Загрузка...



Замерзает душа, жесточает душа, каменеет душа, Как понти...

Замерзает душа, жесточает душа, каменеет душа,

Как понтийский Овидиев лед у берегов Украины…

Замерзает Дунай, жесточают поля, небосвод каменеет,

И заметают снега черноморских унылых окраин

Скифский размытый курган, ставший могилой тебе.

(Сергей Завьялов)

Трудно сказать, за что сослали Овидия. Историки спорят об этом до сих пор. Кто-то считает, что за порнографию, кто-то – за шашни с внучкой императора. Он был, как вы уже поняли, типа нашего Пушкина, этот древнеримский поэт Овидий, – большой озорник.

Публий Овидий Назон родился в 43 году до н. э. в богатой всаднической семье. Как полагается знатному отпрыску, парень получил хорошее образование в Риме. Пытался было поработать чиновником, но душа не легла – Овидия больше привлекала поэзия. Благо, средства позволяли ничего не делать и в свое удовольствие слагать вирши.

Вскоре молодой человек прославился на весь Рим своими фривольными стишками, местами переходящими в откровенную порнографию. Но Овидий умел облекать ее в такие красивые формы, что… да чего говорить – талант есть талант!

Тем не менее, целомудренный император Октавиан Август за веселые фривольности Овидия очень невзлюбил. Жизнелюбивым поэтам во все эпохи живется трудно. Да и в личной жизни у Овидия тоже как-то не очень ладилось – один развод, второй… Только в третьем браке наступило некое успокоение.

Однако с годами гаснет жар в крови… Постепенно Овидий подуспокоился, стал писать кроме порностихов серьезные произведения. Они, собственно, и принесли ему всемирную славу. Вскоре он стал любимейшим поэтом Рима. Но не императора! Всенародная любовь к Овидию не помешала Августу сослать гения «в Сибирь». «Сибирью» для римлян были те края, куда позже русские правители отправляли своих подданных в целях поправки здоровья – черноморское побережье.

…Ах, какие места! Крым, Тамань, субтропический Кавказ, золотые пески Болгарии. Чуть севернее золотых болгарских – не менее золотые пески румынских курортов Мамая и Констанца. Благодатные виноградные края!..

Между прочим, именно в Констанцу и сослали несчастного Овидия Назона. Тогда, правда, город носил другое имя – Томы, но не суть… Прибыв на место ссылки, гордый Овидий незамедлительно начал слать в Рим императору льстивые письма, в коих слезно умолял забрать его отсюда. Что же не понравилось гению римской словесности на курорте?

Об этом он написал пронзительные стихи. Я приведу их целиком, дело того стоит. А вы обращайте внимание на климатические особенности курортных мест. Но прежде одно необходимое замечание: Петром в те времена называли Дунай.


Итак,

Siquis adhuc istic meminit Nasonis adempti,
Et superest sine me nomen in Urbe meum,
Suppositum stellis numquam tangentibus aequor
Me sciat in media vivere barbaria

(Далее только перевод.)

Если кто-нибудь еще помнит отнятого у вас
Назона и мое имя еще живет без меня в Городе, —
пусть тот знает, что я живу под созвездиями,
никогда не касавшимися моря, посреди варварства.
Меня окружают дикое племя савроматов, бессы и геты,
о, сколь недостойные моего дарования имена!
Все-таки, пока стоит тепло, мы защищены водами Истра:
он отвращает войны течением своих вод.
Когда же печальная зима покажет свое задубелое лицо
и земля станет белой от мраморного льда,
когда Борей и снег не позволяют жить под Арктом,
тогда становится очевидным, что эти племена угнетены озябшим полюсом.
Везде лежит снег, и чтобы солнце и дожди не растопили его,
Борей укрепляет его и делает вечным.
Таким образом, не успевает еще растаять прежний, как выпадает другой,
и во многих местах он обыкновенно остается два года подряд.
И такова сила разбушевавшегося Аквилона,
что он сравнивает с землей высокие башни и уносит сорванные крыши.
Люди защищаются от жестоких морозов шкурами животных и сшитыми штанами,
из всего тела только лицо остается у них открытым.
Волосы при движении часто звенят от висящих на них льдинок,
и белая борода блестит, покрытая инеем.
Вынутое из сосуда вино стоит, сохраняя его форму,
и пить его дают не глотками, а кусочками.
Что ж? Рассказывать ли мне, как скованные морозом
застывают ручьи и из озера вырубают хрупкие воды?
Даже Истр, который не уже, чем папироносная река,
и впадает в огромное море многими устьями,
застывает от ветров, сковывающих его голубые воды,
и невидимыми водами ползет в море.
И там, где проходили корабли, теперь ходят ногами,
и кони топчут копытами волны, твердые от мороза.
И по новым мостам поверх катящихся волн
сарматские быки влекут варварские возы.
Едва ли мне поверят, но поскольку обманывать нет никакой корысти,
то мое свидетельство следует воспринимать совершенно достоверным:
я видел, как огромное море застыло подо льдом
и гладкий покров сковывал неподвижные воды.
И я не только это видел: я ступал на твердую водную гладь
и, не замочив ног, стоял над волнами.
Если бы у тебя, Леандр, некогда было подобное море,
то не узкий пролив был бы причиной твоей смерти.
Не могут дельфины, изогнувшись, выпрыгивать на воздух:
суровая непогода сдерживает их попытки.
И пусть Борей гудит, размахивая крыльями,
никакого волнения не вызовет он в застывшей пучине;
плененные стужей корабли будут стоять в мраморе,
и весло не сможет рассекать затвердевших вод.
Я видел, как рыбы, будто связанные, застыли во льду,
но часть их еще и тогда оставалась живой.
И вот, только дикая сила неистового Борея
уплотнит или морские, или текущие в реке воды,
тотчас же ровный от жестоких Аквилонов Истр
переезжает враг-варвар на быстром коне.
Враг, сила которого в коне и далеко летящей стреле,
разоряет на широком пространстве соседнюю землю.
Одни из жителей разбегаются, и поскольку никто не охраняет поля,
враги растаскивают необерегаемое имущество —
жалкое деревенское добро: скот, скрипучие телеги
и прочие богатства бедного поселянина.
Других угоняют в плен, связав им руки за спиной;
напрасно оглядываются они на свое село и дом.
Третьи, несчастные, падают на землю, пронзенные крючковатыми стрелами,
ведь летучее железо пропитано ядом.
Чего враги не в состоянии унести или увезти с собой, то они уничтожают,
и варварское пламя сжигает невинные хижины.
Даже и тогда, когда стоит мир, жители трепещут, боясь войны,
и никто, налегая на плуг, не взрыхляет почвы.
Эта страна или видит врага, или боится, не видя его,
и заброшенная земля бесцельно простаивает, застыв в пустом оцепенении.
Здесь сладкая виноградная гроздь не прячется в тени листьев
и клокочущее молодое вино не наполняет глубоких чанов.
Страна лишена плодов, и Аконтию не на чем было бы здесь
написать слова, чтобы их прочла его любимая.
Здесь видишь только голые поля без зелени и без деревьев…
О места, в которые не следует приезжать счастливому человеку!
И вот, хотя так широко раскинулся огромный мир,
как раз эта земля избрана для моего изгнания!
* * *

В общем, в той степи глухой замерзал ямщик… Не до зимних пароходных круизов по Дунаю, согласитесь. Край земли!.. А вино, упоминаемое Овидием, – которое едят кусочками, откалывая от ледяной красной глыбы, – оно привозное. Потому что при подобном климате, напоминающем нынешний сибирский, как вы понимаете, ни о каком виноградарстве речи нет. И, кстати, археологические раскопки подтверждают этот вывод: в слоях, соответствующих этому времени, практически не встречаются виноградные зерна. Не вызревал тогда в Болгарии и Румынии виноград. И в Крыму не вызревал.

Вы обратили внимание, как подробно Овидий описывает лед – затвердевшую воду, по которой можно ходить, аки посуху? Для жителей тогдашнего Вечного города это было удивительно. И вообще столь суровые морозы были для них в диковинку. За 200 лет до Овидия знаменитый ученый Эратосфен Киренский в своем труде «География» приводит интересный факт. Жители Керчи (тогда она называлась Пантикапей) прислали в метрополию лопнувший от мороза медный сосуд с гравировкой: «Если кто не верит, что у нас делается, пусть убедится, взглянув на эту гидрию, которую не как прекрасное подношение богу, но как доказательство суровости зимы представил жрец Стротий».

Впрочем, нельзя сказать, что жители Вечного города вовсе не знали, что такое лед. Это для современников великого поэта лед, быть может, был в диковинку. Но за 400 лет до Овидия в Риме тоже не вызревали ни виноград, ни оливки – очень холодно было. Зимой замерзал Тибр, а снежный покров лежал на италийских полях по сорок дней в году.

Виноград не выращивали в Северной и Центральной Италии вплоть до конца III века до н. э., хотя виноградная лоза была италийским крестьянам, конечно же, хорошо известна – впервые виноград был завезен на Апеннины за 700 лет до н. э. Греческие колонисты, основавшие город Кумы (близ современного Неаполя) занимались виноградарством, но за 500 последующих лет колонизации виноградная культура так и не двинулась севернее Южной Италии. Сохранились греческие тексты, которые не рекомендуют селянам выращивать виноград и оливки севернее Неаполя – померзнут… Только в третьем-втором веках, когда климат потеплел, виноград и оливки распространились по всему «сапожку».

– На протяжении истории человечества климат неоднократно менялся, порой катастрофическим образом, а современные историки и уж тем более популяризаторы этого просто не учитывают, потому что не знают. Иногда случаются просто смешные вещи, – качая головой, сказал мне как-то один из самых компетентных климатологов современности профессор Владимир Клименко. – Скажем, смотрю я на Би-Би-Си фильм про исход евреев из Египта, вижу следующую картину: едут на верблюдах по пустыне несчастные евреи. А ведь не было у них никаких верблюдов – верблюд в Африке был одомашнен гораздо позже, только в эпоху Юлия Цезаря. Но главное, пустыни тогда никакой не существовало на этом месте! Ландшафт был совершенно другим – здесь цвела саванна…

Одна из самых увлекательных научных задач – проследить воздействие климата на историю человечества. Ученые пытались сделать это неоднократно, чтобы выяснить влияние климата и географии на судьбы цивилизаций, характер народов, их мораль и культуру, но то были дилетантские попытки, поскольку только в последнее десятилетие была завершена масштабная реконструкция климата последних 10 тысяч лет и стало возможным наложить график климатических колебаний на человеческую историю. После чего прийти к очень любопытным выводам, к которым, в частности, пришел тот же Клименко:

– Куда бы на глобусе мы ни посмотрели, на какую бы эпоху ни обратили свой взор, везде прослеживается следующая закономерность: времена похолоданий – это время величайших научных и культурных прорывов, время создания великих империй. А эпоха потеплений – распад империй, культурный застой. Это правило срабатывает практически без исключений.

– Интересно. Особенно если вспомнить, что распад советской империи пришелся на эпоху глобального потепления. Рассказывайте, друг мой…








Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке