Загрузка...



Борьба с москитной лихорадкой

– Я служу у вас затычкой, лабораторным рассыльным! Вы гоните меня туда, куда вам захочется, не считаясь с моими интересами… Я ничего по вашей милости не могу довести до конца… И в Келифском Узбое, и в Бауманабаде на рисовых полях возникли новые вопросы, не разрешенные еще до сих пор, и все-таки вы послали меня в северную Киргизию на борьбу с малярийным комаром. Теперь вы направляете меня в Севастополь доделывать то, с чем другие не справились, – найти место выплода переносчика лихорадки папатачи.

Так разговаривать с Павловским позволяет себе только Петрищева. Обычно требовательный и строгий, ученый проявляет к ней терпение.

– Вас всегда занимали москиты, чего же вам еще? Поезжайте в Севастополь и работайте над ними. Их более чем достаточно в Крыму.

– Ехать с тем, чтоб через год, не закончив там дела, очутиться в тайге или в пустыне?

– Возможно, – не пробует он отрицать. – Мы с вами пожарные: ударят в колокол, позовут – и мы бросимся туда, куда надо.

– Беда не в колоколе, Евгений Никанорович, а в колокольнях. У вас их много, а с меня хватило бы одной.

В этом заключалось их расхождение. Ученый думал о нуждах миллионов людей, хотел всюду поспеть и все сделать. В стране множество болезней, еще не распознанных, не все переносчики известны, не все источники микробов открыты. То, что сделано за границей, для нас порой бесполезно: один и тот же возбудитель в различных местностях передается по-разному; и резервуар и переносчик различны. Как много работы и как мало у него для этого людей…

– У меня одна колокольня, – сдержанно отвечает он ей, – но я с моей вышки стараюсь видеть дальше других…

Взор Павловского действительно хватает далеко: один из его помощников обследует переносчиков Памира, другой – зараженность оленей в северной тундре, третий набрел на загадку у берегов океана. Сколько у него таких дел! А сколько собственных мыслей, неосуществленных идей. Как бы ему хотелось ими заняться, днями охотиться за насекомыми и клещами, а вечерами препарировать их. Старый мастер тоскует по работе с иглой и невольно оставленному искусству. В минуты передышки он садится за любимую работу; будь то в пустыне, в духоте и жаре, на болоте, кишащем комарами, – его не оторвешь от нее…

– Когда я к старости «остепенюсь», я вернусь к сваммердамовской технике. Лет на шесть хватит работы… Скорей бы состариться, – говорит седой великан, которому пошел седьмой десяток.

– Вы должны дать мне закончить то, что я начала, – решительно настаивает Полина Андреевна. – Я не могу сейчас ехать в Севастополь.

– В далекие годы средних веков, – спокойно произносит ученый, и кажется, что он сейчас не столько ей возражает, сколько думает вслух, – врачи в договорах с городами обязывались не покидать пораженный эпидемией город.

Сам он этого правила всегда держался.

Помнится суровый девятнадцатый год. В борьбе рождался новый строй. В стране свирепствовал тиф, изнемогала в страданиях молодая республика. Павловский недавно лишь окончил книгу о ядовитых животных. Она писалась в холодной, нетопленной квартире, в голодные дни блокады. Между делом ученый стоял в очередях, пилил дрова для печурки и готовил доклады для совещания по борьбе с сыпным тифом. Тот, кто в будущем наметил новые пути паразитологии и решительно сблизил зоологию с медициной, не мог остаться равнодушным к тяжелому бедствию, поразившему народ в зиму 1919 года. Выступление ученого перед врачами и эпидемиологами «О строении вшей в связи с распространением ими сыпного тифа» привлекло к себе внимание делегатов. Съезд направил его на заседание Совета Солдатских и Рабочих Депутатов, и в стенах Таврического дворца еще раз прозвучала его страстная речь.

Павловский говорил, что вшивость так же стара, как само человечество, и даже немного старше его. Вши заедали людей, которые жили на заре нашей культуры… Вшивость древнее самого человека. Паразиты гнездились на теле наших предков, кости которых нашли в Гейдельберге, Неандертале и на Цейлоне.

Аудитория слушала речь молодого ученого, прерывая ее рукоплесканиями. В напряженной тишине звучало грустное признание оратора: «Я не буду делать обобщений и приведу лишь пример из моей научной жизни… В настоящее время меня интересует исследование вшей, насосавшихся сыпнотифозной крови. Я веду эти работы не по службе и не по обязанности, а по естественному стимулу ученого… В нашей лаборатории четыре градуса мороза, заниматься в ней невозможно. Я перенес эту работу к себе на квартиру, и там, где мы едим и пьем, на том столе, за которым трудится моя жена и учатся мои дети, я вскрываю зараженных вшей. Я делаю это в обстановке, какой я, как ученый, не имею права никому рекомендовать… Если мы доживем до малейшего облегчения блокады, пусть с первым транспортом, поездом и вагоном наряду с орудиями восстановления разрушенного хозяйства прибудут орудия научной работы. Мы стоим еще пока на посту, тратим последние силы и случайные остатки тех материалов, которыми мы так небогаты… И когда истощится этот железный запас энергии и материи, когда иссякнет последняя капля реактива и притупится последний нож, нам останется сказать одно: научное строительство кончено, ибо плотник не может сломанным топором завершить постройку начатого им здания…»

Да, сам он оставался верным долгу врача.

– Долг превыше всего. Вам придется, Полина Андреевна, исполнить его.

С болью в сердце он вынужден оторвать ее от дела, а Полине Андреевне скрепя сердце придется поехать.

Полемика не утихает, и Петрищева не перестает возражать.

– Будем справедливы, Полина Андреевна, – пытается убедить ее учитель. – Прежде чем отправиться в Киргизию, вы так же возражали, настаивая, что вами не все сделано на рисовых полях. Зато как много эти поездки нам дали! Вы решительно установили пользу домашних животных как противомалярийного барьера вокруг людских поселений. Ваши доказательства, что комары предпочитают кровь рогатого скота крови человека, – сильное оружие против врага. Где нет еще возможности покончить с переносчиком, мы будем подставлять ему наши стада. Вы вправе гордиться этим успехом и должны согласиться, что, посылая в Киргизию именно вас, я не ошибся в расчете.

– Я много раз вам говорила, – упрямится она, – что не могу и не хочу заниматься малярией.

– Знаю, – соглашается он, – но будем откровенны: ведь не одними комарами занимались вы там. Вы из северной Киргизии неожиданно махнули на юг, куда никто вас, ей-богу, не посылал. Приехав в долину реки Чу, я вас не нашел там, и встретились мы только в Оше.

Полина Андреевна смущенно опускает глаза, голос ее звучит неуверенно:

– Я для вас там искала клещей…

– И москитов уж кстати, не так ли?

На этот вопрос ей лучше всего промолчать. Она действительно не стерпела и через горный перевал поспешила к москитам. В течение полутора месяцев Петрищева выловила до ста тысяч самок, обследовала тысячи жилищ, мазаров и кладбищ, караван-сараев, чайхан и мечетей, исходила и разведала страну, равную Венгрии и Румынии, вместе взятым. Она находила своих кровососов на высоте трех тысяч метров, в условиях, соответствующих климату Вологды и Северной Сибири, и собрала материал, чтобы завершить главу о расселении москитов в Средней Азии.

В погожий солнечный день, каких в Севастополе немало, к директору одной из городских школ явилась незнакомая женщина. Она назвала себя начальником экспедиции ВИЭМ и попросила указать ей на школьников, хорошо успевающих по естествознанию.

– Мне нужны настоящие любители природы, – сказала она. – Чем больше их будет, тем лучше.

– У нас найдутся два-три таких мальчика и несколько девочек, – ответили ей, – всего пять-шесть ребят. Достаточно этого для вас?

Петрищева покачала головой.

– В таком случае разрешите мне побеседовать с детьми, я хотела бы с ними познакомиться.

Она выступила перед молодой аудиторией и в течение часа излагала все, что известно о лихорадке папатачи. Она не забыла рассказать о причине, приведшей ее в Крым, и даже ознакомила слушателей с планом экспедиционных работ. Выступление затянулось надолго; исследовательница говорила обо всем: о науке, литературе, о методах работы, ее анализе и об искусстве составлять– отчеты. Это было нечто среднее между школьным семинаром по природоведению и официальным докладом ученому ведомству. Слушатели, не разбиравшиеся в тонкостях жанров, не испорченные предрассудками критиков, были искренне восхищены.

– В Инкермане, как вам известно, – закончила она, – есть пещерный городок. Хотите со мной проделать экскурсию?

Еще бы, конечно! Все согласились.

Прогулка превратилась в семинар. Она посвятила их в искусство находить насекомых, ловить их на лету, выживать из убежищ и маневрировать липкой бумагой.

– Липучки надо развешивать так, чтобы москиты прилипали с обеих сторон. Зато в норку зверька их надо сверху просовывать трубочкой…

Охотница раскрыла слушателям арсенал своих ловушек и показала, как ловить москитов, то накрывая их пробиркой, то засовывая в воронку или убивая струей табачного дыма.

– Придите к нам завтра, – сказала Петрищева своим новым друзьям, – и мы займемся искоренением москитов.

Школьники пришли к ней на следующий день. Исследовательница надавала им липкой бумаги, пробирок, ловушек, отвела каждому участок работы и строго-настрого предупредила:

– Москитов ловить в своем лишь районе. Не переступать границ. Будьте аккуратны и довольствуйтесь только своим.

Двадцать школьников каждодневно приходили по утрам, вооружались снарядами для ловли москитов и разбредались по дворам. Днем они приносили добычу, а к вечеру вновь отправлялись за ней. Маленькие труженики не щадили себя, добывая тысячи живых и мертвых москитов, работая изо всех сил. Они делали это из уважения к науке, которую впервые сами творили. Они были бескорыстны, эти юные охотники: назначенная премия – копейка за каждую штуку улова – никого из них не привлекала…

Можно было подумать, что Петрищева решила переловить всех москитов на улицах города и таким образом положить им конец. Бывали дни, когда на отдельных участках число плененных насекомых доходило до тысячи. Через три месяца общее число их достигло ста тысяч, не считая улова на липкой бумаге…

Маленькие помощники знали цель этих сборов и время от времени допытывались:

– Не решили еще, Полина Андреевна? Не скоро конец?

Она показывала им карту, на которой весь город был разбит на участки и в каждом отмечено, сколько москитов выловлено в нем.

– Все еще не известно, – отвечала она, – где их в городе больше всего. Как только решим, можно будет приняться за дело.

– А если у меня на участке, – спрашивал один из юных искателей, – окажется больше москитов, чем у других, вы перейдете с лабораторией в наш район?

– Обязательно, – терпеливо объясняла она им. – Где много насекомых, там близко должны быть места размножения.

Подсчеты показали, что железнодорожный поселок Сапунская Горка самый насыщенный москитами район. Можно было надеяться найти места выплода там и решить загадку рождения папатачи.

Экспедиция переселилась туда.

* * *

Москит папатачи был старым знакомым Петрищевой. Она встречала его в Келифском Узбое, в норах грызунов, находила по всей Средней Азии. Это нежное, почти прозрачное создание желто-коричневого цвета с ланцетовидными крылышками давно ее занимало неразгаданной тайной своего размножения. Немногие ученые находили его куколки и личинки в природе или в условиях человеческого жилья.

Полина Андреевна встречала их в разнообразных местах: две личинки в Кара-Кале, в норе черепах, три – в селении Чули, в дупле старого дерева; шкуру куколки москита – в лишайнике инкерманской пещеры в Севастополе. Отдельные личинки ей попадались в глинобитном свинарнике, в норе хомячка, в мусорном ящике Тропического института, в скотном дворе, среди опавшей листвы на огороде, в убежище песчанки и в расщелинах скал. Казалось, что москит откладывает свои яйца где попало…

Можно было бы не задумываться над этой склонностью его, если бы кровосос не поражал человека лихорадкой папатачи – изнурительной болезнью, возникающей внезапно острой болью в спине и конечностях, жаром и расстройством нервной системы. Несчастная особенность москитной лихорадки, которую также называют «климатической», «летней», «трехдневной», «бухарской инфлюэнцей», «трапезундской ханой», «сартянкой», «москиткой» и «собачьей болезнью», – это способность поражать значительные массы людей, не наделяя их иммунитетом. Когда Виленский полк впервые прибыл в Севастополь, в 1908 году, весь личный состав полка переболел москиткой, а некоторые солдаты по нескольку раз.

Бактериологи приготовили против лихорадки вакцину, но польза ее оказалась сомнительной. Случалось, что прививка приводила к заражению и человек заболевал.

Петрищева со своей экспедицией из трех лаборанток, зверолова-охотника, сотрудника и ветеринарного врача прибыла в Севастополь летом 1936 года. Она горела желанием встретить старого знакомого, найти гнездо его выплода и подготовить удар по источникам его размножения. Перед ней был большой застроенный город, в недрах которого москит творил свое черное дело. Здесь он жил, размножался, неведомыми путями набирался заразы и поражал здоровых людей. На смену одному поколению приходило другое, такое же жадное до крови человека, такое же вредное для него.

Коварному и загадочному москиту папатачи Петрищева противопоставила свою настойчивость и ловкость, организаторский талант и неслыханную трудоспособность.

В железнодорожном поселке Сапунская Горка стало шумно и неспокойно. В одном из дворов, в самом центре его, поставили длинный стол и табуретки. Возле свалили чашки и ведра, тарелки и прочий инвентарь. Это был штаб – творческий фокус экспедиции. Сюда стекались школьники с уловом москитов, отсюда следовали распоряжения сотрудникам штаба и добровольным помощникам.

Верная своему правилу вовлекать в орбиту своего влияния как можно больше людей, искать поддержку у населения, она перезнакомилась со всеми в поселке и обрела там друзей. Они приходили к ней в штаб рассказать поселковые новости, предложить свои услуги и кстати узнать, как идут поиски личинок. Никто этих диковинных личинок не видел, и каждому хотелось на них поглядеть.

Во дворе было шумно, и жильцы справедливо негодовали на штаб. Протесты оставлялись без внимания. Они не имели успеха потому, что под угрозу ставился метод работы, самая сущность ее. Отказаться от общества юных помощников, друзей и сотрудников? Что значит ее экспедиция без них?

Поиски личинок в поселке были начаты не очень оригинальным путем. Инструментом изыскания служили обычные ящики, обитые липучками изнутри; местом поисков – любая точка в любом из дворов. Ящиками прикрывали положительно все: отверстия нор грызунов в глинобитном фасаде, гнездо курицы в пещере-курятнике, домашний скарб на кухне, трещины в фундаменте и на деревянном полу. Стены, изрытые грызунами и покрытые трещинами, изолировались по частям густой металлической сеткой. Ящики и сетки время от времени снимались, и на липкой бумаге обнаруживались москиты. Они вылупились здесь из куколок, но их было мало. Эти места не могли быть источником размножения москита папатачи.

Тогда Петрищева изменила систему работы: она стала обходить с помощниками хлевы и загоны, уборные и птичники и ведрами уносила оттуда мусор. Сотни килограммов отбросов просмотрела она под лупой и нашла в них только восемь личинок. Четыре тонны перегноя, навоза и почвы, собранные в открытых местах, при самом тщательном осмотре не дали ничего.

Искательница решила сделать более глубокую разведку: проникнуть в жилища, обследовать подвалы, подполья, чердаки – перенести свое внимание на все, что непосредственно окружает человека. Для этого ей нужны были не только помощники, но и сочувствие людей.

Петрищева пустила в ход свое чудесное оружие – убеждение примером и словом. Она обходила дворы, собирала жильцов и заводила с ними разговоры о москитах. Ее взволнованная речь о вездесущих личинках, невидимо населяющих людские дома, и о самках, питающихся человеческой кровью, вербовала Полине Андреевне соратников и друзей. Когда же слово было бессильно, убеждение не вызывало отклика, на смену приходило свидетельство науки, подкрепленное зрелищем препаратов и садков.

Расширив так круг добровольных помощников, исследовательница пустилась в разведку. Она являлась на квартиры к своим новым друзьям, приводила с собой плотников и принималась за дело.

– Сдвиньте мебель, – приказывала она, – посмотрим, нет ли нор грызунов… Отлично. В порядке. Давайте взламывать полы…

Чудные дела! Хозяйки помогали разрушать свои жилища. Они вооружались топорами и старательно отрывали приколоченные доски.

– Мы займемся подпольем, а вы, – обращалась гостья к рабочим, – загляните в чулан. На всякий случай взломайте простенок.

Завершив разорение, она долго копалась в подполье и ведрами уносила оттуда сор.

– Досок не прибивайте, – советовала Полина Андреевна хозяевам, – мы снова придем и будем еще здесь не раз.

– Если вы найдете личинок, – напоминала ей хозяйка, – позовите меня. Уж очень хотела бы я на этих разбойников взглянуть!…

В штабе шла обработка добычи. На столе среди двора стояли тазы и тарелки, ведра с содержимым, добытым в самых подозрительных местах. Петрищева собирала этот мусор, не доверяя его никому. Обработка производилась сложным путем. Мусор пропускали через сита, отмывали содой и заливали крепким раствором поваренной соли. На поверхность разжиженной массы всплывало все легкое и живое. Должны были всплыть и личинки москита. Физические законы не изменяли себе, вода покрывалась обилием насекомых, но личинок москитов среди них было очень немного. Напрасно исследовательница снимала всплывший слой взвеси и просматривала его под лупой – результаты не изменялись…

Еще и еще раз меняет искательница метод работы. Она вводит сетчатые совочки, чаще процеживает воду, не расстается с лупой – и не намного улучшает результаты. В шести тоннах мусора, промытого и проверенного различным путем, оказывается полтораста куколок и личинок.

Находку нельзя было признать удачной. Три-четыре самки москитов в свой крошечный век приносят больше потомства, чем их было найдено в шести тоннах сора и земли. Исследовательница пропахла навозом. Проведя лето у берега моря, она не насладилась им. Ценой страшных усилий и беспрерывного труда Полина Андреевна за полгода нашла лишь около двухсот личинок там, где они исчислялись миллиардами.

Однако и в неудаче Петрищева сумела найти нечто важное для себя. Она так долго сопоставляла места удачных находок и количество найденных в них личинок, пока не открыла первую закономерность. Личинки, как правило, обнаруживались в убежищах, защищенных от внешней среды, на питательных средах рыхлых и влажных, но не очень сырых. В руках у Петрищевой оказалась возможность создать искусственную почву, приближенную к природе, и на ней проследить размножение москитов.

Весть о первых находках облетела Сапунскую Горку, и к исследовательнице повалил народ. Все хотели увидеть злополучных личинок, стоивших экспедиции стольких сил. Люди были свидетелями того, в каких суровых лишениях провела Петрищева лето, как не щадила она себя в исступленном труде. Напрасны были их старания ее переубедить.

– Вы на себя поглядите, – сердились соседки. – Можно ли так? Ведь вас скоро ветром повалит.

– Слыханное ли дело, чтоб из-за каких-нибудь козявок в могилу прежде времени лечь…

– Как хотите, – заявила ей хозяйка, – только вы себя в руки возьмите или переезжайте к другим. Не евши и не спавши века не проживешь. Соседи и так меня донимают: «Ты, верно, говорят, ей хлеба жалеешь или зельем споила каким».

Как им после этого не взглянуть на личинку, причинившую поселку столько хлопот! Люди смотрели на червячка молочного цвета, покрытого коричневыми волосками, и удивлялись: стоило ли из-за этакой козявки поднимать столько шуму, разворачивать полы и волноваться?

Итак, решено было скопировать природу и заставить самок папатачи плодиться на почве, приготовленной в лаборатории. До сих пор москиты размножались в садках, но обстановка все время оставалась искусственной: самки не выбирали мест выплода и воспроизводили свое потомство на фильтровальной бумаге. То, что Петрищева затеяла сейчас, сулило возможность наглядно убедиться, в какой именно среде москит предпочитает плодиться. У нее были факты, собранные в подвалах и на чердаках, крупинки золота, добытые в тоннах шлака и мусора, – пришло время их апробировать.

В закрытом густой сеткой помещении она расставила ящики с полуистлевшими листьями, гниющими остатками органических веществ, изготовленных и смешанных в разнообразных пропорциях. Шесть тысяч самок, пущенных сюда, отложили здесь яйца, из которых вышли двенадцать тысяч личинок. Ни один из ученых не добивался еще таких результатов. Однако удача заключалась не в этом. Самки москитов подтвердили, что они действительно избирают для выведения потомства сыроватую почву, взрыхленную и удобренную органическим веществом.

Искательница многое узнала. Она изучила неизвестные свойства противника, открыла новые особенности в его биологии, но была по-прежнему далека от решения вопроса, где плодится ее враг, где сокрыты его гнезда, искать ли их в людских поселениях или где-то в природе, в недрах ее.

Опыт, который должен был на это ответить, поражал своим объемом и значительностью. В нем участвовал весь состав экспедиции, двадцать юных помощников, жители поселка и двадцать тысяч москитов. Площадь опыта простиралась на тысячу метров по кругу и распределялась в семистах различных пунктах.

Началось с того, что мальчикам роздали москитные ловушки, густо осыпанные изнутри красящим порошком. Вернувшись с уловом, охотники были немало удивлены, увидев, что из ловушек выбираются наружу голубые и розовые, синие и красные москиты. Они в жизни не видали таких диковинных насекомых.

Шесть тысяч расцвеченных москитов были пущены в поле вблизи деревень, где кругом в широком радиусе их ждали развешанные липучки. Они должны были регистрировать, как широко москиты воспользуются свободой, предоставленной им, и далеко ли и куда именно они полетят.

На третий день произошло непредвиденное событие. Рано утром над городом собралась гроза, грянул гром и засверкали ослепительные молнии. Петрищева бросилась на Сапунскую Горку, когда первые капли влаги с тихим шелестом упали на траву. Она ускорила шаги и почти бегом пустилась по поселку. Дождь грозил испортить весь опыт: смыть с развешанной бумаги приставших москитов и следы краски, указывающие места вылета их.

Взволнованная исследовательница достигла места назначения, но ни одной липучки там не нашла. Нетрудно было догадаться, чьи заботливые руки ей помогли. По тому, как бумага была свернута трубочкой и спрятана в условленное место, она узнала работу юных природоведов – верных ее помощников.

Прошел дождь, стало ясно, и те же заботливые руки развесили бумагу по местам.

Пять дней спустя большая часть москитов угодила на бумагу в пунктах, расположенных в ста двадцати метрах от того, где их отпустили. Только трое пролетели тысячу с лишним метров.

Второй опыт поставили иначе. Из трех поселков одновременно выпустили четырнадцать тысяч опыленных краской москитов. Тут были голубые, зеленые и алые – каждому населенному пункту соответствовала своя определенная расцветка, своего рода паспорт, удостоверяющий место, откуда пущен был москит. Три дня спустя девяносто два процента выпущенных пленников оказались на липучках в двенадцати метрах от места своего освобождения, семь – в радиусе двадцати пяти метров, и только один процент – чуть подальше. Враг явно тяготел к человеческому жилищу, держался возле него, хотя и мог одолевать далекие расстояния.

Трудно давался Петрищевой каждый шаг, мучительно решалась задача. Она знала, что папатачи – печальный спутник человека – размножается где-то вблизи человека. Москит оказался домоседом, не склонным искать счастья далеко от своего очага. Спрашивается: как ей использовать эти важные факты из биологии противника против него? Нельзя ли тут что-нибудь придумать? Приходят же другим прекрасные идеи, остроумные решения, удивительные выходы из тупика. Почему ей ничего не удается? Смешно требовать от себя невозможного, но как много бы она отдала за удачную мысль или хотя бы за добрый совет!

Исследовательница потеряла покой, она много размышляла, хуже работала и страшно бранила себя: «Так мне и надо, я слишком легкомысленно ко всему подхожу, решаю с налета, без должной оценки и критики».

Она отказывалась находить для себя оправдание, гнала мысль о недавних удачах и сурово осуждала себя: «Все успехи сплошь и рядом были случайны или вымучены страшным трудом… Ни проникновенности, ни остроумия нет у меня…»

Ничто не могло рассеять ее тяжелого чувства: ни внимание сотрудников, ни сочувствие друзей из поселка.

– Полина Андреевна, – пытались ее утешить соседки, – приходите к нам вечером москитов ловить. У нас их видимо-невидимо. Можно будет и на чердак сходить…

– Что там у вас! – ревниво останавливала ее другая. – Посмотрели бы у меня, их не счесть, не перечесть, ну чисто москитное нашествие…

Она обещает зайти к одной и другой, обязательно побывает у обеих.

– Полина Андреевна, – приносят ей школьники радостную весть, – мы в пещере за городом, куда пастухи загоняют овец, москитов нашли…

– Это дикие, – горячо утверждает один. – Они в норах обитают.

Москиты дикой природы всегда были дороги ей. Она за ними исходила всю Среднюю Азию, облазила норы хищных зверей. В другой раз Петрищева, не задумываясь, поспешила бы туда, но теперь ей не до того, даже весть о самих москитах безразлична.

Сомнения и тревоги грозили всему, что было создано столькими трудами. Надо было что-нибудь предпринять, и Петрищева занялась… изучением долголетия москита. Планы экспедиции потерпели крушение, ей не удалось ничего сделать, она хотя бы решит, как велик век папатачи на земле.

Точно опыт мог иметь серьезные последствия, исследовательница обставляет его вниманием и любовью. Все в нем продумано до конца. В обширный двор, снабженный всем необходимым для жизни москита – плодами для самцов, мышами для самок и органическим веществом для личинок, – она выпускает несколько тысяч окрашенных москитов. Они недавно лишь вылупились в лаборатории, и дни их жизни аккуратно учтены. Ничто насекомых не стесняет, они живут беззаботно в естественной среде. Один раз в неделю во дворе вешаются контрольные липучки. Сборы с них подтверждают, что питомцы не ушли из-под гостеприимного крова и что естественный конец их еще не наступил… С шестой недели улов стал снижаться, живых москитов становилось все меньше) а на десятой был пойман последний.

– Век москита, – заключила Петрищева, – колеблется от сорока до семидесяти дней.

Она видела рождение и смерть поколения, весь цикл развития прошел в естественной среде у нее на глазах. Переносчик оказался домоседом, отшельником, с миром, ограниченным стенами двора и даже пределами сарая. Тесная отчизна, что и говорить. Тем более непонятно, почему ей не удалось открыть места размножения москита.

«Мы сумели проследить, – говорит исследовательница себе, – всю жизнь папатачи в его естественной среде. Однако, занятые изучением долголетия, мы не уделили внимания его размножению. Что, если в такую же благодатную обстановку выпустить самок, созревших для откладывания яиц? Верные своей склонности подольше оставаться в гостеприимном дворе, они, несомненно, отложат тут яйца».

Идея крепко захватила Петрищеву. Она ожила, и все завертелось. Исследовательница всполошила поселок. Юные помощники, знакомые и друзья оказались вдруг занятыми по горло. У каждого появилось срочное дело, неизменно серьезное и важное. В лаборатории начались горячие дни: отбирались половозрелые самки, обследовались помещения, куда предполагалось пустить насекомых, все готовились к решающей схватке. Как всегда, когда нужна была помощь населения, весь поселок был к ее услугам.

– У меня квартира – лучше не надо, пустите москитов ко мне.

– У нас нет детей, – уверяла другая, – никто москитов не тронет, нигде им не будет так хорошо, как у меня.

Тринадцать тысяч самок различных окрасок были пущены в жилища, главным образом в спальни домов. Кордон из липучек в семистах местах перехватывал самок после откладки яиц. Над трещинами в стенах и у основания, под полами, у плинтусов и в надворных постройках, где только был повод для подозрений, липкая бумага собирала окрашенных самок.

Опыт тем не менее ничего нового не дал. Москиты откладывали яйца везде: и в гнездах кур, и в норах, под полами квартир, в складах дров, в трещинах стен. Семь граммов питательного вещества, нужных личинкам, вылупившимся из яиц одной самки, столь ничтожная порция в ресурсах человеческого окружения, что самка находит ее везде. Почуяв близость органических остатков, она летит к ним и откладывает на них свои яйца.

Как было не потерять равновесия! То обстоятельство, что москит папатачи, подобно кукушке, рассовывает свое потомство везде, значительно осложняло борьбу. Как оградить себя от врага, способного вывести потомство в едва заметной щели в жилище человека, на скотном дворе, в курятнике, в уборной, в обиталище зверя, в птичьем гнезде, изнутри и снаружи, на любой из плоскостей – вертикальной, горизонтальной, – при ничтожных потребностях в питании?

Исследовательница не растерялась; наоборот, она проявила такую энергию, что поразила даже тех, кто хорошо ее знал.

– Ничего страшного, – твердила она, – мы обязательно справимся! Если нельзя помешать москиту плодиться, поищем средство уничтожить источник заразного начала. Москиты к осени целиком погибают. Откуда же черпает последующее потомство заразное начало? Несомненно, что резервуаром его служит один из видов животных. Найдем этот резервуар и ударим по нему. Найдем во что бы то ни стало, выроем из-под земли…

Под землей вокруг города, где гнездились тушканчики, крысы, хорьки, ежи и черепахи, мог действительно найтись источник микробов. Любой из грызунов мог им быть. Не вышло с москитами – может быть, с резервуаром ей повезет.

Первым делом надо выяснить, болеют ли зверьки лихорадкой папатачи, способен ли москит их заразить. Проверить это можно лишь экспериментом над животными, доставленными издалека. Зверьки южного Крыма для лабораторного опыта непригодны. Некоторые из них могли давно переболеть и стать невосприимчивыми к болезни. Как отличить их от тех, которые вовсе не подвержены болезни?

Сотни зверьков привез сотрудник-охотник из-за Перекопа. Они никогда не видали москитов, и надо было до опытов уберечь их от этой встречи. Вокруг клеток образовали санитарный кордон из ловушек и липкой бумаги, приставленные люди следили за тем, чтобы кровососы не пробрались к животным. В определенный момент приступили к эксперименту. На людей, больных лихорадкой, пустили москитов. Им дали напиться крови, кишащей возбудителем болезни, и насекомые заразились. Тогда их пересадили пить кровь здоровых зверьков, с тем чтобы они заразили животных. Все делалось исключительно точно и строго, согласно канонам учения о переносчиках. Не могло быть ошибок. Петрищева проводила эти работы сама.

Потянулись дни выжидания. Подопытным зверькам измеряли температуру, время от времени исследовали кровь. Шли уже недели, а в состоянии животных не наступало перемен. Опыт повторили – и опять безрезультатно. Обитатели нор оказались неспособными заражаться и болеть лихорадкой.

Полина Андреевна не пала духом.

«Не все еще погибло, – утешала она себя. – Резервуаром заразы могут быть также домашние животные, сельскохозяйственный скот, сами москиты и больной человек. Как можно отчаиваться, имея столько возможностей впереди?»

Теперь Петрищевой нужны были коровы и овцы, лошади и мулы. Сотрудник-охотник не мог ей помочь, и она отправилась к Перекопу, где климат не способствует жизни москита, искать для эксперимента животных, не болевших москиткой. При ней были зараженные переносчики в стеклянных пробирках, ампулы с кровью больных лихорадкой, принадлежности для уколов и кровопускания.

Она приходила к директору племенного совхоза, объясняла причину, приведшую ее к нему, и просила помощи и поддержки.

– На первое время мне будет достаточно: пара лошадей, пять-шесть телят, две-три коровы и несколько кур.

– Что вы с ними собираетесь делать?

Ничего особенного. Она пустит на животных зараженных москитов и с их помощью надеется заразить скот. Если опыт не удастся, его придется немного видоизменить: растереть переносчиков в ступке и эту кашицу ввести животному под кожу.

– Это все? – интересовался директор.

– Да, почти, – успокаивала она. – Время от времени мы будем брать для проверки у скота кровь и проделывать с телятами незначительные манипуляции.

– Почему же вы решили, – недоумевал он, – избрать для опытов племенное хозяйство, где так дорого благополучие каждой головы? Обратились бы на колхозную ферму.

Странный вопрос! Где она найдет там помещения для подопытных животных, ветеринарного врача-консультанта? Кто будет в ее отсутствие продолжать наблюдения и присылать в Севастополь материал?

– Вы не опасайтесь, – убеждала Полина Андреевна, – лихорадка папатачи – сущая безделица, она укладывает человека лишь на два-три дня.

Для Петрищевой не было секретов, что возбудитель, безобидный для человека, нередко приносит животному смерть. Но перед ее мысленным взором стоял больной человек, во имя его благополучия она готова была чем угодно пожертвовать.

Пятнадцать хозяйств объездила настойчивая искательница и не добилась желаемого. Никто не собирался рисковать ценным скотом. Тогда она обратила свой взор на врачей, возложила все надежды на ветеринаров. Она читала им лекции о жестокой лихорадке и о виновнике несчастья – моските папатачи. Страстные речи, бессильные против здравого смысла, порой колеблют гранитные устои. Исследовательница наконец добилась своего.

Опыты были аккуратно обставлены, проведены строжайшим и точным путем, неоднократно повторены – и ничего в результате не дали. Возбудитель болезни не выживал в организме крупных животных. Резервуар его оставался неуловимым.








Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке