Загрузка...



  • Глава 1 Так жить нельзя!
  • Глава 2 Широка страна моя родная
  • Глава 3 Широка, но бессмысленна…
  • Часть 6

    Будущее начинается вчера

    Нет разницы между мирами,

    И сумма отсутствует тоже.

    В холодной степи умирая,

    Ямщик проникает под кожу.

    И падают с неба на равных

    Снега половины Европы.

    И бесы выходят из храма,

    Как дети играя в сугробах.

    (Александр Анашкин)

    А в Севастей губе и в Грузинской земле на все большое

    обилие. И Турецкая земля очень обильна. В Волошской

    земле так же обильно и дешево все съестное. Обильна

    всем и Подольская земля. Русская земля да будет богом

    хранима

    (Афанасий Никитин (1466–1472))

    Периодически русский ученый господин Клименко выезжает за рубеж, чтобы подзаработать там денег. Россия кормит ученых пока плохо. Было одно время, когда кормила настолько дурно, что Клименко приходилось финансировать свою Лабораторию глобальных проблем энергетики и выплачивать зарплату сотрудникам из своего кармана. То есть из тех денег, что он зарабатывал в Европе. Зачем он вообще сюда возвращается, мне не очень понятно. У каждого свои причуды… Обратили, кстати, внимание на название лаборатории: «…глобальных проблем энергетики»? Энергетика очень тесно связана с климатом, и об этом мы еще непременно поговорим. Но начнем, конечно, с климата.

    – Итак, национальную психологию определяет климат…

    – А что же еще? Климат и география.

    – Но согласитесь, Владимир Викторович, суть прогресса состоит в том, что человек все дальше уходит от природного естества, становится все независимее от природы. Стало быть, наша зависимость от климата уменьшается, но увеличивается зависимость от техносферы.

    – Это правильно. Но к чему вы ведете?

    – А к тому, что носителем национальной психологии является в большей степени деревенский житель, крестьянин, а не горожанин. Горожанин уже менее зависим от климата. Я писал в одной из книг, что разница между парижанином и москвичом меньше, чем между москвичом и жителем деревни где-нибудь под Тамбовом.

    – Знаете, уклад жизни и экономика меняются мгновенно в исторических масштабах. А психология – столетиями.

    – Не думаю. Даже напротив – категорически не согласен! Два-три поколения, выросших в условиях крупного индустриального, а тем более постиндустриального города, – и национальная психология почти полностью стирается. Перед вами уже человек без национальности – горожанин. От национальности у него только язык и какие-то мелкие остатки, шелуха… А иногда люди меняются и быстрее. Скажем, психотип совка и сегодняшнего россиянина разнятся очень здорово.

    – Не уверен. По себе сужу. Я вот в деревне бывал только у дедушки и бабушки на каникулах, но откуда во мне то, что называется эгалитарными стремлениями, то бишь стремлениями к справедливости и равенству? Я очень люблю такие страны, как Финляндия, Норвегия, Исландия, Новая Зеландия, юг Аргентины и Чили – где нет богатых и бедных. Там нет миллионеров и нет нищих.

    – Хм… А откуда тогда во мне прямо противоположное – острое либеральное неприятие социализма, уравниловки? Мы ведь выросли с вами в одной стране… Это просто девиации на уровне личностной психологии, мне кажется… Кстати, по поводу юга Аргентины и Чили… Разве в латиноамериканских странах такая же ситуация, как в скандинавских, известных своих социализмом? Я знаю, что Латинская Америка характеризуется крайней полярностью – одни живут на виллах, другие в трущобах.

    – Отвечаю по порядку. Это как раз к вопросу о влиянии климата на психологию. Я был во всех северных странах мира. И обратил внимание: чем дальше на север забираешься, тем сильнее в людях развито стремление к эгалитаризму – чтобы никто не высовывался. Лет шесть назад я участвовал в конференции, посвященной изменениям арктического климата. Она проходила в заполярной Норвегии, в апреле месяце. Город Тромсе (69,5 градусов северной широты), где проходила конференция, был завален сугробами. Улицы там буквально прорыты, словно тоннели – по обеим сторонам дороги отвесные четырехметровые снежные стены. Так вот, я был там в гостях у норвежского миллионера. Он судовладелец; соответственно представьте себе финансовые масштабы личности. Но у него небольшой деревянный дом на берегу фьорда. Машина – 12-летний «Форд», который даже с новья не стоил больше 20 тысяч долларов. Я спросил, почему он ездит на такой машине. И он ответил, что его эта машина вполне устраивает. И такое положение вещей, такая психология для северных богачей – норма.

    А вот с постыдной роскошью и громадной разницей в уровне жизни можно столкнуться только где-нибудь в Африке, России, арабских странах и, как вы правильно заметили, в Латинской Америке. В странах Южной Америки контраст просто вопиющий. Есть виллы с огромными бассейнами и даже футбольными полями (там все помешаны на футболе). Так живет 2–3 % населения. А остальные – в картонных коробках, в хижинах и сараях из ржавого кровельного железа и пальмовых листьев.

    В Эквадоре я был свидетелем замечательного случая, который наблюдал из окна автобуса. Высокий забор, огораживающий поместье богача. Камеры слежения, рядом с забором по тротуару прогуливается охранник в черной форме – здоровенный такой… А по тротуару идет гражданин – щупленький и маленький. И вдруг охранник достает дубину и бьет с размаху этого прохожего за то, что посмел пройти вдоль забора приличного гражданина. Прохожий падает, потом встает и начинает извиняться, после чего переходит на другую сторону улицы. Это Латинская Америка. Не очень далеко от экватора. Но ближе к полюсу положение уже меняется. Совсем-совсем другая ситуация в Ушуайе – это самый юг Аргентины, где царит суровый холодный климат. Там вовсе нет нищих, попрошаек. Может быть, потому что они там попросту не выживают – вымерзают?… Южная холодная Аргентина и та Аргентина, которая ближе к экватору, – будто две разные страны. Южная холодная Аргентина напоминает Скандинавские страны. Возможно, в суровом климате складывается такая психология у людей, что быть богатым неприлично.

    Может быть, поэтому в северных странах все так хорошо? В Исландии – чертовски богатой стране, где летом температура редко превышает 15 градусов, где практически нет деревьев, а есть только трава, мох и мокрые скалы, выращивают бананы и ананасы, причем не в декоративных целях, а на продажу! В гигантских теплицах размером в десять футбольных полей, под стеклянной крышей растет настоящий тропический лес. Весь Рейкьявик утопает в цветах. И это под холодным свинцовым арктическим небом! Нет в Исландии ни угля, ни нефти, ни газа, а есть только совершенно чудовищное благосостояние. Так вот, был я в Рейкьявике в квартале богачей. Их скромные дома не идут ни в какое сравнение с виллами южноамериканских или русских нуворишей. И эта скромность одинаково важна как для тех, кто живет в этих скромных домах, так и для тех, кто вокруг них ходит. Лично меня раздражает то, что я вижу на берегах, когда плыву из Москвы на теплоходе.

    – Да вы социалист, батенька!

    – Знаете, когда я был в Рейкьявике (а был я там с немцами), – так вот, немцы, глядя на это северное чудо, не раз восклицали, что исландцы живут при коммунизме. Сами исландцы (равно как и шведы, норвежцы) называют свой строй социализмом, что естественно, ведь там у руля чаще всего социал-демократические партии. Мы просто с ними по-разному поняли то, что было написано у Прудона, Маркса, Бакунина, Кропоткина, Энгельса…

    – Хм. В крестьянской стране, какой были Россия, Кампучия, Корея, Китай, иного социализма, кроме как социализма с деревенским лицом, и быть не могло. А вот как только деревня стала заканчиваться, кончился и деревенский социализм…

    Глава 1

    Так жить нельзя!

    Раз уж зашла речь об этом, нужно остановиться на загадочной русской душе, влиянии на нее русского климата и вообще. Почему мы – такие? Где физические причины этого родового проклятья нации, этого несчастья, именуемого русским характером? Но для начала две истории характеров…


    Отец моего приятеля купил себе дачу в самой что ни на есть русской глубинке. В сердце, простите за высокопарность, России – на Верхней Волге. Даже не дачу, а так, участок в деревне с остатками дома. И начал на нем строиться. Примечательно и приятно, что местные жители дружно помогали новенькому. Вполне бескорыстно, между прочим, помогали. Они выходили из своих серых, старых, покосившихся изб с низкими дверями и пилили, таскали…

    …Добрые, отзывчивые люди…

    Но москвич, на свою беду, построил высокий, двухэтажный светлый дом. С огромными дверями, в которые можно было входить не кланяясь. Дом был хорош. Он светился в деревне, словно золотой зуб в череде гнилых сточенных пеньков. И через какое-то время те же люди, что помогали соседу строить жилье, этот дом сожгли. Чтоб не выделялся.

    …Завистливые, подлые скоты…

    Еще одна история. Сценка в московском турбюро. Супружеская пара выбирает отель в Турции.

    – А там много русских? – спрашивает жена, русская.

    – Нет, не беспокойтесь, совсем мало, – успокаивает служащая, русская.

    – Это хорошо, а то достали они, отдыхать уже невозможно. Да и стыдно, ведут себя по-свински, – одобрительно кивает муж, тоже русский.

    Условия жизни формируют менталитет человека. «Человек есть то, что он ест», – любят повторять медики и всякие народные целители. Я бы добавил: «…и как добывает себе пищу».

    Процесс массового перехода из деревни в город (оцивилизовывание) завершился у нас лишь относительно недавно. Что распевают городские пенсионеры, собравшись на посиделки? Протяжные деревенские песни. Еще живо в памяти среднего поколения словосочетание «писатель-деревенщик». Еще показывают на экране (правда, все реже и реже) цветные советские фильмы начала семидесятых о тяжелом врастании деревенских в город.

    Это сегодня Россия – страна по менталитету и культуре городская. А вчера еще была деревенская. Да что там говорить, елки-палки, если я сам москвич в первом поколении! И мой отец, прошу прощения за стриптиз, впервые в жизни увидел «живой» паровоз в 16 лет! Столетия крестьянского труда формировали менталитет нации, на 90 % состоявшей из крестьян. И за прошедших полтора поколения «огорожанивания» он измениться не успел. «Чижолый» дух прелых онучей еще не выветрился из нас до конца.

    Что же такого есть в русском крестьянском быте, что сделало русских русскими – ленивыми, необязательными, неаккуратными, безалаберными раздолбаями, вечно рассчитывающими на авось? Касательно подробностей российского бытия я в свое время подробнейшим образом консультировался у одного из лучших специалистов в этой области – профессора исторического факультета МГУ Леонида Милова, который всю жизнь занимается крестьянским бытом. Кому же, как не ему, знать про это?

    Мы с Миловым сидели на лавочке Измайловского парка, и краснолицые прохожие в тренировочных штанах недобро косились на вызывающе красный огонек диктофона в моих руках. Где-то неподалеку, за кусточками дрались двое пьяных. Третий, вместо того чтобы разнять их, натужно блевал, оглашая окрестности утробным рыком. Вечер был тих и обычен для этого времени года.

    – Россия очень холодная страна с плохими почвами, поэтому здесь живут именно такие люди, а не иные. В Европе сельскохозяйственный период десять месяцев, а в России пять, – печально рассказывал Милов. – Разница – в два раза. В Европе не работают в поле только в декабре и январе. В ноябре, например, можно сеять озимую пшеницу, об этом знали английские агрономы еще в XVIII веке. В феврале проводить другие работы. Так вот, если просчитать, то получится, что русский крестьянин имеет на пашенные работы, кроме обмолота зерна, 100 дней. И 30 дней уходят на сенокос. Что получается? А то, что он жилы рвет и еле управляется. Глава семьи из четырех человек (однотягловый крестьянин) успевает физически вспахать две с половиной десятины. А в Европе – в 2 раза больше.

    О том, что в России беспашенный период длится 7 месяцев, писали в государственных документах еще в XVIII веке. Понимали проблему… Средний урожай при тех орудиях труда был сам-три. То есть из одного зернышка вырастало три. Из 12 пудов – 36. Минус одно зерно из трех на семена, получается 24 пуда – чистый сбор с десятины. С двух с половиной десятин – 60 пудов. Это на семью из 4 человек. А семья из 4 человек, учитывая, что женщины и дети едят меньше, равна 2,8 взрослого. При том, что годовая норма потребления – 24 пуда на человека. То есть нужно без малого 70 пудов. А есть только 60. Причем из них еще нужно вычесть часть для прокорма скота – овес лошади, подсыпка корове. И вместо 24 положенных по биологической норме, россиянин потреблял 12-15-16 пудов. 1500 ккал в сутки вместо потребных организму 3000.

    Вот вам средняя Россия – страна, где хлеба всегда не хватало. Где жизнь была всегда на пределе возможности. Вечная борьба, вечный страх голода. И при этом страшная работа на износ с привлечением женщин, детей, стариков… А можно ли расширить пашню? Можно, если работать кое-как, на авось. Так и работали. Если в Англии пашут 4–6 раз, доводя землю до «пуховости», то в России до сих пор скверная обработка земли. Хотя изменилась техника – в Европе трактора и в России трактора, – но соотношение пахотного времени осталось прежним и результат тот же: в Европе вот такусенького комочка на пашне не найдешь, а в России вот такие булыжники на поле валяются. Да, по сравнению с XVIII веком производительность труда на селе увеличилась в 40–50 раз. Но природа-то осталась неизменной! Поэтому себестоимость российской сельхозпродукции всегда будет дороже западной по тем же самым климатическим причинам.

    Вы видели фильм «Председатель»? Помните там душераздирающую сцену, когда бабы поднимают корову на веревках, чтобы она, обессилев, не упала? Это типичная для России картина. К весне коровы и лошади еле стояли. Казалось бы – огромные просторы, поля, перелески, луга. А у крестьянина дефицит сена. Почему? Потому что когда трава полна витаминов, ее только заготавливать и заготавливать, – у крестьянина нет времени на это. Сенокос по старому стилю начинался с 29 июня – с Петра и Павла – и длился до конца июля. А с августа (а иногда и с 20 июля!) уже надо было торопиться жать поспевшую рожь.

    Поэтому, несмотря на то, что в период сенокоса вся деревня от мала до велика выезжала на косьбу и крестьяне просто жили в полях табором, при тогдашней технике косьбы крестьянин за 30 дней все равно накашивал сена недостаточно. А стойловый период в России от 180 до 212 суток – 7 месяцев. Крестьянский однотягловый двор (4 души) имел две коровы, одну-две лошади для пахоты, две овцы, одну свинью и 5–8 кур. Козы редко встречались. От уезда к уезду количество могло меняться, например, в Ржевском уезде Тверской губернии у крестьянина было 3 овцы, а в соседнем Краснохолмском 3–4 свиньи. Но, в общем, в условном расчете это эквивалентно шести головам крупного рогатого скота. Для них нужно было заготовить сена по нормам XVIII века примерно 620 пудов. А крестьянин вместе с семьей в лучшем случае мог накосить 300. И так было всегда.

    Какой же выход? Скоту давали солому, которая малокалорийна и напрочь лишена витаминов. Но и соломы не хватало! Свиней и коров кормили лошадиным навозом, осыпая его отрубями. Вечной головной болью председателей колхозов и русских помещиков была хроническая бескормица крестьянского скота. Скотина к весне буквально падала, ее подвешивали. И навозу от такой скотины было мало, уж не говоря о молоке; в некоторых губерниях коров держали не для молока, которого они практически и не давали, а исключительно из-за навоза. Которого тоже было мало по понятным причинам. Навоз накапливали годами!

    Русский скот был чрезвычайно низкого качества. А все попытки помещиков и просвещенных людей из правительства ввезти в Россию хорошие породы из Европы заканчивались одинаково – западные породы быстро вырождались и становились практически неотличимыми от худой русской скотины.

    По всем законам при трехпольном севообороте земля каждые три года должна удобряться. А в реальной практике крестьяне удобряли землю примерно раз в 9 лет. Даже поговорка такая была: «добрая земля навоз 9 лет помнит». А были места в России – даже в начале XX века, – где удобряли землю раз в 12, 15, 18 лет. А в Вятской губернии, например, – раз в 20 лет! О какой урожайности может идти речь?…

    Но если вы вдруг подумали: «Зато наши крестьяне 7 месяцев в году отдыхали! На печи зимой лежали», то глубоко ошиблись. Зимой работы было тоже невпроворот. Вот пример. Из-за перманентной нищеты русский крестьянин, в отличие от европейского, в сапогах не ходил. Для того чтобы обуть всю семью – 4 человека – в сапоги, крестьянин должен был продать три четверти своего зерна. Это нереально. Сапоги были просто недоступны. Россия ходила в лаптях. В год крестьянин вынашивал от 50 до 60 пар лаптей. Умножим на всю семью. Делали лапти, естественно, зимой, летом некогда было. Дальше… Купить ткань на рынке крестьянин не мог. Точнее, мог, но в качестве какого-то редкого роскошного подарка – и то только жене, дочке никогда не покупал. А одеваться надо. Поэтому женщины зимой пряли и ткали. Плюс приготовление ремней, сбруи, седелок… Заготовка леса на дрова… Между прочим, до конца XVIII века в России не было даже пил, и лес валили топорами. Причем поскольку печи были несовершенные, а потолков в избах не было вовсе (потолки как дополнительные теплоизоляторы начали появляться только во второй половине XVIII века), дров требовалась просто уйма – примерно 20 кубометров.

    …Прервем Милова и бросим вдобавок, что XVII–XVIII века – самое холодное время так называемого Малого ледникового периода. Холоднее даже жуткого XV века, наверняка запавшего в голову читателя…

    – Летом русский крестьянин вставал в третьем-четвертом часу ночи и шел на скотный двор – задавать корм, убирать навоз, – а потом до обеда работал в поле. После обеда был часовой-полуторачасовой сон. Спать мужики ложились в одиннадцатом часу. Женщины немного позже, поскольку сидели за рукоделием. Зимой режим был практически тот же, с тем только исключением, что ложились спать на час раньше – в десять.

    …Ну, скажите, можно так жить?…

    Жизнь русского крестьянина не сильно отличалась от жизни первобытного неолитического дикаря. Разве что в худшую сторону… Что представляла собой русская изба, например? Низкое однокомнатное сооружение, крытое соломой. Про отсутствие потолка уже сказали. Пол зачастую был земляным. Входная дверь – редко выше метра, а иногда встречались двери и по полметра! Типичная русская изба до XIX века топилась по-черному. Окон в этом странном сооружении не было. Дым выходил в так называемые волоковые оконца размером в полбревна. О постельном белье и даже матрацах и перинах крестьяне долгое время вообще представления не имели, спали на дерюге и соломе. В одной «комнате» вповалку спали на лавках и полатях 8-10 человек. Здесь же находилась скотина – куры, свиньи, телята… Воображение зарубежных путешественников поражали свисающие с полатей головы, ноги, руки. «Мне ежеминутно казалось, что они свалятся на пол», – писал исследователь русского быта Кокс.

    Крестьяне топили печь с утра. К трем-четырем часам дня она сильно нагревалась, и весь вечер стояла дикая жара. Порой среди ночи, спасаясь от невыносимой духоты, мужики выскакивали на мороз с грудью нараспашку потные и распаренные – охолонуть. Отсюда, кстати, многочисленные болезни, простуды со смертельным исходом. Зато под утро изба выстывала настолько, что у спящих примерзали бороды к полатям. А поскольку изба топилась по-черному, везде висела длинная черная бахрома из сажи.

    А запах! В непроветриваемом помещении (берегли тепло) расцветали такие миазмы, что у неподготовленных людей кружилась голова. Помните, у Хармса Пушкин зажимает нос, когда мимо проходят русские мужики? «Это ишшо ничаво, барин…»

    По сути, страна разделилась на два человеческих «подвида» – культурную, европейски образованную аристократию, кушающую с фарфора и обсуждающую стихи Овидия, и абсолютно серую, забитую, полуживотную, суеверную массу, по-скотски живущую на пределе возможностей и далеко-далеко за пределами нищеты. Ясно, что эти «подвиды» не только не понимали, но и не могли понять друг друга: между ними – пропасть. Порой они даже говорили на разных языках – одни на русском, другие на французском. Две страны в одной… Элои и морлоки.

    Когда Петр I начинал свои реформы, в России было 6 % некрестьянского населения. Только шесть! Потому что живущее впроголодь крестьянство большее количество иждивенцев прокормить при здешнем климате просто не могло. И из этих шести процентов формировалось монашество, дворянство, армия, чиновничество, наука… Удивительно неэффективная страна!

    Уровень жизни элиты не просто разительно, а катастрофически отличался от уровня жизни 94 % населения. В то время как черные крестьяне ели жмых и лебеду, по весне собирали сныть – первую проклюнувшуюся травку с мелкими такими цветочками… в это же самое время русская знать круглый год кушала арбузы, сливы, лимоны, апельсины и даже ананасы. Для выращивания тропических фруктов в стеклянных оранжереях были придуманы сложные системы подземного обогрева почвы. При этом стекло для теплиц стоило дорого, а нужно его было на оранжереи – немерено.

    С точки зрения простого россиянина, чиновничество и городское начальство не только малочисленно и недосягаемо. Оно непонятно, словно живет на другой планете. Начальство – они как бы и не люди, они небожители. Их можно ругать – так же, как можно иногда побогохульствовать, но если небожитель вдруг снисходит до тебя лично… Батюшка!

    У меня из памяти не выходит один эпизод, снятый скрытой камерой еще в эпоху Ельцина. Импозантный человек с сотовым телефоном в руке подходит на улице к простому бесхитростному русичу. И говорит, что он – представитель президента, и спрашивает: как вы, простой русич, относитесь к нашему всенародно избранному? Русич, естественно, начинает брызгать слюной, размахивать руками, ругается очень. Плохо ему живется! Кажется, увидит сейчас президента – порвет. Внимательно выслушав прохожего, человек набирает номер на сотовом и передает ему трубку:

    – Сейчас вы будете говорить с Борисом Николаевичем Ельциным. Передайте ему свои чаяния.

    – Алло, россиянин, – неподражаемым президентским голосом отзывается трубка в ухо простого бесхитростного гражданина.

    И случается чудо. На вопрос президента, как он живет, россиянин вдруг отвечает:

    – Да нормально, Борис Николаевич!

    Далее он горячо желает президенту здоровья и, передав трубку хозяину, идет дальше по улице. На лице его – просветление.


    Отупляющий ежедневный труд, не приносящий однако сколько-нибудь значимых плодов и не сулящий перспектив; черный беспросветный быт; жизнь на грани постоянного голода; абсолютная зависимость от погодных условий не могли не сказаться на формировании русского психотипа.

    Сколько бы ты ни работал, все равно все в руках Божьих, захочет – даст, не захочет – сдохнешь. Работай, не работай – от тебя почти ничего не зависит. Отсюда в русских эта вечная зависимость от «решений свыше». Отсюда доходящая до мракобесия суеверность и вечный расчет на авось. И по сию пору основными богами после Христа для россиянина остаются Великий Господь Авось и брат его Небось.

    Все жизненное время русского человека, кроме сна, с самого детства уходило на простое физическое выживание. Беременные бабы горбатятся в поле до последнего и там же рожают. Не зря в русском языке слова «страда» и «страдания» имеют один корень… Живущий в вечном экстремуме человек, у которого вымирает до половины родившихся детей, перестает ценить и чужую, и собственную жизнь. Которой все равно не он, а Бог распоряжается.

    Отсюда и отношение к детям совершенно потребительское. Дети – вещь для подмоги по хозяйству. Отсюда и обращение к любимым чадам: «Убить тебя мало!»

    Прилетевший из Чикаго мой приятель Леша Торгашев, который прожил в Америке три года и маленько отвык, с непривычки был шокирован, когда услышал в нашем аэропорту, как русская мамаша кричит своей трехлетней дочке, перепачкавшей платье: «Я тебя зарежу!» Поразила его не только сама ситуация, но и проработанная в воображении мамы детализация лишения ребенка жизни – «зарежу».

    Детей у нас заводят не ради самих детей, а «чтобы было кому стакан воды в старости подать». «Дети – наше богатство», – самый ужасный, самый потребительский лозунг, придуманный советской властью, словно вытащен из крестьянской России XVIII века. Тогда дети действительно считались богатством, потому что их с 7 лет можно было впрячь в работу. До 15 лет мальчик нес полтягла, а с 16 лет – уже полное тягло, то есть работал как мужик. Подростки – богатство. Малые дети – обуза, лишние рты. Они мерли как мухи, и никто их особо не жалел – бабы еще нарожают! От вечной бескормицы и поговорка: «Дай бог скотину с приплодцем, а детей – с приморцем».

    Боялась Европа русского штыкового удара. Потому что не ценил русский солдат-крестьянин свою жизнь. Его жизнь была воплощенным адом, по сравнению с которым смерть – не худший вариант. «На миру и смерть красна», – еще одна русская поговорка.

    «Миром» на Руси называли крестьянскую общину.

    Есть мнение, что только потому и прижились сталинские колхозы, что были они абсолютно в духе народном. И в русле прежней жизни. Да-да, я про общинность эту гребаную. Вся русская крестьянская психология – это психология коллективизма. С одной стороны, это хорошо: все должны помогать друг другу. Но другой стороной общинности является нетерпимость к «выскочкам» – людям чем-то выделяющимся (умом, богатством, внешностью)…

    Без этой коллективистской психологии, тормозящей развитие капиталистических отношений (суть которых и состоит в большей атомизации, индивидуализации общества), российскому крестьянству было просто не выжить. Ну не мог существовать фермер-одиночка в условиях пахотного цейтнота, когда «день год кормит». Десять-двадцать дней проболел, не вспахал – и твоя семья обречена на голодную смерть. Сгорел дом, лошадь сдохла… Кто поможет? Община. А когда земля окончательно оскудевала и переставала плодоносить, крестьяне всем миром делали «росчисти» – сводили лес под пашню, а потом делили наделы по числу работников. Так что без общинной «помочи» крестьянство как класс в России существовать просто не могло.

    Община – ужасное, травмирующее национальный менталитет образование. Которое в людских головах преодолело аграрную эпоху и закатилось в промышленную. Может, кто помнит, при большевиках даже стихи такие детские были: «Папа мой принес с работы настоящую пилу!..» Почему с работы, а не из магазина? Почему «принес», а не «украл»? Да все потому же. Все вокруг народное, все вокруг мое! Никакого уважения к частной собственности. Общинно-социалистический концлагерь…

    Инструкции середины XVIII века по управлению помещичьим хозяйством отмечали: «Леность, обман, ложь и воровство будто наследственно в них (крестьянах. – А. Н.) положено. Господина своего обманывают притворными болезнями, старостию, скудостию, ложным воздыханием, в работе – леностию. Приготовленное общими трудами – крадут, отданного для сбережения прибрать, вычистить, вымазать, вымыть, высушить, починить – не хотят… Определенные в начальство, в расходах денег и хлеба – меры не знают. Остатков к предбудущему времени весьма не любят и, будто как нарочно, стараются в разорение приводить. И над теми, кто к чему приставлен, чтоб верно и в свое время исправлялось, – не смотрят. В плутовстве – за дружбу и почести – молчат и покрывают. А на простосердечных и добрых людей нападают, теснят и гонят. Милости, показанной к ним в награждении хлебом, деньгами, одеждою, скотом, свободою, не помнят и вместо благодарности и заслуг в грубость, злобу и хитрость входят».

    Неприхотливость и долготерпение, минимизация уровня потребностей («лишь бы не было войны»), пренебрежение к окружающим и вместе с тем крайняя от них зависимость, готовность помочь и черная зависть, эмоциональная открытость и радушие, которые мгновенно могут смениться ненавистью – вот лишь неполный перечень качеств русского человека, доставшихся нам от наших несчастных предков. И в постиндустриальный XXI век, в информационную цивилизацию Россия с довольно значительной частью своих сограждан входит даже не с индустриальным, а порой с чисто крестьянским, патриархальным сознанием. И если мы хотим выжить в новом мире, нам нужно со всей тщательностью, буквально по капле выдавливать из себя русских. И становиться просто людьми.

    Глава 2

    Широка страна моя родная

    Малый ледниковый период, который начался на планете в XIV веке и закончился в середине XIX века, для России обернулся тем, чем и должен был обернуться в полном соответствии с теорией – имперством. Ниже дан график роста России в этот период (рис. 7). Он настолько красноречив, настолько говорит сам за себя, что не требует особых комментариев.

    Начало похолодания соответствует началу необузданного территориального роста империи. Конец Малого ледниковья и начало глобального потепления – замедление роста, дерготня и территориальные потери. Иными словами, распад империй в эпоху глобального потепления – климатическая детерминанта, противостоять которой одна из последних мировых империй – Советская – не смогла. До нее, в начале XX века, развалилась Цинская империя (от Китая отделились части Восточного Туркестана и Монголия), в середине века за ней последовала Британская. В конце столетия развалилась Югославская микроимперия, вот-вот затрещат Соединенные Штаты.


    Россия началась со среднерусских лесов. Выше лесной полосы – тундра, где никакой цивилизации быть не может, а могут обитать только примитивные народности на уровне каменного века. Южнее смешанных лесов – степи и лесостепи. Степи и лесостепи, конечно, «заточены» под сельское хозяйство лучше лесной зоны. Не столько потому, что вырубать и расчищать ничего не нужно, сколько из-за состава почв. В зоне русского леса преобладают подзолистые почвы – скудные и требующие глубокой вспашки. Здесь много болот, глины, песка.

    А вот степь… Она самой природой создана для царства травянистых растений. Собственно, они там и царят, потому и степь. Знаменитые черноземы! Перегной – продукт гниения травы и прочей растительной мелочи. Толщина чернозема – от 1,5 до 3 м. Однако благодатные места всегда притягивают к себе охламонов. В степи царили скотоводы-кочевники, которые земледельцев не любили. Поэтому на первых порах земледельцы туда из своих лесов и не совались.

    С распределением осадков русским тоже не повезло. Мало кто знает, например, что в районе Москвы выпадает осадков лишь чуть-чуть больше, чем на окраинах Сахары – 550 мм в год.

    Для сравнения: в Германии выпадает 1000 мм осадков, в Англии – 1500 мм, даже в африканском Тунисе и то больше – 700 мм осадков! О каком же сельском хозяйстве в средней полосе России может идти речь?! Москва до сих пор не пустыня только потому, что солнце здесь не так палит – испаряемость меньше. К тому же вся вода сразу же после выпадения попадает в «вертикальные насосы» – деревья.

    Даже в Прибалтике и почвы лучше, и дождит больше. А центральная Россия – страшная заколдованная зона, в которой бедность почв усугубляется недостатком влаги. И это еще не все! Другая особенность России состоит в том, что осадки выпадают здесь преимущественно во второй половине лета. В Московской области, например, до четверти всех осадков приходится на июль-август. Иными словами, незначительный сдвиг в режиме осадков легко может привести к засухе весной и в июне (когда пробиваются всходы) с последующими ливнями осенью (когда нужно собирать урожай). Западной Европе в этом смысле повезло больше – там распределение осадков более равномерно в течение года.

    Осенние ливни – вообще довольно частое явление в нашей средней полосе. Также, как и весенние половодья, которые происходят из-за обилия снега. Я тут провел эксперимент – набрал в Яндексе «половодье в России». Результат поиска: «страниц – 257 858, сайтов – не менее 1157». После чего набил в поисковой строке «половодье во Франции». Результат поиска: «страниц – 19, сайтов – не менее 13».



    И, что забавно, ни в одной ссылке нет ни слова про половодье во Франции! Потому что сейчас практически не бывает во Франции снега. Соответственно, не бывает и весенних половодий. А что такое весенние половодья и осенние ливни в сочетании с глинистыми почвами? О-о, для обозначения этого есть специальный русский термин – «распутица». То есть отсутствие дорог – одна из родовых черт России. В V веке до н. э. персидский гонец царя Дария передвигался по Царской дороге со скоростью 380 км/сутки. Примерно с такой же скоростью скакали по своим великолепным дорогам и древнеримские гонцы. В России XVII века с помощью зарубежных специалистов была создана почтовая служба. Так вот, русские почтовые курьеры передвигались по стране со скоростью 60–80 км/сутки. А что такое связь? Это цивилизация. Россия напоминала динозавра, у которого нервные сигналы шли по огромному телу медленно-медленно.

    Положение спасала густая речная сеть. В меридиональном направлении – широкие, крупные реки, в направлении параллелей – их многочисленные притоки. Между бассейнами рек – короткие волоки. До второй половины XIX века большая часть грузов в России перевозилась по воде. «Бурлаки на Волге»… Даже после смены династии Романовых большевистской династией товарищ Сталин, продолжая эту вековечную традицию, большое внимание уделял именно каналам.

    Строго говоря, непроходимое бездорожье объективно затрудняло сколачивание огромных территорий в одно целое, поэтому и способы свинчивания должны были быть особенно жестки. Впрочем, до этого мы еще доберемся.

    Во время короткого и относительно теплого периода, который случился в начале XVI века, наши московиты торчали в основном в зоне смешанных лесов. Но как только с середины XVI века планету начало подмораживать, русские стали расползаться как тараканы.

    Подсечно-огневое земледелие, которое широко практиковалось на Руси вплоть до конца XV века, имеет довольно низкий КПД и требует как минимум 1 гектара на одного едока. Когда людей стало слишком много, Россия поползла на юг и восток. Ее безудержная экспансия была не чем иным, как распространением экстенсивного способа ведения сельского хозяйства. Что же мешало родиться способу интенсивному? Почему Россия не пошла по западному пути?

    В Европе, начиная с XIII века, урожаи начали постепенно расти. Одной из причин этого (помимо относительно теплого и стабильного климата) был рост городов. Город – потребитель, город не производит еду, он производит цивилизацию. Поскольку еды город не делает, город готов за еду платить. А как только появляется спрос, возникает и предложение. Природные условия Европы позволяли местным крестьянам, затрачивая больше стараний и ума, выращивать излишки зерна на продажу.

    Гарвардский профессор, специалист по экономической истории Ричард Пайпс однажды написал: «Цивилизация начинается лишь тогда, когда посеянное зерно воспроизводит себя, по меньшей мере, пятикратно». К XVII веку страны Европы достигли урожаев сам-семь, в передовой Англии удавалось выращивать сам-десять. В это же самое время в России средние урожаи не поднимались выше сам-три…

    Что это значит для экономики? Это значит, что экономики нет. Не зря, вторя Пайпсу, один из европейских экономистов сказал: «В стране с достаточно низкой урожайностью невозможны высокоразвитая промышленность, торговля и транспорт». А отсюда вытекает, добавим, что невозможна и надстройка над всей этой экономикой – развитая политическая жизнь.

    …Допустим, у вас есть земля. Это неплохо. И допустим, она находится в сердце России. Это уже хуже. И допустим так же, что вы должны заниматься на этой земле сельским хозяйством по технологиям двухсотлетней давности. Тут вам и конец. Треть своей земли вы сразу выводите из оборота, пуская под пар. Я понимаю, что слово «пар» городскому читателю ни о чем не говорит. Поэтому объясню так, чтобы понял даже горожанин. Растения строят себя из тех микроэлементов, что есть в почве. Русские почвы – сами знаете какие. Лучше бы их вовсе не было, таких почв… Злаковые культуры из этих бедных почв довольно быстро все высасывают, и на третий-четвертый год урожай вы рискуете вообще не собрать. Значит, нужно дать земле отдохнуть, поднакопить микроэлементов. Это и называется – пустить под пар.

    Итак, под паром у нас находится треть земли. Из одного посаженного зерна получаем три. Одно откладываем на семена. На остальное честно голодаем и содержим крохотное, но злобное государство. Крохотное, потому что почвы скудные и большее число дармоедов содержать просто не получится. А злобное, потому что крохотное: ему нужно очень больно кусаться, чтобы его, малюточку, не задавили свободные землепашцы. Поэтому свободные землепашцы такому государству – противопоказаны. Да и просто не могут существовать экономически. Ибо нету никакой экономики.

    На счет «честно голодаем», возможно, это сильно сказано. Скажем мягче: «постоянно недоедаем». Беда ведь не собственно в голоде, как таковом. Беда в отсутствии излишков. Россия попала в замкнутый круг. Низкие урожаи – это отсутствие излишков, коими можно торговать. А экономика есть в первую очередь торговля. Суть экономики – движение товаров по каналам спроса и предложения.

    Нищета имеет два измерения. Нищему крестьянину нечего продать, а значит у него нет денег, чтобы купить что-то у городского ремесленника. Соответственно, ремесло не развивается. А поскольку нет ремесленника, нет и покупателя, то есть нет стимула для развития сельского хозяйства и поднятия урожаев с помощью инноваций. Именно поэтому в России города были не центрами свободы (проистекающей из свободной торговли), а центрами военно-административными. В конце XVIII века, когда Европа уже вовсю огорожанивалась, в России население городов составляло 3 % от всего населения страны. Причем значительная часть этих горожан были дворяне, то есть крупные и мелкие землевладельцы – те же аграрии, только рангом выше.

    Зерно в виде излишков аккумулировалось только у помещиков. Но им тоже продавать это зерно было некуда: крестьяне, даже если бы захотели, купить его не могли из-за нищеты и отсутствия денег, а в Европе своего зерна было более чем достаточно. Только в XIX веке помещики России начали массовые поставки зерна в Европу – и то лишь потому, что Европа уже достигла такого экономического уровня, при котором дешевле было покупать русское зерно, чем производить свое. Так Россия стала сырьевым придатком Европы. Впрочем, она была им и раньше, поскольку продавала в цивилизованные страны пеньку, мачтовый лес, барсучье сало, пушнину, дикий мед… В общем, все, что растет или производится природой, а не русскими.

    Впрочем, справедливость требует признать, что несколько раз у России были попытки прорвать этот порочный круг. Прорвать круг русского порока можно было расширением внешней торговли, например: пусть города начнут расти на основе торговли с внешним миром, а не с собственным крестьянством. Ну а когда появятся города, появится и спрос, который могло бы постараться удовлетворить русское крестьянство, пытаясь внедрять инновации в сельское хозяйство.

    В первый раз бурный рост городов в России случился в IX–XI веках. Именно тогда Русь получила свое второе название Гардарика (страна городов). Причина роста русских городов в то время проста. Помните, арабский историк Ибн Хальдун писал: «Христиане не могли спустить на воду даже простую доску»? Хозяевами Средиземноморья тогда стали мусульмане, и потому путь от Северной Европы на Ближний Восток пролег через Россию, через ее водные артерии.

    Однако малина быстро кончилась: в период очередного теплового максимума, когда иссушение степи, как пасту из тюбика, выдавило с мест своего обитания тюркских кочевников, они своим нашествием перерезали эту козырную торговую трассу.

    Второй всплеск городской жизни в России приключился между XIII и XV веками, когда Новгород был членом Ганзейского торгового союза. Это был по-настоящему великий шанс для нашей страны. Новгород представлял из себя тогда супергород с населением в 400 тысяч человек! Для справки: к концу XIX века в Новгороде было не более 21 тысячи жителей. Вот что такое торговля!

    Увы, в конце ужасного XV века этот прекрасный росток цивилизации на уродливом теле заскорузлой России был растоптан Иваном Великим с невиданной жестокостью. Тем не менее, этот акт до сих пор однозначно трактуется как позитивный в деле укрепления русского централизованного государства…

    Третья попытка возрождения началась в середине XVI века, когда англичане приехали будить Россию торговлей, открыв морской пусть не через датские проливы Балтики, а по северным морям. В России тогда бурно начали расти города вдоль рек и дорог, соединяющих столицу России с Ледовитым океаном. Однако к XVII веку и эта торговлишка заглохла. Как пишут умные люди, отчасти «из-за того, что под давлением собственных купцов российское правительство отобрало у иностранных торговых людей ранее дарованные им привилегии, а отчасти из-за падения западного спроса на русские товары».

    Что же стало с возникшими русскими городами? Захирели. Превратились в обиталища царской бюрократии, пункты расквартирования войск и места развлечения окрестных помещиков. В основном же, если и основывали русские люди города, то были это города-остроги, города-крепости; для отражения нападения степняков, например, весь юг оккупированной и зачищенной от туземцев Степи был обнесен острогами.

    Так что же, спросим еще раз, помешало России пойти по цивилизованному, западному пути?

    Великие просторы. И холод.

    Принцип наименьшего действия на социальном уровне действует так: никто не будет развиваться, если можно не развиваться, а жить по старинке. Если есть возможность идти все дальше и дальше на восток, выжигая леса под делянки, никто не будет особо «париться» с изобретением чего-то нового. Русские и не парились, а шли. А европейцам двигаться было некуда: плотность населения в Европе уже тогда была предельной (для тогдашних технологий). Поэтому европейцам пришлось включать голову. Например, изобретать плуг. На Руси-то вплоть до середины – конца XIX века основным орудием пахаря была примитивная соха, которой пахали чуть ли не в неолите. Это был не европейский плуг с переворотом пласта, а дурная кривуля, которая процарапывала землю на глубину 10 см. Но зато соха не требовала большой тягловой силы (скот-то дохлый), и ею можно было вспахать поле в 10 раз быстрее, чем плугом (нужно торопиться: день год кормит). Не зря же посетивший Россию сразу после наполеоновских войн немецкий ученый Шторх отметил, что ни в какой стране Европы «сельское хозяйство не ведется столь нерадиво».

    Основной культурой русского крестьянина была рожь как наиболее неприхотливый злак. А то, что рожь из всех зерновых дает самые низкие урожаи, так что ж… бог дал – бог взял. Точно так же не спешили русские расстаться и с трехпольем – неэффективной системой, от которой страны с развитым сельским хозяйством отказались еще в конце Средних веков.

    Вот маленький пример «экономики» русского сельского хозяйства. В XVIII веке полная обработка десятины стоила 7 рублей 60 копеек ассигнациями. Такова была рыночная стоимость рабочей силы. А рыночная цена продукции с той же десятины при баснословно высоком урожае сам-шесть ровно в 2 раза ниже! Если же созревает обычный урожай – сам-три, то получается, что себестоимость урожая в 4 раза выше его рыночной цены! Иными словами, в России сельское хозяйство экономически невыгодно и может быть только рабским.

    Поэтому на землю в России не смотрели как на средство обогащения даже помещики: урожаи низкие, рынок узкий. Ни одно из великих состояний российских богачей не имеет своими корнями земледелие. А уж крестьянин землю и работу на земле просто ненавидел, мечтая уйти куда-нибудь в город на заработки, стать коробейником, мастеровым, бурлаком… лишь бы не работать на земле, ибо это ад.

    В середине XIX века в Россию прибыл немецкий агроном Гакстгаузен. Он провел сравнительные подсчеты доходов двух одинаковых по площади хозяйств в России и Германии. Свои выкладки агроном заключил следующим выводом: если вам подарят землю в России для ведения сельского хозяйства, лучше будет отказаться от этого чересчур разорительного подарка. В конце того же XIX века уже русский специалист по сельскому хозяйству Энгельгардт пришел к тем же выводам, сказав, что капитал, вложенный в государственные облигации, приносит больший доход, чем те же деньги, вбуханные в сельское хозяйство.

    Поскольку сельское хозяйство в центральной России нерентабельно, и вести его можно только с помощью рабов, все помещичьи усадьбы России превращались в «вертикально-интегрированные компании». Где производилось силами тех же рабов не только зерно, но и всякая-разная кустарщина – ткани, столовая посуда, музыкальные инструменты, упряжь, мебель (ремесленников-то не было практически). По сути, они представляли собой огромные натуральные хозяйства, полностью исключенные из экономики (денежного оборота) страны.

    Кстати, любопытная иллюстрация к тезису о неэффективности сельского хозяйства и узости зернового рынка в России. Куда, например, девали излишки зерна помещики? Они гнали из него водку. То, что они творили, было настоящим искусством, потому что повторить подобное в промышленных масштабах было невозможно: опять-таки нерентабельно.

    Вот вам рецепт типичной дворянской водки: для приготовления тонны с лишним (точнее 1200 л) браги требовалось 340 кг зерна, вода и 12-литровое ведро пивных дрожжей. Плюс ведро молока для очистки первача, пара сведенных на уголь (для фильтрации) березок, поташ, пара кубометров дров для перегонки. И в результате из 1200 л браги выходило всего 15 л очищенного на 99,8 % зернового спирта. Если бы помещики гнали такое чудо на продажу из купленного по рыночной цене зерна, у них бы никто это не купил ввиду невероятно высокой, совершенно нерыночной себестоимости. Еще бы – чуть больше одного процента выхода полезного продукта! Но поскольку и зерно, и крепостной труд, и лес, и молоко помещику доставались даром, вся барская Россия производила водочку, и в каждой усадьбе был свой неповторимый сорт и особенный рецепт очистки.

    Водка была такого высокого качества, что Екатерина II не стеснялась слать ее и Фридриху Великому, и королю шведскому, а также своим интеллигентным дружкам – Вольтеру и Гете. Биолог Карл Линней, угостившийся русской водкой, пришел в такой восторг, что, проспавшись, написал целый трактат, посвященный русской водке и той пользе, которую она оказывает организму. Завидую.

    В общем, с XV века Россия начала экстенсивный захват чужих территорий в основном потому, что России нужна была земля. Как таковая.

    Глава 3

    Широка, но бессмысленна…

    В XVII–XVIII веках больше двух миллионов русских переселенцев перебрались из центральной России в отвоеванные у дикарей степи. Самая сильная волна миграции хлынула в Черноземье после того, как Россия оккупировала Крым. Надо сказать, русские крестьяне особо не церемонились с местным населением, которое безжалостно сгонялось со своей земли.

    В XIX и начале XX века еще 13 млн. русских переселенцев покинули переполненную Центральную Россию и двинулись на юга, а еще 5 млн. мигрировали в Сибирь и Среднюю Азию.

    Расползание русского крестьянства шло сужающимся к востоку языком, напоминающим треугольный флажок. Вскоре узкий язычок этого флажка дотянулся по югу Сибири до самого Тихого океана. При этом с общинной психологией русичей, по мере продвижения на юг и восток, происходили сущие чудеса. Чем теплее и благостнее был климат, в котором оседали крестьяне, тем больше индивидуалистических и кулацких мотивов было в поступках, мыслях и поведении крестьян и все меньше в их умах оставалось коллективизма и общинности. Если скудные земли севера обрабатывались миром, то в Южной Сибири и Черноземье было больше фермерских, единоличных хозяйств.

    Оказалось, хваленый коллективизм и соборность русского человека – свойство не имманентное, а просто климатическая производная. И потому свойственная не всем русским поголовно, а только тем, кто занят в определенной сфере деятельности и живет в определенных географических условиях. Эта сфера деятельности – земледелие. А географические условия – Центральная и Северная Россия.

    …Сейчас таких русских людей у нас в стране становится, по счастью, все меньше и меньше. Они исчезают. Во-первых, потому что сельское хозяйство в этих местах в условиях экономики нерентабельно. А во-вторых, просто крестьян в урбанизированной стране много и не нужно…

    Экстенсивное распирание российской империи, кстати говоря, вовсе не было героически-первопроходческим, как его обычно изображают в школьных учебниках. Двигали Россию вширь молодчики, которым современный горожанин и руки бы не подал. В городе Хабаровске, например, любят по весне класть цветы к памятнику первопроходцу Хабарову. И практически никто не знает, что этот первопроходец и его экспедиционеры, сплавляясь по Амуру, азартно охотились по берегам на местное население, которое употребляли в пищу. Каннибалами были, попросту говоря. На людей охотиться было проще, чем на дичь.

    Да и другие покорители недалеко ушли от Хабарова. Скажем, древние новгородцы, успешно совмещавшие торговлю с грабежами, нещадно гнобили и резали дикое население севера. Резали, естественно, как и все бандиты, под благородным предлогом – грабежи и разборки проходили под флагом крещения лопарей, карелов и «кровавой самояди».

    После разгрома Новгорода «конкурирующей организацией» – Москвой – благородную миссию грабежей сполна взяла на себя столица. Москвичи подошли к делу монументально – начали рубить по тундре остроги да монастыри. Основателем самого северного в мире монастыря в Печенге был некий отец Трифон. Дневник голландского торговца Симона Ван Салингена донес до потомков краткую характеристику Трифона. До того как стать командиром над монахами и живым воплощением русского присутствия в этой дикой тундре, Трифон, по его собственному циничному признанию, «много народу ограбил и разорил и много крови пролил». Кроме того, любил батюшка и к рюмке приложиться. Точнее, к кружке…

    А занимался его монастырь делом вполне богоугодным – жесточайшим образом эксплуатировал местных простодушных лопарей (они же саамы), торговал рыбой и солью. Туземцев эксплуатировали во славу божью столь нещадно, что исследователи быта лопарей отмечали: Печенгский монастырь «являлся для лопарей сущим бедствием». Впрочем, чего еще было ждать от бывших грабителей и убийц, которые в своем беспутстве дошли до того, что из центра расследовать их подвиги прибыла специальная церковная комиссия. В протоколах которой честно отражено: «Монах Илья живет житье совершенно пьянственное и монастырские избытки, где можно, похищает воровски, а и постригся де он в иночество от беды, которая прилучилась ему от воровства».

    И не один Илья таков. Вот характеристики других русских цивилизаторов: «Житье живет совершенно пьянственное, мало с кабака сходит», «а человек он упивчивый», «хмельного питья держится не вмале» и пр.

    Апофеозом расследования церковной комиссии явился следующий вердикт: больше «ни для какова дела женщин в кельи не призывать и не пущать»!

    В результате завоеваний земли у России оказалось так много, что она совершенно неожиданно для себя выскочила на первое место в мире по величине территории. Однако извечный русский рок, имя коему Холод, и здесь зло подшутил над Россией. Большая часть территории нашей страны просто непригодна для проживания. Две трети территории России – это вечная мерзлота. А давным-давно замечено, что цивилизованные люди плохо приживаются на высотах выше 2 тысяч м над уровнем моря и в местах севернее среднегодовой изотермы -2 °C. Невыносимо нормальным людям жить в столь гиблых местах! Именно поэтому освоение Арктики белыми людьми шло только в периоды глобальных потеплений, когда туда можно было хотя бы нос сунуть.

    И знаменитый Пустозерский острог в устье Печоры, и уже упомянутый нами Печенгский монастырь были основаны во времена кратковременных арктических потеплений. В XVI веке русский народ на севера повалил охотно. Раньше полагали, что людишек гнали репрессии страшного царя, прозванного в народе Грозным. Возможно. Но зачем бежать от Грозного в Лапландию? А затем, что именно в то время – с 30-х до начала 70-х годов XVI века был очередной всплеск глобального потепления, который сделал возможной жизнь на этих широтах. Среднедекадные температуры на северах в этот период на 2 градуса превышали температуры самых холодных декад XV и конца XVI веков. А это, между прочим, равносильно смещению на юг на 600 км. Другими словами, климат в Лапландии тогда установился как в Ярославской области.

    Зато в конце XVI века, когда температура шарахнулась вниз и север снова стал севером, русские беглые уже не торопились селиться не только в Лапландии, но даже в более южном Беломорьи. И Москве даже пришлось принимать репрессивные меры для заселения бассейна Северной Двины, где по приказу прогрессивного царя Бориса Годунова был в целях развития торговли заложен Архангельск.

    Итак, в погоне за землей Россия нахватала столько территорий, что стала самой большой страной мира. Одна шестая часть суши! Но при этом жить на 70 % этой площади было нельзя. Не зря же существует у географов такое понятие, как «эффективная территория», то есть такая площадь страны, на которой можно и жить. Жить полнокровной радостной жизнью цивилизованного человека, а не племенного дикаря, охотящегося с копьем на нерпу. По этому критерию Россия уже далеко не самая большая страна в мире. Ее величие оказалось дутым.

    Любопытно в этой связи посмотреть нижеследующую табличку 2, в которой приводятся юридически принадлежащие стране территории и территории эффективные.

    Как видите, Россия вовсе не самая большая, а всего лишь пятая по площади страна, если отбросить «территориальный шлак». И в XX веке она потеряла половину своей эффективной площади, поскольку отвалились от нее южные и западные, то есть более теплые регионы.

    Разговоры о том, что Россия – самая холодная в мире страна, уже настолько всем приелись, что кажутся общим местом. Многим известна книжка Андрея Паршева «Почему Россия не Америка», где подробно разбираются климатические особенности нашего государства. Однако до сих пор у многих граждан есть какое-то странное недопонимание ситуации.


    Таблица 2

    Соотношение географических и эффективных территорий десяти крупнейших стран мира в 1990 и 2000 годах (млн км2)


    Климатическая разница между Россией и Западом, которая обернулась разностью менталитетов, религий, образа жизни и пр. столь разительна, что не обратить на нее внимание невозможно.

    Она в температуре, увлажненности, инсоляции… Если будет не лень, разыщите где-нибудь карту радиационного баланса. И увидите воочию, что не только температурой и осадками, но даже и светом нас Господь обделил. В Лондоне и Париже солнца «выпадает» столько же, сколько в знойном Ташкенте – от 60 до 80 ккал/см2. А изорада с цифиркой «40» как раз отделяет лесную и степную зоны России. Мы живем в «темноте». И только покорив степняков, русские прорвались к солнечному свету.

    В печати неоднократно приводилась табличка среднегодовых температур самых холодных стран мира. Россия в ней идете большим отрывом. Не сочту за грех табличку эту еще раз привести (табл. 3).


    Таблица 3

    Средние годовые температуры самых холодных стран мира


    Но даже глядя на эти цифры, многие люди как-то достаточно беспечно машут ручонкой:

    – А, это же средние величины! Отрицательные температуры дает всякая там Сибирь, где у нас почти никто не живет. Да и потом, в Канаде вон почти такая же температура, и вообще там морозы под сорок не редкость.

    Ну что ж, пусть будет Канада. Действительно, по северам Канады случаются морозы и «громче» минус сорока. Только вот там, где случаются морозы до минус сорока, никто не живет, кроме редких вахтовиков. Люди предпочитают города. А Торонто располагается на широте Туапсе. Столица Канады Оттава находится несколько севернее – на широте Анапы. Самый же густонаселенный северный город Канады Эдмонтон лежит на широте нашего Орла. То есть на 300 км южнее Москвы. Повторю: это самый северный, где живет аж 100 тысяч народу! Втрое меньше, чем в Орле.

    Ну не обитают цивилизованные люди по северам! И только Россия – единственная страна мира, где в зоне, не предназначенной для жизни (например, к северу от пресловутой среднегодовой изотермы -2 °C), существуют города с населением больше 100 тысяч человек – Сургут, Воркута, Инта, Нижневартовск, Норильск… И почти все они возникли в имперскую эпоху. Неудивительно, что теперь, когда имперство ослабло, бывшие цивилизаторы потянулись с востока и севера на юга.

    Российские севера стремительно теряют население (табл. 4). Отток людей из регионов с наиболее экстремальными природными условиями принял просто обвальный характер: Магаданская область, например, потеряла более половины населения, но абсолютным рекордсменом является Чукотка, население которой уменьшилось втрое всего за 12 лет!


    Таблица 4

    Население некоторых округов и субъек в 1990 и 2002 годах (тыс. чел.)

    Окончание табл. 4


    Сейчас некогда огромная империя по численности населения и полезной площади снова съежилась до тех размеров, с которых начинала свой великий путь в XVI веке, держа в руках самовольно нарисованное и гордо поднятое римское знамя («Москва – третий Рим, а четвертому не бывать!»).

    Остановится ли на этом распад империи?








    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке