожидает несчастную Россию и её народ…»

    Полечившись в декабре 1917 года в Финляндии, Ленин вернулся в Петроград и, не успев приступить к исполнению обязанностей главы советского правительства, попал под пули террористов (покушение на Симеоновском мосту). 10 января 1918 года он выступает со статьёй «Как организовать соревнование». Речь идёт о соревновании в работе специфической — Ленин называет её «очисткой земли российской от всяких вредных насекомых». Кто же попадает в разряд этих «насекомых»? Ответ Вождя: все «классово-чуждые», а также «рабочие, отлынивающие от работы», и «саботажники интеллигенты».

    Размах этой государственной борьбы с вреднейшими «инсектами» видится воображению Вождя таким: «Пусть 90 % русского народа погибнет, лишь бы 10 % дожили до мировой революции».

    Поразительна нелюбовь Ленина к России, русскому народу. Что это? Материнская кровь? Месть за повешенного брата?

    «Бывает, — рассуждал Ленин с трибуны XI съезда партии, — что один народ завоюет другой народ, и тогда тот народ, который завоёвал, бывает завоевателем, а тот, который завоёван, бывает побеждённым. Но что бывает с культурой этих народов? Тут не так просто. Если народ, который завоёвал, культурнее народа побеждённого, то он навязывает ему свою культуру, а если наоборот, то бывает так, что побеждаемый навязывает свою культуру завоевателям».

    Мысль Вождя пока увилиста, шкодлива — он пытается по-своему объяснить русскому народу поразительное засилье.

    Но вот суждения Вождя обретают директивную категоричность. «Русские — угнетающая нация или так называемая великая — хотя великая только своими насилиями». Он поднимает свой голос в «защиту российских инородцев от нашествия истинно русского человека, великорусского шовиниста, в сущности — подлеца и насильника». И негодует по поводу «моря шовинизма великорусской швали».

    Речь всё о той же «тюрьме народов»…

    «Что русские? Всем хороши, но не хватает одного — твёрдости. А наше спасение именно в этом. Вы же, надеюсь, не собираетесь делать революцию в белых перчатках? А некоторые, к сожалению, и до сих пор… В общем, это рассусоливание надоело. Надо дело делать! А Лев Давидович человек надёжный. Таких, батенька, днём с огнём…»

    Оба, председатель Совнаркома и председатель Реввоенсовета, решительно сбросили «белые перчатки».

    Телеграммы Ленина только в 1918 году:

    7 июля в Царицын (Сталину): «Будьте беспощадны. Повсюду надо подавить беспощадно этих жалких и истеричных авантюристов».

    9 августа в Пензу: «Необходимо произвести беспощадный массовый террор. Сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Телеграфируйте об исполнении».

    В тот же день в Нижний Новгород: «Надо напрячь все силы, навести тотчас массовый террор. Ни минуты промедления!»

    22 августа в Саратов: «Расстреливать, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты».

    26 ноября в Петроград: «Это не-воз-мож-но! Надо поощрять энергию и массовидность террора».

    12 декабря в Астрахань: «Налягте изо всех сил, чтобы поймать и расстрелять. С этой сволочью надо расправиться так, чтобы на все годы запомнили!»

    1919 год вошёл в историю как время беспощадного расказачивания. У истоков этой каннибальской операции стоял председатель ВЦИКа Я. М. Свердлов. На юг России выехал сам Дзержинский. Он сообщает Ленину о том, что «за последнее время сдались в плен около миллиона казаков. Прошу санкции». Телеграмма Ленина: «Расстрелять всех до одного». Так Вождь справил тризну по Свердлову, недавно похороненному у Кремлёвской стены.

    Помимо казачества и других привилегированных сословий царской России лютую ненависть у вождей революции вызывали служители православной церкви.

    Директива — 19 марта 1922 года:

    «Данный момент представляет из себя не только благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем с 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) произвести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления.

    Изъятие должно быть произведено с беспощадной решимостью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам расстрелять, тем лучше».

    1 мая 1919 г. Дзержинскому:

    «В соответствии с решениями ВЦИК и СНК необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше.

    Председатель ВЦИК Калинин

    Председатель СНК Ленин».

    Вдогонку этой телеграмме в тот же день ушла ещё одна:

    «Расстреливать беспощадно и повсеместно всех, кто молится богу».

    Ленин, при всей его врождённой страсти к разрушению (учёные называют эту особенность человеческой натуры антисоциальностью), не обладал такой же страстью к созиданию. Ломать не строить! Скорей всего, это объясняется ненавистью к России и её народу. Сторонникам мировой революции «эта страна» и «этот народ» требовались всего лишь как изобильный материал для раздувания вселенского пожарища.

    Враждуя всю жизнь с Троцким, ярым ненавистником «тюрьмы народов», Ленин с 1917 года вдруг сам набивается в друзья и союзники к этому страшному человеку. Началось с приглашения его, не большевика, в редколлегию «Правды», затем чудовищное по своим последствиям решение VI съезда партии, затем защита Лениным обоих незадачливых полководцев, Троцкого и Тухачевского, после катастрофы под Варшавой. А финал непостижимой дружбы наступил в дни ленинской болезни, когда едва живой Вождь просил Троцкого стать своим первым заместителем и в «Завещании» (вернее, в приписке к нему) предложил убрать Сталина с поста Генерального секретаря.

    Сталину много раз докладывали о возмутительных шагах Ленина, направленных против него. Всякий раз Иосиф Виссарионович морщился, словно от невыносимой боли, и заявлял:

    — Это не Ильич. Это — его болезнь. Понимать же надо!

    Кроме всего, он отлично видел, какую роль играло в жизни Вождя его постоянное женское окружение: Крупская, Маняша, Арманд.

    По примеру Троцкого, заболевший Ленин потерял веру в созидательные силы русского народа. Если Троцкий заявлял: «Нам нужен организатор наподобие Баруха», то Ленин тут же откликался: «Удержать пролетарскую власть в России без помощи крупного капитала — нельзя!» 23 ноября 1920 года, вскоре после разгрома под Варшавой, Ленин подписал Декрет о сдаче всех месторождений полезных ископаемых в концессии западным компаниям. Срок эксплуатации установлен в 70 лет (т. е. заканчивался в 1990 году, к началу «перестройки»). Вечером того же дня, 23 ноября, Ленин отправился на пленум Московского областного комитета партии и там заявил: «Мы обязаны помочь Западу нашими богатствами!» Вскоре стало известно, что в результате тайных переговоров председатель Совнаркома склонился к тому, чтобы уступить Камчатку американцам. Сделке помешали японцы, — они сами точили зубы на этот кусок русской территории. А год спустя на X съезде партии Ленин принялся убеждать делегатов: «Не жалко поступиться сотнями миллионов, а то и миллиардами из наших необъятных богатств!»

    Троцкий, приехавший в Россию из Америки, и Ленин, проникший в страну благодаря Германии, слаженно вели дело к тому, чтобы превратить Россию в сырьевой придаток так милого их сердцам Запада. Лучшей участи, по их мнению, Россия не заслуживала.

    Недаром же Ленин, уходя из жизни, объявил «войну не на жизнь, а на смерть великорусскому шовинизму», а несколько ранее, в тяжёлые недели катастрофы под Казанью, он телеграфировал Троцкому в Свияжск: «Наше дело — бороться с господствующей черносотенной и буржуазной национальной культурой великороссов».

    Трансформировались и взгляды Ленина на роль Великого Октября, события, к которому он стремился всю свою бурную, целенаправленную жизнь (правда, об этих упаднических настроениях Вождя стараются не поминать).

    Выступая на XI съезде партии, Ленин с горечью признался:

    — Вырывается машина из рук. Как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда её направляют, а туда, куда её направляет кто-то, не то нелегальное, не то беззаконное, не то бог знает откуда взятое, не то спекулянты, не то чисто-хозяйственные капиталисты или те и другие — но машина едет не совсем так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины.

    Понять Вождя нетрудно — русский народ никак не соглашался лечь под каток «западной цивилизации». Он хотел жить своим умом. Советская власть попыталась сломать народ через колено — сорвалось.

    И Ленину пришлось сказать горькие слова:

    «Мы хотели повернуть Историю, но, оказывается, повернулись мы, а История не повернулась».

    И — ещё: «Конечно, мы провалились. Мы думали осуществить новое коммунистическое общество по щучьему велению. Между тем, это вопрос поколений… Попытка не удалась. Так вдруг переменить психологию людей, навыки их вековой жизни, нельзя. Можно потребовать загнать население в новый строй силой, но вопрос — сохранили бы мы власть в этой всероссийской мясорубке?»

    Что и говорить, горчайшие бессильные признания!

    Вот где корни нэпа, этого открытого возврата к прошлому и признания того, что пресловутая «диктатура пролетариата» — всего лишь ловкий приём социальных демагогов для достижения сиюминутной выгоды. В качестве доказательства достаточно вспомнить зверский расстрел рабочей манифестации на улицах Петрограда днём 5 января 1918 года. Первой жертвой «диктатуры пролетариата» стали как раз сами питерские пролетарии!

    Диктатура… Была, была. Только никакая не пролетарская, то есть отнюдь не классовая.

    * * *

    Закончив составление документа, Николай Иванович испытал чувство усталости от длительного напряжения, — прежде такого никогда не замечалось. Всё трудней даются ему опустошающие душу узнавания!

    Интересно, знает ли обо всём этом Хозяин?

    Ну так теперь узнает!

    Он посмотрел на сейф, где пряталась бутылка с бодрящей влагой… Нет, потом!

    И он, подхватив свою серенькую папку, поехал в Кремль.

    Передать «Справку» из рук в руки не удалось. Поскрёбышев, сталинский помощник, дал понять, что в распорядке дня Хозяина вдруг что-то изменилось. Он попросил оставить документ.

    У себя в кабинете Ежов с облегчением нахлестал стакан и несколькими крупными глотками осушил. Это стало привычным средством сбрасывания усталости и обретения необходимого рабочего возбуждения.

    Весь вечер он провёл в тревожном ожидании — ждал звонка по главному телефону. Ближе к полночи из Кремля фельдсвязью доставили пакет. Волнуясь, Николай Иванович нетерпеливо разорвал плотную бумагу, стал читать и… обомлел!


    НКВД РСФСР

    25 декабря 1922 г.

    ГПУ

    Секретарю ЦК ВКП (б)

    № 14270

    тов. И. В. Сталину

    …Известно, что «Кузьмич» был действительно завербован представителем германского Генерального штаба (в 1915 году) Гельфандом Александром Лазаревичем (он же Парвус, он же Александр Мосвич, урождённый в семье еврейского ремесленника в местечке Березино, Минской губернии. Обучался в Одессе, окончил Базелъский университет. Доктор философии).

    Парвус встречался с «Кузьмичом» в мае 1915 года и письменно оформил все формальности. Для того, чтобы «Кузьмич» получал деньги, была написана расписка, автобиография, дана подписка о сотрудничестве, присвоен псевдоним «Зершторенманн». Все встречи, организованные Парвусом с «Кузьмичом», носили конспиративный, тайный характер. Парвус был на службе в министерстве иностранных дел Германии и состоял на должности в Генеральном штабе. Был вхож в семью германского канцлера Бетмана-Гольвега, являлся помощником Эриха Людендорфа (военный мозг Германии) Людендорф писал в своей книге о сотрудничестве большевистских вождей с германским правительством. Сейчас Людендорф заявляет, что большевистское правительство «существует по нашей милости».

    Известно, что Парвус через подставных лиц и лично передавал «Кузьмичу» крупные суммы денег, о расходовании которых он не ставил в известность ЦК и близких товарищей.

    Сподручным Парвусу являлся Фюрстенберг Яков Станиславович (он же — Борель, Ганецкий, Гендричек, Франтишек, Куба, Келлер), бывш. Член Польской соц. дем. партии, делегат II, IV, VI съездов РСДРП, член ЦК и Загранбюро ЦК, личный казначей «Кузьмича» с 1915 года. Был доверенным лицом Парвуса в финансовых делах, платным агентом Генерального штаба Германии, значившимся под псевдонимом «Мириан».

    Вербовочная операция Парвусом готовилась тщательно на протяжении многих лет, с 1906–1907 годов. Для контактов Парвус посылал в Копенгаген Ганецкого. Несмотря на конспиративную обставленностъ встреч и придание им секретного характера, «Кузьмич» однако разбалтывал об этом Инессе Арманд, во время отдыха в Зеренберге, в мае 1915 года. «Кузьмич» рассказывал, что для того, чтобы получать деньги, ему необходимо было пойти на политические уступки германским властям.

    Екатерина Горман также свидетельствует, что она приезжала в Швейцарию вместе с Парвусом и Ганецким. Они разместились в одной из шикарных и дорогих гостиниц и через неё Парвус распределил около 20 миллионов немецких марок среди нуждающихся русских эмигрантов, среди которых, кроме обозначенных, были также: Троцкий, Бухарин и др. Ей были известны связи Парвуса с германским правительством, которое требовало отчёта за использование денег. Поэтому Парвус всегда отбирал расписки с тех, кому выдавались деньги.

    Ещё раньше Каспаров и Арманд рассказывали о встрече Парвуса с «Кузьмичом» в 1906 году. Парвус забрал из ресторана «Кузьмича» и Крупскую к себе на квартиру, где беседовали до позднего вечера.

    Во время проживания «Кузьмича» в Мюнхене Парвус специально проживал от него в нескольких минутах ходьбы для удобства периодических встреч.

    …Как правило, связь между большевиками и русскими эмигрантами поддерживал по поручению Парвуса Ганецкий. Как стоит полагать, ими были завербованы Чудновский, Зурабов, Урицкий, Бухарин, Зиновьев и многие другие.

    Известно, что в Сибирский банк в Петербурге Парвус и Ганецкий на счета родственницы Ганецкого Евгении Маврикиевны Суменсон и Михаила Юрьевича Козловского (члена Исполкома Петроградского Совета) переводили очень большие суммы через «Ниа Банк» в Стокгольме, куда деньги поступали из Берлина при посредничестве Ганецкго.

    Известно, что в 1916 году в Берлине был создан специальный отдел «Стокгольм» под председательством Траутмана. На него через Парвуса и при посредничестве Ганецкого «замыкались» Бухарин, Радек, Зиновьев.

    …Ганецкий по указанию Парвуса руководил «переправкой» «Кузьмича» в Россию. Известно, что в операции принимали участие не только германский Генеральный штаб и министерство иностранных дел, но и сам кайзер Вильгельм II. «Кузьмич» был отправлен в Россию в дипломатическом вагоне при личном поваре и в сопровождении 35 соратников, среди которых были: Крупская, Зиновьев, Лилина, Арманд, Сокольников, Радек и другие.

    …Ленин и его товарищи получили от правительства кайзера огромные суммы денег. Об этом я узнал ещё в декабре 1917 года… Теперь я абсолютно достоверно выяснил, что речь шла об очень большой, почти невероятной сумме, несомненно больше 50 миллионов золотых марок. Одним из результатов этого был Брест-Литовский договор. Генерал Гофман, который там вёл переговоры, в двояком смысле держал большевиков в своих руках и он это сильно давал им чувствовать.

    …Другим источником поступления денег от германского правительства непосредственно «Кузьмичу» следует отнести Карла Моора. Он является высокооплачиваемым агентом Берлина (псевдоним — «Байер», он же — «Тернер»)… Моор регулярно информирует Берлин об обстановке в ЦК и правительстве. Фактически мы имеем нахального и ничего не стесняющегося агента Берлина, пользующегося покровительством «Кузьмича» и других членов правительства.

    (Председатель Государственного) (Политического Управления) (При НКВД РСФСР) (Ф. Дзержинский)

    Ошеломление Ежова было настолько велико, что он схватился за виски и тупо уставился в последнюю страницу документа. Мысли его скакали.

    «Значит, и Ленин…»

    «Кузьмич» — надо полагать, для своих товарищей в России, так сказать, для внутреннего потребления. «Зершторенманн» — для служебного пользования в немецких, секретных сферах.

    И — последнее, отчаянное: «Никогда бы не подумал!»

    В эту ночь он сразу словно вырос, повзрослел. И стал сам себе смешон, ещё совсем недавний, прежний, не ведавший о том, что возможны подобные узнавания. А уж казалось бы!

    Но — Сталин, Сталин! Выходит, он всё это знал давно, хранил, молчал, тащил свой воз.

    Вот она откуда, эта сталинская молчаливость и сосредоточенность!

    «Справка» Дзержинского густо синела от сталинских подчёркиваний. Как всегда, Вождь обращал внимание на детали вроде бы совершенно незначительные, однако при внимательном рассмотрении… Вот, в частности, «личный повар Ленина». Кто такой? Список всех приехавших в «ленинском потоке» опубликовал Бурцев, охотник за провокаторами, ещё в 1917 году. Там — 159 человек. Так который же из них? Попробуй-ка теперь определи! Русских в этом списке Бурцева — ни одного. Не исключено, сменил фамилию (если только дожил до сегодняшних времён). Ежов не сомневался, что никакой это не повар, а хорошо подготовленный агент. Посылали его тогда для приглядывания за поведением всей этой компании, а дальше… Дальше у этого человека могли быть (и наверняка имелись!) более ответственные цели. Агент глубокого залегания!

    Так где же его теперь искать?

    Сокрушительный документ Дзержинского не раздавил маленького наркома, как того боялся Сталин, а лишь ожесточил его и зарядил. В ответ на величайшее доверие Вождя Ежов готов был вырвать сердце из груди. Он не пожалеет ни сил, ни времени, но раскопает всю эту помойку до самого дна. И настанет миг, когда от его раскопок изумится даже этот кремень-человек, стальная глыба, неподвластная казалось бы, никаким эмоциям.

    Остерегайтесь «любимцев»!

    «Любимец партии» Бухарин (именно так назвал его в своём «Завещании» умиравший Ленин) являлся одной из самых омерзительных партийных гадин. Без всякого образования, демагог и наглец, этот человек сумел создать свою «бухаринскую» школу идеологических ловкачей, набив ими все поры государственного механизма.

    Впоследствии, в конце XX века, этот же приём применит ещё одна столь же отвратительная тварь, ставшая «серым кардиналом» затеянной членами Политбюро перестройки.

    Между первым и последним существовало поразительное сходство: оба были отталкивающей внешности.

    Отличались они один от другого отношением к военным: «академик» Яковлев боялся их как огня, Бухарин же орудовал с ними в полном согласии, поэтому расстрел Тухачевского явился для него крахом всех планов и надежд.

    Военным в заговоре троцкистов отводилась, вполне понятно, роль штурмовой группы, роль мощных челюстей с крупными и острыми клыками. Отсюда та поспешность, с какой проводились их аресты, велось следствие и чинился беспощадный суд-расправа.

    Между судебными процессами над Тухачевским и над Бухариным прошло около года, чуть больше 10 месяцев.

    Этот процесс, последний над главарями окончательно разгромленного заговора, снова был открытым, с публикой и прессой.

    Три фигуры выделялись на этот раз в деревянной загородке для преступников: Бухарин, Ягода и Раковский. Все остальные были чуточку поменьше, с подчинённым положением этим главарям.

    Самым любопытным деятелем из этой троицы, несомненно, представляется Христиан Раковский.

    Можно лишь догадываться, как он вёл себя в начале следствия. Скорей всего что-то признавал, от чего-то решительно открещивался, — словом, всё как обычно. Но вот что возбуждало любопытство и недоумение тех, кто распутывал это дело: подследственный вёл себя хоть и раскаянно, однако держался с неподражаемым достоинством. По манерам в нём угадывался человек, угодивший в сеть Лубянки совершенно случайно. Он никак не вписывался в компанию мелкой политической шантрапы, которая в настоящее время извивалась в соседних следственных кабинетах. Совсем другого полёта угадывалась птица! Раковский зачастую путал известные фамилии, морщился, припоминая, о каком человеке ведёт речь следователь. Поражало и то, что остальные заговорщики также не давали на Раковского достаточного обличительного материала. Порою, когда ведущий следствие становился слишком уж назойливым, на губах Раковского появлялась снисходительная усмешка. Нет, не понимали эти люди, какая редкостная рыба угодила в их широко расставленные сети!

    Ещё одно обстоятельство заставляло следователей смотреть на этого человека с пристальным интересом. Обыск при аресте Раковского затянулся на всю ночь: квартира была огромная и набита разнообразными вещами. Сам хозяин вёл себя невозмутимо, демонстрируя завидную выдержку. Хозяйка же заметно нервничала, не находила себе места. Уже под утро она вдруг попросила разрешения подать мужу стакан свежего чаю. Старший опергруппы пожал плечами: пожалуйста… Но что-то показалось ему странным в поведении хозяйки и он перехватил стакан с чаем. Чутьё оперативника сработало отменно: чай оказался отравленным. Всего один глоток — и Раковский свалился бы замертво.

    Следовательно, арест этого человека кому-то представлялся чудовищно опасным. Поэтому его попытались вовремя устранить. «Нет человека — нет проблемы!»

    Устранение таких фигур на ранних стадиях расследования называется обрубанием концов.

    А время между тем шло, приближалось окончание следствия.

    Внезапно Раковский сделал заявление, потребовав, чтобы ему устроили встречу с людьми, занимающимися высокими государственными проблемами. Он хотел разговаривать не со следователями, а со специалистами по анализу международной политики. Делу, естественно, был дан ход, и 18 января 1938 года, т. е. примерно за месяц до начала процесса в Октябрьском зале, такая встреча состоялась. Разговор, как можно догадаться по протоколу, происходил не на Лубянке, а в каком-то доме и собеседником Раковского оказался не следователь с кубарями в петлицах, а какой-то человек сугубо штатского вида, укрывшийся за странным псевдонимом Габриэль.

    Однако прежде чем начать пролистывать страницы редкостного протокола, необходимо окинуть взглядом жизненный путь загадочного арестанта.

    Любопытно само появление Раковского в России.

    Едва в Румынию пришло известие о царском отречении, тамошние власти спешно выпустили Раковского из тюрьмы, и снарядили специальный поезд, доставивший его в Одессу. Оттуда он добрался до бурлящего Петрограда и оказался там примерно в одно время с Троцким.

    Точно так же, как и Троцкий, он сразу попадает в объятия Ленина. Вождь уговаривает его вступить в партию большевиков и обеспечивает ему избрание в члены Центрального Комитета. Если учесть, что в те времена количество членов ЦК не превышало десяти человек, то легко представить, какую власть сразу же обрёл этот засланный в Россию деятель.

    Такое сосредоточение разрушительных сил, собираемых со всего света, лишний раз убеждает в плановости действий, в стратегической и тактической направленности усилий по сокрушению не только самодержавия, но и самой России.

    В румынскую тюрьму Раковского (на самом деле вовсе не болгарина, а польского еврея Хаима Раковера) привёл случайный изгиб его сложной жизненной судьбы. Из Польши он бежал, спасаясь от призыва в русскую армию. Масонство помогло этому выходцу из захолустья пожить в Швейцарии, Германии, Франции. Он бегло говорил на четырёх европейских языках и знал все балканские языки. По-русски он всю жизнь изъяснялся с чудовищным акцентом. Дома, с женой, он разговаривал по-румынски, с Троцким — на французском языке.

    После Октября главным полем деятельности Раковского стала Украина. Ненавистники России старались всеми силами вбить клин между Русью Белой, Малой и Великой, сделать народы, населяющие эти территории, не братскими, а вражескими. (На память сразу же приходит поведение И. Якира во время боевых действий на Украине. Заняв село, он часто принимал решение «о сокращении мужского населения». Начинал работать пулемёт… Не предвидел ли Якир-расстрельщик, что украинские мужики, дай срок, поднимутся с вилами и обрезами на картавых завоевателей?). Посланный на Украину, Раковский тайно установил связь с гетманом Скоропадским, получившим свой высокий титул от кайзера Вильгельма. В тот год, когда Свердлов проводил кровавейшее расказачивание, Раковский объявил борьбу с украинским антисемитизмом. Сохранив в «своей» республике комитеты бедноты, он всячески натравливал их на хозяйственных мужиков и вскоре добился того, чего и хотел: чудовищного голода на этой богатейшей, но вконец разорённой земле. То, что начинал массовыми расстрелами кишинёвский аптекарь Иона Якир, завершал польский местечковый деятель Хаим Раковер.

    Крах Троцкого нисколько не отразился на советской карьере Раковского. Только с партийной работы его «перебросили» на дипломатическую: он получает назначение в Париж, полномочным представителем СССР во Франции.

    Посольский особняк на улице Гренелль становится местом, где тайно и слишком часто собираются заправилы белоэмигрантского «Торгпрома». Создаётся хорошо законспирированная организация под названием «Опус» во главе с известным Милюковым. Нити из Парижа тянутся в СССР. Под Москвой создаётся подпольная типография, в ней заправляет бывший врангелевский офицер Щербаков. Частым гостем в типографии замечен рвущийся действовать Мрачковский…

    В 1926 году в Париже состоялась международная экономическая конференция. Аппетиты международных корпораций по-прежнему алчно устремлялись на Россию. Советская атасть была бедна, в кредитах ей отказывалось напрочь. А если и предлагались займы, то на условиях воистину кабальных. Взять их — значило добровольно согласиться на положение большой колонии… Как и в далёком 1884 году (во время Берлинского конгресса), произносились речи о природных богатствах России и о скудости русских умов, неспособных этими сокровищами воспользоваться. Выход предлагался один-единственный: призвать на помощь крупные транснациональные корпорации (иными словами, пустить в российский огород бесцеремонных и жадных козлов с Запада).

    Ораторы убеждали: вам же будет лучше! Зачем вам лишнее беспокойство? Всё сделают специалисты. Вам же останется одно: получать деньги.

    Слово, наконец, было предоставлено советскому полномочному послу.

    Никак не возразив на соблазнительные увещевания собравшихся, Раковский вдруг повёл речь о внутреннем положении в СССР. По его словам, советское руководство, не понимая катастрофического состояния российской экономики, ведёт совершенно неправильную хозяйственную политику. Камни полетели главным образом в огород ненавистного всем заговорщикам Генерального секретаря с его бредовым планом индустриализации. Ну не смешно ли, в самом деле, сажать лапотного, грязного мужика в кабину современного самолёта, оторвав его от дедовской сохи?

    Речь советского посла заставила участников конференции насторожиться. Кое-кто начал переглядываться. И лишь несколько посвящённых лиц спрятали лукавые усмешки.

    Что скрывалось за странным поведением посла СССР? С какой стати вдруг так откровенно «засветился» такой умный, вдумчивый, такой неопрометчивый Раковский?

    Всё дело в том, что надвигался год 1927-й, приближалась 10-я годовщина Великого Октября, «День X» для путча Троцкого. Заговорщики тогда были слишком уверены в своём успехе.

    В ноябре Раковского отозвали из Парижа и сослали сначала в Астрахань, а затем ещё подальше, в Барнаул. Троцкий, высланный в Алма-Ату (городишко без железнодорожного сообщения), всячески поддерживал в своих сторонниках уверенность в победе. С ним сносились письмами и телеграммами. ГПУ в Казахстане сильно прибавилось работы. Троцкий вовремя уловил в настроении Раковского нотки отчаяния. Немедленно последовало обращение Троцкого к «международной общественности». Он пишет Р. Роллану, Б. Шоу, М. Горькому (на Капри), настоятельно требуя, чтобы эти писатели с мировой известностью вмешались и спасли «пламенного борца за народное счастье» (он один знал настоящий вес Раковского, единственный, кто был посвящён в его тайну). Призыв Троцкого был услышан, писатели вмешались. Над Раковским сжалились и вернули его в Москву. На Ярославском вокзале ему устроили торжественную встречу, с митингом и музыкой… Осенью 1934 года Раковский получает назначение послом в Японию.

    Теперь же мрачная обстановка лубянских подвалов сильно действовала на мятущуюся душу Раковского. Если уж Барнаул приводил его в отчаяние, что же толковать об условиях внутренней тюрьмы. Тогда он дождался помощи могущественного Троцкого. А сейчас откуда ждать? Он долго высчитывал, прикидывал, соображал. Окончательное решение он принял, когда почувствовал, что следствие располагает сведениями о его финансовой помощи Троцкому. На душе стало сразу скверно. Любая связь с Троцким грозила смертью. Он уже знал, что даже люди, избавившиеся от расстрельного приговора, отмечались в лагерных документах роковой литерой «Т» (троцкист). По установленному правилу таких осужденных полагалось использовать только на общих работах, т. е. самых тяжёлых, самых изнурительных. А выдержать («оттянуть») весь срок на общих работах было совершенно невозможно. Лесоповал или ледяной забой быстро высасывали силы, и истощённый зэк ложился в общую могилу, вырытую в стылой северной земле.

    Литера «Т» означала пусть и медленную, но неминуемую смерть.

    В сложившихся условиях Раковский решил побороться за жизнь собственными силами. Теперь он мог помочь себе только сам. Путь был один-единственный: бросить на стол следствия свой самый главный козырь. Само собой, платой за такую откровенность Раковский обговорил сохранение своей жизни. Он полагал, что мена равнозначная, — речь шла о сокровеннейших замыслах мирового масонства.

    * * *

    Итак, загадочный подследственный доставлен с Лубянки для беседы, которой он добивался.

    «Габриэль» начинает разговор:

    — Согласно тому, как мы договорились на Лубянке, я ходатайствовал о предоставлении вам последней возможности. Ваше присутствие в этом доме обозначает, что я этого добился. Посмотрим, не обманете ли вы нас.

    — Я не желаю и не собираюсь этого делать, — заявляет Раковский.

    И началась, по сути дела, настоящая лекция о тайных замыслах заправил мирового «Зазеркалья». Раковский говорил со знанием дела. Порой ему приходилось опускаться до обыкновенного популяризаторства, до примитивного растолковывания азов того, с чем не только рядовые следователи, но и те, что сидели гораздо выше, никогда ещё не сталкивались.

    «Габриэль» своими вопросами всего лишь направлял откровения Раковского.

    Речь шла о так называемом «Финансовом Интернационале».

    — Обратили ли вы внимание, — спрашивает Раковский, — на странное сходство между Финансовым Интернационалом и Интернационалом пролетарским? Я бы сказал, что один — оборотная сторона другого, и этой оборотной стороной является пролетарский, как более модерный, нежели финансовый.

    Озадаченный таким началом «Габриэль» потребовал более доходчивого объяснения.

    Следует длинная и, в манере Раковского, замысловатая тирада о том, что составляет самую суть всех событий в настоящем беспокойном мире. Само собой, широкие массы народа об этих процессах не догадываются и не имеют о них никакого представления.

    — Финансы отрицают и не признают ничего национального. Они не признают государства, — Раковский помедлил и заключил: — Государство, как таковое, это только власть. А деньги — это исключительная власть! Финансист настолько же интернационален, как и коммунист. Финансовый Интернационал сделался хозяином денег, этого магического талисмана, ставшего для людей тем же, чем были для них Бог и нация.

    Видя напряжённые мыслительные усилия своего собеседника, Раковский снизошёл до разъяснения самих азов. Он напомнил, что в 1913 году конгресс США уступил право печатать доллары группе частных банков, т. е. небольшой кучке людей с деньгами, и с тех пор эти несколько человек и управляют всеми событиями на планете, — в первую очередь, разумеется, войнами и революциями. Это обидно и даже неприятно сознавать, но тем не менее это именно так. В качестве примера Раковский помянул Французскую революцию — событие, все пертурбации которого постоянно перед глазами деятелей революции в России (по крайней мере, многое из того, что они ныне совершают, взято из подражания тем, кто так жестоко орудовал во Франции полтора века назад).

    — Массы, оглушенные воплями и помпой революции, совершенно не заметили, как горсточка таинственных, осторожных и незначительных людей овладела настоящей королевской властью. Власть короля эти люди присвоили и вскоре подвергли народ рабству более жестокому, чем свергнутый король.

    Обескураженный «Габриэль» не сдержал недоумения:

    — Что же это за люди… вернее, что же это за мифическая власть?

    Раковский усмехнулся и изрёк:

    — Они присвоили себе реальную привилегию чеканить деньги!

    На просьбу допросчика назвать хотя бы несколько имён, Раковский ответил:

    — Я сообщаю вам факты, а не имена, ибо я их не знаю. Думаю, что не ошибусь, если скажу вам, что ни один из НИХ не занимает политической должности или должности в мировом банке. Такие должности ОНИ раздают людям-посредникам. Так что известные банкиры и политики — это всего лишь соломенные чучела…

    Как видно, «лекция» незаметно увлекла самого рассказчика. Раковский заговорил о создании Первого Интернационала, назвал имена Вейсгаупта, братьев Ротшильдов, Дизраэли, Гейне и Герцена. Мало помалу события истории приблизились к российским катаклизмам.

    — Я желаю, — произнёс «Габриэль», — чтобы вы придерживались фактов.

    Раковский подавил вздох.

    — Ну, хорошо. Выслушайте тогда небольшую историю. Вспомните события русско-японской войны. Это ОНИ дипломатически изолировали русского царя, и Соединённые Штаты профинансировали Японию. Говоря точнее, это сделал Якоб Шифф. Потом из лагеря пленных прибыли в Петербург солдаты, натренированные как революционные агенты… Русско-японская война благодаря организованному поражению царской армии вызвала революцию 1905 года. Она, как вы знаете, едва не завершилась триумфом. Но, не победив, она создала необходимые условия для победы в 1917 году.

    После этого речь наконец-то зашла о человеке, личность которого жгуче интересовала следствие, — о Троцком.

    — Надеюсь, вы читали его биографию. Припомните первый революционный период. Он, ещё совсем молодой человек, в 1905 году возвращается в Россию без партии, без собственной организации. И всё-таки становится первой фигурой в революции! И выходит из неё, как никто другой, обретя влияние и популярность. Ни Ленин, ни Плеханов, ни Мартов такой популярности не завоёвывают. Вопрос: почему он одним взмахом приобретает власть более значительную, чем старые влиятельные революционеры? О, вы задумались… Да очень просто: он женится. А вы знаете, кто такая Седова? Она из финансовой группы Варбургов и Шиффа. А я вам говорил, что именно эти люди финансировали революцию в России… А теперь сделаем скачок в 1914 год. За спиной людей, покушавшихся на эрцгерцога, стоит Троцкий. А проанализируйте развитие боевых действий. Пораженчество — это образцово провёрнутая операция! Помощь союзников царю была дозирована с таким расчётом, чтобы понуждать Николая II к непрерывным наступлениям. А масса русского пушечного мяса, конечно, велика, но не беспредельна. Ряд поражений — а они были организованы — привёл к революции. Но это ещё не всё! — с воодушевлением продолжал Раковский. — Керенский получил задание сделать так, чтобы демократическая революция вышла из берегов. Больше того — Керенский обязан был сдать Россию — целиком! — коммунизму. И он это совершает с блеском. Благодаря этому Троцкий получил возможность оккупировать весь государственный аппарат целиком, полностью. Вот в чём главная реальность Октябрьской революции: большевики получили всего лишь то, что им вручили.

    «Габриэль» возмутился:

    — Вы осмеливаетесь говорить, что Керенский был сообщником Ленина?

    — Ленина — нет. Троцкого — да.

    Наступила минута молчания.

    — Хорошо, — произнёс «Габриэль», — примем это за гипотезу…

    — Я прошу позволить мне закончить эту маленькую историю. А затем мы вместе сделаем выводы… Вспомните: как только Троцкий появился в Питере, он был немедленно открыто принят Лениным. А ведь между ними — глубокие разногласия! Секрет такой внезапной дружбы известен только одному человеку — Крупской. Только она прекрасно знала о том, что такое Троцкий. И это она заставила своего мужа принять Троцкого. Без этого Ленин остался бы в Швейцарии и не попал бы в Россию. Кроме того, не забывайте и колоссальной финансовой помощи… Троцкий моментально объединил в партии большевиков всё левое революционное крыло. Но основной упор он сделал на свой древний Бунд. Именно оттуда он почерпнул девяносто процентов руководящих советских кадров.

    Начинавший уже догадываться «Габриэль» нетерпеливо спросил:

    — Масоны?

    Раковский с удовлетворением подтвердил:

    — Именно. Эта ассоциация могущественна по-настоящему. Масоны находились в правительствах и во главе всех государств буржуазных наций. Причём количество их все время увеличивалось…

    — Прошу вас, вернёмся к Троцкому.

    — А я о нём и говорю. Когда, по-вашему, появилась так называемая троцкистская оппозиция? Во время Брестского мира. Этот мир был изменой Ленина Интернациональной революции. Представьте себе большевиков, заседающих в Версале на мирной конференции? Или Красную Армию в Германии, в центре Европы? Ленин, располагая хорошей материальной силой, навязал Европе свою волю. Так родился «социализм в одной стране». Апогея этот национал-коммунизм достиг сейчас, при Сталине.

    — Прошу вас, вернемся к Брестскому миру. Разве вы станете отрицать ленинскую прозорливость? В марте — подписать, а уже в ноябре — разорвать!

    Раковский тонко усмехнулся.

    — Всё верно. Но не забывайте, вместо Брестского мира вы получили Рижский. Неужели это вам ни о чём не говорит? А вспомните договор с Эстонией в том же году. Отвалили ей кусище территории, да ещё и деньгами — миллионов, кажется, пятнадцать. За что? За какие такие заслуги?.. Не ломайте головы. Просто Эстонии заплатили за помощь в развале тыла Юденича. Благодаря этому и удалось тогда отстоять Петроград. Да и вообще… теперь на многое следует смотреть совсем иначе. Неужели вы всерьез считаете, что Белую Гвардию во главе с опытными генералами разбили Будённый с Ворошиловым? Да, рубились славно. Но если бы важные дела решались на полях сражений! Приговор всему Белому движению был произнесён в парижском особняке Базиля Захарова. Это имя вы должны знать. Он ваш соотечественник из Петербурга. Богатейший торговец оружием, миллионер… У Захарова в особняке собрались Клемансо, Ллойд Джордж и Вильсон. Святая троица! И было решено: прекратить поставки белогвардейским генералам. И — всё! Их участь была решена. Впрочем, только ли генералов: К вашему сведению, именно в тот день, в особняке, старый Клемансо вздохнул: «Бедная Россия. Её больше нет». И сделал это вполне искренне.

    — Вы говорите, насколько я понимаю, о прямой зависимости белогвардейцев от иностранных денег?

    — Совершенно верно. Должен сказать, что вы меняетесь прямо на глазах. Сейчас вы на подходе к правильной точке зрения. Кстати, единственной.

    — Оставьте ваши комплименты, Раковский. Я в них не нуждаюсь.

    — Я понимаю, — огорчился арестованный и с убитым видом стал рассматривать собственные руки.

    Повисла минута неловкого молчания.

    «Габриэль» почувствовал, что он напрасно оборвал «лектора» резким замечанием. Не исключено, что он перебил его на самом важном, самом интересном месте. Несколькими вопросами он постарался вернуть его к теме Брестского мира, заключённого почти 20 лет назад.

    Раковский стал заметно утомляться. Его раздражала отсталость собеседника. Азарт просветительства пошёл на спад.

    — Вам известны секретные статьи Брестского договора? Уверяю вас, они имеются. Их не может не быть. Так не положено. Не думайте, ради Бога, что Брестский мир заключала Германия. Что за наивность, в самом деле! Там сказали своё слово настоящие Хозяева. И вы, если заглянете в секретные статьи, убедитесь в этом сами. Конкретно? Ну, хотя бы в путях русского золота. Не спорю, с договором хорохорился дурак Гофман. Но в секретных статьях учтены интересы вовсе не Германии. Ну, Мендельсон… это понятно. Но там же речь идёт главным образом о банках Америки и Великобритании. Да, да, о них! Да и Франция не забыта… я имею в виду Ротшильдов.

    Назидательно подняв палец, Раковский изрёк:

    — Банкиры войн не проигрывают. Никогда! Это — обязанность дураков военных. Банкиры — только выигрывают. Это — правило. И пора, наконец, это понять.

    Далее разговор пошёл о событиях хорошо известных: об ожесточавшейся внутрипартийной борьбе. Однако Раковский подчеркнул, что оппозиция при этом имела твёрдый приказ: ни в коем случае не допускать разгрома коммунистического государства! Этот приказ, это категорическое требование оттуда необходимо иметь в виду постоянно.

    Раковский снова вернулся к Троцкому тех лет.

    — Это же Троцкий организовал покушение на Ленина. По его приказу Блюмкин убил Мирбаха. Государственный переворот, замышлявшийся Спиридоновой с её эсерами, был согласован с Троцким. Его человеком для всех этих дел был тот Роземблюм, литовский еврей, который пользовался именем Рейли. Это лучший шпион при Британской «Интеллидженс». На самом деле это был человек от НИХ… Троцкий сделался начальником Красной Армии. До этого времени армия беспрерывно отступала перед белыми. И вдруг начинает побеждать! Как вы думаете, почему? Троцкому было необходимо побеждать, а белых уже можно было разгромить. Это давало ему престиж и силу. А тут президент Вильсон привёз в Европу свои 14 пунктов мира, и шестым пунктом было запрещение воевать с Россией. Преградой Троцкому в СССР становился только Ленин. Этому старому революционеру пора было умереть, будучи прославленным. От пули он уцелел, но против тайного процесса для прекращения его жизни он был бессилен.

    — Как? — вскричал поражённый «Габриэль». — Троцкий сократил жизнь Ленина? Это же гвоздь для процесса!

    — Я не советую вам этого. Оставьте это дело в покое. Оно достаточно опасно для самого Сталина. Поверьте, ОНИ имеют настолько мощную пропаганду, что заставят мир увидеть убийцу Ленина не в Троцком, а в Сталине.

    — Так, так, так… Выходит, «Завещание» Ленина…

    — Вы правильно мыслите. «Завещание» у своего супруга вырвала Крупская, чтобы помочь Троцкому свалить, наконец, Сталина. А дальше… дальше всё известно. Троцкий оказался мелким человеком. Он не хотел никому помочь. Всё опасался, что вытеснят его самого! Таким образом, мы оказались лицом к лицу со Сталиным, который, надо отдать ему должное, развил бешеную деятельность. При его национальном атавизме он ещё всячески стал подчёркивать свой панрусизм. Он сейчас пестует класс, с которым мы должны были покончить: класс национал-коммунистов в противовес коммунистам-интернационалистам. Он ставит Интернационал на службу СССР, и тот уже ему подчиняется полностью. Сталин — это Наполеон и Фуше, соединённые вместе…

    — Хватит, Раковский, вы здесь не для того, чтобы заниматься троцкистской пропагандой!

    — Но вы же должны знать, с кем вам придётся иметь дело!

    — Вот об этом и поговорим. Вы назвали Шиффа… Затем другого, кто служил для связи с Гитлером… ну, в смысле его финансирования.

    — Дались же вам эти имена! Ну, хорошо, записывайте. Шифф, Варбург, Леб и Кун. Я говорю о семьях — они связаны между собой. Затем Барух, Франкфуртер, Альтшуль, Кохем, Беньямин, Штраус, Штейнхарт, Блом, Розенжан, Липман, Леман, Дрейфус, Ламонт, Ротшильд, Лод, Мандель, Моргентау, Ласский… Я думаю, довольно. Любое из перечисленных мною лиц всегда сможет довести до НИХ любое ваше предложение существенного характера. Разумеется, непосредственного ответа ждать нельзя.

    — А как же поступить?

    — Очень просто. Надо ограничиться высказыванием, изложением какой-нибудь гипотезы… скажем так. Зависящей, само собой, от определённых неизвестных.

    — А затем?

    — А затем остаётся только ждать.

    * * *

    Разумеется, одной «лекцией» дело не ограничилось. С Раковским разговаривали разные люди. И он старательно зарабатывал себе право на жизнь.

    Все протоколы, все записи внимательно анализировались специалистами. Каждый из них излагал свои соображения и выводы.

    Эти важные бумаги оказывались на сталинском столе. По полям документов гулял синий карандаш, задавая работу помощникам. Как правило, уже на следующий день Генеральный секретарь получал на стол детально разработанные справки по вопросам, выделенным синими «галочками» на полях.

    Снова и снова допрашивался важный узник внутренней тюрьмы. Его откровения становились всё глубже и масштабнее. Перед глазами Генерального секретаря открывались глубочайшие подвалы мирового «Зазеркалья» Он постигал сложнейшую систему управления планетой. Завершалось образование, начатое некогда уроками о. Гурама.

    Порою Раковский впадал в раздражение — его выводила из себя необразованность собеседников, их вопиющая неосведомлённость в, казалось бы, совершенно простых вопросах. И он переходил на менторский тон и принимался не просто объяснять, а — втолковывать, пристукивая при этом пальцем по краешку стола.

    В первую очередь он потребовал переменить усвоенный взгляд на роль и значение Соединённых Штатов Америки. Да, богатая невпроворот страна. Да, задиристая, дерзкая, временами даже нахальная. Однако по большому счёту это всего лишь освоенный Англией материк — освоенный, полностью прибранный к рукам и нацеленный на исполнение самых разных команд.

    Раковский сравнил Америку с охотничьим псом, молодым и старательным, но послушным командам опытного охотника.

    В роли охотника выступает Англия, старая, искушённая, закалённая в самых невероятных хитросплетениях мировой политики.

    Разве государственный опыт Англии вызывает у кого-нибудь сомнения? Но достигнуть этого англичанам удалось усердно вековой работой. Началось с революции, первой не только в Европе, но и на планете. Чем остался Кромвель в памяти потомков? Неслыханными зверствами (казнь, в частности, короля) и тем, что вернул в Англию евреев, изгнанных оттуда несколько веков назад.

    Долгое изгнание пошло сынам Израиля только на пользу. Они полностью освоили масонство и проникли во все секретные службы европейских государств. Вернувшись же на острова, они утвердили самую несокрушимую организацию: шотландский обряд. В этой организации соединилась мощь как масонства, так и секретных служб всех держав.

    Образовалась мировая сила, не признающая никаких государственных границ и различий по национальности.

    Раковский добавил:

    — Я понимаю, сразу этого не уяснить, не усвоить. Но без этого совершенно бесполезно соваться в серьёзные международные дела!

    О том, какую силу обрели евреи в Англии, он показал на примере Ротшильда. Общеизвестно, что евреи никогда и ни перед кем не снимают шляп. Но в палате лордов существовал древний обычай встречать королеву с непокрытыми головами. Сделать то же самое потребовали и от Ротшильда, когда его утвердили членом этого собрания самых родовитых представителей британской аристократии. Ротшильд отказался наотрез. И гордые британцы, ублажая Ротшильда, пошли на нарушение своих традиций. Сломалась даже королева. Ротшильду было позволено соблюсти не британские, а свои национальные обычаи! Основу всей деловой жизни современного мира составляют банки. Банки же торгуют золотом. Так вот цену на золото устанавливает один-единственный человек на свете — великий Ротшильд. Каждый день ровно в десять часов утра из Лондона раздаётся стук молоточка знаменитого финансиста, и он называет сегодняшнюю цену на золотую унцию. Иными словами, он заводит часы планеты!

    — Выводы, — заметил Раковский, — я думаю, вы в состоянии сделать сами. Освоение Америки в основном завершилось в эпоху Наполеона. Этот самонадеянный корсиканец родился из пены Французской революции. А устроили этот страшный катаклизм англичане И. Бентам и У. Петти. Затем их из Франции переправили в Америку.

    Раковский внезапно усмехнулся.

    — Вы думаете, в 1812 году сгорела одна только Москва? Нет, в том же году сгорел и город Вашингтон. Там были полностью уничтожены все важнейшие архивы. Так было надо!

    Синие «галочки» на полях протоколов потребовали от Раковского дополнительных сведений о тайных рычагах всемирной власти.

    Он потупился, потёр колени и вздохнул.

    — В Париже имеется тайная «Ложа Девяти Сестёр». В ней заседают девять Неизвестных. В Лондоне функционирует «Ложа Четырёх Корон». Состоит она также из девяти персон. Девять да девять — восемнадцать. Вот они-то всем и заправляют! Для широкой публики этот ареопаг владык называется довольно буднично: «Королевский институт по международным делам». Знаменитый писатель Г. Уэллс вовсе не из любопытства два раза приезжал в Россию. Он выполнял ответственную миссию. Какую? Скорей всего, разведывательную. Но не такую, как, скажем, Б. Локкарт или С. Рейли. Он — персона более высокого ранга. Г. Уэллс считается близким другом Р. Сесилла, иудея, любовника королевы Елизаветы I. Оба они состоят членами узкого кружка, собирающегося раз в месяц за обедом в отеле «Сент-Эрминс». А на таких встречах обсуждаются самые сложные проблемы. Вопросы, связанные с Россией — одни из самых-самых!

    Осведомлённый «просветитель» предостерёг от пренебрежительного отношения к королевскому дому Великобритании.

    — Кому-то взбрело в голову считать должность короля чисто номинальной, ритуальной. Глубочайшее заблуждение! Британская корона — центр мирового контроля. Что такое Английский Банк — объяснять не требуется. Одним из директоров этого Банка состоит А. Огильви, женатый на принцессе Александре, сестре герцога Кентского. А герцог Кентский — глава шотландского обряда! Уолл-стрит… Не нужно восторженных придыханий! Эта улочка в центре Нью-Йорка всего лишь подмандатная территория Английского Банка. На Версальской конференции присутствовал О. Янг, вписавший своё имя в историю своим разработанным планом по освоению измученной Европы. Но помощником Янга работал Д. Сарнофф, человек Ротшильда. Следовательно, весь «План Янга» не что иное, как план Ротшильда из Лондона!

    Отдельная беседа была посвящена вопросам, связанным с управлением событиями.

    — Человечество попросту не имеет права допускать хаоса в политике. Иными словами, человек, как животное общественное, требует жесткой руки, пусть и в бархатной перчатке. Если пастух управляет стадом при помощи кнута и окрика, то на человека лучше всего воздействовать через его мозговые центры. Вспомните библейскую притчу о стаде свиней, в которых вдруг вселился нечистый дух. В итоге стадо само устремилось к обрыву и погибло в морской пучине. Какой впечатляющий образ! Свиней никто не гнал, не принуждал. Само! Вот в чём дело. Но разве нельзя то же самое сделать и с людьми? Задача, разумеется, не из лёгких, но достижимая вполне.

    Без всякой подготовки Раковский вдруг заговорил о княжестве Монако.

    — Мир знает о процветающем кусочке европейской территории, где властвует такое низменное развлечение, как рулетка. На самом деле вовсе не рулетка правит бал в Монако, а наркотики. Только не надо делать изумлённых глаз! Карточный азарт — один из самых пагубных и неодолимых. Но что он значит по сравнению с наркотической зависимостью! На этом и построена одна из самых мощных индустрии планеты — торговля наркотиками. В Европу этот дурман вливается как раз через Монако. Крохотное княжество не имеет ни границ, ни пограничной стражи, но обладает суверенитетом. Наркотики из Азии доставляются на Корсику и оттуда без помех ввозятся в Монако. Преступление? Как посмотреть. Торговля наркотиками приносит не только астрономические доходы, но ещё и позволяет держать в зависимости миллионные массы населения. Особенно молодёжь! Кто не слышал о знаменитой Ост-Индской компании? Она процвела на торговле с Азией. Но редко кто знает, что основной её доход — наркотики, азиатский опий. И вовсе не чай доставляли на Британские острова парусные клиперы, огибая Африку. Они везли в своих трюмах суррогаты, изготовленные из опийного мака. Баснословные прибыли оседали в сейфах Английского Банка. А контроль за его деятельностью осуществлял королевский дом Великобритании. Наркотики — это очень важно. Это важнее хлеба! Кто владеет наркотиками, тот управляет миром. Недаром деловая деятельность на планете руководствуется ценами на два предмета: на золото и на опий. Проверьте, сейчас это не так уж трудно сделать. И считайте, что вы предупреждены!

    Из остальных средств массового воздействия на поведение «человеческого стада» Раковский назвал секс, печать и церковь.

    — Чем отличается человек от скота? Совестливостью. Вот сюда и будет нанесён удар. Человек перестанет стыдиться и сравняется со скотом. Церковь же удобнее всего унифицировать. Что касается печати… Читать следует только «Таймс». Это — главная газета. «Нью-Йорк таймс»? Н-ну, тоже можно. Но лучше всего «Таймс»! «Орден» существует уже 150 лет. Структура его, естественно, постоянно совершенствуется. Поэтому смешно бороться с ним посредством каких-то Совнаркомов и даже Центральных Комитетов! Не исключено, что главные люди на планете сочтут возможным назвать имя того, кто находится на самой вершине пирамиды власти. Пока это считается нецелесообразным. Однако вполне возможно, что уже нынешнее поколение о нём услышит и его воочию увидит. Всё как будто идёт к этодгу. Трудные испытания ждут не только Россию. Худо придётся очень многим. Почти всем! Мальтус был совершенно прав, указав на ограниченные возможности планеты. Но человечество всё растёт и растёт. Что же — погибать всем вместе? Глупо. Предстоит решительная выбраковка, «Лучше меньше, да лучше!» И здесь на помощь придёт наука. Ну, о влиянии на мозговые центры мы уже имели разговор. Манипулирование общественным поведением людских масс уже достигнуто. Наука идёт дальше. Люди будут в состоянии вызывать землетрясения, а также извержения вулканов. Вспомните библейский миф о всемирном потопе. Устроил его сам Господь, убедившись в несовершенстве рода человеческого. Но разве сейчас мир лучше? И разве не сравнился человек в своём могуществе с Вседержителем? Уверяю вас, на планете имеются мощные умы, которые мыслят гораздо шире пятилеток! Россия сама виновата в своих несчастьях. Зачем ей понадобилось так расползаться по лицу Земли? Мало того — Камчатка, Сахалин, всякие там Кушки. Так нет же — ещё Аляска, Калифорния, Гавайи! Кому это понравится? Ей следовало бы вести себя скромнее. «Орден» был просто вынужден принять меры. Теперь ей придётся трудно. Это можно гарантировать.

    План ГОЭЛРО? Но почему осталось незамеченным, что этот на самом деле грандиозный план появился следом за декретом о «красном терроре»? Ну, как же, как же! «Красный террор» подготовил население России для полезного использования. План же ГОЭЛРО призван обеспечить производственную территорию России для наиболее эффективной эксплуатации. Рабочие руки и энергия… А что ещё нужно? Убеждён, эта мысль пришла вовсе не в ленинскую голову. Поверьте, над проблемами России размышляли люди поумней его!

    Кромвель, отрубив голову Карлу I, обеспечил королевскому дому Великобритании вечный вексель мучеников.

    Человечество обречено оплачивать этот вексель без всякого учёта сроков. У евреев, как мы знаем, святое место — камень Мошиа. На нём стоял Моисей, разговаривая с Иеговой. На этом камне Соломон воздвиг свой храм. Британцы построили храм своего мирового могущества на отрубленной голове короля Карла I. Людовик XVI и Николай II — всего лишь публичные акции устрашения. Никак не больше! Да и заслуживают ли они лучшей участи? Как правители они были ничтожны.

    * * *

    Лекции Раковского настолько придавили Сталина, что он совсем замкнулся в своих тяжёлых одиноких размышлениях.

    Как разнообразно и как всесильно зло! Дьявол, низвергнутый на Землю, превратил планету в настоящий заказник для своих преступных вожделений. И напрасно человечество на разных языках взывает к небесам. Дьявол с завидною уверенностью творит свои чёрные дела. Пока он всё же вынужден ещё скрываться, маскироваться, надевать фальшивые личины. Следовательно, для человечества ещё не всё потеряно!

    Как многое теперь сошлось, какие кончики вдруг связались воедино! А ведь он давно задумывался, подозревал… Утечка русского золота в заграничные банки… Хозяйничанье в Петрограде и Москве Локкарта и Рейли… Непостижимое поведение Дзержинского… Крупская и Троцкий… И наконец Ленин, несчастный Ленин, окончательно сломленный, плачущий, просящий яду. Он, бедный, не рассчитал своих скромных сил для ожесточённой практической борьбы и слишком заигрался. Этим и погубил себя. Хотя, собственно, погубил он себя по-настоящему в ту самую минуту, когда согласился принять ИХ кабальные условия — опять же в расчёте переиграть. Нет, не вышло. Не на тех нарвался!

    Иосиф Виссарионович несколько раз возвращал своих помощников в загадочное «Зазеркалье» Брестского мира (о чём так уверенно разглагольствовал Раковский). В первую очередь дело касалось тайных соглашений, секретнейших статей.

    Суровой зимой 1918 года, 21 февраля, Совнарком объявил всему миру, что советское правительство решительно отказывается от признания долгов царской власти (большевики, кстати, в своё время предупреждали иностранные банки не давать царю взаймы). Долгов набралось порядочно — только у Франции было взято 15 миллиардов франков. Эту уйму денег царское правительство профукало на войну, которая велась совершенно неизвестно для чего и для кого. Об отказе платить чужие долги узнал не только мир капиталистический. Об этом смелом шаге с удовлетворением узнали и счастливые граждане России. И они, эти граждане, преисполнились гордости за своих руководителей. Молодцы! Так с буржуями и надо разговаривать! Однако на самом деле в те же самые дни из России текли настоящие золотые реки. Уплывали в зарубежные банки золотые запасы русской империи.

    * * *

    Раковскому, по его калибру, не находилось места на таком процессе. Он не шёл в сравнение ни с одним из тех, кто томился в деревянной загородке под караулом вооружённых красноармейцев. Это был руководитель, а не исполнитель.

    Все жё его подготовили к процессу. Пусть те, кто следил и продолжает наблюдать за его судьбой, останутся в уверенности, что ему удалось провести за нос следствие и сохранить свою значимость в заговоре нераскрытой. Для этого пришлось пойти на некоторую режиссуру: далеко не всё из его «лекций» следовало делать достоянием гласности. С какой стати? Главные сведения должны остаться в секрете.

    Раковского попросту подверстали к компании этой политической швали, ничем не выделяя, ничем его не выпячивая. Точно такой же, как и всё остальные!

    Его замаскировали тем, что объявили английским шпионом с 1926 года, а японским — с 1936 года. Что он продавал своим хозяевам? Сведения о промфинплане и подготовку к отмене карточной системы. Кроме того, ему инкриминировали передачу во вражеские руки текста Советской Конституции (хотя он был опубликован во всех газетах).

    Режиссура удалась. Раковский на процессе выглядел весьма некрупно. Он затерялся среди подсудимых и воспринимался отнюдь не вожаком, а всего лишь одним из многих, пожалуй, даже чуть помельче остальных.

    Его сотрудничество с теми, от кого зависел приговор, продолжалось и на процессе. На этот раз он вовсю подыгрывал обвинителю Вышинскому.

    Как и ожидалось, заграничные масоны проявили к судьбе Раковского живой и близкий интерес. Всё время, пока длилось судебное разбирательство, в Октябрьском зале, в первом ряду, сидел американский посол Д. Дэвис.

    На посту полномочного представителя Америки в Москве традиционно находились люди, сведущие не столько в дипломатии, сколько в секретной деятельности. Не был исключением и Дэвис. Юрист по образованию, он сделал свою карьеру благодаря масонству. Когда в Москве начались открытые процессы, президент Ф. Рузвельт обременил его дополнительным статусом своего специального представителя. Обязанностью Дэвиса было ежедневно отправлять подробные шифровки на имя государственного секретаря К. Хэлла. В Америке сильно беспокоились успехами следователей с Лубянки. На этот раз в их руки угодил один из самых засекреченных воротил — Раковский. Не приведи Бог, если у него вдруг развяжется язык! Последствия такой откровенности могли быть попросту непредсказуемы.

    Жизнь в Москве чрезвычайно нравилась американскому послу. Как и все представители Нового Света, он успешно сочетал приятное с полезным, а служебное с личным. Он завёл широкие знакомства среди торговцев антиквариатом, его часто видели в магазинах торгсина. Кроме того, он быстро освоил такое советское явление, как блат. Благодаря полезным знакомствам, ему удалось приобрести за мизерную цену 23 иконы XVI века из запасников Третьяковской галереи (на зависть такого «знатока» русских сокровищ, как Хаммер).

    В Октябрьском зале Дэвис сидел совсем близко от загородки с подсудимыми. Было замечено, что в первый день он поймал взгляд Раковского и сделал условный масонский жест. К удивлению посла, Раковский этому нисколько не обрадовался и в дальнейшем избегал смотреть в его сторону. Такое поведение подсудимого собрата показалось американцу подозрительным: уж не раскололся ли он на следствии до самого донышка? Но нет, вроде бы этого не произошло. Допрос обвинителем Вышинским успокоил Дэвиса. Самый обыкновенный допрос, — как и всех остальных, кто находился в загородке. И лишь снисходительный приговор — не расстрел, а 20 лет тюрьмы — вновь заставил Дэвиса засомневаться. Отчего вдруг такая милость? За какие заслуги?

    Американец знал о суровой каре, ожидающей всякого масона за измену. Знал об этом и Раковский, разумеется. Неужели всё же дрогнул? Дэвис впивался взглядом в осунувшееся лицо Раковского. Он искал следов пыток. Но нет, он видел лишь отчаяние и страх. Раковский, как и все, кто сидел с ним рядом, изводился ожиданием приговора.

    Незаметные, но глазастые наблюдатели в зале суда сумели засечь, что в последний день процесса (длился он 16 дней) Дэвис предпринимал отчаянные усилия, чтобы подкрепить угасавший дух подсудимого. Вроде бы его старания были замечены. Сначала Раковский, а затем вдруг и Розенгольц ответили американцу условными знаками.

    После процесса Дэвис срочным образом отправился в Лондон. Ему предстояли объяснения с влиятельными лицами из лож шотландского обряда.

    А служба советского радиоперехвата ещё 2 марта, на рассвете, неожиданно засекла кодированную передачу из Лондона. Шифр был британский, дипломатический. «Помилование всем, или возрастёт угроза нации…» Непонятно, о какой угрозе и о какой конкретно нации шла речь. Однако 12 марта, когда в Октябрьском зале завершалось судоговорение, Европа вздрогнула от грохота фашистских танковых колонн — в 5 часов 30 минут Гитлер вторгся в Австрию. Начался «Дранг нах Остен». Цель вооружённого до зубов нацизма обозначалась чётко: Страна Советов.

    Так ТЕ, кто управлял в мировом «Зазеркалье», дали ответ на события в Москве.

    * * *

    Подсудимые в деревянной загородке вели себя непринуждённо. Они сидели, бросив ногу на ногу, расстегнув пиджаки, расслабив галстуки. Им приносили чай с ломтиками лимона. Обстановка сильно напоминала милые их памяти эмигрантские сборища для чтения рефератов.

    Лишь один человек держался хмуро, замкнуто. С соседями он не заговаривал, не обращались к нему и соседи. Этот подсудимый в командирской гимнастёрке, с полоской усиков под висячим носом был на положении отверженного, презираемого, обречённого заранее. И даже его помощник Буланов всячески демонстрировал нерасположенность к своему ещё недавно грозному начальнику. Это был Генрих Григорьевич Ягода.

    В синагоге г. Рыбинска 46 лет назад сделана запись: в семье аптекаря Гирша Фишелевича Иегуды (жена — Хася Гершаевна) родился мальчик, которому дали имя Генах. Кроме него в семье имелось ещё два мальчика и пять девочек.

    Три поколения назад семья аптекаря породнилась с такой же многочисленной семьёй Свердловых из Нижнего Новгорода. Сруль Свердлов выдал свою сестру за Фишеля Иегуду. Таким образом, мальчик Генах приходится троюродным братом Я. М. Свердлову (Иешуа Соломону Мовшевичу), будущему председателю ВЦИК, верховному правителю Советской России.

    Родственные связи обеих семей ещё более укрепились, когда Генах, став Генрихом Ягодой, женился на Иде, племяннице Свердлова (дочери его старшей сестры Сары и купца Лейбы Авербаха). Родной брат Сары, Леопольд Авербах, станет главным литературным начальником страны, возглавив РАПП. А брат Свердлова, Зиновий, таинственная личность, масон и генерал французской армии, считался приёмным сыном Горького.

    Родственные отношения с кланом Свердлова заложили основу быстрой и удачливой карьеры Ягоды.

    Партия большевиков в лице всевластного Свердлова посылала Генриха Ягоду на самые разные участки. Он принимал участие в борьбе с Юденичем, работал в комиссии по демобилизации старой русской армии (где довольно близко сошёлся с будущим маршалом Егоровым, а также с такими деятелями, как Подвойский, Кедров, Артузов), пока не оказался в штатах грозной ВЧК.

    Три фигуры олицетворяли всю полноту власти в тогдашней Республике Советов: Троцкий, Свердлов и Дзержинский.

    Поручив Дзержинскому ВЧК, карательный орган диктатуры пролетариата, Свердлов принялся наполнять эту истребительную организацию своими надёжными людьми. Дзержинский с первых же дней превратил Лубянку в независимый орган власти. Чекисты, составлявшие подножие «железного Феликса», считали себя вершителями судеб не только отдельных граждан, но и всего советского народа. Люди военные, щеголявшие в гимнастёрках, ремнях и сапогах, они пользовались неслыханной привилегией: чин любого чекиста считался на три порядка выше обыкновенного армейского (майор ВЧК был равен армейскому генералу).

    Дзержинский скончался внезапно, прямо в Кремле, во время заседания. Произошло это примерно за год до троцкистского путча. Ягода к тому времени уже приблизился к первому креслу на Лубянке. Менжинский страдал множеством пороков, и все об этом знали. Ягоде ничего не стоило прибрать его к рукам. Медленно умирая, Менжинский ничем, по сути дела, не занимался, так что ещё при его жизни власть фактически полностью находилась в руках Ягоды.

    Буквально накануне путча Троцкого поэт Михаил Светлов пламенно провозглашал:

    Опять приближаются
    Дни грозовые
    И время готовит грозу,
    Но сомкнутым кругом
    Стоят часовые,
    Но зорки глаза ГПУ!

    Зоркость глаз страшного ведомства должен был обеспечивать Г. Г. Ягода.

    Троцкистский путч в 1927 году сказался только на судьбе главного заговорщика: его в конце концов выдворили из страны. Остальные лишь сомкнули свои ряды.

    В 1930 году Ягода, помогая Тухачевскому чистить армейские ряды, успешно проводит операцию «Весна». В одну ночь оперативники арестовывают около пяти тысяч военных специалистов. Ягода привинтил на гимнастёрку второй орден Красного Знамени. Три года спустя завершается строительство Беломорско-Балтийского канала. Ягода приглашает руководителей партии и правительства своими глазами посмотреть эту рукотворную реку. Пароход «Анохин» принял на борт Сталина, Ворошилова, Кирова, а также большую группу именитых писателей. Плыли неторопливо, преодолев все 19 шлюзов. Берега канала были прибраны, обсажены зеленью. Глазам открывался роскошный вид. Ягода принимал восторги зрителей как собственную заслугу. Вечером, подвыпив на палубе, экспансивный Ворошилов плясал, лихо щёлкая себя по голенищам. Ягода вместе со всеми хлопал в такт ладошками и незаметно приглядывался к отношениям Сталина и Кирова — похоже, не просто тесные соратники, а настоящие друзья… После этой поездки он получает орден Ленина.

    Преемник Менжинского во главе Лубянки, таким образом, определился (Менжинский скончался 10 мая). Генрих Ягода получает звание: Генеральный комиссар Государственной безопасности.

    В эти дни он пережил лёгкое потрясение. Глава московской ЧК Нечаев и секретарь московского горкома партии Бауман случайно вышли на след организации, которая впоследствии получит название «Заговор ОГПУ против Сталина». Попались на какой-то мелочи курсанты школы ОГПУ Орлов, Юрчик и Середа. Все трое входили в состав тайной роты боевиков. Моментально запахло жареным. Ягода, сильно рискуя, действовал быстро и решительно. Оба, и Бауман, и Нечаев, были арестованы и расстреляны. «Нет человека, нет и проблемы».

    Убийство Кирова сильно способствовало тому, что партийное ведомство на Старой площади и слишком самостоятельная Лубянка мало-помалу оказывались на ножах. Независимость карательной «конторы» становилась поперёк горла руководству партии.

    Обострялись отношения Ягоды с куратором Ежовым.

    Николай Иванович имел обыкновение приезжать на Лубянку без предупреждения. Однажды, заявившись, он не нашёл на месте никого из высших. Он обошёл несколько кабинетов. Везде его встречали неприветливо. Лубянка не любила посторонних. Наконец в приёмной Воловича он застал группу сотрудников, столпившихся у окон и живо наблюдавших за тем, что происходит во дворе. Ежов тоже выглянул и тут же поспешил вниз.

    Во внутреннем дворе проводилось учебное занятие какой-то неизвестной воинской части. Отборные парни двухметрового роста штурмовали объект, похожий… похожий… в самом деле, на какое же учреждение был похож объект учебной атаки? Нападавшие демонстрировали искусство штыкового и рукопашного боя. За действиями штурмующих внимательно наблюдало все руководство НКВД — Ягода, Агранов, Волович, Черток. Среди этого начальства Ежов узнал и Ткалуна, коменданта Кремля. Тот, заметив Ежова, поспешил куда-то скрыться.

    Первая реакция Ежова: «Зачем же прятаться? Странно…»

    Затем Николай Иванович признал в атакуемом объекте правительственное здание в Кремле, куда он в последнее время стал являться почти ежедневно.

    Заподозрив неладное, он в тот же день приступил к расследованию. Оказалось, в НКВД с некоторых пор сформирована Особая рота боевиков. Подбирались парни богатырского телосложения. Воспитание было спартанским. Боевики давали клятву выполнять любые приказания начальства.

    Что за секретная спецчасть? С какой целью? Для чего?

    Рота боевиков создавалась по образцу такого же подразделения, существовавшего при рейхсфюрере СС Гиммлере. У немцев она называлась «Команда ваффен-СС» и чрезвычайно эффективно действовала при расправе Гитлера с Рэмом в «ночь длинных ножей». О существовании специальной роты на Лубянке знали немногие. Подчинялась она самому Ягоде. В последнее время боевики усиленно готовились к некоему «Дню X».

    Ежов немедленно отправился в Кремль, к Сталину.

    * * *

    Борьба с самодержавием Лубянки проводилась осторожно.

    В сентябре 1936 года Ягоду снимают с поста наркома внутренних дел и переводят в наркомат связи. Сделано это было внезапно. Явившись утром на Лубянку, Ягода не был допущен в свой кабинет. В его сейфе обнаружилось множество любопытных документов. Прежде всего, личные дела старых агентов царской охранки Зубарева, Зеленского и Иванова. (Все трое ныне занимали весьма высокие посты). Затем наблюдательные материалы на Рыкова, Бухарина и Каменева (собирался потихоньку разнообразный компромат). Заставили насторожиться и бумаги, в которых указывалось на связь старого троцкиста Евдокимова (секретаря крайкома, успевшего расстрелять в Ростове более 12 тысяч человек) с такими людьми, как Раковский и Трилиссер.

    В огромном кабинете наркома на третьем этаже Лубянки воцарился маленький Ежов. Первые же распоряжения нового наркома встряхнули весь массивный аппарат карательного ведомства. Руководящие работники НКВД были срочно отправлены в командировки. Им поручалось ответственнейшее задание: провести проверку политической надёжности руководящих кадров на местах. В Москве, в своих кабинетах, осталось лишь четыре человека: Слуцкий, Фриновский, Паукер и Реденс. Полномочия поехавших с проверкой были чрезвычайно велики. Вскоре отовсюду на Лубянку спецвагонами стали доставляться арестованные.

    Вся затея с массовым выездом в командировки завершилась тем, что под арест угодили и сами командированные (все без исключения). Их также привезли в Москву и разместили в одиночных камерах внутренней тюрьмы.

    Трое из самых главных — Курский, Даген и Ткалун — успели застрелиться. Черток, когда пришли брать его под арест, выбросился из окна 7-го этажа.

    Сам Ягода оказался во внутренней тюрьме в апреле 1937 года примерно за месяц до ареста Тухачевского.

    Если с военными расправились торопливо, то следствие над хозяевами Лубянки заняло около года.

    Началось с «пионеров»: руководителей Ленинградского управления ОГПУ. После убийства Кирова оба — И. Запорожец и Ф. Медведь — были вроде бы осуждены, на самом же деле просто отправлены подальше от глаз. Ф. Медведь возглавил Северное горное управление в Магадане, И. Запорожец стал начальником транспортного управления «Дальстроя». Обоих арестовали и этапировали в Москву. Запорожец своими показаниями внёс вклад в очищение аппарата Коминтерна. В этой организации он работал много лет, побывал почти во всех странах Европы, знал близко руководителей, как в Москве, так и на опорных пунктах.

    Вал арестов нарастал. В тюремных камерах оказались заместитель наркома Я. Агранов, начальник Особого отдела А. Артузов (племянник безумного М. Кедрова), заместитель начальника Особого отдела М. Горб, начальник Московского областного управления В. Каруцкий, резидент ИНО в Берлине Э. Гольденштейн и многие другие — все комиссары государственной безопасности, т. е. генералитет.

    В «ежовые рукавицы» попали многие из тех, кого, спасая от разоблачения, предусмотрительно отправляли работать на периферию, подальше от Москвы. Среди них: С. Реденс, нарком государственной безопасности Казахстана (свояк Сталина), его заместители И. Шнейдер и М. Молотковский, начальник Саратовского областного управления П. Пиляр (племянник Дзержинского), начальник «Дмитлага» Э. Кацнельсон (бывший заместитель наркома госбезопасности Украины), С. Пузицкий, начальник отдела «Дмитлага», М. Логановский, Н. Самсонов и др.

    Следствие установило, что у заговорщиков-чекистов имелась своя особенная цель: взять в свои руки абсолютно всю власть в СССР (не делясь ни с кем). При этом Ягода намеревался сесть в кресло председателя Совнаркома, на своё же место, во главе Лубянки, планировал посадить Бакаева. Вскрылись и такие чёрные дела, как медленное умерщвление Менжинского, связь с послом Японии в Берлине генералом Осима, подтвердилось и давнишнее подозрение насчёт 3 декабря 1934 года, когда чекистские главари в Ленинграде готовы были вслед за Кировым расправиться и со Сталиным…

    * * *

    Семья, в которой родился Бухарин, по всем признакам, была из разночинцев, без культуры и традиций. Следствием этого было впитанное с молоком матери отвращение ко всему русскому, национальному, традиционному. Маленький Николаша с малых лет начисто отрёкся от своей русскости или, как он сам хвалился, «разделался с Богом к чёртовой матери».

    Воспитание в семье наложилось на саму атмосферу тогдашнего «культурного общества». Это были годы, когда «истинный интеллигент» стыдился своей русскости и старался выглядеть «гражданином мира».

    Учился Бухарин в 5-й московской гимназии на Арбате, «знаменитой» тем, что там набирались знаний такие люди, как Эренбург, Пастернак, Брик и будущий нарком Сокольников. С последним Бухарина связывали какие-то вывихнутые отношения — совершенно не мужские. Сокольников, из семьи богатого аптекаря (собственный дом на Трубной площади, гувернеры, бонны), окружал Бухарина сладострастным обожанием и называл его «Букашкой» и «Ниночкой».

    В те времена среди гимназистов получили широкое распространение всевозможные подстрекательские брошюрки и прокламации. Ушибленный крамольным чтивом, гимназист Бухарин был покорён легендарной фигурой антихриста, смутьяна и разрушителя всего извечного. Он подолгу простаивал перед зеркалом, стараясь отыскать в своём одутловатом невыразительном лице роковые черты демона-ниспровергателя. Озадаченный тем, что настоящий антихрист обязан родиться только от блудницы, он стал приставать к своей несчастной матери с расспросами: не было ли у неё внебрачной связи, не впадала ли она в блуд?

    Рано покинув родительский кров, он уехал за границу и прожил там до 30 лет. Царское отречение застало его в Нью-Йорке, где он вместе с Троцким руководил школой революционеров, а также издавал газету «Новый мир». Узнав, что дома, в России, свершилась долгожданная революция, они с Троцким немедленно закрыли школу, наняли пароход и вместе с учениками стали пробираться в Петроград.

    Путь Бухарина лежал отдельно от остальных — он ехал через Японию. Там с ним случился неприятнейший казус: он выбрал публичный дом с малолетними японками, и там его накрыла полиция, обвинив в совращении несовершеннолетней. Разумеется, это была самая обыкновенная подстава. Так поступают все спецслужбы мира. Спасаясь от скандала и суда, русский сладострастник вынужден был подписать вербовочное обязательство. Впоследствии, уже после ареста, он цинично заявит следователю: «Ну и что? Напился, подрался, завербовался!» Тогда же, в 1917 году, следом за Бухариным во Владивостоке появился загадочный «товарищ Александр» (Аарон Тобисон-Краснощеков) с далеко идущими планами. Год спустя он появится в Москве с идеей создания суверенной Дальневосточной республики под протекторатом США. Посетив Бухарина в редакции «Правды», он вместо приветствия сделает масонский жест «узнавания» — положит правую ладонь на левое плечо.

    На роковом для большевистской партии VI съезде Бухарин, не будучи настоящим большевиком, был, как и Троцкий, избран членом Центрального Комитета. Он занял важнейший пост редактора «Правды», став, таким образом, главным идеологом страны. Как и вся свора Троцкого, захватившая партию, Бухарин ненавидел большевиков и в качестве первой неотложной меры считал быстрейшее устранение Ленина. Перед мятежом эсеров у него состоялась тайная встреча с Прошьяном и Камковым. Они договорились «решить все проблемы власти разом», т. е. арестовать весь Совнарком во главе с Лениным.

    Захватив власть в огромнейшей стране, эмигранты столкнулись с чудовищными трудностями управления. Ломать — не строить! Собственно, никаких строек ими не планировалось. Десятки миллионов русских, поверивших, что крах самодержавия наконец-то приведёт их к счастью, предназначались на роль соломы для пламени мировой революции.

    Но как убедить эту гигантскую народную массу дать своё согласие на добровольное заклание?

    Прежде всего, следовало ахнуть по лбу обухом (так делают с быком на бойне). После этого проворно режут горло и сливают всю живую кровь.

    «Красный террор» и оглушил народ, и обескровил. Захватчики добились своего.

    Троцкий, ставший настоящим диктатором ошеломлённой, истекающей кровью России, наставительно заявлял: «Русский народ нам нужен лишь как навоз истории. Россия — наш враг. Она населена злыми бесхвостыми обезьянами, которых почему-то называют людьми. Нет ничего бездарней и лицемерней, чем русский мужик».

    Упоенному своим всевластием диктатору вторил его подручный Бухарин:

    «Русский народ — нация обломовых, нация рабов, с рабским прошлым, народ-растяпа с присущей ему азиатской ленью».

    Словом, русским предоставлялась высокая честь сгореть в кострище мировой («перманентной») революции и тем самым хоть как-то оправдать своё ненужное пребывание на планете.

    * * *

    «Любимец партии» — так назван был в ленинском «Завещании» Бухарин.

    Любимец… Только воспалённый мозг умирающего в состоянии родить такое. Однако какую победительную силу придали эти два слова Вождя всем наглым действиям аттестованного! Сейчас, в ходе неторопливого судебного разбирательства, выявлялся весь фактический урон бухаринского господства в советской идеологической политике.

    Русским предлагалось отказаться от своей великой Истории и жить только тем, что им обещалось. Идеологи революционной перестройки пламенно боролись с влиянием Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого, Достоевского. Мракобесами также объявлялись Бунин, Репин, Коненков, Нежданова, Есенин, Маяковский, Шолохов, Булгаков, Рахманинов. Они мстительно лишили Шаляпина звания народного артиста… В советских школах было запрещено преподавать историю. От педагогов требовалось воспитывать не русского ребёнка для русского государства, а некоего «гражданина мира». Они взорвали памятники на славном Бородинском поле и торжественно воздвигли монумент… Иуде Искариоту!

    Русским законодательно запрещалась любовь к своему Отечеству. Нечем вам гордиться, совершенно нечем! Вам надлежит каяться, каяться и каяться!

    Оплёвывая святыни русского народа, они заливали ложью и клеветой умы и сердца подрастающих поколений.

    Ещё в 1923 году умница Красин, инженер-электрик по образованию, резко поставил вопрос о деловой пригодности многих и многих, кто так кичился своим участием в революции. Эти люди с «тюремным образованием» способны были лишь ломать. А разорённая страна требовала строителей. На него немедленно набросился Бухарин. Во-первых, он принялся доказывать, что экономический развал совершенно неизбежен, как необходимый этап перехода от капитализма к социализму (так сказать, закон революционного разложения), во-вторых, же, он гневно обвинил Красина в забвении заслуг пламенных борцов за народное счастье, высокопарно именуя их «старой ленинской гвардией».

    С трибуны XII съезда партии Бухарин изрекал:

    — Мы в качестве бывшей великодержавной нации должны поставить себя в неравное положение. Только при такой политике, когда мы искусственно поставим себя в положение более низкое по сравнению с другими, только этой ценой мы сможем купить доверие прежде угнетённых наций!

    «Покупая» доверие «младших братьев», русские заняли место в самом грязном углу многонационального государства. В великом СССР образовалось множество национальных республик и краёв, не имелось только территориального образования русских. И они не смели этим возмущаться — немедленно следовала самая безжалостная кара.

    Став главным редактором «Правды», Бухарин повёл борьбу против «русского шовинизма», как против своего личного смертельного врага. Обливая высокомерием «квасной патриотизм» и «мужиковствующих» сочинителей, он затравил Есенина, отправил в расстрельный подвал Ягоды группу крестьянских поэтов и открыто угрожал любому, кто собирается «национализировать» советскую культуру, а заодно и тем «наивным простачкам, которые им подсвистывают».

    В 1927 году, незадолго до путча Троцкого, вышел из печати 8-й том Большой советской энциклопедии. Иосиф Виссарионович обратил внимание, что И. Бунину и М. Булгакову отведено всего несколько строк, зато громадная статья о Бухарине занимает 13 столбцов убористого текста. О Бунине сказано: «Всё его творчество дышит злобой крепостника». О Булгакове: «Художественный выразитель правобуржуазных слоёв нашего общества». Совсем иное о Бухарине. Автор статьи Д. Марецкий называет своего учителя «выдающимся теоретиком коммунизма» и завершает свой панегирик тем, что делится открытием: оказывается, Ленин учился вовсе не у Маркса, а у… Бухарина! Впрочем, удивляться нечему. В редколлегии БСЭ состояли Радек, Преображенский, Ларин (третий тесть Бухарина) и, естественно, сам Бухарин.

    Очередной съезд партии работал в трудные дни. Снова срывались хлебозаготовки (крестьянин, имея хлеб, требовал промышленных товаров), росло количество «долгостроя», т. е. замораживались и без того скудные средства на индустриализацию, и нагло торжествовала самая бессовестная демагогия бухаринцев, совершенно невыносимая оттого, что окружавшая действительность не подавала никакого повода для похвальбы.

    Тон для работы съезда попытался задать Бухарин. Он выступил с отчётом о деятельности Коминтерна. Он ни словом не обмолвился о том, что происходило в прошлом месяце на улицах Москвы, а разливался соловьём о ближайших перспективах «торжества пролетарской справедливости на всей планете».

    — Товарищи, земля дрожит уже отдалёнными гулами великих революций, которые превзойдут по своему размаху даже то, что мы с вами пережили и перечувствовали!

    (В этом отчёте он, кстати, сумел сделать тонкий ход для скорого раскола международного рабочего движения, назвав социал-демократов «социал-фашистами»).

    Выступивший Ворошилов привёл удручающие факты о состоянии наших вооружённых сил. Для оснащения Красной Армии не хватало качественных сталей, свинца, цинка, меди. До сих пор главным мотором нашей армии являлась лошадь. По танкам мы отставали даже от польской армии…

    Много говорилось и о хлебозаготовках (через полтора месяца, в феврале, Иосиф Виссарионович отправился в большую поездку в Сибирь).

    В перерыве съезда, не сдержав раздражения, Иосиф Виссарионович принялся резко выговаривать Бухарину за его пренебрежение к постоянному пополнению своих знаний. Он же совершенно не учится, не читает. Не окончив даже гимназии, продолжает обходиться старым багажом. А что там, в багаже-то? Один Писарев с его устойчивым презрением к русской культуре. Если Писарев громил «дворянскую культуру», то Бухарин «сбрасывает с корабля современности» не только «мужиковствующих», но и Пушкина с Тютчевым… Научился болтать по-немецки — и уже европеец? Поклоняется авангардизму — и уже поскакал впереди прогресса?

    Оскорбившись, Бухарин запальчиво назвал желчного Генсека «мелким восточным тираном» и убежал.

    С того дня они перестали разговаривать и даже не здоровались.

    * * *

    В декабре 1929 года страна и партия пышно отпраздновали полувековой юбилей Генерального секретаря. Тогда впервые на улицах появились красочные портреты Сталина.

    После этого бухаринцы решили сменить тактику. Сам Бухарин, а также Рыков и Томский обратились в ЦК партии с покаянным письмом: «Мы — ошиблись!» Они поклялись, что отныне полностью переходят на партийную платформу. Такими же лицемерами и притворщиками оказались Крестинский, Розенгольц и полтора десятка других, кто сейчас сидел в загородке перед трибуналом.

    Розенгольц… Чем прославился этот деятель? Своей исключительной жестокостью. Его боялся даже Блюмкин, «самый отчаянный еврей в ВЧК». При подборе кадров у Розенгольца был один единственный критерий: «Сколько контриков сумел шлёпнуть?» Только Розенгольцу поручалось Троцким проведение самых массовых расстрелов. Недаром в «День X» именно Розенгольцу предстояло пробраться к Сталину и застрелить его.

    На первых судебных процессах Бухарину места не нашлось. Его считали мелким пакостником, истасканным эротоманом, человеком низменных страстей, который привык использовать доставшуюся ему власть, как вечный пропуск к роскошному столу с самыми изысканными яствами. На конкретные политические действия его признавали просто неспособным. В расчёт при этом брался здравый смысл главных заговорщиков: они обязаны были отдавать себе отчёт, что связываться в серьёзных делах с таким гнилым типом им явно не с руки.

    Ежов тем временем продолжал настойчиво копать. Подозревая всех и каждого, он ворошил прошлое многих партийных работников. Высокий ранг подозреваемого его нисколько не смущал.

    Богатая пожива ждала его в архивах царской охранки. Спалить всё без остатка не сумели, кое-что сохранилось, и было вытащено на свет.

    В агентурных донесениях лета 1915 года сообщалось о поездке трёх социал-демократов в Стокгольм. Цель поездки? Конфиденциальная встреча с представителями банка Варбурга. Старшим из приехавших был некто Мойша Долгалевский. Этого имени нигде, ни в одних списках не значилось. Двух других визитёров Ежов установил быстро: это были Г. Пятаков и Е. Бош. Так кто же этот таинственный Долгалевский? Надо полагать, рангом он повыше Пятакова… Перед трудностями Ежов никогда не отступал. Тайну псевдонима «Долгалевский» он всё же установил: это был Бухарин!

    Деньги на революцию… Связь с банкирами… Самое сокровенное, самое тайное!

    Ранг Бухарина в глазах Ежова моментально вырос. Ему становилось понятно, почему именно этого человека Свердлов назначил на такой важный пост, как главный редактор «Правды».

    Разоблачением Бухарина следствие занималось с особенною кропотливостью. Ежов сам, без сталинской подсказки, раскопал среди малоизвестных ленинских работ статью «Кризис партии». Уже тогда, в январе 1921 года, Вождь с возмущением писал: «…Верхом распада идейного являются тезисы Бухарина. Это полный разрыв с коммунизмом. Прежде главным был Троцкий. Но теперь Бухарин затмил его. Он договорился до ошибок, во сто крат более крупных, чем все остальные ошибки Троцкого, вместе взятые». Тогда Бухарин затаился и стал ждать подходящего момента. Он понял, что поспешил и выскочил не вовремя (а сам тем часом втирался в ленинскую семью, обхаживая несчастную Маняшу, сестру Ленина). Время для ответного удара вскоре наступило: в мае следующего года Ленина свалил первый инсульт. И тогда Бухарин напечатал в «Правде»: «Политика Ленина губительна для революции!» Это был приговор заболевшему Вождю (то-то Ленин стал метаться и просить яду).

    Бухарин уверенно «обрабатывал» отведённый ему участок заговора. Его выкормыши заняли все сколько-нибудь важные посты в идеологии. Это была пресловутая «бухаринская школа», орда шкурников-цитатчиков, начётчиков и фарисеев.

    Удалось установить участие Бухарина и в организации повального голода в стране. Это искусственное бедствие стоило советскому народу миллионов жертв.

    Юношеская мечта Бухарина об антихристе осуществилась: он стал редкостным Иудой. И достиг на этом гнусном поприще выдающихся успехов.

    Мало-помалу выявились настолько омерзительные делишки, что Вышинский, государственный обвинитель на процессе, не удержался и назвал этого совершенно разложившегося прохвоста «помесью лисицы и свиньи». Бухарин производил наиболее отвратительное впечатление из всех, кто томился в загородке.

    * * *

    1936 год стал последним в преступной деятельности «любимца партии».

    Весной он предпринял длительную поездку за рубеж, побывал в Германии, Франции, Голландии. 3 марта он приехал в Прагу и выступил с лекцией перед эмигрантами из России. Зал был переполнен. Появившись на трибуне, Бухарин исполнил «узнавательный» масонский знак. Те, кому следовало, теперь не сомневались, что из советской России, где было так неспокойно и тревожно, наконец-то прибыл свой человек.

    В воспоминаниях Анны Лариной (она приехала к нему в Париж) рассказывается, что друзья уговаривали Бухарина стать невозвращенцем, остаться во Франции. Он ответил решительным отказом. События в Москве приближались к установленному «Дню X» и Бухарин, нисколько не сомневаясь в силе военной организации Тухачевского, считал своим долгом оставаться рядом с красным маршалом.

    В Москве завершился процесс над Зиновьевым и Каменевым. Оба получили расстрельный приговор. Вернувшийся Бухарин обращается к Ворошилову (которого люто ненавидел) с личным как бы дружеским письмом. Там есть такие строки: «Циник-убийца Каменев омерзительнейший из людей, падаль человеческая. Что расстреляли собак — страшно рад!» Расчёт отчаянно трусившего «любимца партии» был ясен — через Ворошилова эти строки попадут к Сталину (который с ним уже давно не разговаривает и не здоровается).

    Сам же «любимец» в это время отправился в Ленинград. Примитивный человечишко, он даже не подумал, что за ним ведётся наблюдение. В ночном поезде, как установлено, Бухарин будто бы по ошибке вломился в купе международного вагона и там задержался. Быстренько выяснилось, кто же ехал в том купе. Пассажиром оказался г-н Буллит, посол США (женатый на вдове Джона Рида, «пламенного революционера»). О чём же толковали два вроде бы невзначай столкнувшихся пассажира? Надо полагать, не о погоде и не о любезных сердцу Бухарина девочках.

    Рассказывая следствию о той ночной встрече, «любимец партии» припомнил, что речь шла о подсчёте сил для «Дня X». Громадные надежды внушала военная часть заговора. Убеждая своего ночного собеседника, Бухарин развил такую мысль: Гитлеру, бесспорно, следует всячески помочь. Кроме него сейчас попросту нет реальной силы, чтобы нанести поражение Красной Армии. Поражение в войне полностью ляжет на прежнее партийное руководство во главе со Сталиным. Всех их следует потом отдать под суд. А на их фоне стать спасителями Отечества, чем завоевать бесконечную признательность народа.

    Короче, «любимец партии» рассматривал Гитлера всего лишь как послушную марионетку. Разгромив Красную Армию и взяв Москву, фюрер ничего не придумает умнее, как вручить власть над Россией этой жалкой и ничтожной кучке рукосуев. Хотя прекрасно знал, что для освоения восточных территорий нацисты намеревались построить 17 мыловаренных заводов — для сокращения излишков завоёванного населения.

    На одном из совещаний у себя на квартире Бухарин собрал Крестинского, Трилиссера, Ягоду и Виктора Коппа. У него невольно вырвалось: «Сталин — это Чингисхан!» Трилиссер сообщил, что виделся с Тухачевским. Последний план таков: 15 мая собираемся у него на квартире, после чего проникаем в Кремль, захватываем телефонную станцию и быстренько устраняем всех руководителей. Ягода, трогая свой висячий нос, меланхолически заметил, что его всерьёз тревожит воинственность «красного Наполеончика» (так он постоянно называл Тухачевского). В обычае таких решительных людей в первую очередь расправляться со своими союзниками, убирая конкурентов на власть. А с Тухачевского станется! Товарищ без комплексов и предрассудков…

    * * *

    На втором процессе, в январе 1937 года, подсудимый Карл Радек заявил, что после убийства Кирова и начавшихся репрессий именно Бухарин принялся упрекать заговорщиков в трусости и потребовал усиления террористической деятельности. Он выразился так: «Перейти к плановому террору».

    Главной мишенью террористов считался Сталин. Некий Куликов, в своё время осуждённый, но вновь привлечённый к дознанию, показал, что Бухарин настаивал на скорейшем устранении именно Сталина, как основной помехе в осуществлении всех планов подполья. Бывший нарком земледелия Яковлев-Эпштейн создал две террористические группы. О нескольких группах для террора рассказал и Станкин, секретарь застрелившегося Томского (в частности, группа Славинского собиралась убить Сталина в Большом театре во время торжественного заседания 6 ноября 1936 года).

    Бухарин всё ощутимей чувствовал жаркое дыхание погони — Ежов его настигал. Заметавшись, он стал торопить главных заговорщиков (Ягоду, Тухачевского, Трилиссера). А сам тем временем изо всех сил лебезил перед любым представителем власти. Он не оставлял надежды на спасение.

    При очередных арестах в Ленинграде у заговорщиков вдруг были найдены полевые радиостанции. Это старался Рыков, нарком связи. В ожидании «Дня X» он наделил заговорщиков таким современным и мобильным средством связи.

    * * *

    Последний судебный процесс готовился неторопливо, основательно: На примере «любимца партии» страна должна была окончательно убедиться в гнусном облике перерожденцев, согласившихся ради личных благ стать пособниками фашизма.

    Суд над Бухариным стал последним открытым процессом. Головка мощного заговора была разоблачена. Оставалось добивание остатков подполья — рутинная приборка, подметание, подчистка…

    Допрос Бухарина начался на четвёртый день процесса.

    Вышинский мастерски владел своим искусством прокурора и несколькими точными вопросами припирал подсудимых к стенке.

    По своей привычке блудословить, Бухарин сделал попытку втянуть обвинителя в пустопорожний многословный спор.


    ВЫШИНСКИЙ. Я спрашиваю не вообще о разговоре, а об этом разговоре.

    БУХАРИН. В «Логике» Гегеля слово «этот» считается самым трудным.

    ВЫШИНСКИЙ. Прошу суд разъяснить обвиняемому Бухарину, что здесь он не философ, а преступник. И о гегелевской философии ему полезно воздержаться говорить.

    БУХАРИН. Он сказал: «должны». Но смысл этих слов не «зольден», а «мюссен»…

    ВЫШИНСКИЙ. Вы вашу филологию оставьте. «Должен» по-русски — это значит «должен»!

    БУХАРИН. «Должен» имеет в русском языке два значения.

    ВЫШИНСКИЙ. А мы здесь хотим иметь одно значение!

    БУХАРИН. Вам угодно так, а я имею право с этим не соглашаться.

    (Заходит речь о месте Бухарина в заговоре и о задачах троцкистского подполья.)

    БУХАРИН. Я главным образом занимался проблематикой общего руководства. Так сказать, стороной идеологической.

    ВЫШИНСКИЙ. Какие цели преследовала ваша организация?

    БУХАРИН. Эта организация, если сформулировать коротко… Она преследовала, по существу говоря, хотя, так сказать, может быть, недостаточно сознавала и не ставила все точки над «и», своей основной целью реставрацию капиталистических отношений в СССР.

    ВЫШИНСКИЙ. Свержение советской власти?

    БУХАРИН. Свержение советской власти — это было средством для реализации этой цели.

    ВЫШИНСКИЙ. При помощи?

    БУХАРИН. При помощи использования всех трудностей, которые встречаются на пути советской власти. В частности, при помощи использования войны, которая прогностически стояла в перспективе.

    ВЫШИНСКИЙ. На условиях?

    БУХАРИН. На условиях, если говорить конкретно, целого ряда уступок. Вплоть до территориальных.

    (И подсудимый называет эти территории: Украина, Белоруссия, Приморье, Средняя Азия.)


    Даёт показания Иванов, старый агент царской охранки, продвинутый Бухариным на руководящий пост в Северо-Кавказском крайкоме партии.


    ИВАНОВ. По заданию Бухарина я в 1928 году пытался организовать повстанческую Вандею на Северном Кавказе. В 1932 году по его же установкам я включился в восстание по свержению советской власти… В 1934 году он говорил со мной о необходимости ориентироваться на агрессивные фашистские страны, в первую очередь на Германию и Японию. В соответствии с этим группа правых в Северном крае под моим руководством развёртывает террористическую, диверсионную и шпионскую деятельность. После всего этого мне странно было слушать здесь заявление Бухарина о том, что он лишь «чистый теоретик» и занимается только «проблематикой» и «идеологией»… Да, я делал чудовищные преступления, я за них отвечаю. Но я их делал вместе с Бухариным, и отвечать мы должны вместе.

    (В конце своего пространного признания Иванов внезапно вспомнил одну, как он выразился, «характерную подробность».)

    ИВАНОВ. Бухарин, утверждая необходимость рядом диверсионных и террористических ударов сорвать оборону страны, говорил о том, что правые в нашем крае очень лениво готовят повстанческие кадры, и заявлял следующее: «Конечно, за помощь придётся заплатить уступками окраин. Даром не дают, не помогают. Но в конце концов не обязательно России быть одной шестой частью мира, она может быть и одной десятой!»


    На совести Бухарина лежит организация жуткого голода во многих районах страны, в том числе и на Северном Кавказе. Голод заговорщики решили использовать для массового недовольства советской властью.


    ВЫШИНСКИЙ. У вас ставилась задача организовать повстанческое движение? Вы посылали на Северный Кавказ Слепкова для этого дела? Посылали вы в Бийск Яковенко?

    БУХАРИН. Да.


    (После перерыва речь заходит об убийстве Кирова.)

    ВЫШИНСКИЙ. Это преступление тоже совершено с ведома и по указанию «право-троцкистского блока»?

    БУХАРИН. Это мне не было известно.

    ВЫШИНСКИЙ. Подсудимый Рыков, что вам известно по поводу убийства Кирова?

    РЫКОВ. Я ни о каком участии не знаю.

    ВЫШИНСКИЙ. Подсудимый Ягода…

    ЯГОДА. И Рыков, и Бухарин говорят неправду. Рыков и Енукидзе участвовали на заседании центра, где обсуждался вопрос об убийстве Кирова.

    ВЫШИНСКИЙ. Имели к этому убийству отношение подсудимые Рыков и Бухарин?

    ЯГОДА. Прямое.


    Припёртый тяжестью улик, Бухарин теряет самообладание и всю свою пустопорожнюю велеречивость. Едва речь зашла о планах убийства Ленина в 1918 году, он стремительно вскочил с места и, мотая пальцем, закричал.

    — Я не говорил: убить. Не говорил. Я говорил: надёжно изолировать!

    Председательствующий и обвинитель молча смотрели на него до тех пор, пока он не смешался сам, и не уселся на своё место.

    Последним испытанием Бухарина явилось выявление его подлой роли в расправе с вождём немецкого рабочего класса Э. Тельманом. После поражения восстания в 1923 году Тельман скрылся в подполье. Бухарин «достал» его тем, что хозяйничал в те времена в Исполкоме Коминтерна. Он украдкой провёл решение об исключении Тельмана из коммунистической партии. На защиту чести пламенного антифашиста выступил Сталин. На объединённом пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в апреле 1929 года он добился отмены этого кощунственного решения.

    Государственный обвинитель Вышинский выступил с пространной и суровой речью.

    Он потребовал для всех обвиняемых высшей меры социальной защиты.

    В тот же день вечером выступили защитники И. Брауде и Н. Комодов.

    Весь следующий день, 12 марта, подсудимые выступали с последним словом. Ни один из них не ждал приговора с поднятой головой, с гордыми словами о смерти ради своих высоких идеалов. Все без исключения униженно каялись и просили пощады.

    Подошла очередь говорить Бухарину.

    — Я обязан здесь признать, — заявил он, — что в параллелограмме сил, из которых складывалась контрреволюционная тактика, Троцкий был главным мотором движения. И наиболее резкие установки — террор, разведка, расчленение СССР, вредительство — шли в первую очередь из этого источника…

    Слова предателя падали в напряжённую тишину переполненного зала.

    В голосе Бухарина внезапно зазвучали искренние нотки.

    — Я около трёх месяцев запирался. Потом стал давать показания. Почему? Причина этому заключается в том, что в тюрьме я переоценил всё своё прошлое. Ибо когда спрашиваешь себя: если ты умрёшь, во имя чего ты умрёшь? И тогда представляется вдруг с поразительной яркостью абсолютно чёрная пустота. Нет ничего, во имя чего нужно было бы умирать, если бы захотел умереть, не раскаявшись. И наоборот, всё то положительное, что в Советском Союзе сверкает, всё приобретает другие размеры в сознании человека. Это, в конце концов, меня разоружило окончательно, побудило склонить свои колени перед партией и страной…

    Голос Бухарина пресёкся, он помедлил, пожевал бледными губами.

    — Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе борьбы СССР.

    Зал, казалось, не дышал. Бухарин сделал над собой усилие и ровным голосом произнёс:

    — С этим сознанием я жду приговора.

    Словно предвидя нынешние спекуляции по поводу «невинных жертв сталинского произвола», Бухарин вдруг предупредил, что не хочет и не примет никакой защиты с Запада.

    — Я не хочу такой защиты! — с надрывом произнёс он.

    В самом конце дня случился казус: подсудимый Розенгольц внезапно прервал свою речь и громко запел: «Широка страна моя родная», после чего упал на скамью и зарыдал. Ягода в своём последнем слове был предельно краток:

    — Товарищ Сталин, товарищи чекисты, если можете, — пощадите!

    Поздно ночью суд удалился на совещание.

    В 4 часа утра, когда над Москвой занимался рассвет, был зачитан приговор. Чтение его заняло ровно полчаса. Из всех подсудимых в живых были оставлены лишь двое: врач Плетнёв получил 25, а Раковский 20 лет тюремного срока.

    Оказавшись в камере, Бухарин попросил бумаги, и принялся сочинять прошение о помиловании. Он писал:

    «… Я считаю приговор суда справедливым возмездием за совершённые мною тягчайшие преступления против социалистической родины, её народа, партии, правительства. У меня в душе нет ни единого слова протеста. За мои преступления меня нужно было расстрелять десять раз. Пролетарский суд вынес решение, которое я заслужил своей преступной деятельностью, и я готов нести заслуженную кару и умереть, окружённый справедливым негодованием, ненавистью и презрением великого героического народа СССР, которому я так подло изменил… Я рад, что власть пролетариата разгромила всё то преступное, что видело во мне своего лидера и лидером чего я действительно был.

    Я твёрдо уверен, пройдут годы, будут перейдены великие исторические рубежи под водительством Сталина, и вы не будете сетовать на акт милосердия и пощады, о котором я вас прошу. Я постараюсь всеми своими силами доказать вам, то этот жест пролетарского великодушия был оправдан.

    (Николай Бухарин. Москва,) (13 марта 1938 года.) (Внутренняя тюрьма НКВД».)

    Отдав написанное, он принялся лихорадочно ходить по камере. Мысли его метались. Внезапно он застучал в дверь и снова попросил бумаги. Ему показалось, что он не полностью выразил своё раскаяние в содеянном.

    «Прошу Президиум Верховного Совета о помиловании. Я глубоко виновен перед социалистической родиной и преступления мои безмерны… Я стою на коленях перед родиной, партией, народом и его правительством и прошу Президиум о помиловании».

    Сутки спустя, 14 марта, прошение Бухарина (как и других осужденных) было отклонено.

    Приговор привели в исполнение.

    * * *

    Любопытна судьба заговорщиков, купивших себе жизнь активным сотрудничеством со следствием. Радек и Сокольников отбывали наказание в разных местах, но были убиты сокамерниками в один и тот же день — 19 мая 1939 года.

    Раковского начало Великой Отечественной застало в старинном Орловском централе. Осенью 1941 года, когда фашисты приблизились к Москве, и во всех местах заключения проводилась первая «зачистка», он был расстрелян вместе с М. Спиридоновой и О. Каменевой (женой Каменева и сестрой Троцкого).

    Молоденькой сожительнице Бухарина, Анечке Лариной-Лурье, пришлось испить часть горькой чаши, выпавшей на её долю. К тому времени в СССР появился Закон о наказании не только заговорщиков (врагов народа), но и людей, так или иначе, с ними связанных. Хорошенькая хохотушка Анечка была взята под стражу через полгода после ареста Бухарина и выслана в Астрахань. Так поступали со всеми «чесирами» — членами семей изменников Родины. После расстрела Бухарина её вновь арестовали, уже в Астрахани, и сослали в Мариинские лагеря.

    Когда началась реабилитация троцкистов, A. M. Ларина сделала сенсационное заявление: будто бы её муж, Н. И. Бухарин, накануне своего ареста сочинил послание «Будущему поколению руководителей партии» и заставил её выучить текст наизусть. Это «пламенное слово» расстрелянного мужа (смесь фальшивой патетики и дешёвой демагогии) она и поведала изумлённым современникам.

    Получилось что-то вроде эстафеты: расстрелянный подонок из прошлого обращался к будущим.

    * * *

    После первых открытых процессов, когда их курировал сам Сталин, для Ежова настала пора самостоятельных решений. Его как бы спустили с поводка. Он, распираемый от гордости за оказанное (завоёванное!) доверие, весь устремился в поиск и принялся докапываться до самых хитрых и увёртливых, до самых затаившихся, не разоблачённых.

    Вал разоблачений не убывал, а нарастал.

    «Стальная метла» неукротимого маршала госбезопасности продолжала шаркать энергично и безостановочно.

    В карательной работе НКВД процвело производственное ударничество — как на заводе. Отличия и награды лежали через «полные и чистосердечные» признания обвиняемых. Борьба с затаившимся врагом превратилась в нелепое чекистское соревнование. Если в Белоруссии удавалось «раскрыть» большую организацию троцкистов, точно таких же успехов старались добиться чекисты на Украине, в Казахстане, на Дальнем Востоке.

    Соревновались в подлости, в бесчеловечности.

    Могущество НКВД росло. При этом цинизм самих чекистов принимал размеры беспредельные.

    Агранов, заместитель Ежова, однажды допрашивал «крепкого» арестованного из военных. За несколько месяцев тот не подписал ни одного протокола. Он возмущался тем, что его впрямую называют «врагом народа».

    — Я ещё не осуждён. Меня только подозревают. Суд решит!

    Усмехнувшись, Агранов вылез из-за стола, подошёл к окну и поманил арестованного пальцем.

    — А ну иди сюда. Иди, я сказал! Смотри, — он указал на бегущих по улице москвичей. — Подозреваемые — это они, а ты — готов. Раз уж попал — никуда не денешься. У нас ошибок не бывает. Пойдёшь или в лагерь, или же… Сам понимаешь. В общем, бросай свою дурость. Иди и подумай хорошенько. Ишь ты, по-до-зре-ваемый! — И, хмыкнув, грязно выругался.

    * * *

    В июле 1937 года после процесса Тухачевского и праздничной встречи из Америки экипажа Чкалова чекисты собрались на даче Реденса, сталинского свояка. Приехал и Ежов. Подвыпив, он принялся наставлять подчинённых:

    — Секретарь обкома? Да я плевать на них хотел! Они должны ходить под нашими людьми и вздрагивать. Только так!

    «Ежовые рукавицы» стали понятием нарицательным.

    Имя маленького наркома постоянно упоминалось в числе высших руководителей страны.

    Попасть в «ежовые рукавицы» можно было за сущие пустяки — чаще всего за болтовню. Беспредельные возможности для этих обвинений открывала универсальная статья 58 («сто шестнадцать пополам»). В ночной «воронок» запихивали за пересказанный анекдот, за острую шутку, за неправильно истолкованную газетную заметку, за невпопад сказанное слово. «Язык мой — враг мой!» Для обвинения достаточно было установить, что гражданин, желая повеселить приятеля, вдруг толкал его в бок, и подмигивал: «Знаешь, что такое ВЧК? Всякому Человеку Конец!» Более тяжкими преступлениями считалась расшифровка таких аббревиатур: «ВКП(б) — Второе Крепостное Право (большевиков)»; «СССР — Смерть Сталина Спасёт Россию». А то ещё: «Ну, как живёшь? Да как Ленин: не кормят и не хоронят!» За такие остроты забирали целыми компаниями, рассказчиков и слушателей, и оформляли, как преступную организацию врагов народа.

    Получал срок читатель, которому не нравились произведения Максима Горького, «пролетарского писателя». К расстрельному приговору подвели следователи подвыпившего гуляку, которому вдруг взбрело в голову загорланить на ночной улице: «Над страной весенний ветер веет, с каждым днём всё радостнее жид!»

    Как водится, в обычай вошло самое низменное доносительство. Письмо-сигнал в органы помогало негодяям убрать неугодного человека, обрести приглянувшуюся квартиру, занять хорошую должность.

    Разврат бесконтрольной власти превратил НКВД в страшного удава с леденящим взглядом. Этот взгляд не знал ни сна, ни покоя. И страна оцепенела, как испуганный кролик…

    Первые сигналы о том, что «ежовые рукавицы» превратились в пугало не троцкистов, а народа, стали доходить до Сталина ещё осенью 1937 года. Сказал ему об этом Жданов. Выбрав подходящую минуту, он завёл разговор о продолжающемся «красном терроре». Употребив слово «ежовщина», Андрей Александрович высказал догадку о «провокации во всесоюзном масштабе».

    Большой знаток «еврейского вопроса», Жданов не сомневался, что старательного наркома подловили, приняв во внимание его замороченность цифрами показателей.

    — Они же мастера. «Чем хуже, тем лучше». А он, дурак, старается. Вот и…

    Много негативного стало поступать к Сталину от его личной контрразведки, о существовании которой знали всего несколько человек. Эту секретнейшую организацию возглавляли два абсолютно преданных генерала: A. M. Лавров и A. M. Джута.

    В этот момент Ежова как на грех «попутал нечистый»: он доложил об устранении сына Троцкого Льва Седова. По своим каналам Иосиф Виссарионович знал, что к этой смерти Москва не имела никакого отношения. Однако Ежов докладывал, как о своём успехе, скатившись, таким образом, к примитивному очковтирательству.

    Затем последовал безрассудный арест Хейфеца, нашего резидента в США Этот разведчик, по национальности еврей, сумел добиться потрясающих успехов. В частности, он установил надёжную связь с молодым учёным Понтекорво, а через него советская разведка выходила на таких специалистов-атомщиков, как Ферми, Жолио-Кюри и Оппенгеймер.

    Совершенно бессмысленным показался Сталину скоропалительный расстрел митрополита Феофана в г. Горьком. Зачем? Чего достигли, кроме озлобления верующих? Жданов был прав: продолжалась линия на истребление русского народа. Ежов, такой старательный и неукротимый, мало помалу превращался в игрушку в опытных руках ненавистников России-СССР.

    По инициативе Кагановича (он был уже на ножах с Ежовым) была создана комиссия ЦК. Возглавил её Маленков. Он побывал в Белоруссии, Армении, Ярославле, Туле, Казани, Саратове, Омске и Тамбове. Его глазам предстала удручающая картина соревнования за высокие показатели в борьбе с троцкизмом. Народ расстреливали по пустяковым обвинениям (а часто и без всякой вины). Итогом поездки Маленкова явился обстоятельный доклад «Об ошибках партийных организаций при исключении коммунистов из партии и формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключённых из ВКП(б) и мерах по устранению этих недостатков». Это была мощная мина под всесилие Ежова. Не удовлетворившись этим, Маленков составил «Записку» о перегибах в работе НКВД. Он запечатал документ в конверт и сделал надпись: «Лично т. Сталину». Вручив конверт Поскрёбышеву, он направился к себе. Через 40 минут раздался звонок сталинского помощника. Хозяин уже прочитал «Записку», был хмур и неразговорчив. На документе имелась его виза: «Членам Политбюро на голосование».

    Это был фактический конец Ежова.

    По предложению Кагановича в Москву, для «укрепления руководства НКВД», перевели Л. П. Берию. Он стал заместителем наркома. При этом Каганович специально обговорил, чтобы новичку был «обеспечен доступ ко всем без исключения материалам НКВД».

    * * *

    При обысках в квартире Ежова и на даче нашли и конфисковали (записав подробно в протокол) 9 пар сапог, 13 гимнастёрок и 14 фуражек. Больше никаких богатств маленький нарком не нажил.

    Сидел он в Сухановке, небольшой, особо секретной тюрьме для избранных, за чертой Москвы, в красивой местности, на территории Дома отдыха архитекторов.

    Старинное имение князей Волконских соседствовало с монастырём. При советской власти монахов разогнали, а помещение приспособили под следственную тюрьму, небольшую, на 68 камер. В служебных документах Сухановка называлась объектом № 110. Пищу арестованным доставляли с кухни Дома архитектора, но каждую порцию делили на 12 человек. Узники голодали. Режим Сухановки считался самым суровым. Никаких прогулок и оправка раз в сутки, в 6 часов утра. Здесь существовали стоячие карцеры, тесные бетонные шкафы, в которых выжигал глаза нестерпимо яркий электрический свет. Среди надзирателей были преимущественно женщины-латышки, суровые, мясистые.

    Ежова привезли в добротной командирской гимнастёрке с маршальскими звёздами в петлицах. Первым делом его заставили раздеться догола. Начался унизительный осмотр узника. Его принимали, словно вещь. Под конец латышка коротко обронила: «Рот» и долго светила электрическим фонариком в его раскрытый рот. Затем ему бросили груду грязного тряпья и велели одеваться. Он натянул громадные брюки без ремня и пуговиц, сунул ноги в сырые опорки. Когда его вели в камеру, он шаркал ногами, и придерживал штаны обеими руками.

    Поместили его в камере № 44, и этот номер до конца жизни заменил ему фамилию. Камера оказалась крохотной, шесть квадратных метров. Койка опускалась только на ночь. Днём разрешалось сидеть лицом к дверям на металлическом табурете, вделанном в бетонный пол.

    Возле камеры № 44 выставили круглосуточный пост наблюдения.

    Арест Ежова упал на подготовленную почву. На его примере страна ещё раз убедилась в том, насколько хитры и коварно изобретательны враги.

    — Неужели и он? Вот это да-а! Что же это делается, а?

    Заключённый № 44 поступил под ферулу опытного следователя Бориса Родоса.

    Этого работника Ежов знал, не раз ставил его в пример на общих собраниях.

    Когда бывшего наркома привели на первый допрос, Родос, громадный еврей с волосатыми ручищами, вяло кивнул ему на стул и устремил на него долгий сонный взгляд. Он словно гипнотизировал этого ещё недавно всесильного человека, превратившегося вдруг в такое ничтожество.

    Ежов не знал, что Родос имел поручение самого Берии сразу же «обломать гаду рога».

    — Н-ну, вот что, русский сучонок… — проговорил Родос и грузно поднялся из-за стола. Он запустил пальцы в густые волосы арестованного, приподнял его и несколько раз сильно ударил по лицу. Затем бросил его на пол и принялся бить ногами, норовя попасть в пах.

    Устав, он налил в стакан нарзану и вызвал конвой.

    Ежова, скорчившегося комком, потерявшего сознание, поволокли в камеру.

    Родос много не мудрил и по трафарету «лепил» обвинение в создании террористической организации (убийство Сталина, свержение советской власти) и в работе на несколько вражеских разведок: польской, германской, английской и японской. Подписи под протоколами добывались бесчеловечным битьём.

    С первых же дней Ежов был раздавлен, но вовсе не жестоким обращением (он этого ждал), а коварством своих врагов: Родос предъявил ему «Досье», якобы обнаруженное в его служебном сейфе. Едва смысл провокации достиг сознания избитого наркома, он вскочил и в отчаянии закричал. Против столь кощунственного обвинения запротестовало всё его существо преданного до гроба человека. Да, собирал… но только не на Сталина… нет, нет, нет!

    В этот день его снова утащили в камеру волоком.

    Так вот почему любимый Сталин смотрел на него своим тигриным взглядом! И не оправдаться теперь, не докричаться. Кто его услышит?

    Талантливые негодяи, что и толковать!

    К удивлению Ежова, следователь разрешил дать ему в камеру лист бумаги и огрызок карандаша. Николай Иванович написал короткое письмо своему главному недругу:

    «Лаврентий! Несмотря на всю суровость выводов, которых я заслужил и воспринимаю по партийному долгу, заверяю тебя по совести в том, что преданным партии, т. Сталину останусь до конца».

    После этого он заявил Родосу, что больше ничего подписывать не станет, и потребовал встречи с членом Политбюро.

    На следующий день в Сухановку приехал Берия в сопровождении своего нового заместителя Богдана Кобулова.

    Лицо Ежова было в синяках и кровоподтёках. Выглядел он страшно. Оба высокопоставленных посетителя Сухановки не обратили на это никакого внимания. Старательный Родос основательно «обломал рога» бывшему наркому.

    Берия начал встречу с того, что налил Ежову полный стакан водки.

    Два кавказца, оба ещё молодые, но чрезмерно раздобревшие, с громадными животами, с лоснящимися, хорошо выбритыми щеками, снисходительно проследили, как было выпито.

    Ежов утёр губы рукавом грязной куртки.

    Берия бросил ему на колени яркий апельсин.

    — Николай, — заговорил он, — не по-партийному ведёшь себя. По-троцкистски себя ведёшь! Товарищ Сталин тобой недоволен, дорогой.

    Хмель быстро затуманил голову.

    — Ты зачем приехал? — дерзко спросил Ежов. Усмехнувшись, Берия снял очки, и Николай Иванович впервые близко, очень близко разглядел глаза своего врага, как бы обнажённые и оттого особенно страшные: глаза убийцы, палача, наслаждающегося унижениями своей жертвы.

    Ежова осенило внезапное открытие: Берия вовсе не был близорук. Он носил стеклышки на лице, чтобы камуфлировать свой неприятнейший змеиный взгляд.

    Снова насадив пенсне на нос, Берия поднялся и распахнул окно. От избитого, давно немытого Ежова исходил неприятный запах. В следственный кабинет влетели звуки танцевальной музыки, стук волейбольного мяча, хоровое беспечное пение. Это веселились отдыхающие Дома архитектора.

    Окно пришлось закрыть. Берия стал говорить о необходимости осознания Ежовым того, что с ним произошло. От него ждут искреннего признания своей большой вины. Как это… кто ждёт? Все ждут. Партия, народ, страна… Товарищ Сталин ждёт!

    В качестве награды Берия пообещал приговор «не по максимуму» и заботу о дочери Наташе.

    Напоминание о ребёнке заставило Ежова сморщиться, словно от невыносимой боли.

    Возбуждённый алкоголем мозг работал бешено. Он вдруг подумал, что эти самоуверенные наглецы являлись представителями такого зла, какого его народ ещё не ведал, не испытывал.

    Он понимал, что на спасение нет никаких надежд. Эти раскормленные твари не выпустят его из своих когтей. Николай Иванович собрал оставшиеся силы и воспрянул душевно.

    Обоим своим жирным допросчикам маленький нарком высокомерно заявил:

    — Настоящий чекист умирает или от рук врага, или от рук НКВД. Естественная смерть для нашего брата исключена!

    В ответ Берия и Кобулов, колыхая животами, расхохотались. Слишком смешным показался им этот встопорщившийся карлик.

    (Им обоим в то время было невдомек, что в словах обречённого Ежова пророчески прозвучал приговор их собственной судьбе.)

    От Берии, однако, не укрылась перемена в настроении изуродованного узника. Он вкрадчиво спросил: что передать товарищу Сталину? Опустив голову, Ежов уставился на свои безобразные опорки. Задача была одна: дожить до суда (если таковой, конечно, состоится). Вполне возможной могла быть смерть «от сердечной недостаточности». Сколько их было! Нет, надо дожить. И там не только отречься от позорнейших признаний, но и заявить под протокол, изложив все свои последние соображения, открытия.

    Да, он станет все подписывать, брать на душу все грехи.

    Берия просиял и, щегольски задрав бутылку вверх дном, нахлестал ещё один стакан водки…

    * * *

    Суда он дождался, но ничего из задуманного не осуществил. Председательствующий В. Ульрих показал себя великим докой и пресекал любое многословие подсудимого.

    За окнами скудного судебного зала стоял серенький денёк начала февраля.

    Николай Иванович отказался от всех признаний во время следствия. Его заявление внесли в протокол, но… что это могло изменить? Он решил воспользоваться последним словом.

    Хотелось сказать много, очень много, однако он вовремя сообразил, что надо выбрать самое главное в расчёте на то, что Сталин вдруг потребует протокол судебного заседания.

    Трудно говорить, сознавая, что выступаешь последний раз в жизни.

    — Придя в органы НКВД, я первое время был совсем один. Помощников у меня не было, не дали… Вначале я присматривался, а затем начал. Начал я с разгрома шпионов, которые пролезли во все отделы ЧК. В их руках была вся советская разведка. Всё было в их руках! Потом я взялся за чистку контингента перебежчиков…

    («Не то совсем… ах, совсем же не о том!»)

    — Есть такие преступления, за которые меня надо расстрелять. Я почистил 14 тысяч предателей в ЧК. Много? Нет, не много. Моя огромная вина заключается в том, что я их не дочистил. Мало сделал…

    (Неожиданно голос бывшего наркома окреп и возвысился.)

    — Прошу передать товарищу Сталину, что я никогда не обманывал партию. Не исключена возможность, что ко всему враги приложили свои руки… Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах!

    Спохватившись, он убитым тоном попросил позаботиться о его малолетней дочери, не мстить ребёнку.

    Отговорив, он сел, повесил голову и принялся сжимать и разжимать маленькие кулачки…

    В этот же день расстрельные приговоры получили Заковский, Фриновский и Реденс (свояк Сталина).


    Примечания:



    1

    Участь этой прелестницы была печальной. Как водилось в те времена, она «на полставки» подвизалась в ОГПУ и одаривала своим вниманием многих: от Ягоды до Литвинова. Это обеспечивало ей возможность бесконечно ездить за границу. Когда звезда Ягоды закатилась, она сумела нырнуть под одеяло полярного академика О. Ю. Шмидта. Тот, однако, очень скоро раскусил любвеобильную стукачку и во времена Ежова сам сдал её на Лубянку, как закоренелую троцкистку.



    12

    Предчувствие опасности не обмануло Сталина. Именно тогда, 3 декабря, в Ленинграде, эта группа руководящих чекистов намеревалась поступить с ним так же, как с Кировым. Помешала им охрана.



    13

    Речь идёт о секретном циркуляре Департамента полиции № 190791 от 16 сентября 1914 года.








    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке