• Чертик в шкатулке
  • «Кровавый кодекс»
  • «Родословная «Кровавого кодекса»
  • Оракулы
  • Бунт общественного мнения
  • От Элленборо к Годдарду
  • «Повесить — это еще недостаточно»
  • Судьи и права обвиняемого
  • Доктрина максимальной суровости
  • Жандармам и ворам
  • I. НАСЛЕДИЕ ПРОШЛОГО

    Процесс начинается, адвокаты уже

    здесь; судьи на своих местах

    (какое жуткое зрелище!)

    (Джон Гей, Опера нищих)

    Чертик в шкатулке

    Великобритания — любопытная европейская страна: автомобили здесь движутся по левой стороне дороги, расстояния измеряют в дюймах и в ярдах и вешают людей за шею, от чего приключается смерть. И большинству британцев никогда не приходит в голову мысль, что эти обычаи достойны удивления. Каждая страна смотрит на свои традиции как на нечто само собой разумеющееся, и виселица — одна из британских традиций, как и привычка считать в шиллингах и пенсах. Целые поколения детей кричали от ужаса и наслаждения в кукольном театре, видя, как появляется марионеточная фигурка ката. Четыре палача попали в национальный биографический словарь: Джек Кеч, Колкрафт и «Уильям Бойлмен»[1] были при жизни столь же популярны, как ныне — кинозвезды. Казалось, было что-то забавное в самой этой процедуры, как будто фигурка, дрыгающая ногами в петле верёвки, — не человеческое существо, а карнавальный манекен. Наш нынешний палач, Пьерпойнт, держит кабаре под вывеской Помогите бедняге; кабаре его бывшего помощника называлось Веревка и Якорь; а действующий Lord Chief Justice[2] вызвал большую радость на банкете Королевской Академии, рассказав историю об одном судье: тот, приговорив трех человек к смерти, выслушал концерт, на котором оркестр играл знаменитый припев Этонской Ассоциации гребли: Мы закачаемся вместе. Эта подробность была отмечена в жизнеописании лорда Годдарда, помещенном в Обсервере; там говорилось также и следующее:

    «Рассказывают такую историю из его детства; если это и не более чем апокриф, она все же дает представление о той легенде, которая окружала лорда Годдарда. Прибыв в колледж Мальборо, он принужден был покориться обычаю, требовавшему, чтобы каждый новичок спел или рассказал что-то в дортуаре. Его попросили спеть, и говорят, что будущий Лорд Правосудия весьма удивил своих товарищей, исполнив резким голосом точную формулировку смертного приговора: «Вас уведут отсюда, повесят за шею, и вы будете висеть, пока от сего не приключится смерть. Да помилует Господь вашу душу!»

    Все делается так, как будто в повешении заключается своего рода мрачная любезность, как если бы речь шла о старой семейной шутке, которую неспособны оценить одни только аболиционисты и прочие лица, лишенные чувства юмора.

    2 ноября 1950 года г. Альберт Пьерпойнт был призван в качестве свидетеля в Королевскую комиссию по смертной казни. Когда его спросили, сколько лиц он повесил, исполняя свою должность палача, он ответил: «Несколько сот».

    В. — Были у вас тяжелые моменты?

    О. — Только один за все время моей службы.

    В. — Что же произошло?

    О. — Это было чудовищно. Нам с ним не повезло. Это был не англичанин, шпион. Он поднял чудовищный шум.

    В. — Он дрался с вами?

    О. — Не только со мной, со всеми.

    М.Г.Н. Джедж, исполняя обязанности помощника шерифа Лондонского комитета, также предстал перед Комиссией по поводу этого неприятного инцидента, который наделал столько шума, и подтвердил показания г. Пьерпойнта.

    «Да. Это был иностранец, а лично я не раз замечал, что англичане лучше держатся в этой ситуации, чем иностранцы… Нагнув голову, он бросился на палача и стал отбиваться изо всех сил. Мы попытались связать ему руки ремнем, но — еще неудача! — ремень оказался новым… и ему удалось освободить руки».

    Все ясно. Для англичан виселица — верх совершенства; и даже следует думать, будто они любят ее. Хлопоты причиняют одни иностранцы. Эту процедуру они не ценят ни с той ее стороны, в которой заключается много забавного, ни со стороны торжественной и обрядовой; не лучше они относятся и к почтенной традиции, на которую она опирается. По этому последнему поводу стоит привести ответ Лорда Правосудия на вопрос, является ли он сторонником или противником обычая, который предписывает судье, произнося смертный приговор, окутывать голову черным:

    «Полагаю, я сторонник этого обычая. Такова традиция, а я не вижу причин отказываться от традиции, насчитывающей несколько веков, по крайней мере, в том случае, разумеется, если не будет весомых доводов в пользу такого отказа… Судья окутывает голову черным, произнося смертный приговор, на мой взгляд, просто потому, что некогда люди покрывали себе голову в знак траура. Поэтому такой обычай и сохранился».

    Господин Пьерпойнт также весьма энергично заявил свою точку зрения на традиционные аспекты процесса.

    В. — Люди, должно быть, разговаривают с вами о вашем ремесле.

    О. — Да, но я отказываюсь говорить об этом. Оно должно, как я полагаю, оставаться чем-то таинственным… Для меня это святыня.

    Трудно представить себе двух лиц, более отдаленных друг от друга по своему рангу и достоинству, чем эти два слуги общества. И это обстоятельство делает еще более разительным совпадение их взглядов. Так, когда у лорда Годдарда спросили, что он думает о предложении отменить смертную казнь для женщин, он ответил: «Мне вовсе непонятен такой подход». А когда г. Пьерпойнта спросили, испытывает ли он какое-либо особо неприятное ощущение, казня женщину, он ответил, что не испытывает никакого.

    В. — Находите ли вы, что ваш долг подвергает вас особым трудностям при его исполнении, или же вы привыкли к нему?

    О. — Сейчас я к нему привык.

    В. — Вы никогда не испытывали волнения?

    О. — Нет.

    У лорда Годдарда не спрашивали, сколько человек он приговорил к смерти и не испытывал ли при этом волнения, но у него спросили, полагает ли он, что необходимо произносить меньше смертных приговоров или же, напротив, замену смертной казни на другие виды наказания стоит осуществлять реже. Он ответил, что смертную казнь заменяют на другие виды наказания слишком часто. Его спросили, считает ли он нормальным, чтобы человека, признанного невменяемым, приговорили к смерти.

    Он ответил, что считает это совершенно нормальным.

    У меня лично нет никакого пристрастного отношения против Лорда Правосудия Райнера Годдарда, но как высшее должностное лицо королевства он становится воплощением власти, и его мнения, которые мне предстоит цитировать еще не раз, чрезвычайно весомы в этом споре о смертной казни. И аргументы, используемые лордом Годдардом, не случайны: они точно выражают взгляды всех, кто является сторонником сохранения высшей меры наказания. Их доводы и лежащая в основе этих доводов философия, как покажут нижеследующие страницы, не изменились в течение двухсот лет. И вот почему их невозможно понять, не обращаясь к прошлому, которое послужило бы нам путеводителем.

    Эшафот и палач во всех западных демократиях, за исключением Франции, — не более чем воспоминания прошлого. Смертная казнь была отменена во многих штатах Северной Америки, почти во всей Центральной и Южной Америке, во многих государствах Азии и в Австралии; всего в тридцати шести странах, составляющих большую часть цивилизованного мира.

    Британцы — это признают все — люди дисциплинированные и законопослушные, в среднем они намного превосходят этими качествами граждан большинства наций, отменивших смертную казнь, среди которых следует отметить южноамериканцев с их сангвиническим темпераментом и немцев, в течение многих лет подвергавшихся отупляющему влиянию нацистского режима. И, однако же, защитники смертной казни утверждают, что наш народ, в отличие от прочих, не может позволить себе отказаться от услуг палача, защитника общества и мстителя за него. Они говорят, что пример других народов ничего не доказывает, потому что в нашей стране условия сложились «иначе». Возможно, что иностранцев отвращает от преступлений страх перед длительным тюремным заключением; но на британских преступников действует только виселица. Это парадоксальное убеждение пустило столь глубокие корни в сознании ее приверженцев, что они даже не отдают себе отчета, насколько оно парадоксально. У большинства из них вызывает презрение самая мысль о существовании виселицы, и они признают, что обычай, о коем идет речь, столь же отвратителен, сколь и зловреден. Но они считают, что это необходимое зло. Долгие и страстные расследования в Парламентской Комиссии 1930 года и Королевской комиссии 1948 года показали, что эта вера в полную незаменимость смертной казни как примера — не более чем предрассудок. Как и все предрассудки, этот сходен по своей природе с чертиком в шкатулке: тщетно вы плотно закрываете крышку силою фактов и статистики — чертик снова выпрыгнет из шкатулки, поскольку выбрасывающая его пружина — бессознательная, иррациональная власть традиционных верований. Таким образом, теряет смысл любая дискуссия, если не обратиться непосредственно к корням этой традиции, чтобы извлечь из недр прошлого элементы, оказывающие столь мощное воздействие на наши современные взгляды. Этим мы и займемся. Совершим экскурс в историю Англии: заглянем в ту из ее глав, которая менее всего известна и более всего в пренебрежении.

    «Кровавый кодекс»

    Мы разделим свой труд на два этапа: сначала опишем метод борьбы с преступностью на рубеже XVIII–XIX веков, а потом продвинемся еще глубже в прошлое с целью объяснить, как сложилось такое положение.

    В начале XIX века уголовное законодательство нашей страны было более известно под названием «Кровавого кодекса». Этот последний был уникальным явлением в мире в том отношении, что он предусматривал смертную казнь за примерно двести двадцать или двести тридцать проступков и преступлений, таких, например, как кражу репы, присоединение к сообществу цыган, ущерб, причиненный рыбе в прудах, отправление писем с угрозами или же пребывание в лесу переодетым либо с оружием. Судебные власти сами толком не знали количество прегрешений, караемых смертью.

    Отметим, что мы говорим не о мрачном Средневековье, но о начале XIX века, вплоть до эпохи правления королевы Виктории, когда во всех цивилизованных странах преступления против собственности были исключены из числа тех, за которые полагалась смертная казнь. В это время Сэр Джеймс Стефен, величайший британский юрист XIX века, говорил об уголовном законодательстве как о «самом нелепом, самом безответственном и самом жестоком, которое когда-либо позорило цивилизованную страну».

    Такое положение вещей было тем более удивительным, что во многих иных отношениях британская цивилизация опережала весь остальной мир. Иностранные путешественники бывали весьма удивлены корректностью британских судов, но не менее того их ужасала свирепость выносимых последними приговоров. Виселицы и перекладины были столь частой приметой британского сельского пейзажа, что первые английские путеводители, изданные для нужд путешественников, использовали их как вехи в дороге.

    Только между Лондоном и Ист Гринстидом было воздвигнуто три эшафота, затем несколько виселиц, где тела преступников подвешивались на цепях, «доколе не сгниет труп». Иногда преступник висел живым и умирал лишь в течение нескольких дней. Иногда скелет оставался на месте долгое время спустя, после того как тело уже давно разложилось. Последний раз виселицей воспользовались в таком роде в 1832 году; казнь была осуществлена в Сэффрон Лейне, недалеко от Лейчестера: тело Джеймса Кука, из сословия переплетчиков, было подвешено на высоте тридцати трех футов, с выбритой и вымазанной дегтем головой, но его были вынуждены убрать через пятнадцать дней, поскольку по воскресеньям праздный люд выбрал для прогулок и развлечений место, где находилась виселица.

    «Дни повешения» были в течение XVIII и первой половины XIX века равноценны народным празднествам и случались даже чаще, чем последние. А ремесленники, обязанные в назначенное время поставлять свой товар, не забывали предусматривать в соглашениях, что «если на этот срок будет приходиться день повешения, он останется нерабочим».

    Символом виселицы было Тайбернское дерево. А сцены, которыми сопровождались публичные казни, представляли собой нечто большее, нежели своего рода национальное бесчестие: это были вспышки коллективного безумия, чей отдаленный отзвук можно услышать до сих пор, в моменты, когда объявление о казни вывешивается на дверях тюрьмы.

    XIX век, однако же, продолжал свое шествие. Некоторые европейские страны отменили смертную казнь, в других она выходила из употребления. Но в Англии публичные повешения, хотя теперь они осуществлялись в ближайших окрестностях тюрем, оставались своего рода официально организованными шабашами ведьм. Сцены, которые можно было наблюдать тогда, обнаруживали черты невиданного возбуждения и насилия. Зрители устраивали драки друг с другом. Так, в 1807 году толпа в сорок тысяч человек, пришедших на казнь Холлоуэя и Хэггерти, была охвачена таким безумием, что, когда зрелище подошло к концу, на площадке осталось около ста трупов.

    Вовсе не только одни представители низших классов испытывали подобное извращенное возбуждение: для зрителей из публики почище воздвигались помосты, точно так же, как сегодня это делается на футбольных матчах; балконы по соседству сдавались внаем за умопомрачительные цены; дамы из аристократии в черных полумасках становились в очередь, чтобы посетить камеру осужденного. Что же касается элегантной молодежи и настоящих любителей, они порою ехали через всю страну, чтобы присутствовать при какой-нибудь выдающейся экзекуции. А ведь все это имело место в чувствительную романтическую эпоху, когда дамы падали в обморок от малейшего волнения, а взрослые мужчины проливали потоки слез в объятиях друг друга.

    Обреченных вешали в одиночку, иногда же — группами по двенадцать, шестнадцать и даже по двадцать человек. Часто приговоренные были пьяными; им ничуть не уступали палачи. Но, независимо от наличия и количества выпитого, палач часто не мог сохранить хладнокровие перед лицом взвинченной толпы и комкал свою работу. Нередки были случаи, когда приходилось повторять процедуру дважды или даже трижды. Иногда жертву приводили в себя, пуская у нее кровь из пяток, и затем вешали снова. В других случаях палач и его помощники должны были цепляться за ноги приговоренного, чтобы прибавить к его весу собственный. Случалось, что тело раздирали на части или отрывали голову. Неоднократно постановление о помиловании приходило тогда, когда на шее жертвы была уже закреплена веревка: тогда последнюю перерезали. Такой случай произошел с некоим Смитом, прозванным «недоповешенным»: он был на веревке в течение примерно четверти часа… Потом его препроводили в дом по соседству, где, благодаря кровопусканиям и другим процедурам, он быстро пришел в сознание.

    Эти ужасы продолжались в течение всего XIX столетия. Все было устроено ненадежно, по-варварски, во всем случай играл значительную роль, из-за чего осужденные часто были еще живы через пятнадцать минут после начала процесса удушения; более того, приводят даже и такие вполне достоверные случаи, когда жертвы приходили в сознание на столе, где должно было осуществляться вскрытие. Других уже после снятия с виселицы друзья оживляли с помощью горячих ванн, кровопусканий, массажа позвоночника и т. д.

    Вступая в дискуссию о смертной казни, нельзя набежать соприкосновения с этими отвратительным и подробностями технического порядка, необходимо точно знать, о чем идет речь. Ведь мы сталкиваемся с вопросом, затрагивающим не только отдаленное прошлое. Официальное лицемерие, своекорыстно используя то, что казни сейчас уже не осуществляются публично, утверждает, будто современная казнь на виселице — превосходно отработанная технология, будто казнь всегда осуществляется «быстро и без происшествий»; не иначе — и попреки истине — вынуждены поступать и директора тюрем. Но в Нюрнберге казнь военных преступников сопровождалась ужасающими инцидентами, а повешение миссис Томпсон, состоявшееся в 1923 году, была столь же отвратительным позорищем, как и те, о которых рассказывали газеты последнего столетия. Палач, казнивший эту женщину, через некоторое время пытался покончить с собой, а тюремный священник заявил, что «желание ее спасти, если понадобится — даже силой, было практически непреодолимо». Тем не менее, правительственные рупоры не перестают говорить нам, что все обстоит превосходно, а рупоры правительства — самые достопочтенные лица.

    Еще более позорными, нежели сама казнь (если это только возможно), были сцены, которые можно было наблюдать непосредственно после нее. Матери подводили своих детей к эшафоту, чтобы рука казненного прикоснулась к ним, поскольку полагали, что в ней заключена особая целительная сила; от виселицы отламывали куски для приготовления из них лекарства от зубной боли. Потом представители хирургов спорили о том, кому достанется труп; это был наиболее распространенный способ обзавестись телом для вскрытия.

    При казни не принимались в уважение ни возраст, ни пол. Жен, убивших своих мужей, не четвертовали, а сжигали заживо. Дети моложе семи лет не подлежали смертной казни; на самом деле ее применяли только с четырнадцати лет. Однако в промежуток между семью и четырнадцатью годами они могли быть повешены, если против них было в наличии «очевидное доказательство злонамеренности»: таким образом, злонамеренность рассматривалась как нечто, способное заменить возраст, подходящий для казни. Вот несколько примеров.

    В 1748 году Уильям Йорк, десятилетний мальчик, был приговорен к смерти за убийство. Лорд Правосудия отложил его казнь, желая узнать, правомочно ли повесить ребенка. Все судьи заявили, что следует поступить именно так, дословно утверждая, что «было бы весьма опасно, если станут полагать, будто мальчику возможно совершить столь ужасное преступление, будучи уверенным в своей безнаказанности… Следовательно, хотя казнь десятилетнего мальчика и могла бы показаться жестокостью, сделать это необходимо, ибо пример подобного возмездия отвратит других детей от совершения подобных преступлений».

    Еще один ребенок был приговорен к смерти в 1800 году за то, что он подделал счета почтового отделения в Челмсфорде. Судья, вынесший этот приговор, так объяснял лорду Окленду причины, на основании которых он отказался заменить наказание каким-либо другим.

    Все обстоятельства этого мошенничества показывают, что виновный обладал ловкостью и находчивостью, далеко превосходящими те, которые свойственны его возрасту. Вот почему я отклонил требование его защитника и не дал ему отсрочки в рассуждении его нежного возраста, будучи убежден, что он прекрасно понимал, что делал. Однако это всего лишь ребенок, которому еще не исполнилось одиннадцати лет, ребенок, носящий нагрудник или то, что ваша старая кормилица, дорогой друг, назвала бы фартучком. Чтобы успокоить чувства присутствовавших в зале суда, где каждый выражал ужас от того, что столь юное создание будет повешено, я, объяснив необходимость преследования и громадную опасность, если в нашем мире будет принято, что ребенок может совершить подобное преступление безнаказанно, ясно сознавая, что делает, дал присутствующим понять также и то, что еще во власти Короны вмешаться во всяком случае, который подвержен ее милости.

    Это происходило в 1800 году. Сравним эти мотивы с теми, которых придерживался лорд Годдард, излагая перед судом присяжных случай с Крэгом, шестнадцати лет, и с Бентли, девятнадцати лет. Напомним, что Крэг был неграмотен, а Бентли — официально признан умственно отсталым, а также и то, что единственное воспитание, которое получили оба, — это фильмы про гангстеров и журнальные комиксы.

    Чтобы судить об этом деле, отрешимся в уме от всего, что связано с фильмами, комиксами и литературой всякого рода. На эти обстоятельства ссылаются всегда, когда юные узники находятся в изоляторе, но при всех обстоятельствах они имеют лишь отдаленное отношение к процессу. Эти двое молодых людей — или двое мальчиков, как вам угодно их назвать, — оба достигли того возраста, с которого наступает ответственность перед законом. Им уже исполнилось четырнадцать лет, и несерьезно было бы утверждать, что шестнадцатилетний мальчик не отдает себе отчета в совершаемом преступлении, когда, вооружаясь револьвером и набивая карманы патронами, он прибегает к оружию в ходе очевидно противозаконного похождения…

    Лорд Правосудия не изменил традиции, в 1948 году с успехом воспротивившись предложению повысить планку уголовной ответственности, предусматривающей смертную казнь, с восемнадцати до двадцати лет. Согласно британскому закону, лицо моложе двадцати одного года не считается достаточно взрослым, чтобы подписать контракт или завещание, но оно достаточно взрослое, чтобы отправиться на виселицу без завещания.

    Смертные приговоры детям выносились до 1833 года. В этом году девятилетний мальчик был приговорен к повешению за то, что разбил витрину и украл цветных чернил на два пенса. Только общественный протест заставил изменить ему меру наказания. Сэмюэл Роджерс рассказывает в своих Застольных беседах, что он видел «группу девочек нежного возраста, облаченных в одеяния разных цветов, которых уводили на казнь в Тайберн». А Гревилль описывает процесс нескольких юных мальчиков, которые, выслушав смертный приговор, были страшно поражены этим и не удержались от рыданий. Он делает краткое примечание: «Я никогда не видел, чтобы мальчики так плакали».

    В 1801 году Эндрью Бреннинг, тринадцати лет от роду, был публично повешен за то, что совершил кражу и похитил ложку. В 1808 году семилетнюю девочку повесили в Челмсфорде за то, что она подожгла дом, а в Мейдстоуне была повешена еще одна тринадцатилетняя девочка. Три года спустя лорд-канцлер, лорд Элдон, воспротивившись смягчению закона, имел бесстыдство заявить, что «в течение двадцати пяти лет, пока он был советником Его Величества, насколько он может вспомнить, никогда, ни в одном процессе не было отказано в милости, когда только была возможность в ней не отказывать».

    Аналогичные утверждения относительно милости, в которой «никогда не было отказано», пока оставалась хоть «тень сомнения» в виновности, были сделаны в ходе дебатов 1948 г. о смертной казни и в других обстоятельствах, уже после того как Бентли, Эванс, Роуленд и т. д., отправились на виселицу.

    Повторим: речь идет не о мрачном Средневековье, но, напротив, о веке Просвещения, когда во всей Европе уголовное законодательство быстро гуманизировалось. Под влиянием наставлений Беккариа, Монтескье и Вольтера смертная казнь впервые была отменена в Австрии в 1781 году Иосифом II. Его брат, Великий герцог Тосканский, последовал его примеру в 1786 году и ввел в действие кодекс, согласно которому главной целью наказания являлось приспособление преступника к нормальной жизни. Екатерина Великая издала в 1767 году знаменитый Наказ, который отменял смертную казнь и объявлял: «Умеренность управляет людьми, а не выступление из меры». (Хотя новый уголовный кодекс, создать который предписывалось Наказом, так никогда и не вступил в силу, этот Наказ должен был произвести революцию в русском уголовном судопроизводстве и, с другой стороны, представлял собой типичное проявление духа времени.)

    В Швеции, после реформы Уголовного кодекса 1779 года, казнили в среднем не более десяти человек в год, в Пруссии под властью Фридриха II — пятнадцать. В той же самой стране за промежуток 1775–1778 гг. было казнено лишь сорок шесть человек, и из них только двое — за преступления против собственности (уличные кражи).

    За тот же самый промежуток времени (т. е. 1775–1778 гг.) только в Лондоне и Миддлсексе на виселицу отправили сто сорок девять лиц; для всей страны в целом статистики не существует, но можно утверждать, что общий итог существенно превзойдет эти цифры. Мы располагаем подробной статистикой за 1785 год, в ходе которого в Лондоне и в Миддлсексе было повешено девяносто семь человек, из коих лишь один за убийство и девяносто шесть — за преступления против собственности. В среднем, стало быть, в Англии убийства совершались реже, чем в других странах.

    Эта исключительная английская жестокость обязана своим существованием тому факту, что Кровавый кодекс рассматривал повешение как панацею против всех совершенных проступков, начиная от кражи носового платка и заканчивая самыми тяжкими. Однако это сравнение Англии с другими странами относится только к XVIII веку. В течение первой трети XIX столетия, т. е. между наполеоновскими войнами и началом царствования королевы Виктории, контраст был еще более разительным. Старейшая демократия Европы, никогда не переживавшая ужасов иностранного вторжения, отличалась в ту пору, по словам Сэра Джеймса Стефена, «самым нелепым, самом безответственным и самым жестоким законодательством, которое когда-либо позорило цивилизованную страну».

    Но как могло существовать столь удивительное положение? На этот вопрос можно ответить лишь в самых общих чертах, но это важно, учитывая те связи, которые намечаются между этой ситуацией и сегодняшней.

    «Родословная «Кровавого кодекса»

    Положение, сложившееся к 1800 году, объяснялось не наследием темного прошлого, а сознательным решением повернуться спиной к требованиям духа времени. Как представляется, существуют три основные причины, по которым английское уголовное законодательство развивалось в направлении, противоположном избранному всем остальным миром:

    a) Англия находилась во главе промышленной революции.

    b) Отвращение англичан к власти, что помешало созданию эффективной полиции.

    c) Особенности юридической системы английского образца — особенности, которые привели к зарождению класса людей, за которыми был признана власть, сопоставимая с таковой же оракулов; эти люди навязали уважение к «прецедентам» и этим самым преградили доступ новейшим идеям.

    Средневековые обычаи предусматривали смертную казнь лишь за исключительно тяжкие проступки, такие как убийство, измену, сознательный поджог и изнасилование. При Тюдорах и Стюартах законодательство стало более суровым, но в начале XVIII века оно предусматривало смертную казнь лишь в полусотне случаев. Развитие Кровавого кодекса совершалось параллельно промышленной революции. Эта последняя преобразила нацию, поставила Англию во главе западного мира и одновременно вызвала к жизни множество социальных затруднений, последствия которых мы ощущаем до сих пор. Города разрастались, как грибы, лишенные администрации, без местных властей и без служб обеспечения безопасности. Прежний порядок вещей разрушался, и ни у кого не было ни ясных соображений, ни, тем более, опыта в применении средств, позволивших бы бороться против зарождающегося общественного хаоса. В особенности же никто не знал, что делать с городским пролетариатом, — наемниками, вырванными из условий сельского быта и превратившимися в племя загнанных в лачуги оборванцев. Внезапное распространение крайней бедности, в сопровождении — как и должно было случиться — проституции, детского труда, пьянства и преступности, совпадало с беспрецедентным накоплением богатств, что само по себе было дополнительным стимулом к преступлениям. Все иностранные путешественники единогласно утверждают, что никогда не видели столько богатства и роскоши, сколько их было в лондонских магазинах, и никогда — столько мошенников, воров и бандитов. Именно чувство неуверенности, вызванное таким положением дел, и привело к принятию дюжинами законов, предусматривающих смертную казнь.

    Этот процесс продолжался в течение столетия и закончился только в 1829 году, когда Роберт Пиль создал полицию в ее современной форме. Если бы это было сделано веком ранее, наше страна была бы избавлена от великого стыда и не менее великих ужасов. Парадоксальным образом действовать так помешала англичанам именно любовь к свободе: они боялись, как бы правильно организованная полиция, коль скоро она учреждена, не была бы использована для ограничения их личных и политических свобод. То есть, выбирая между сыщиком и палачом, Англия высказалась в пользу палача. Последний был уже привычной фигурой, в то время как первый — новшеством, выдумкой иностранцев, которую лучше бы не испробовать на собственном опыте. Если я и говорю обо всех этих странностях, то не для того, чтобы удовлетворить праздное любопытство, но потому, что речь идет о вопросах, затрагивающих нас лично. Последний аргумент защитников смертной казни — как раз тот же самый, который появился в самом начале этого мрачного пути: если отменить виселицу, нужно вооружить полицейских для борьбы против преступников, которым уже нечего будет бояться. Затем мы увидим, что в некоторых странах, где смертная казнь отменена, полиция была вооружена до отмены так же, как и после, в других ни до, ни после она не носила оружия, и, следовательно, нет никаких оснований полагать, что в нашей стране в этой связи нужны какие-то перемены. Но здесь нас интересует следующее: еще раз подчеркнем ту власть, которую имеет над нами традиция, даже если мы ее не осознаем; даже и сегодня идея доверить оружие полицейскому сильнее задевает чувствительность англичанина, чем сохранение виселицы.

    Эту разновидность поспешного законодательства, введенного в действие в XVIII столетии в состоянии, близком к общественной панике, хорошо иллюстрируют два случая. В 1772 году собственники в Хэмпшире были обеспокоены действиями банды воров, которые имели обыкновение изменять свою внешность, чтобы оставаться неузнанными. Парламент принял закон, согласно которому подлежало смертной казни любое лицо, «вооруженное или переодетое», оказавшееся бы виновным в «насильственных действиях или ущербе, причиненном подданным Его Величества или их имуществу». Банда воров исчезла из Хэмпшира, а закон остался. Будучи порождением конкретных обстоятельств, ограниченных трехлетним сроком, он оставался в силе в течение ста одного года, вплоть до 1873-го. И в это время он применялся все более широко. Формулировка его была столь расплывчата, что судья мог воспользоваться ею в самых различных случаях. И каждый раз он создавал таким образом прецедент, на который могли опираться в дальнейшем новые приговоры. Таким образом дошли до того, что применение смертной казни стало предусматриваться в трех с половиной сотнях случаев.

    Аналогичный процесс расширения охвата можно наблюдать на примере «мелких краж в жилищах и магазинах». Изначально закон применялся только в случае грабежа, а закончилось тем, что он распространялся на все случаи кражи предметов дороже двенадцати пенсов, даже без сохранения понятия взлома, предусмотренного в исходном тексте.

    Я попытался обрисовать истоки этого безумия, которое простерло тень виселицы и эшафота на все селения, все леса и местечки страны. Но эта сумасшедшая паника длилась лишь краткий промежуток времени. На самом деле все это происходило тогда, когда учения Беккариа, Монтескье и Вольтера повсюду находили для себя благодатную почву, — повсюду, кроме Англии. Это происходило тогда, когда даже в Англии Джереми Бентам, оба Милля, Эден и Ховард, Ромилли, Селборн и столько других просвещенных людей, сознающих пятнающее их страну бесчестье, сражались с ним всею силою своего таланта. В чем же заключалась сила, которая противостояла всем попыткам ограничить это безумие, всем реформам, — сила, которая торжествовала победу вплоть до середины XIX века? Ответ прост: это английские должностные лица.

    Оракулы

    Английская юридическая система основывается не на кодексе, а на применении «Common Law», т. е. привычки, иначе говоря, на обычае. Законность и сфера применения этого обычая оставлены на усмотрение судей, «хранителей закона, живых оракулов, которые должны решать во всех сомнительных случаях и которые присягой обязаны выносить решения на основании законов страны» (Британская энциклопедия, статья «Common Law»). Эти решения регистрируются и в дальнейшем служат прецедентами.

    Благотворность обычая, который рассматривался как оплот личной и политической свободы, была весьма высока и играла самую весомую роль в английской истории. Одно из его преимуществ заключалось в том, что отказ от применения римского и канонического права раз и навсегда освободил англичан от применения пытки с целью добиться признания. Четвертование было лишь утяжеленной формой казни, но не следственной процедурой. Процесс на континенте был инквизиционным, в Англии — обвинительным. Потому превосходство английского законодательства, которое гарантировало обвиняемому легальный процесс, признавалось во всех странах.

    Но за такие благодеяния было заплачено дорогой ценой. Отвращение к полицейской власти компенсировалось могуществом палача. Отвращение к писаному закону отдало английское судопроизводство на откуп облаченным в парики оракулам, которые могли принимать в расчет одно лишь прошлое уже в силу того факта, что их суждения руководствовались прецедентом. Они не только служили закону, они его творили.

    Это были те самые судьи, которые добились того, чтобы закон против переодетых бандитов в конечном итоге применялся в трехстах пятидесяти случаях, карая преступление смертью. Под их воздействием Парламент принимал один предусматривающий смертную казнь закон за другим, а они могли по собственному произволу применять их сколь угодно широко. Это были те самые судьи, которые яростно сражались с любой попыткой отменить эти законы.

    В 1813 году, когда «закон Ромилли», предусматривавший упразднение смертной казни за такой проступок, как кража с витрины, был в третий раз отклонен Палатой лордов, тогдашний Лорд Правосудия, лорд Уайнфорд, с беспримерной откровенностью изложил позицию судей на сей предмет. «Мы не хотим, — сказал он, — чтобы менялись законы Англии». Тот же, который собирались упразднить в данном случае, был принят во время правления Кромвеля — «в наиболее славную эпоху нашей истории, и нет никакой причины пускаться во все тяжкие в различных экспериментах». Он добавил, что лично проголосовал бы за отмену, но лишь в том случае, если бы было доказано, что хоть одно лицо невинно пострадало от этого закона: ведь человечность судей вошла в пословицу. И это было сказано тогда, когда публично вешали семилетних детей!

    Но надо сказать, что довод «Мы не хотим, чтобы менялись законы Англии» звучал лишь тогда, когда предлагалось смягчить законодательство; его никогда не было возможности услышать, когда законы становились более суровыми.

    Стоит ли добавлять, что всегда находились человечные судьи, которые, в согласии с присяжными и даже с прокуратурой, старались смягчить для того или иного бедняги совершенно очевидную чрезмерную свирепость закона. Но если говорить об английских судьях как корпорации, то их влияние в Палатах лордов и общин, их преклонение перед «прецедентом» были использованы в интересах наиболее суровой практики и против каких бы то ни было гуманистических реформ.

    Бунт общественного мнения

    Решительная борьба за упразднение этого бессмысленного и постыдного Кровавого кодекса развернулась в промежутке между 1808 годом — когда Ромилли предложил свой первый проект реформы — и 1837-м, временем восшествия на престол королевы Виктории. На заре этой Тридцатилетней войны на юридическом поприще число законодательных постановлений, предусматривающих применение смертной казни, достигало двухсот двадцати; в конце их осталось лишь пятнадцать.

    На первом этапе движение разворачивалось под руководством Сэмюэля Ромилли и не достигло значимых успехов. Главными его противниками были Лорд Правосудия Элленборо и Лорд-канцлер лорд Элдон; они пользовались в Палате лордов поддержкой министров, епископов и нескольких ископаемых из представителей знати, выдвигавших против реформирования единственный аргумент: только смертная казнь является устрашающим примером, любое экспериментирование в духе отмены этого наказания приведет к росту преступности, а с другой стороны, будет раздражать публику.

    Ромилли на самом деле не пришлось дожить даже и до отмены закона, предусматривавшего смертную казнь за кражу в магазине предмета, чья стоимость превышает двенадцать пенсов. Однако ему удалось добиться трех узаконений, предусматривавших смертную казнь для карманных воров, для солдат и матросов, перемещающихся без позволения начальства, и за «кражу тканей на месте их отбеливания». Ромилли был сломлен и покончил с собой через несколько дней после смерти своей жены в ноябре 1818 года. Ему шел шестьдесят второй год. Это был один из величайших англичан своего времени, и его имя забыто совершенно несправедливо. Его противник, лорд Элленборо, пережил его едва на один месяц. Обстоятельства его смерти были столь же символическими, что и смерти Ромилли. В 1817 году Уильям Хоун, товарищ Круикшенка и Чарльза Лэма, предстал перед судом за богохульство. «Элленборо вел дебаты в том духе, чтобы суд присяжных высказался за осуждение обвиняемых. Общее мнение таково, что именно их оправдание ускорило его смерть» (Британская энциклопедия).

    Но ко времени смерти Ромилли будущий триумф реформаторского движения был уже обеспечен. Предложенный им закон об отмене смертной казни за «кражу тканей на месте их отбеливания» был принят без сопротивления. Сто пятьдесят владельцев предприятий по отбеливанию тканей и набивке на хлопке обратились в Палату общин с двумя знаменательными петициями, требуя, чтобы ущерб, нанесенный воровством их предприятиям, не наказывался смертной казнью, потому что присяжные предпочитают признавать воров невиновными, нежели обрекать их на смерть. Эти петиции были написаны в 1811 году. С них начинается удивительный процесс. Оказалось, что за ними последовали в великом множестве петиции в том же духе, исходившие из недр Лондонской корпорации, от банкиров двухсот четырнадцати городов и местечек, от присяжных Лондона. Все утверждали одно и то же и высказывались против суровости закона, делающей невозможным его применение и те самым как раз лишающей его всякого устрашающего воздействия. Эти петиции просили, чтобы в интересах общественного порядка были предусмотрены более мягкие наказания.

    Скоро парты Палаты общин заскрипели под тяжестью аналогичных петиций: в 1819 году их было более двенадцати тысяч. Тем самым парламенту пришлось что-то предпринять; через год после смерти Ромилли и Элленборо был назначен «Select Committee» 1819 года. Официально признанным мотивом данного назначения был «вердикт общественного мнения, с возмущением и недвусмысленно осудившего уголовные законы» в том виде, в каком они тогда существовали.

    Доклад Комитета — замечательный документ, где впервые была приведена статистика по преступлениям и наказаниям в Англии, а также модификации, внесенные в положения уголовного законодательства в течение трех предшествующих столетий.

    Характерно, что члены Комитета отказались выслушивать судей. Призванные ими свидетели принадлежали к различным слоям общества: владельцы магазинов и коммерсанты, купцы и владельцы мануфактур, банкиры и страховые агенты, тюремные священники и стражи. Судьям было отказано в доступе под тем тонким предлогом, «что они не могли должным образом оценить меры, которые они затем должны были бы применять, и что, следовательно, они не могут рассматриваться как лица, располагающие свободой высказать беспристрастное мнение». К этому было добавлено, что «поскольку они могли ознакомиться с уголовным процессом лишь с внешней стороны, от того момента, когда он начат, до того, когда обвиненный предстает перед судом, судьи, в силу как своего положения, так и своего долга, оказываются весьма удалены от всего хода дела». Больше чем столетие спустя Комитет 1930 года также отказался выслушивать мнение судей.

    Рекомендации Комитета 1819 года были умеренными: предполагалось сохранить смертную казнь для некоторых преступлений против собственности, отказаться от устаревших законов и улучшить прочие. Но эти предложения были отвергнуты оракулами. Лорд Элдон выступил против основных предложений, и ему удалось добиться своего. В 1820 году знаменитое предложение Ромилли об отмене смертной казни за магазинные кражи было представлено в шестой раз и в шестой раз отозвано: лорды, представляющие судей, заявили о своем несогласии. Двенадцать лет спустя преемник Элленборо, Лорд Правосудия лорд Тентерден, в свою очередь со всей энергией встретил в штыки предложение отменить смертную казнь для похитителей скота — овец и лошадей, лишний раз заявив, что в нашей стране «нет ничего, что могло бы заменить смертную казнь».

    Сопротивление стало слабеть лишь с момента прихода Пиля к руководству Министерством внутренних дел. В 1829 году он создал первые подразделения полиции в современном смысле слова. Через десять лет, в конце концов, преступлений, за которые полагалась смертная казнь, осталось всего пятнадцать, а в 1861 году — всего четыре: убийство, измена, преднамеренный поджог доков и пиратство. Сегодня мы находимся на том же самом месте.

    От Элленборо к Годдарду

    В 1948 году в ходе дебатов Палаты лордов о смертной казни преемники Элленборо и Элдона, Лорд-канцлер Джоуитт и Лорд Правосудия Годдард сделали несколько любопытных замечаний по интересующей нас теме. Лорд Годдард заявил:

    «Обычно судей упрекают в том — я, со своей стороны, убежден, что эти упреки безосновательны, — что они… это слово употребляется чаще всего… реакционеры, что они — приверженцы самой неумеренной суровости. Это не точно. Мне кажется, что это дело имеет исторические корни: один из самых замечательных моих предшественников, лорд Элленборо, в свое время был яростным противником реформаторских проектов, имевших в виду отмену смертной казни за многие преступления, тогда ее предусматривавшие. У меня сложилось впечатление, что в значительной степени он выражал общественное мнение своей эпохи, и полагаю, что его суждениям уделяется недостаточно внимания: в конечном счете, если он и ошибался, он не был одинок в этом и разделял свою ошибку с достойными людьми… Если вы обратитесь к парламентским дебатам того времени, вы увидите, что практически все лорды — представители Церкви — соглашались с ним».

    Лорд Годдард в 1948 году высказывался в защиту смертной казни за убийство, опираясь именно на то, что общественное мнение складывается в пользу сохранения высшей меры наказания, и место, где он ссылается на своего «замечательного предшественника», подразумевает, что лорд Элленборо также не был неправ, высказываясь за применение смертной казни в случае кражи, на основании того, что общественное мнение разделяло эту позицию. Историческая истина, как мы уже видели, противоположна вышесказанному. Не только Элленборо не выражал общественного мнения своей эпохи, но именно общественное мнение закрепило его проигрыш. Общественное мнение выразилось в отказе присяжных объявлять подсудимых виновными, что подрубило под корень Кровавый кодекс. Его же проявлением стала волна петиций — как от владельцев ситцевых фабрик, так и от присяжных, как от банкиров, так и от Лондонской корпорации. В конечном счете оно же обусловило упорство Палаты общин, вотировавшей отмену одного закона за другим, в то время как Палата лордов все время отклоняла эти решения, — как в 1948 году она отклонила закон об отмене, за который проголосовали Общины.

    «Повесить — это еще недостаточно»

    Отношение судей как корпорации к наиболее жестоким формам смертной казни со своей стороны было совершенно логичным. Сэр Эдуард Кок (1552–1634) был, вероятно, крупнейшим британским юристом за всю историю страны. Своей знаменитой поговоркой, что никакая королевская прокламация не может изменить закон, своей защитой закона от короля, Церкви и Адмиралтейства он сделал больше чем кто бы то ни было, чтобы обеспечить за британским судопроизводством его независимость и его лояльность. Но в то же время он добился того, что его имя осталось навеки связано с «благочестивой бойней», осуществляемой с помощью колеса и виселицы, продолжение которой он поддерживал цитатами из Библии.

    Не упустил он и случая объяснить, что эти разные формы казней доказывают «вызывающее восхищение милосердие и умеренность короля», поскольку они исключают всякую пытку… за исключением четвертования изменника живьем.

    Это варварство — пусть и в несколько смягчившихся формах — продолжалось вплоть до XIX века. Положить ему конец было суждено Ромилли. Но когда он в первый раз выдвинул свой «Проект закона об изменении наказаний, назначаемых за измену», коронные юристы обвинили его в намерении подорвать основы конституции, и по этому поводу была процитирована апология четвертования, произнесенная Коком. Предложение было отвергнуто. Генеральный Атторней заявил в ходе этих дебатов, что он не стал бы голосовать за такие кары, если бы их предлагалось вводить, но он выступает против их отмены, поскольку они освящены вековой традицией. Ромилли отметил тогда в своих мемуарах:

    Таким образом… предложение было отклонено, и министры обеспечили себе славу сохранения в неприкосновенности английского закона, согласно которому сердце и внутренности человека… вырываются из его еще живого тела.

    Через год (1814) он снова выдвинул свой проект. К этому моменту лорд Элленборо и лорд Элдон поняли, что ход событий — против них. Но им удалось добиться того, что изменение закона было принято в такой формулировке, согласно которой разрубание на части тела виновного сохранялось. Настояв на том, что подобное должно было совершаться только с трупом, Ромилли принял то, что можно расценивать как разумный компромисс с приверженцами традиции. В этих условиях предложение было принято голосованием.

    Четвертование обвиненных в измене женщин сочли оскорбительным для скромности зрителей, и оно было заменено на такую кару, как костер. Эта форма казни была упразднена только в 1790 году, несмотря на яростное сопротивление Лорда-канцлера, лорда Локборо, который защищал эту процедуру, основываясь на том, что она является впечатляющим примером.

    Поскольку зрелище этой кары сопровождается особенно устрашающими обстоятельствами, пригодными для того, чтобы произвести на зрителей более сильное впечатление, нежели простое повешение. Но его воздействие того же рода и для претерпевающего не предоставляет дополнительных мучений: виновного всегда душат до того, как пламя коснется его тела.

    Это было очевидно не так: на самом деле приводятся много случаев, когда палач, обжегши руки, не мог осуществить до конца первую часть своей задачи, то есть удушение. Я напоминаю об этих подробностях не ради удовольствия вызвать в уме читателя ту или иную мрачную картину; дело в том, что защита столь дикой казни, основанная на том, что «на деле это не причиняет зла», — один из лейтмотивов, слышных и поныне, когда директорам тюрем предписывается заявлять, вопреки фактам, что казнь через повешение была «быстрой и оперативной и прошла без инцидентов». Блэкстоун, высший юридический авторитет после Кока, прибег к тому же аргументу для защиты четвертования. Он пишет:

    «Мы знаем немного примеров, и речь идет лишь о случайностях или о последствиях небрежности, когда кто-то был четвертован до того, как утратил сознание».

    Позорный столб был упразднен только в 1816 году. В предшествующем году Элленборо противился его уничтожению, приводя довод, что нет наказания столь же действенного, которым можно было бы его заменить; кроме того, эта кара практиковалась с 1296 года «и была особенно хорошо приспособлена к таким случаям, как клятвопреступление и обман». Что же касается ссылки (в Австралию), отношение судей к ней было в высшей степени любопытным. Каждый раз, когда пожизненная ссылка предлагалась в качестве замены смертной казни, они признавали ее чересчур легким наказанием. Так, Элленборо заявил в 1810 году, что пожизненную ссылку иные заключенные рассматривают как «курс летнего воздухолечения, благодаря удовольствию путешествия в страны с более жарким климатом». В 1832 году лорд Уайнфорд заявил, что это наказание «страха не внушает уже никому. Его следовало бы рассматривать скорее как поощрение к преступлению, чем как меру наказания, способную удержать от такового возможных преступников». Но когда вырисовалось направление общественного мнения, благоприятное для отмены ссылки, граф Грей, прежний Лорд Правосудия, счел нужным информировать Палату лордов, что «все судьи, участвующие в управлении уголовного законодательства, за исключением одного… в полном согласии утверждали, что было бы непредусмотрительно отказываться от такой меры наказания, как ссылка». К тем же самым противоречивым аргументам пришлось прибегнуть в ходе дебатов 1948 года в Палате лордов, направив их против пожизненного заключения, предложенного в качестве замены смертной казни: то пожизненное заключение объявляли слишком жестоким, то слишком мягким, а порой и тем и другим.

    Последним из телесных наказаний, пользовавшимся большим кредитом у оракулов, был кнут. В 1938 году был назначен «Комитет расследования о телесных наказаниях», комитет Аткинса, утверждавший в своем докладе как раз следующее:

    «Мы не убеждены, будто телесные наказания обладают исключительным воздействием в качестве устрашающего примера, как утверждают высказывающиеся за их применение ко взрослым правонарушителям».

    Равным образом там содержалось утверждение, что чиновники прокуратуры выступали не только за сохранение, но и за расширенное использование телесных наказаний.

    Как бывает всегда, когда такого рода расследования проводятся в целях успокоить общественное мнение, этот доклад был положен в долгий ящик, и никаких изменений в течение десяти лет не произошло. В 1948 году проект закона, упраздняющего телесные наказания, был принят без поправок в Палате общин. Но когда дело дошло до обсуждения в Палате лордов, Лорд Правосудия предложил упразднить только «кошку»-девятихвостку, оставив в употреблении обыкновенный кнут. Лорды склонились к такому решению. Они уважительно выслушали речь Лорда Правосудия о психологической благотворности кнута «в руках стража, знающего свое ремесло». И на самом деле, это наиболее эффективный метод отнять у преступника всякую надежду на исправление, налагая на него кару, ведущую только к деградации. Если все идет как надо, это может спровоцировать возмущение в тюрьме, а оно в свою очередь приведет к новому применению кнута.

    Проницательность и психологический нюх Лорда Правосудия на предмет эффективности телесных наказаний подверглись проверке в следующих обстоятельствах. 4 декабря 1952 года два брата, семнадцати и четырнадцати лет от роду, предстали перед ним, обвиненные в грабеже, сопряженном с насилием. У них уже были неприятности с правосудием, и они трижды были осуждены условно. Старшего лорд Годдард отправил в тюрьму, а младшего — в исправительный дом. Он прокомментировал дело следующим образом:

    «Хорошенькая лоза пошла бы им на пользу. Что им нужно — чтоб кто-то всыпал им как следует и отбил у них охоту приниматься за старое. Но я подозреваю, что по воспитанию это испорченные дети, которых каждый вечер закутывают в одеяло».

    Эти комментарии получили широкое распространение в прессе. Человеколюбивая лига провела исследование данного случая и обнаружила, что отец обоих мальчиков ранее был главным сержантом гвардейских гренадеров и ревностным приверженцем телесных наказаний. Прежде он пытался привить своему сыну Дональду лучшие чувства с помощью частых взбучек. И когда мальчик после условного осуждения был помещен в закрытый пансион, он переехал поблизости и стал следить за тем, чтобы охранники подвергали его сына телесным наказаниям.

    Судьи и права обвиняемого

    Заключенным, которым угрожало обвинение, влекущее за собой смертную казнь, было разрешено брать для защиты адвоката только с 1836 года. В этом году законопроект, позволяющий этим заключенным пользоваться услугами адвоката, был дважды отклонен, прежде чем его в конце концов приняли.

    Обвиненный в преступлении, которое влечет за собой применение смертной казни, лишь с 1898 года получил возможность давать показания в свою пользу в ходе процесса. Для того, чтобы принять законопроект, дающий это позволение, потребовалось пятнадцать лет. Лорды-судьи в большинстве своем воспротивились ему, и Лорд Правосудия Коллинз заявил, что речь идет о «форменном злодеянии»: возможность, предоставляемая судьям для того, чтобы задавать вопросы непосредственно обвиняемому, «должна поколебать доверие, какое тот только может питать к безусловной беспристрастности судьи». Этот аргумент был в точности противоположен возражению, выдвинутому против попытки разрешить таким обвиненным пользоваться защитой; и утверждалось, что на самом деле защитник не нужен, поскольку судья не беспристрастен, он «лучший друг обвиняемого».

    Судьи выказали ту же решимость и в сопротивлении созданию апелляционного уголовного суда, которое им удалось отсрочить на семьдесят лет.

    В течение этого срока дело рассматривалось в парламенте не менее двадцати восьми раз.

    Прежде чем был создан этот апелляционный суд (1907 г.), не существовало инстанции, куда несправедливо осужденный человек мог бы подать кассационную жалобу. Его единственным упованием было королевское милосердие. Королевская комиссия 1866 года изучила вопрос, но четыре судьи, дававшие ей показания, были единодушны в противодействии этой мере, заявляя, что ее единственным результатом будет «беспокойство для истцов», что апелляционный суд «не есть нечто естественное» и что «в Англии, по нашему мнению, нету лиц, осужденных иначе, нежели на основании совершенно ясных доказательств».

    Сорок лет спустя, в ходе дебатов 1907 года, Лорд Правосудия лорд Элверстоун еще раз выступил против того, что он считал опасным новшеством, под предлогом «своего глубокого убеждения, что предложенные перемены имели бы результатом упразднение ответственности присяжных» и что речь шла о «первой попытке провести подобную меру в уголовном законодательстве, что влекло бы за собой тяжкую опасность для невиновных лиц». Лорд-канцлер лорд Хэлсбери поддержал его в таких выражениях:

    «Вы не должны забывать, что здесь вы имеете дело с экспертами, обладающими длительным опытом в своем деле… Я не понимаю, почему законодательство страны в том, что касается такой тяжелейшей проблемы, как уголовный закон, могло бы меняться тем или другим способом, под предлогом, что полностью безответственным лицам заблагорассудилось утверждать, будто они обладают в сем предмете более обширными сведениями, нежели судьи Ее Величества».

    Эксперты пророчествовали, что введение апелляционного уголовного суда значило бы по крайней мере пять тысяч дел в год и что оно обошлось бы налогоплательщику в «астрономические суммы». Как обычно, они ошибались. Самое большое число апелляций пришлось на 1910 год — семьсот десять; а что касается астрономических сумм, то они простерлись до тринадцати тысяч фунтов стерлингов в год.

    Доктрина максимальной суровости

    Когда лорд Годдард заявил перед членами Королевской комиссии, что, по его мнению, следовало бы оказывать такое благодеяние, как условное осуждение, как можно меньшему числу лиц и что было бы «совершенным бедствием», если бы всякое прошение о помиловании, представленное судом присяжных, автоматически влекло бы за собой соответствующее решение Министерства внутренних дел, он поступал так не потому, что отличался особой жестокостью. Но дилемма, с которой он столкнулся, практически так же стара, как смертная казнь сама по себе, и его ответ на эту дилемму был таким же, к какому так или иначе вынужденно приходили все защитники смертной казни. Вот в чем она заключается: когда общественный прогресс опережает развитие законодательства, так что предлагаемые последним наказания кажутся общественному мнению непомерно суровыми, присяжные начинают колебаться, прежде чем вынести вердикт о виновности. Условное наказание и помилование, вместо того чтобы служить проявлениями исключительного милосердия, становятся правилом. И вот в результате этого лишь незначительная доля приговоров приводится в исполнение, а угроза для преступника, которая в них заключается, утрачивает силу. Есть лишь два способа выйти из этого противоречия: либо приблизить законодательство к духу времени и, смягчая суровость законов, сделать так, чтобы «кара соответствовала преступлению», либо одновременно усилить как устрашающий фактор и его угрозу, так и строгость в исполнении законодательства.

    Первое решение было сформулировано еще в 1764 году итальянским гуманистом и реформатором Чезаре Беккариа, и как раз оно стало тем принципом, который был положен в основу законодательной реформы в Европе в эпоху Просвещения. Беккариа учил, что единственная цель наказания — защита общества и что эта защита не может быть достигнута устрашением, поскольку в той же степени, в какой более жестокими становятся наказания, «черствеют человеческие умы, приноравливаясь, как флюиды, к тем предметам, которые их окружают». Устрашение подчиняется собственному закону силы воздействия: в ту эпоху, когда в ходу исключительные меры наказания, виселица не более пугает людей, чем тюрьма при более мягком правлении. Кроме того, законодательное варварство становится варварством всеобщим, «тот же дух жестокости, который руководствует рукою законодателя, руководствует также и рукою отцеубийцы и разбойника».

    Беккариа понял, что «суровость порождает безнаказанность» в силу того, что люди проявляют колебания, когда им предстоит наложить на себе подобных наказания, предусмотренные бесчеловечными законами. Таким образом, исключительные наказания не столь эффективны в предупреждении преступности, как умеренные, коль скоро эти последние налагаются без промедления и без колебаний. Слишком суровое законодательство не только морально уязвимо, оно противодействует достижению своих собственных целей. В то же время законодательство умеренное, предполагающее плавную шкалу наказаний в соответствии с проступками, которые оно должно карать, когда оно осуществляется администрацией, действующей быстро и спокойно, — такое законодательство одновременно и более человечно, и более эффективно.

    Этот принцип можно было бы назвать принципом «минимального и эффективного возмездия». Я уже упоминал, какое влияние было оказано учением Беккариа на всю Европу, от России до Италии и от Швеции до Франции. Наверное, нет ни одного гуманиста после Эразма, кто, не будучи связан с каким-либо политическим или религиозным движением, оказал бы столь глубокое воздействие на европейскую мысль.

    Можно было бы предположить, что Англия, сильная своей великой демократической и либеральной традицией, окажется страной, в наивысшей степени способной воспринять новое учение. Однако в течение целого столетия Англия плыла против течения и продолжает это делать до сих пор. Я указывал некоторые причины такого порядка вещей: индустриальную революцию, недоверие к авторитету полиции. Но основной была признанная монополия «четвертой власти» в законодательной области. В других местах подобной монополии нигде не существовало: законы были кодифицированы, судьи худо-бедно их применяли, но не имели права их творить. Уголовное законодательство на континенте отражало социальные процессы того времени. Только Англия позволяла руководить собой узкому сословию самозваных экспертов, которые, подобно средневековым алхимикам, жили в одиночестве в таинственном мире, сотканном из секретных формул, с мыслями, обращенными к прошлому и непроницаемыми для внешних изменений, в полном невежестве относительно того, что могло возникнуть вне их замкнутого мирка.

    Вовсе не случайно противились они всяким попыткам изменить законодательство, угрожая Парламенту такими утверждениями, как следующее: «Собственность перестанет существовать, коль скоро так ободрять воров!» У них было инстинктивное убеждение, что, если допустить хоть какое-то изменение, в малейшей подробности, это приведет к признанию того факта, что закон не вечен, что, напротив, он подлежит модификациям. А это грозило крушением всему их жесткому и искусственному миру. Изменение социальных условий вело ко все новым и новым кризисам уголовного законодательства, разрешить которые можно было только двумя способами: или смягчить его строгость, или, напротив, усилить устрашающий фактор, добавляя к законам, предусматривающим смертную казнь, другие, карающие смертной казнью новые преступления. Представители законодательства склонялись ко второму пути; что же касается результатов, у нас уже была возможность их оценить.

    Террор Французской революции сохраняет в памяти народов величие одной из самых трагических, но вместе с тем и одной из важнейших глав человеческой истории. Террор Кровавого кодекса ничем не оправдывался и был бесцелен, он не имел ничего общего с характером нации и был навязан обществу не фанатичными якобинцами, а заговором сословия облаченных в парики ископаемых. Они цитировали Библию в целях защиты четвертования, затем они перекрестно цитировали цитаты друг друга и становились таким образом все более чужды действительности как таковой. Стряпчие и адвокаты, тюремные священники и смотрители, знающие преступников как никто, — и они знали, что это люди. Но все великие оракулы питали слепую доверенность к виселице как к единственному оплоту против преступности. Однако же те лица, которых они имели случай видеть на суде, который они отправляли, напротив, давали доказательство того, что виселица не отвратила их от нарушения закона. Они уподоблялись тем врачам, которые ради защиты своей излюбленной терапевтической методы апеллировали бы к тем именно случаям болезни, которые им не удалось вылечить. Тем не менее они по необходимости продолжали верить в магическую силу виселицы как примера устрашения, поскольку, отказавшись от этой веры, они должны были бы выслушать приговор собственной совести, во имя тех, кого они осудили ни за что.

    Все они вели себя бесчеловечным образом потому, что, выдавая себя за специалистов, они мало знали на деле о человеческой природе и о побудительных мотивах, которыми движим преступник. Жертвы профессионального искажения, полностью несведущие в вопросах наследственности, в принудительном влиянии общественного окружения, к тому же враждебно относящиеся к любого рода психологическим или социологическим объяснениям, они рассматривали преступника лишь как чудовище развращенности, исправить которого немыслимо, а можно только уничтожить. Их смешные возражения против любых послаблений устрашающего законодательства имели своим источником только иррациональный и инстинктивный страх. С психиатрической точки зрения ужасы Кровавого кодекса, дети на виселице, сатурналии с публичными казнями были всего-навсего симптомами болезни, известной как истерическая тревога. Но психиатров, как мы еще увидим, оракулы рассматривали как своих исконных врагов, не только потому, что те понимают происходящее в душе обвиняемого, но прежде всего потому, что те понимают происходящее в душе судьи.

    В жизнеописании Лордов Правосудия лорд Кэмпбелл цитирует слова некоего судьи, который, приговорив к смерти человека, обвиненного в том, что он воспользовался фальшивым банкнотом в один фунт стерлингов, побуждал его как следует подготовиться к путешествию в лучший мир:

    «Я убежден, что благодаря заслугам и посредничеству нашего Искупителя там вы обретете прощение, надеяться на которое здесь вам мешает то уважение, какое мы должны оказывать национальным денежным знакам».

    Эти слова живо вызывают в уме образ оракула начала XIX века: голос в заложенный нос, парик с буклями, покрытый нелепой салфеткой, которая придает носящим ее такое чувство превосходства над окружающими, что они не обращают внимания даже на свое расстроенное здоровье. Сложите все вместе — и вы получите полное представление об ужасающем Величестве Законе.

    Жандармам и ворам

    Перед трибуналом беспристрастных историков судьи Королевской Скамьи были бы осуждены за то, что из-за них страна пережила это бесчестие и это унижение. Но нужно сказать, что, несмотря на непомерное влияние, которым располагала «четвертая власть», они не смогли бы принести столько зла, если бы не наиболее невежественные и реакционные силы нации. На этом фоне отличились своей кровожадностью некоторые князья Церкви, как, например, архидиакон Пэлей, учивший, что преступники неисправимы, вплоть до лордов-церковников, поддерживавших Элленборо и Элдона, или епископа Труроского, который в ходе дебатов в Палате лордов в 1948 году предложил расширить применение смертной казни вместо того, чтоб упразднить ее. Этот тип видных церковников постоянно выказывал величайшее уважение к мудрости светских повелителей закона.

    В не столь отдаленное время полицейские власти оказали мощную поддержку противникам отмены смертной казни. Полиция занимает передовые позиции в борьбе против преступников. Ей приходится подвергаться постоянным опасностям, причем за жалованье, не соответствующее их серьезности; она должна демонстрировать хладнокровие перед лицом угроз и бесконечных провокаций. В этих условиях она, естественно, полагает, что любое смягчение законодательства сделает ее задачу еще более трудноисполнимой. Если, следовательно, рассматривать корпоративное мнение полиции, можно заметить, что оно заключается в слепой вере в действенность смертной казни, как устрашающего примера, так и репрессии самой по себе. Она верит в это с такой же убежденностью, как брассисты — в пользу пива для здоровья, как винокуры — в то, что стаканчик никому никогда не повредит, и она в это верит несмотря ни на какие аргументы и факты.

    Сто лет тому назад, в июле 1856 года, был назначен комитет «для исследования процедур, предназначенных в настоящее время для исполнения смертных приговоров», главная задача которого заключалась, однако же, в том, чтобы рассмотреть, должны ли казни осуществляться публично. Среди призванных свидетелей был заслушан и инспектор полиции в отставке, Джон Хейнз. Его свидетельство следует привести полностью именно в силу содержащихся в нем противоречий, — противоречий весьма поучительных для того, кто хочет познакомиться с менталитетом именно этой группы.

    В. — Желаете ли вы изложить Комитету ваше впечатление на предмет того, каково воздействие, производимое ныне применяемыми для исполнения смертной казни процедурами?

    О. — Я полагаю, что в общем и целом они оказывают превосходное воздействие на публику.

    В. — Не будете ли вы любезны рассказать Комитету, какого рода превосходное воздействие оказывается на тех, кто присутствует при казни?

    О. — Я полагаю, что это отвращает их от совершения преступлений.

    В. — Каким образом это отвращает их?

    О. — Как бы ни были бесчувственны те, кто присутствует при публичной казни, я полагаю, что они все же ощущают ее воздействие. Никто не хочет, чтобы его повесили как собаку… Мое общее впечатление — эти зрелища дают превосходные результаты.

    В. — Стало быть, вы полагаете, что желательно присутствие публики при казнях?

    О. — Я так думаю. Я убежден… что публика, в общем и целом, не была бы довольна тем, что казни будут отныне недоступными для нее.

    В. — Не объясните ли вы нам, что значит слово «довольна»? Довольна чем?

    О. — Многие полагают, что, если смертные приговоры не приводить в исполнение публично, правильный ход дел мог бы быть нарушен.

    В. — Вы хотите сказать, что осужденному позволили бы избежать исполнения приговора?

    О. — Да. Я не думаю, что можно было бы найти способ казнить приговоренных тайно, чтобы в общем публика была довольна.

    В. — Представьте себе, что найден способ действовать именно таким образом, и в то же время публика убеждена в действительном исполнении казни. Полагаете ли вы, что в этом случае лучше было бы казнить тайно?

    О. — Что касается меня лично, мое мнение таково: гораздо лучше, чтобы казнь осуществлялась тайно. Но я абсолютно убежден, что публика была бы недовольна. И когда я говорю о публике, я имею в виду широкую массу средних и низших классов.

    В. — Только что вы сказали, что, насколько это касается вас лично, вы сторонник казней втайне. Каковы причины, в силу которых вы это говорите?

    О. — Я думаю, что применяемая в настоящее время процедура утоляет болезненное любопытство публики, которому не должно идти навстречу.

    В. — Думаете ли вы, что, учитывая те сцены, которые обычно сопровождают казни, моральный эффект последних скорее дурной, нежели благодетельный?

    О. — Я не думаю, что вопрос стоит таким образом. Я не думаю, что можно было бы это утверждать, потому что те, у которых присутствует болезненный вкус к данному зрелищу, не могут страдать от такой открытости… В общем и целом те, кто присутствует при казни, не являются людьми, способными оказаться виновными в убийстве, каковы бы ни были проступки, которые они, впрочем, могли бы совершить. Позвольте сказать вам, что в соответствии с моим опытом я думаю, что как в моральном, так и в религиозном плане это не слишком мешает людям совершать преступления.

    В. — Что именно не слишком мешает?

    О. — Тот факт, что они знают о совершении казни.

    В. — Стало быть, вы полагаете, что у смертной казни эффект примера очень слаб?

    О. — Напротив. Я полагаю, что смертная казнь на самом деле мешает людям совершать преступления. И у меня нет ни малейшего сомнения, что, коль скоро она будет отменена, в этой стране никто не сможет считать свою жизнь в безопасности.

    В. — В своих беседах с осужденными приходилось ли вам замечать, что они могли бы обнаружить в себе следы полезного воздействия, оказанного зрелищем казни?

    О. — Нет.

    В. — Можете ли вы нам сказать, какой опыт вы имеете в исполняемой вами службе?

    О. — Я служил в полиции в течение почти двадцати пяти лет. Я начал с нижних чинов и продвигался по служебной лестнице как положено. В настоящее время я нахожусь в отставке.

    Вот примечательная реплика, принадлежащая человеку, который прослужил в полиции четверть столетия. Примечательная прежде всего своими противоречиями. Застигнутый врасплох, он излагает мнение обычного добропорядочного человека: это зрелище возмутительно. Но, когда председатель пытается припереть его к стенке, он берет себя в руки и сознательно замыкается в коллективной доктрине, или коллективном мифе, полиции, который он выучил наизусть: «Коль скоро смертная казнь будет отменена, в этой стране никто не сможет считать свою жизнь под защитой». И раз «публика, в общем и целом, не была бы довольна тем, что казни будут отныне недоступными для нее», то, пусть в глубине души это вызывает у нас отвращение, мы можем продолжать делать это. — Аминь. Инспектор Джон Хейнз изложил таким образом философию полиции — прошлой и нынешней.

    Это привело к тому, что публичные казни продолжались еще двенадцать лет — после того, как Комитет 1856 года единодушно высказался за их упразднение. И столетие спустя полиция как корпорация все еще верила, что виселица одна в состоянии отвратить от преступления, — так же твердо, как во времена инспектора Хейнза. Лишь в одном пункте полицейские уступили общественному мнению и духу времени: они допускали, что есть «некоторые лица… для которых даже смертная казнь утратила силу устрашающего примера». Но они добавляли, что в случае отмены смертной казни еще большее число профессиональных преступников «приобретут привычку прибегать к насилию и иметь при себе оружие; и что, следовательно, не имеющие оружия полицейские будут вынуждены отвечать ударом на удар». Королевская Комиссия указала, «что она не встречала доказательств, будто отмена смертной казни в иностранных государствах привела бы к тем последствиям, которых опасались выслушанные свидетели», т. е. полицейские. За двадцать лет до того Комитет высказал более детально те заключения, к которым он пришел в результате своих трудов:

    «Нам не были представлены доказательства, будто в других странах после отмены смертной казни наблюдалось какое-либо увеличение числа преступников, имеющих при себе оружие, или какое-либо увеличение осужденных за ношение запрещенного оружия. Социальные условия, заставляющие преступников в некоторых странах нарушать запрет носить оружие, не имеют никакой связи с вопросом о смертной казни. Так, в Бельгии, где отменена смертная казнь, вооруженных преступников меньше, чем во Франции, где она не отменена. Соединенные Штаты сохранили применение смертной казни на большей части своей территории… казни там происходят, пропорционально к численности населения, не в пример чаще, чем у нас. Тем не менее ношение огнестрельного и другого оружия в Соединенных Штатах чрезвычайно распространено».

    Великобритания сохранила смертную казнь, и, однако же, такой проступок, как ношение запрещенного оружия, особенно среди юных стиляг, возрос в послевоенные годы, особенно под влиянием американских фильмов, «комиксов» и всей литературы, прославляющей гангстерскую жизнь. Но люди, которые питаются бумажной и киношной продукцией такого рода, которые сверяют с ней свое поведение, относятся к той человеческой категории умственно неуравновешенных, фанфаронов и хвастунов, вроде Крэга и Дональда Брауна, кого смертная казнь никогда не отвратит от преступления и кто испытывает в каком-то смысле даже влечение к ней. Они возьмут в руку «ствол», чтобы доказать своей «телке» собственную жестокость, и в один прекрасный момент — паники или бреда — они им воспользуются. Нет ничего более чуждого их менталитету, чем таковой же профессиональных преступников, к которым собственно и относятся аргументы полицейских. Профессионал знает, что найденное у него оружие — самое серьезное вещественное доказательство, независимо от того, воспользовался он им или нет. Он знает, что за обычную кражу со взломом он отделается тремя месяцами тюрьмы, но что не избежать ему пяти лет централа, если при аналогичных обстоятельствах у него обнаружат «ствол». Следовательно, нет необходимости в смертной казни, как показывает пример стран, где она была отменена, чтобы помешать профессиональным преступникам носить оружие. И напротив, она чаще всего служит приманкой для хвастливого неуравновешенного юнца, — криминального типа послевоенных лет.

    Тем не менее полицейские, поддерживаемые со своей стороны высшими судьями, остаются неумолимы. И их влияние на Парламент и на Министерство внутренних дел превышает таковое же любого профсоюза. Последние скандалы, вызванные казнью нескольких полупомешанных мальчиков вопреки противодействию общества и даже Парламента, были во многом горьким и унизительным уроком. Но одновременно это было и уроком, который открыл им глаза и позволил отдать себе отчет в том, что если средний британский полицейский как личность отважен и человечен, то полиция как учреждение со своим корпоративным духом, своим менталитетом «око за око, зуб за зуб» есть нечто совершенно иное.

    Вот мы и добрались до последнего пункта, интересующего нас в этой главе, — до влияния политических партий на применение уголовного законодательства. В последние годы мы сталкивались не с одним министром внутренних дел, который был последовательным приверженцем смертной казни, находясь у власти, и столь же последовательным ее противником, оказавшись в оппозиции. Прежде чем стать министром внутренних дел, сэр Сэмюэль Хор сражался за ее отмену; овладев этим портфелем, он ее отмене препятствовал. Не успел он расстаться со своей должностью, как снова стал противником смертной казни и написал на сей предмет чрезвычайно волнующую книгу. Следующий пример — Чатер Ид, социалист. Прежде чем стать министром, он боролся против смертной казни; едва он приступил к исполнению обязанностей, как… и т. д.

    Последний с точки зрения хронологии — Ллойд Джордж старший, консерватор. В 1948 году, прежде чем стать министром внутренних дел, он голосовал за отмену смертной казни; в 1955 году он выступил против отмены от имени правительства. Если Небо позволит, в один прекрасный день у него будет возможность проголосовать за.

    Все это говорит, что министр внутренних дел не только выражает правительственную точку зрения на смертную казнь. Именно ему, после Господа Всемогущего, принадлежит право решения — повесить того или иного человека или нет. Можно было бы полагать, что столь тяжкая ответственность делает его недоступным для любого внешнего влияния. Недавние примеры показали, что дело обстоит далеко не так.

    Мне хотелось бы надеяться, что это ретроспективное обозрение, каким бы беглым оно не было, до некоторой степени рассеяло туман вокруг этого вопроса. А также — что оно поможет читателю подойти к проблеме смертной казни, сохраняя историческую перспективу и не разделяя сложившихся предрассудков.


    Примечания:



    1

    Прозвище палача («Кипятильник»), которое, по мнению Маколея, восходит к обычаю публично варить в кипящей воде внутренности предателя, вырванные из еще живого тела.



    2

    Lord Chief Justice (Лорд Правосудия) — одновременно самое высокое должностное лицо Англии и министр юстиции, — эту функцию он разделяет с лордом-канцлером и, в некоторых аспектах своих должностных обязанностей, с министром внутренних дел. Мы сохраняем английское название его должности, поскольку невозможно подобрать французский эквивалент (прим. французского переводчика).






    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке