Загрузка...



родными рецептами. Белецкий на основании полицейских сведений сообщал, что Расп...

родными рецептами. Белецкий на основании полицейских сведений сообщал, что Распутин прошел формальное обучение «гипнозу» у одного из петербургских «магнетизеров»1. Театральный режиссер Николай Евреинов объяснял «тайну Распутина» артистизмом, хлыстовством и гипнозом2.

Фуко не уставал подчеркивать неинституциональный характер власти, которая формируется снизу, складываясь из мелких проявлений взаимной экплуатации и зависимости; и вместе с тем микро-факты и микро-техники власти, как в мозаике, складываются в дискурсивную матрицу, характерную для больших культурных эпох. Власть Распутина имела первичный характер, психологический или, лучше сказать, биологический; но ее проявления были возможны только благодаря вере и надежде тех, на кого она была направлена. Реализация власти над телами определялась верой в идеи, а успешные проявления этой власти интерпретировались как новые эмпирические подтверждения той же веры. Терапевтической удачей Распутина было его общение с царевичем, страдавшим гемофилией, которую трудно ' считать невротическим симптомом. Менее удалось Распутину лече- 1 ние его убийцы Юсупова; но рассказывая о распутинской терапии, Юсупов описывал характерные признаки гипнотического транса3. 1 Властный Родзянко, мужчина громадного роста, сообщал, что он во- 1 обще-то не поддается гипнотическому воздействию, с которым ему, } однако, «часто» приходилось сталкиваться. Войдя в конфликт с Рас- ' Путиным, Родзянко почувствовал на себе «неведомую власть огромной силы», которой Председатель Думы противопоставил собственные «животную ярость» и «абсолютное бешенство»4. Даже далекий от мистики шеф российской полиции не отрицал фактов тех исцелений, которые, иногда на его глазах, производил Распутин. Белецкий объ- i яснял их гипнозом, но отдавал себе отчет в мистическом воздейст- Й вии. которое подобные явления производят на других свидетелей. » Так, Распутин вернул к жизни Вырубову, хотя она, не приходя в созна- j ние после железнодорожной катастрофы, была уже причащена святых \ тайн. Описывая это, Белецкий замечает: «я ясно представлял себе, ка- | кое глубокое и сильное впечатление эта сцена "воскрешения из мерт- I вых" [...] должна была произвести на высочайших особ»5. Те же техни- ? ки Распутин применял и в достижении собственно политических це- 1 лей, продвигая нужных людей или добиваясь нужных решений. I

По-видимому, квалификация распутинских методов как гипноза < верна, но не отдает должного особенностям народной медицины, мистической веры и популистской культуры. Понятие 'гипноз' создает иллюзию понимания в области, само существование которой зависит от чувства непонимания. У эпохи были более сильные сред- i

ства концептуализации неординарного терапевтического опыта. Вчитаемся в Вячеслава Иванова, который в статье под характерным названием Новые маски [1904], вышедшей в свет до первых известий о Распутине, писал:

Подобно тем древним обезумевшим, которых жрецы лечили усилением экстаза и, направляя их заблудившийся дух, то музыкой и пляской, то иными оргиастическими средствами, на пути «правого безумствова-ния»,— исцеляли, — мы нуждаемся в освободительном чуде последнего, мирообъятного дифирамбического подъема1.

Здесь интересна не только трансисторическая перспектива, в которую автор помещает призываемого им терапевта, а также готовность испытать предчувствуемую терапию на себе и на «нас», но и очень историчные детали: экстаз, пляска, чувство Конца, «иные оргиасти-ческие средства».

Наблюдателям, мемуаристам, а потом и историкам нужно было редуцировать феномен Распутина к некоей объяснительной категории. Категория эта по возможности должна была давать преимущество профессиональной компетенции автора. Миссионер объяснял Распутина ересью, психиатр сумасшествием, полицейский — гипнозом, театральный режиссер — актерской игрой. Мишель Фуко, заимствуя термин у Макса Вебера, писал о «сексуальных виртуозах» былых времен, которые использовали «науку любви» для педагогических и мистических целей до того, как сексология стала «научной» дисциплиной2. И правда, для историка все эти люди — Радаев, Щетинин, Распутин — более всего похожи на членов Братств Свободного духа, описанных в средневековой Европе; но наши русские герои жили четырьмя-пятью столетиями позже.

РАСПУТИН И РУССО

В возвышении Распутина проявилось разочарование в культуре и тяготение к природе вместе с ее главной частью, простым народом. Эту крайнюю форму романтизма разделяли русские писатели от Достоевского с его умилением перед дохристианским культом матери-земли до Блока с его варварской философией стихии; и политики от эмигранта Василия Кельсиева, пытавшегося поднять восстание среди старообрядцев, до императрицы Александры Федоровны, считавшей Распутина опорой династии. Идеология опрощения формулировалась несколькими народническими поколениями, пока не достигла последней ясности в поздних сочинениях Льва Толстого. «Интеллигенция должна только сознать ту непреложную истину, что ее понятия о самоуправлении ниже народных»3, — писал теоретик русского популизма Иосиф Каблиц-Юзов. Неонародничество символистов придало этому импульсу новую силу. Вячеслав Иванов в 1909 с преж-








Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке