Загрузка...



  • Вступление
  • Неутомимый в рядах ГПУ
  • Побег Люшкова[142]
  • Евдокимов и другие
  • Отец советской контрразведки
  • Архивные материалы
  • Михаил Тумшис, Александр Папчинский

    Большая чистка. НКВД против ЧК

    Вступление

    Авторы этой книги более двух десятилетий занимаются изучением истории органов государственной безопасности. Первыми результатами этих изысканий стали публикации в журналах «Вопросы истории», «Новый часовой», «Отечественная история», «Посев», «Секретные материалы XX века» и др. В 2001 году была выпущена в свет первая книга «Щит, расколотый мечом. НКВД против ВЧК». Она была посвящена трагической гибели первого поколения советских чекистов во время «ежовщины» и получила в целом доброжелательную оценку читательской аудитории. Особо лестной для нас стала оценка книги на научной конференции Общества изучения истории отечественных спецслужб (16 октября 2006 г.), отметившей ее как «одну из профессионально написанных и в целом добротной по своей источниковой базе». В то же время мы должны согласиться с отмеченными недостатками издания: отсутствием сносок и т. д., что исправлено в нынешнем издании.

    Новые архивные материалы, ставшие доступными в последние годы, позволили нам продолжить начатую тему, развивая ее «не вширь», но «вглубь»… В предлагаемой ныне читателю книге мы сфокусировали внимание на четырех представителях сталинской чекистской «элиты» — Е.Г. Евдокимове, А.Х. Артузове, Л.М. Заковском и Г.С. Люшкове.

    Ефим Георгиевич Евдокимов… Эсер-боевик. Чекист. Советский «покоритель Кавказа». Инициатор и отец «Шахтинского дела». Член сталинского ЦК и секретарь Ростовского обкома партии. Расстрелян вместе с Ежовым как «участник заговора в органах НКВД». Артур Христианович Артузов (Фраучи)… Швейцарец, из семьи сыровара. Инженер. — металлург. Как начальник Контрразведывательного отдела ОГПУ руководил операцией «Трест». Начальник внешней разведки — ИНО ОГПУ. Уволенный с должности заместителя начальника Разведупра РККА, писал наркому Ежову: «Военные товарищи меня выперли, пользуясь тем, что Вам, занятому троцкистами, было не до меня…» Признался в сотрудничестве с разведками четырех государств. Расстрелян.

    Леонид Михайлович Заковский… Он же Генрих Эрнестович Штубис. Латыш. Корабельный юнга, кочегар, жестянщик. Чекист с декабря 1917 года. В 1922 году Ф.Э. Дзержинский надписал ему на своей фотографии: «Дорогому другу и бойцу, неутомимому в рядах ГПУ…». Руководитель органов ОГПУ-НКВД Сибири, Белоруссии. После убийства С.М. Кирова назначен начальником УНКВД по Ленинградской области. Его первая фраза на допросах: «Ну, что, хочешь сохранить свой кочан (голову)!..» Комиссар госбезопасности 1-го ранга. Будучи начальником УНКВД по Московской области истребил тысячи своих земляков латышей. Приговорен к вмн и расстрелян.

    Генрих Самойлович Люшков… Еврей, из семьи одесского портного. Старший брат убит махновцами. Чекистский стаж с 1921 года. Десять лет проработал в органах ЧК-ГПУ Украины. После убийства С.М. Кирова сблизился с секретарем ЦК партии, будущим наркомом внутренних дел СССР Ежовым, и стал одним из его любимцев. Благодаря этому умело лавировал в начавшейся «войне всех против всех» сталинских чекистов. Комиссар госбезопасности 3-го ранга, кавалер ордена Ленина, начальник УНКВД по Дальневосточному краю. В декабре 1937 года заявлял: «Я счастлив, что принадлежу к числу работников карательных органов». В июне 1938 года бежал в Маньчжоу-Го к японцам. Активно сотрудничал с японской разведкой. В августе 1945 года был убит офицером японской разведки.

    Источниками в работе над книгой нам послужили материалы из Центральных архивов Федеральной службы безопасности и Министерства внутренних дел РФ, архивов региональных управлений ФСБ и ВД. Некоторые материалы были получены благодаря любезной помощи работников Информационного центра МВД Республики Узбекистан и архивного подразделения Службы национальной безопасности Республики Армения.

    Представленные в книге очерки не претендуют на исключительную полноту изучаемого вопроса; возможны и отдельные недостатки. Всякое деловое замечание, направленное на усовершенствование книги, будет принято с благодарностью. Мы будем рады любым комментариям, вопросам и замечаниям. С нами можно связаться по электронному адресу: NFAGO@mail.ru. Авторы будут признательны за конструктивную критику своей работы и внимательно отнесутся ко всем предложениям и замечаниям.

    В ходе работы над книгой нам оказали безмерную, неоценимую помощь начальник Самарского филиала СЮИ МВД России полковник милиции И.Е. Карпов, бывший начальник пресс-службы УФСБ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области полковник госбезопасности в отставке Е.В. Лукин, бывший начальник Отдела по работе с личным составом УК ГУВД по Самарской области подполковник милиции А.В. Кулыгин, украинский исследователь истории советских спецслужб В.А. Золотарев (г. Харьков), директор Музея истории Управления ФСБ по Самарской области полковник госбезопасности в отставке С.Г. Хумарьян, заведующий отделом Государственного архива социально-политической истории Самарской области А.Г. Удинцев, а также историки-исследователи Д.Л. Кушнер (г. Самара), В.В. Парфененко (г. Ставрополь), А.Г. Тепляков (г. Новосибирск) и К.А. Александров (г. Санкт-Петербург).

    Особую благодарность авторы книгу выражают В.А. Абульяну — сыну А.Г. Абульяна, любезно поделившегося воспоминаниями о своем отце.

    Авторы

    Неутомимый в рядах ГПУ

    Разведчиком надо родиться, как поэтом…

    (Г.Г. Ягода)

    Маленькая Латвия (этнически она включала лишь Курляндскую и частично Лифляндскую губернии) дала удивительно непропорционально большой «кадр» работников аппарата ВЧК-ОГПУ как в центре, так и на местах. Для значительной части населения Советской России в годы Гражданской войны слова «латыш» и «чекист» стали почти синонимами. Свою роль в этом массовом притоке латышей в ВЧК сыграло и то, что вторым лицом в ведомстве «пролетарской расправы» стал Я.Х. Петерс, широко привлекавший в ряды чекистов своих товарищей и земляков, прошедших трудную школу социал-демократического подполья в Прибалтийском крае, имевших опыт конспирации и участия в боевых дружинах 1905–1907 годов.

    Кроме того, выяснилось, что в центральных губерниях Советской России оказалось много рабочих-латышей с семьями, бежавших от немецкого наступления в ходе Первой мировой войны. Не имея здесь прочных корней, замкнутые в свои землячества и организации, они в своей массе инстинктивно отвергали марионеточное «национальное правительство», созданное немцами на их родине. В некотором смысле они стали заложниками исхода гражданской борьбы в России и связывали с победой красных свою надежду на возвращение в родные края. Неудачный поход Красной Армии в 1919 году в Латвию и попытка ее «советизации» только усилили эти настроения…

    Вспоминая латышей-чекистов, прежде всего на память приходят имена Я.Х. Петерса, М.Я. Лациса-Судрабса, В.А. Стырне, К.М. Карлсона и других из «железной гвардии» Дзержинского. Но никому из них не довелось увидеть того, за что они столь яростно боролись — красного флага над Ригой, ведь все они погибли в кровавой мясорубке «ежовщины» 1937–1938 годов.

    К середине 30-х годов большинство из латышских «первых чекистов» уже перешли работать на высокие партийно-хозяйственные синекуры, но в ноябре 1935 года, когда были введены спецзвания в госбезопасности, один из них все же удостоился чести высокого звания комиссара госбезопасности 1-го ранга (их было всего семь на весь Советский Союз)…

    Этим латышским чекистом был Леонид Михайлович Заковский (Генрих Эрнестович Штубис), отсчитывавший свой чекистский стаж с декабря 1917 года и, таким образом, некогда «стоявший у колыбели» всесильного ведомства ВЧК-ОГПУ-НКВД СССР.

    Как и многие его товарищи, Л.М. Заковский был выходцем из низов дореволюционного общества: он родился в 1894 году в имении Рудбаржи, где его отец, безземельный курляндский крестьянин, служил лесным сторожем в усадьбе немецкого помещика. Едва Генриху исполнилось четыре года, отец умер, оставив вдову с четырьмя детьми на руках. Стесненная нуждой, мать будущего чекиста пошла работать в молочное хозяйство усадьбы, а сына отправила в Либаву к старшей сестре, муж которой работал слесарем и нелегально состоял в партии латышских эсеров. Семья воссоединилась, когда вдова Штубис перебралась в Либаву и на окраине города стала арендовать за 25 рублей полгектара земли под огород.

    Формирование личности молодого Генриха Штубиса происходило на фоне разворачивающийся в Прибалтике Первой русской революции. В Латвии многочисленные забастовки, демонстрации и насильственные действия со стороны радикально настроенных революционных сил вынудили власти прибегнуть к особо жестким репрессиям, таким, как объявление военного положения, военно-полевые суды, использование войск для подавления мятежников. В свою очередь революционеры разных мастей с еще большим рвением и ожесточенностью стали совершать нападения на государственных чиновников и полицейских, проводить экспроприации, разрушать и сжигать замки немецких баронов (сторонников царских властей). По мере эскалации террора в Курляндии его жертвами все чаще становились невинные люди, случайные прохожие и свидетели, среди которых были женщины и дети. Ситуацию в крае как нельзя лучше отражало выдуманное анекдотическое объявление в одной из газет тех лет: «В скором времени здесь откроется выставка революционного движения в Прибалтийских губерниях. В числе экспонатов будут, между прочим, находиться настоящий живой латыш, не разрушенный немецкий замок и не подстреленный городовой»[1].

    Именно в эти годы крепкое семейство Штубисов стало распадаться: старший брат Генриха устроился строительным рабочим и перебрался в другой город, замужняя сестра уехала в Сибирь к сосланному за распространение листовок мужу. В 1906 году Генриха отдали на учебу в Либавское двухклассное элементарное училище. Однако вместо четырех лет он проучился только три года — был исключен, «…так как, будучи участником одного из ученических кружков, участвовал в первомайской демонстрации»[2]. Словом, уже в возрасте четырнадцати лет наш герой приобрел «политические взгляды» и даже успел за них пострадать…

    Тем временем «…в домике, который находился на арендованной матерью земле, организовалась «конспиративка» Либавской организации РСДРП(б), которая первое время служила убежищем для преследуемых товарищей в годы реакции, впоследствии стала также складом оружия Либавской организации и местом, где печатались и размножались листовки, обсуждались планы побега за границу, предстоящие эксы и т. д.»[3]. В этих условиях и Генрих приобщился к «технике» подполья: помогал печатать и распространять листовки, переносил и хранил оружие и патроны. Однако пора было подумать и о посильной помощи семье. Он поступает учеником в медно-жестяную мастерскую Ансона с жалованьем пять рублей в месяц.

    Осенью 1911 года полиция совершила неожиданный налет на дом Штубисов, но так как посторонних, оружия и листовок обнаружено не было, то после двух недель ареста Генрих с младшей сестрой были отпущены. Пострадал лишь старший брат Феликс.

    В 1909 году он примкнул к Либавской организации анархистов-коммунистов (имел клички Берзин и Стобрис), после ареста в 1911 году три года просидел в тюрьмах Либавы, Риги и Санкт-Петербурга. В 1914 году по приговору Санкт-Петербургской судебной палаты Феликс Штубис «за принадлежность к литовско-латышской анархической федерации и хранение ее воззваний» был приговорен к ссылке на поселение[4].

    Утратив этого, пожалуй, единственного кормильца, вдова Штубис решила отослать от греха подальше младшего сына, уже имевшего опыт общения с жандармами. В ноябре 1912 года Генрих ушел из мастерской и поступил палубным юнгой и кочегаром на океанский корабль «Курск» Русско-Восточного Азиатского пароходства, совершавший рейсы Либава — Нью-Йорк. За шесть месяцев службы на «Курске» он побывал в Соединенных Штатах Америки, Канаде, Англии, Голландии, Дании — словом, «повидал мир», но, вернувшись в Либаву, опять поступил в мастерскую. Теперь как подмастерье он получал более-менее сносное жалованье. Вместе с тем Генрих продолжал связь с местными подпольщиками, для которых наступили трудные времена: часть из них разбежались, оставшиеся один за другим вылавливались жандармами. Та же судьба постигла и нашего героя: в октябре 1913 года он «…снова был арестован… с группой товарищей (Керле, Циммерман, Ванаг и др.), заключен в Либавскую тюрьму, затем переведен в Митавскую, где содержался в одиночке»[5].

    На этот раз дело приняло серьезный оборот, и арестованному Генриху Штубису 4 января 1914 года было объявлено постановление о высылке в административном порядке на три года в северные уезды Олонецкой губернии.

    Мурманская железная дорога еще не была построена, так что к месту высылки — деревне Ругозеро Штубис добрался с этапом лишь в мае 1914 года. Жить пришлось вкрестьянских семьях, сначала в Ругозере, а потом южнее, в Шуньге, на Онежском озере. Заработок доставался с большим трудом в хозяйстве местных крестьян, на лесных работах и на строительстве Мурманской железной дороги. Местные крестьяне относились к парню сочувственно, так как «…край в течение долгого времени наводнялся политической ссылкой, и население было основательно обработано, это положение дополняла еще и империалистическая война»[6].

    Насколько сам Генрих занимался политической «обработкой» населения, остается только гадать. Во всяком случае, местным властям он доверия не внушал: «…при мобилизации ссыльных на империалистическую войну… воинский начальник мне объявил, что я не достоин служить в рядах русской армии, и меня отправили обратно в Шуньгу отбывать свой срок»[7].

    Отбыв ссылку «от звонка до звонка», 4 января 1917 года Штубис освободился. Теперь уже на общих основаниях он подлежал мобилизации в армию, но предпочел от нее уклониться и во второй половине января объявился в Петрограде, где, по собственным словам, «…связался с Петроградской организацией (РСДРП(б). — Прим. авт.)…принимал участие в Февральской революции, главным образом в уличных боях». До лета Штубис работал «по специальности» в каких-то металлических мастерских Петрограда, а после июльских событий 1917 года перешел на нелегальное положение. В октябрьские дни он состоял рядовым в сводном отряде Красной гвардии Василеостровского района, участвовал в захвате Центральной телефонной станции и боях на подступах к Пулково…

    Где-то в двадцатых числах декабря 1917 года Штубис появился в здании на Гороховой, 2. В кармане у него лежало направление на работу в ВЧК от Центрального объединения Латвийских групп РСДРП(б) Северного района. Ф.Э. Дзержинский с Я.Х. Петерсом только начали формировать аппарат ВЧК, и он состоял из 23 сотрудников, включая водителей и курьеров. Как вспоминал впоследствии Петере, вся канцелярия органа государственной безопасности «…находилась в кармане Дзержинского, а вся касса, сперва 1000 рублей, а потом 10 000 рублей… у меня, как казначея, в ящике стола»[8].

    Ведомство Дзержинского только делало первые робкие шаги, контрреволюция еще не набрала силы, и первые чекисты широко практиковали в борьбе такие методы, как отпуск арестованных «под честное слово» или приговоры к «принудительным общественным работам при тюрьме сроком на четыре года условно». Хотя были и другие случаи: так, несколько сотрудников центрального аппарата ВЧК зашли на выступление в цирк. Во время одной из реприз известный клоун Бим-Бом «…стал пробирать Советскую власть». Чекисты, недолго думая, решили его арестовать и проделать это прямо на цирковой арене. С подобными намерениями они и двинулись к клоуну. Подойдя, сотрудники НК объявили Бим-Бома арестованным. Публика вначале решила, что все происходящее лишь продолжение репризы. Сам же артист «…в недоумении открыл рот, но, видя в чем дело… бросился бежать»[9]. В ответ чекисты открыли стрельбу из револьверов, в цирке началась паника.

    Поначалу в ВЧК Штубис выполнял функции разведчика и коменданта, успел отличиться при арестах бывшего военного министра Временного правительства Верховского и миллионера Рябу- шинского. Первая кровь официально была пролита чекистами в феврале 1918 года, причем в известной степени отстаивая свою репутацию. 26 февраля были расстреляны известный авантюрист и бандит самозваный князь Эболи и его сообщница Бритт. Они являлись на квартиры своих жертв под видом чекистов с «ордером на обыск» и попросту грабили мирных обывателей. 28 февраля 1918 года по постановлению Коллегии ВЧК были расстреляны еще двое — пойманные с поличным бандиты Смирнов и Заноза, грабившие постояльцев гостиницы Медведь под личиной «оперативных комиссаров ВЧК». Учитывая то, что Штубис (вскоре ему присвоили псевдоним Заковский) в те дни был комендантом ВЧК, возможно, именно ему довелось приводить в исполнение эти первые смертные приговоры…

    В течение февраля 1918 года чекисты ликвидировали в Петрограде несколько контрреволюционных организаций и групп: «Белый Крест», «Черная точка», «Союз помощи офицерам-инвалидам», «Военная лига», «Возрождение России», «Союз Георгиевских кавалеров».

    Кроме того, по улицам гуляло до 40 тысяч уголовных преступников, выпущенных из тюрем «либералами» Временного правительства. «Эти обстоятельства, — вспоминал потом Я.Х. Петере, — заставили нас, в конце концов, решить, что применение смертной казни неизбежно. Борьба с бандитизмом поглощала все наше внимание до самого переезда в Москву». 9 марта 1918 года, в полдень, ВЧК (ее штат составлял уже около 120 работников) приступила к эвакуации в Москву. Вместе со всеми переезжал в новую столицу и сотрудник ВЧК Л.М. Заковский.

    Обосновавшись в Москве, в новой штаб-квартире ВЧК на Лубянке, Заковский вскоре нашел очередную возможность отличиться. Это произошло в мае — июне 1918 года, когда ВЧК ликвидировала савинковский «Союз защиты Родины и Свободы». Чекистами была получена информация о подозрительной квартире в Малом Лепишинском переулке. Доброжелатели сообщили, что, дескать,«…там происходят частые собрания». Прибывший отряд красноармейцев окружил дом, а заместитель председателя ВЧК Петере с двумя сотрудниками (один из которых был Заковский) «…побежали наверх по лестнице к квартире… ворвались через переднюю в главную комнату, где в это время заседало около 30 человек». Собравшиеся были до того изумлены появлением чекистов, что даже не успели убрать бумаги лежавшие на столе. Изучив изъятые материалы, сотрудники ВЧК, пришли к заключению, что имеют «…дело с серьезной организацией», которая имела громкое название — «Союз зашиты Родины и Свободы»[10].

    Уже на Лубянке Петере, знакомясь со списками, наткнулся на знакомую фамилию штабс-капитана Пинки (Пинкуса), знакомого ему по Рижскому фронту. Последний был арестован и дал показания о том, что восстание решено начать в Казани, в боевые формирования «Союза» входит до пяти тысяч человек, имеются склады оружия, а в Казань уже стянуты людские резервы заговорщиков.

    Также арестованный объяснил, что захваченные чекистами обрывки визитной карточки не что иное, как пароль для связи между заговорщиками. Ключ к проникновению в ряды заговорщиков был найден, и ВЧК решила послать в Казань под видом бывших царских офицеров двух своих сотрудников — Заковского (Михайловский) и Штримпфлера (Владимиров). Я.Х. Петере потом вспоминал: «…надо сказать, что т. Заковского никак нельзя было сделать похожим на белого офицера. Сам он толстый, здоровый парень, рабочий, развитой и, повторяю, не похож на белого офицера (таких у нас не было), но несмотря на это Заковский блестяще исполнил свою роль. Он с товарищем приехал в Казань, явился к лицу, йдрес которого был указан в явке, дал карточку и пароль. После долгих переговоров их направили в главный штаб казанской организации»[11].

    О дальнейшем сам Заковский рассказывал так: «…как мы явились, вошли вдвоем в комнату, где заседало около тридцати человек, предъявили явки. Нас приняли очень любезно, предложили чай и булки. Вначале наш вид не вызывал подозрения, и отнеслись к нам с полным доверием, но скоро савинковцы стали шептаться, и мы почувствовали, что со стороны савинковцев растет недоверие. Видя, что другого выхода нет, мы выхватили маузеры…». Держа под угрозой оружия заговорщиков, Заковский и его товарищ «…кое-как позвали милицию и арестовали (всю) организацию»[12].

    Среди арестованных заговорщиков оказались казначей Казанской организации правых эсеров К.П. Винокуров, генерал И.И. Попов, один из местных лидеров правых эсеров Якобсон, полковник Ольгин, заведующая паспортным бюро «Союза» В.В. Никитина и другие. Впоследствии арестованные упрекали Заковского и его помощника: «Что вот мы вас приняли как гостей, кормили чаем, хлебом и булками, а вы оказались провокаторами». Казанская операция стала наиболее удачной в серии тех, которые были предприняты ВЧК против «Союза».

    В сентябре 1918 года Заковский во главе Особой следственной комиссии и вооруженного отряда участвовал в подавлении восстания в Саратовской губернии. Его эпицентром стали немецкие колонии, их поддержали кулаки из русских деревень. Пользуясь объявленной мобилизацией в Красную Армию, они подняли вооруженное восстание, разогнали местные Советы, арестовали и расстреляли сельский актив. Отряд Заковского побывал в двенадцати селах, вступая в бои с восставшими, проводя «выкачку» оружия у населения и восстанавливая органы власти. На хозяйства кулаков налагалась контрибуция «в пользу убитых семейств бедняков, фонда комиссариата призрения, на устройство школ и больниц, где таковых не было, и на голодающих детей Москвы и Петрограда». Ликвидация восстания продлилась восемь дней, причем «…было расстреляно 35 человек, среди них три бывших офицера, священник, принимавший деятельное участие в восстании, и два кавалериста — за вымогательство денег»[13]. Подавив основные очаги восстания и оставив на месте сформированный отряд немцев-интернационалистов, кавалерийский отряд Заковского вернулся в Саратов.

    Затем, почти целый год, до февраля 1919 года Заковский в качестве особоуполномоченного Президиума ВЧК провел в разъездах, инспектируя фронтовые Особые отделы и территориальные органы ВЧК, и побывал, как он сам писал: «…на всех фронтах, кроме Северного». К этому времени относится его конфликт с начальником Особого отдела 11-й армии и Астраханской губернской ЧК Г.А. Атарбековым. Известно, нто разъяренный Атарбеков отбил следующую телеграмму в центр: «Москва, ВЧК, Дзержинскому. Ваша политика меня крайне удивляет. Назнапив ревизовать Астраханский Особотдел Заковского, Вы забываете, нто этот Заковский был с Вашего ведома и согласия замещен мною и, кроме того, оказался совершенно не на высоте положения как Предособотде- ла. Протестуя против ревизии дел пеловеком, скомпрометировавшим (себя. — Прим. авт.) на должности Предособотдела, прошу об отводе его. В противном слупае слагаю с себя всякую ответственность за дела Особотдела. Предособотдела Атарбеков. Нанак- тивнасти Напилков»[14].

    Похоже, пто «одолеть» Атарбекова Заковскому не удалось, и он был отставлен от инспекции. Обосновавшись в Москве, он оказался на должности напальника Осведомительного отделения Особого отдела Московской ЧК. Работая здесь, он постоянно был на глазах у своего главного тогдашнего покровителя — Ф.Э. Дзержинского, а, кроме того, смог обзавестись верными и влиятельными товарищами, которые в дальнейшем всегда умели поддержать его в трудную минуту.

    Нанальником Следственного отдела и заместителем председателя МЧК тогда работал плен РСДРП(б) с 1906 года Василий Николаевич Манцев, а нанальником Особого отдела Ефим Георгиевич Евдокимов. Последний был человеком с бурной дореволюционной биографией, участник боевых дружин эсеро-максимапистского и анархистского подполья. Он обладал железной волей, подчинявшей окружающих, и смог в короткое время сплотить сотрудников Особого отдела в «боевой чекистский коллектив».

    В этом окружении Евдокимова оказались сам Заковский, начальник Активной (оперативной) части Михаил Петрович Фринов- ский, начальник Информационного отделения Эльза Яковлевна Грундман, инспектор-организатор Федор Тимофеевич Фомин и несколько других чекистов… Вместе с ними Заковский осенью — зимой 1919 года унаствовал в ликвидации в Москве организации «Национального центра» и «Штаба добровольческой армии Московского района», следствии и арестах анархистов, совершивших теракт в Леонтьевском переулке…

    На Украине Всеукраинская Чрезвычайная комиссия первоначально действовала с декабря 1918 года по сентябрь 1919 года и с наступлением войск Деникина была эвакуирована на территорию Советской России вместе с другими советскими учреждениями. Надо сказать, что деятельность ВУЧК не способствовала укреплению Советской власти на Украине: слишком много кровавых глупостей было совершено украинскими чекистами «первого призыва», да и председатели ВУЧК И.И. Шварц и М.Я. Лацис явно не справились со своим делом. Еще в июне 1919 года В.И. Ленин писал Лацису о том, что «…несколько виднейших чекистов подтверждают, что на Украине Чека принесла тьму зла, будучи создана слишком рано и впустив в себя массу примазавшихся. Надо построже проверить состав, — надеюсь, Дзержинский отсюда Вам в этом поможет. Надо подтянуть во что бы то ни стало чекистов и выгнать примазавшихся. При удобной оказии сообщите мне подробнее о чистке состава Чека на Украине, об итогах работы»[15]. Но времени на это уже не было.

    13 августа 1919 года на объединенном заседании Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б) было принято постановление: «ВУЧК раскассировать и поручить это произвести т. Петерсу»[16]

    Таким образом, дабы не повторять прошлых ошибок, Москва с самого начала освобождения Украины решила взять формирование аппарата чекистских органов в свои руки. Даже само название «ВУЧК» было признано дискредитированным, и его аналог возник под именем «ЦУПЧРЕЗКОМа» — Центрального Управления Чрезвычайных комиссий и Особых отделов Украины, начальником которого стал В.Н. Манцев. В том же духе шла и комплектация кадрами его фронтовых и территориальных органов: Е.Г. Евдокимов, К.М. Карлсон, М.П. Фриновский, С.Ф. Реденс, Э.Я. Грундман, Ф.Т. Фомин и т. д.

    Первое время Заковскому довелось работать в Одессе, под началом С.Ф. Реденса, одного из самых близких сотрудников Дзержинского. Станислав Францевич Реденс был по национальности поляком и старше Заковского на два года. Вырос он на Украине, работал электромонтером на Днепровском металлургическом заводе, где в 1914 году вступил в партию. В 1918 году ЦК КП(б) Украины командировал его в Москву, где он вскоре оказался на работе в аппарате ВЧК. Здесь он быстро сделал карьеру, став секретарем Президиума ВЧК и личным секретарем Дзержинского. В апреле — сентябре 1919 года Реденс уже работал в Одессе и Киеве, в органах «недоброй памяти» первой ВУЧК. Теперь, получив пост начальника Одесской губЧК, он приехал в город вместе с молодой женой, Анной Аллилуевой, работавшей у него секретарем. Хорошо знакомый ему по работе в Президиуме ВЧК Заковский был назначен Реденсом начальником Секретно-оперативной части и Особого отдела Одесской губЧК.

    На новом месте у чекистов дел было по горло: Одесса-мама кишела бандитами, спекулянтами, фальшивомонетчиками, аферистами, а по уездам гуляли банды уголовной и политической окраски. Власть в городе была слабая, советские и партийные чиновники «из местных» сквозь пальцы смотрели на творившиеся безобразия, о чем знали и в Москве. Председатель ВЧК, уже хорошо знавший нравы молодой советской бюрократии, писал 23 мая 1920 года в личном письме Реденсу: «…железной рукой Вы должны искоренять преступления и всякого рода свинства ответственных советских работников…. Присылайте нам материалы о жизни деятелей и советских организаций»[17].

    По партийной линии, в контакте с Реденсом, боролись со «свинством» вновь назначенные ответственный секретарь Одесского губкома партии Сергей Иванович Сырцов и заведующий организационным отделом губкома Николай Николаевич Алексеев. Оба они еще встретятся на жизненном пути Заковского. С.И. Сырцов сделает блестящую партийную карьеру и на одном из ее этапов окажет большую услугу Заковскому. Н.Н. Алексеев недолго задержится на партийной работе, вскоре уйдет в органы ВЧК-ОГПУ и станет одним из создателей советской зарубежной разведки.

    Если Реденс всегда был больше «политиком», чем чекистом, то Заковский на эту роль не претендовал, оставаясь на твердой почве «практики» чекистской работы. В силу этого он и сосредоточился на текущей оперативной работе губЧК. В его характеристике за этот период отмечалось, что он «…будучи Нач. Особотде- ла Одесской губЧК, в 1920 г., непосредственно разработал и ликвидировал ряд крупных контрреволюционных организаций и шпионских групп, проводивших свою работу в Красной Армии в пользу польского и румынского генштабов»[18]. Так весной 1920 года, во время советско-польской войны, была ликвидирована местная сеть «Польской организации войсковой», группы «Национального Центра» и «Союза возрождения России», готовивших вооруженные выступления в Одессе и губернии.

    С окончанием Гражданской войны на Украине на первое место ставился вопрос о борьбе с бандитизмом и повстанческим движением на Правобережье, существенно затруднявшими восстановление мирной жизни. Одним из центров этой борьбы стала Подольская губерния, имевшая выходы к польской и румынской границам, кишевшая бандами, периодически уходившими и возвращавшимися из-за кордона.

    В марте 1921 года Заковского назначили председателем Подольской губернской ЧК (в дальнейшем — Подольского губернского отдела ГПУ) в Винницу, где ему предстояло работать три года. Руководство ВУЧК в лице ее председателя В.Н. Манцева и начальника Секретно-Оперативного управления и Особого отдела Е.Г. Евдокимова перебросило дополнительно в Подолию свои лучшие чекистские силы. Здесь Заковский встретил старых товарищей — членов Коллегии Подольской губЧК Э.Я. Грундман и Ф.Т. Фомина. Начальником секретно-оперативной части работал Владимир Николаевич Гарин, он станет на многие годы самым ближайшим товарищем и другом Заковского, его «тенью» в чекистском аппарате.

    О многих эпизодах работы чекистов в Подольской губернии можно узнать из книги Ф.Т. Фомина «Записки старого чекиста», а мы ограничимся лишь кратким перечнем операций, в которых довелось участвовать члену коллегии и начальнику Административно-организационного отдела Подольской губЧК Э.Я… Грундман, изложенным в ее автобиографии: «…За время работы участвовала и руководила ликвидацией следующих банд: банда Нечая — сдалась благодаря агентурной работе среди банды и лично ездила на переговоры. Банда Шевчука — была уничтожена в бою. Атаман сдался. Банда Лихо — половина сдалась во время переговоров, другая половина во время боя разбита и убит сам атаман Лихо. Банда Артема — атаман был взят, когда я осталась заложником в банде, где, в общем, пробыла как заложница 7 суток. Остальная банда мне сдалась по прибытии в г. Винницу, в момент разоружения мною с помощью 4 сотрудников. Комсостав банды в количестве 15 человек оказывал сильное сопротивление, в результате 8 человек бандитов было убито. Остальные разоружены…»[19].

    Сам Заковский не отставал от своих подчиненных, выезжая из Винницы на наиболее важные и опасные операции по губернии. В октябре 1921 года он был награжден орденом Красного Знамени, в январе 1922 года — золотыми часами от Коллегии ВУЧК за успешную борьбу с бандитизмом, в июле того же года — «лошадью под кличкой Красавчик за энергичную борьбу с бандитизмом». Словом, Заковскому не приходилось пенять на плохую работу подчиненных или на недооценку чекистов Подолии начальством. И Манцев, и полпред ГПУ по Правобережной Украине Евдокимов давали ему самые лучшие аттестации, а Дзержинский в декабре 1922 года подарил свою фотографию с трогательной надписью: «Дорогому другу и бойцу, неутомимому в рядах ГПУ, Леониду Михайловичу Заковскому в память пятилетней годовщины. От Ф. Дзержинского»[20].

    Внеслужебный облик Заковского тоже вполне соответствовал образцу большевика с партийным стажем с 1913 года. Несмотря на заботы о семье (на его иждивении находились престарелая мать, жена и двое племянников), он находил время для работы в бюро губкома партии и в Президиуме Подольского губисполкома. Последний зимой 1923 года даже назначил его «чрезвычайным уполномоченным по чистке снега на железной дороге».

    Но жизнь и служба, конечно, не состояли из одних успехов и наград. Едва высокопоставленные покровители Заковского В.Н. Манцев и Е.Г. Евдокимов были отозваны с Украины, как неведомые недоброжелатели затеяли интригу о его причастности к «…незаконному изъятию контрабандного товара из Буковской таможни». Впрочем, интрига не удалась: в Москве по постановлению Следственной части Президиума ГПУ от 21 февраля 1924 года это дело было прекращено.

    Вообще в Москве на Лубянке Заковский обладал изрядным кредитом доверия. Так, проводивший инспекцию пограничных губернских отделов ГПУ Украины начальник Контрразведывательного отдела ГПУ А.Х. Артузов-Фраучи, ознакомившись с положением дел на местах, в приказе от 21 февраля 1923 года особо отметил «блестящие результаты деятельности Подольского губотдела ГПУ в условиях исключительно тяжелых как в отношении чрезвычайно сложной политической обстановки, так и в отношении совершенно недостаточной материальной обеспеченности». Выражая благодарность Заковскому, инспектирующий констатировал его «…необыкновенную энергию и организационную способность… поставившего организацию на должную высоту несмотря на исключительные трудности и разлагающую обстановку границы, охраняемой органами ГПУ и войсками, вынужденными существовать по преимуществу на местные случайные средства»[21].

    В марте 1923 года Заковский получил очередное назначение, его возвратили в Одессу на пост начальника губернского отдела ГПУ. Теперь, после ликвидации бандитизма, в условиях набиравшего силу нэпа на первое место выступали вопросы устранения остатков антисоветских партий, обеспечения спокойного хозяйственного строительства, борьбы со шпионажем, экономическими преступлениями и контрабандой через румынскую границу.

    Именно с этим и был связан новый аспект деятельности Заковского в Одессе. Уже в апреле он убыл в командировку в Каменец-Подольский в качестве члена делегации советско-румынской смешанной пограничной комиссии. По-видимому, работая в комиссии, он проявил определенные «дипломатические» способности, так как в декабре 1924 года нарком иностранных дел СССР Г.В. Чичерин подписал ему следующее полномочие: «Правительство СССР на основании статьи 3-й «Положения о мерах и средствах, имеющих целью предупреждение и разрешение конфликтов, могущих возникнуть на реке Днестр», заключенного между СССР с одной стороны и Румынией с другой в г. Тирасполе 20 ноября 1923 г., настоящим уполномочивает гражданина Л.М. Заковского, командующего войсками Черноморского побережья, в состав делегации СССР в Центральную смешанную комиссию в качестве Председателя названной делегации»[22].

    «Дипломатом» оказался Заковский и в отношениях с новым руководством ГПУ Украины. Он после взятого курса «на украинизацию кадров» и удаления восвояси его бывших начальников Манцева и Евдокимова, сумел не утратить своего положения. Новый председатель ГПУ УССР Всеволод Аполлонович Бапицкий хорошо его знал и давал ему самые лестные характеристики: «Один из лучших начальников губотделов на Украине. Руководит аппаратом как по линии секретно-оперативной, так и административной. Так же успешно руководит охраной границы. Энергичен. Выдержан. Тверд и настойчив в проведении принятых решений. Умеет владеть собой. Боевой чекист. Аппарат губотдела работает четко.

    Взаимоотношения сотрудников хорошие. Умеет подобрать аппарат и воспитывать сотрудников. Имеет заслуги в секретно-оперативной работе. Награжден орденом Красного Знамени и Почетным знаком чекиста…»[23]. Под руководством нового чекистского начальника в Одесской губернии шел активный процесс укрепления государственной границы. К 1924 году удалось из разрозненных пограничных частей и пограничных отделений ГПУ организовать 25-й Молдавский пограничный отряд ОГПУ, в обязанности которого и входило «…прикрыть один из ответственных и серьезных участков на демаркации с Румынией».

    В Одессе Леонид Михайлович проработал более двух лет. Возможно, если бы к середине двадцатых годов не обострилась борьба в партийном руководстве страны, Заковскому пришлось бы еще долго ходить «одним из лучших начальников губотделов»…

    В январе — феврале 1926 года Сталину удалось сместить секретаря Сибирского крайкома РКП(б) М.М. Лашевича, близкого к Троцкому со времен Гражданской войны. Лашевич мало того что проявлял «троцкистские колебания», но и имел в партии репутацию большого любителя «сладкой жизни» и пьяницы. На «отбитое» у Троцкого место в Сибирской парторганизации Сталиным планировался «твердокаменный» аппаратный работник ЦК С.И. Сырцов, некогда начинавший секретарем Одесского губкома. Заодно с Лашевичем, в порядке полной «смены караула», было решено отозвать и старого чекиста, «дважды краснознаменца» полпреда ОГПУ по Сибири И.П. Павлуновского. Его дальнейшая судьба сложилась крайне неудачно: назначенный полпредом ОГПУ по Закавказью, он вздумал затеять здесь склоку и попытаться «спихнуть» Л.П. Берия, но тот сам был виртуозом интриги — в результате Павлуновского вообще убрали с чекистской работы…

    Нам остается только гадать, кто первым назвал фамилию Заковского. Был ли это новый партийный руководитель Сибири Сырцов, припомнивший Одессу и тамошнего чекиста, помогавшего бороться с чиновничьим «свинством»? Или сам Дзержинский, за несколько месяцев до смерти, решил «подтолкнуть» наверх одного из своих первых сотрудников? Как это произошло, мы сказать не можем, но факт остается фактом: кандидатура Заковского прошла все инстанции в ЦК и ОГПУ, и он был утвержден полпредом ОГПУ по Сибирскому краю.

    Заковский прибыл в Новосибирск в феврале 1926 года, и после Винницы и Одессы у него дух захватило от масштабов новой работы. Его власть простиралась от Урала до Якутии и от полярного Севера до степей Казахстана. В подчинении —18 окружных и областных отделов ОГПУ, тысячи гласных и негласных сотрудников…

    Вступая во владение и знакомясь с аппаратом полпредства ОГПУ, Заковский предстал перед чекистами в образе «отца-командира» — сурового, но справедливого. Он знал, что при Павлунов- ском многие «размагнитились» и их следует подтянуть. «…У чекиста был и должен быть сжатый круг знакомств, — внушал Заковский на собрании партийной ячейки ПП ОГПУ Сибири в июле 1926 года. — Пьянство вошло в обычное явление, пьянствуют с проститутками, разъезжают на автомобилях даже члены бюро ячейки. В пьяном виде придираются к проституткам. О пьянках нашего аппарата известно в Москве. Мне товарищ Ягода говорит: «У вас пьяный аппарат», и отрицать этого не приходится. В аппарате есть не спайка, а спойка и самая настоящая. Некоторые пьют, пользуются у частника широким кредитом, им дают вместо одной бутылки — три. Это считают нормальным, а сообщить об этом считают преступлением. Непьющего товарища начинают избегать… Отдельные товарищи начинают делиться с женами о секретной работе, в результате едут на Соловки… Нужно оздоровить аппарат. Пить можно, но только в своем узком кругу чекистов и не в общественном месте»[24]. Заковскому вторил его заместитель (одновременно и начальник Новосибирского окружного отдела ОГПУ) Б.А. Бак. Он заявил на одном из партийных активов, что в 1925 году чекистскому аппарату ПП было выделено 50 мест на курорты и в дома отдыха, а «…в результате, чем больше помощи, тем больше пьют». Бак продолжал: «Пьянство с проститутками на автомобилях нельзя скрыть, автомобили ОГПУ знают все… Создается такое положение, что якобы милиция создана для того, чтобы ее били пьяные чекисты… Пить до того, чтобы кошек рвать, это никуда не годится»[25]. Здесь заместитель Заковского намекает на начальника Экономического отдела (ЭКО) ПП ОГПУ В.В. Верхо- зина. Последний, напиваясь до безумия, принимался за истребление кошек на улицах Новосибирска. В конце 1926 года терпение Заковского лопнуло, и он организовал его откомандирование на Дальний Восток. Кстати, нужно отдать должное долготерпению чекистских начальников: они нянчились и терпели пьяные выходки Верхозина еще целых двенадцать лет, он был уволен из органов НКВД в августе 1938 года «за развал работы, систематическое пьянство и дискредитацию себя и органов…»[26].

    Когда внушения не помогали, Заковский прибегал к крутым мерам. Так, в декабре 1926 года был отстранен от должности начальник Бийского окротдела ОГПУ К.К. Вольфрам. Помимо того, что он «…занимался отдельной выпивкой и имел личную задолженность 500 рублей», его подчиненные погрязли в финансовых злоупотреблениях. В 1927 году Вольфрам был осужден по статьям 113 (дискредитация власти) и 116 (растрата) УК РСФСР натри года лагерей[27]. Позднее под следствие попали еще несколько высокопоставленных сибирских чекистов: в июне 1928 года арестовали начальника Тобольского окротдела ОГПУ И.Ф. Заикина, в августе 1929 года отстранен от должности начальник Славгородско- го окружного отдела ОГПУ И.М. Иванов (в приказе ОГПУ № 227 значилось как «..привлеченный к ответственности в качестве обвиняемого» (пытался прикрыть дело своего сотрудника, который в пьяном виде застрелил человека)[28].

    Присмотревшись к окружающим сибирским чекистам, Заковский понял, что за редким исключением опереться в работе здесь не на кого. А потому решил «не вливать новое вино в старые меха», а делать ставку на новое чекистское пополнение, которое и стал назначать на ключевые посты в своем аппарате.

    Первым таким чекистом «со стороны» стал Герман Антонович Лупекин (Новиков), прибывший в Новосибирск в июле 1928 года из Казахстана. В Гражданскую войну он служил пулеметчиком на канонерской лодке Днепровской военной флотилии, участвовал в морских десантах, побывал во врангелевском плену. С 1920 года Лупекин работал в особорганах Украины и Крыма, а в 1927 году стал начальником ИНФО ПП ОГПУ по Казахстану, откуда был направлен в Сибирь. В Новосибирске у Заковского он в течение четырех лет руководил ИНФО и Секретно-политическим (СПО) отделом ПП ОГПУ[29].

    Два других приближенных Заковского прибыли в Сибирь из Закавказья. Это были Ане Карлович Залпетер и Михаил Александрович Волков-Вайнер, с начала 20-х годов находившиеся на ответственной работе в ГПУ Закавказья. В некотором смысле они стали «жертвами» интриганства И.П. Павлуновского против Л.П. Берия. Когда в марте 1926 года в Тбилиси прибыл новый полпред ОГПУ по Закавказью Павлуновский, начальник Секретно-оперативного управления (СОУ) ГПУ Закавказья Берия встретил вполне лояльно этого назначенца Москвы. Но Павлуновский стал вмешиваться в оперативную работу, дублировать действия Берия, а в конце 1927 года попытался создать ему «оппозицию» в лице группы чекистов — А.К. Залпетера, М.А. Волкова-Вайнера, В.С… Валика, А.М. Ершова-Лурье и других. Павлуновский попробовал втянуть в эту оппозицию и верного соратника Берия Всеволода Николаевича Меркулова, тот быстро понял, что «…речь идет не об оперативной работе, а о борьбе против Берия, в которую меня втягивают. Павлуновский вынудил меня даже написать официальный рапорт с просьбой откомандировать меня в Москву, так как-де я «не могу работать с Берия…»[30]. Известно, чем закончилась эта интрига… Так двое из незадачливых «оппозиционеров» оказались у Заковского в Новосибирске. Здесь Залпетер стал начальником Контрразведывательного отдела (КРО), а Волков-Вай- нер возглавил Экономический отдел (ЭКО) ПП ОГПУ Сибирского края, и с тех пор они являли собой пример непоколебимой лояльности начальству.

    В этом окружении Заковского оказался и легендарный участник операции «Синдикат-2» Георгий Сергеевич Сыроежкин. За участие в этой операции он был награжден орденом Красного Знамени, а потом надолго уехал из Москвы. До поступления в органы ГБ Сыроежкин почти три года проработал в армейских ревтрибуналах, служил комендантом ревтрибунала 9-й армии. На этом посту ему пришлось заниматься не только хозяйственными делами, организацией судебных процессов, размещением и охраной подследственных, но и приведением приговоров в исполнение (то есть расстрелом осужденных).

    В августе 1921 года Сыроежкин перешел на работу в ОО ВЧК, стал следователем, затем уполномоченным КРО ОГПУ. Известно, что в 1925 году он принимал участие в Чеченской операции в составе «оперативной группы под руководством т. Курского», затем активно участвовал в «…следственно-оперативных мероприятиях по делу Гоцинского»[31]. В 1927 году Сыроежкин работал в Ленинграде, а в 1928–1929 годах был уполномоченным Северо-Восточной экспедиции ОГПУ в Якутии,[32] где участвовал в подавлении антисоветского повстанческого движения. После этих событий он надолго осел в Сибири. С февраля 1929 Сыроежкин стал работать под началом Залпетера в КРО и Особом отделе (00) старшим уполномоченным и начальником отделения[33].

    В аттестации на Заковского от 1923 года председатель ГПУ УССР В.Н. Манцев отмечал отсутствие в его характере «склонности к склокам и группировкам», но то, что было справедливо для начальника губотдела ГПУ, теперь казалось наивным. Будучи полпредом ОГПУ края, обладая огромными возможностями и правами, Заковский не избежал искушения формировать аппарат «по своему образу и подобию» или, как сказали бы сегодня, «собирать команду под себя». Так, в марте 1929 года он вытребовал к себе с Украины старого друга и сослуживца В.Н. Гарина. На новом месте тот сразу стал заместителем полпреда ОГПУ края, начальником СОУ ПП ОГПУ и начальником Новосибирского окротдела ОГПУ. Среди остальных, менее значимых фигур «сибирской команды» Заковского, назовем лишь будущего начальника Управления Сиблага ОГПУ И.М. Биксона, начальника специального отделения ПП В.И. Ринга, начальника Административно-организационного управления (АОУ) ПП В.И. Некраша, начальников Управления погранохраны и войск ОГПУ ПП края Н.И. Фидельмана и Ф.Г. Радина. Но, рассказывая о тех чекистах, которые постепенно становились рядом с Заковским, мы несколько забежали вперед, а потому вернемся к 1926–1927 годам…

    1927 год был последним относительно спокойным годом «нэповской» Советской России, уже к концу его стали поступать сигналы о нарастающем продовольственном кризисе, об отказе крестьян поставлять зерно по предлагаемым правительством ценам. В этой атмосфере набирающей силу тревоги отмечался десятилетний юбилей органов ВЧК-ОГПУ. Десятки, если не сотни чекистов были тогда награждены высшей правительственной наградой — орденами Красного Знамени, но в списках награжденных не нашлось места полпреду ОГПУ по Сибирскому краю Л.М. Заковскому. Правда, его удостоили вторым знаком Почетного чекиста, отличием престижным в чекистской среде, но чисто «ведомственным». Да и то, похоже, о нем вспомнили в последний момент, ведь Дзержинского уже год как не было в живых, Манцев давно ушел с чекистской работы, Евдокимов вел бесконечную войну с бандами на Северном Кавказе. А Менжинский и Ягода отнюдь не благоволили к главе сибирских чекистов… Президиум Сибирского крайисполкома как мог скрасил досаду Заковского, наградив его прекрасным охотничьим ружьем фирмы «Зауэр» и выразил ему свою «особую благодарность»34. Тогда никто, и сам Заковский не знапи, что наступающий новый 1928 год сделает Сибирь «хлебным фронтом» советского государства, а его — одним из главных бойцов этого «невидимого» фронта.

    В 1927–1928 гг. в стране обострилась проблема снабжения промышленных районов продуктами питания. Крестьяне отказывались вывозить хлеб и продовольствие на местные рынки. Мож- но было разрешить эту проблему путем сбалансирования цен на хлеб, однако это требовало от властей, как страны, так и регионов, определенных уступок, большого хозяйственного искусства и знания экономических законов. Руководство страны же было настроено на разрешение проблемы сугубо административными методами и направленными, главным образом, против зажиточной части крестьянства. Настрой был на массовое применение административного давления на тех крестьян, кто отказывался продавать хлеб. Административный нажим вызвал ответную реакцию «кулачества» — массовому отказу сдавать хлеб по низким государственным ценам, и как результат количество поставляемого хлеба на рынки лишь уменьшилось. Это подвигло власти к еще более масштабному «нажиму на кулака». Сибирский край стал неким полигоном для обкатки данной политики. В январе 1928 года в Сибирь прибыл Сталин. Встревоженный вялым течением хлебозаготовок в одной из житниц страны, он впервые после Гражданской войны покинул Кремль и выехал в «глубинку», чтобы на практике проверить теоретические наметки построения социализма в аграрной стране. На совещании в Новосибирске Сталин ориентировал руководство края (С.И. Сырцов, Р.И. Эйхе, Л.М. Заковский и др.) исключительно на силовые методы нажима на крестьянство. «Ударить по кулаку и спекулянту» предлагалось на основании статьи 107 УК РСФСР — «злостное повышение цен на товары путем скупки, сокрытия или не выпуска на рынок». С прямой санкции Сталина Сибирский крайком ВКП(б) издал секретный циркуляр, позволяющий местным властям проводить следствие по «кулацким делам» в течение суток, дела слушать «тройкой» без участия обвинения и зашиты, с лишением «осужденных» права подачи кассационных жалоб[34]. Впервые за несколько лет нэпа относительно либеральная «социалистическая законность» дала трещину, которая с тех пор продолжала расти, и достигла чудовищных размеров в 1934–1938 годах.

    Видно, уж так распорядилась история, что Сталин отправился именно в Сибирь, где Заковскому случилось тогда возглавлять краевое ПП ОГПУ. Вскоре чрезвычайщина охватила всю страну, но первым ее методы «обкатал» по чекистской линии Заковский, причем, проявив неизменную твердость и «энергию», которые по достоинству оценил Сталин и запомнил сибирского чекиста.

    Здесь нет возможности дать полную хронологию действий ПП ОГПУ Сибирского края в годы коллективизации, но даже ее отдельные эпизоды говорят о многом. Только за шесть месяцев 1928 года (январь — июль) в Сибири было осуждено более 4 тысяч крестьян и низовых работников советского и кооперативного аппарата и еще столько же отправились в концлагеря по решению «троек» и Особого Совещания ОГПУ. К маю 1929 года в 30 округах Сибирского края было «описано» (практически разорено) более восьми тысяч крестьянских хозяйств, а чекисты ликвидировали 43 «кулацко-антисоветские группировки»36.

    Социальная напряженность в ходе коллективизации достигла такой степени, что иногда и у чекистов* особенно из местных уроженцев, сдавали нервы. Так, в марте 1930 года в Уч-Пристаньском районе во главе взбунтовавшихся крестьян встал…уполномоченный ОГПУ Ф.Г. Добытин. Прежде чем восстание было подавлено, Добытин с отрядом крестьян захватил районный центр, арестовал около 80 человек совпартактива, освободил приготовленных к высылке «кулаков» и развернул повстанческий отряд в 400 человек. Но в целом ПП ОГПУ «держало ситуацию под контролем»37.

    В секретном приказе Президиума Сибирского крайисполкома от 24 июля 1930 года отмечалось, что, когда «…кулацкие элементы вступили на путь борьбы с властью, создавая подпольные контрреволюционные бандитские организации, прибегая повсеместно к террористическим актам…пытаясь кое-где организовать вооруженные восстания», полпред ОГПУ Заковский продемонстрировал «энергичное и умелое личное руководство, благодаря чему кулацкая контрреволюция была быстро и решительно ликвидирована». Тем же приказом его ближайшие сотрудники — В.Н. Гарин, Г.А. Лупекин, А.К. Залпетер, В.И. Некраш, Ф.Г. Радин, М.А. Вол- ков-Вайнер, М.И. Покалюхин, Н.М. Василец, И.А. Жабрев, Я.Я. Ве- верс, Ф.Г. Клейнберг и другие награждались грамотами и ценными подарками[35].

    Вообще сибирский опыт проведения коллективизации был признан Сталиным удачным. «Твердость» С.И. Сырцова была по достоинству оценена: в конце 1929 года его перевели в Москву, где он возглавил СНК РСФСР и стал кандидатом в члены Политбюро ЦК. Его преемником в Сибкрайкоме оказался Р.И. Эйхе, который неуклонно продолжал ту же «твердую линию». В его лице Заковский приобрел «земляка»-латыша — партийного руководителя края. Кстати, в августе 1930 года, когда край был разделен на две части — Западно-Сибирский край (ЗСК) и Восточно-Сибирский край (ВСК), «латышская прослойка» в сибирской элите увеличилась, «Восточным» соседом Заковского оказался тоже латыш, полпред ОГПУ ВСК Иван (Ян) Петрович Зирнис.

    Секретарь Западно-Сибирского крайкома партии Р.И. Эйхе всячески поддерживал и развивал политическую линию на усиление репрессий в крае, осуществляемую на практике Заковским и его чекистами. В феврале 1931 года была ликвидирована контр- революционная организация «Семья примерного общества», якобы имевшая свои группы в двадцати восьми городах и селах ЗСК. [По делу «Семьи…», намечавшей в марте 1931 года «свержение Советской власти путем вооруженного восстания», было привле- чено 233 человека, из коих 140 «особой тройкой ПП» были приговорены к расстрелу[36].

    Не остался Заковский в стороне и от задуманной в Москве масштабной операции по ликвидации так называемой Трудовой крестьянской партии А.В. Чаянова, «филиалы» которой тогда чекисты обнаруживали во всех сельскохозяйственных районах страны. Весной 1931 года начальник ЭКО ПП ОГПУ по ЗСК Волков- Вайнер и начальник 4-го отделения того же отдела В.Г. Болотин «оформили» обвинительное заключение по делу «ТКП» в крае. Во главе «мощной контрреволюционной вредительской организации специалистов сельского хозяйства» якобы стояли краевой агроном профессор И.И. Осипов и директор Западно-Сибирской опытной станции С.С. Марковский. Ячейки «ТКП», по мнению чекистов, «гнездились» повсюду: в Сибземуправлении, Сибплане, Сибполеводсоюзе, Сибсельмаше, Сибсельскладе, Сибирском управлении сельхозкредита, краевой станции защиты растений, Сибирском сельхозинституте, краевой опытной станции и т. д. Помимо крупнейших специалистов сельского хозяйства, «ближе к земле», в организации числились еще и «кулаки-культурники и опытники» из Омского, Славгородского, Томского, Красноярского, Минусинского и Иркутского округов. Западно-Сибирский филиал «ТКП» формировал «…контрреволюционные кадры для свержения Советской власти путем вооруженного восстания», но основную деятельность направлял «…по линии искривления сельскохозяйственной политики, укрепления капиталистических элементов и воздействия через них на органы Советской власти…»[37].

    В мае-июне 1931 года бюро Западно-Сибирского крайкома постановило выселить из края 40 тысяч «кулацких хозяйств», причем вся работа по переселению была «поручена ПП ОГПУ т. Заковскому». Только по предварительным подсчетам ПП ОГПУ предстояло переселить в отдаленные районы 160 тысяч человек, «прокачав» их через 42 пункта погрузки на железной дороге и водных путях и 32 места выгрузки в зоне тайги. Необходимые для этого 73 железнодорожных эшелона и 222 водных каравана охраняли и «обслуживали» более трех с половиной тысяч человек вооруженной охраны войск ОГПУ и чекистов-оперативников[38]. Да, Сибирь не обманула Заковского масштабами чекистской работы! Создавая такую многотысячную «резервную армию труда» из разоренных и сосланных крестьян, можно было теперь приступать к строительству невиданных промышленных гигантов.

    Освоив на практике первый этап строительства социализма — «коллективизацию», Заковский теперь был готов с той же энергией взяться за второй — «индустриализацию». Сигнал к этому был подан Сталиным на XVI съезде партии, генсек поставил задачу исторического значения: «…немедленно создавать вторую угольно- металлургическую базу… Урало-Кузнецкий комбинат, соединение кузнецкого коксующегося угля с уральской рудой». Нужно ли говорить о том, что все общесоюзные и местные материальные и людские ресурсы были брошены на строительство Кузнецкого металлургического комбината имени Сталина, Кемеровского химического комбината и других предприятий в ЗСК.

    Что касается Заковского, то, оказавшись в центре этих грандиозных событий, он стал раздуваться от сознания собственной значимости, что, в частности, проявилось в форме публицистического зуда. Иначе трудно объяснить его появление на арене сибирской агитационной публицистики с брошюрой «Физкультуру на службу пятилетке», изданной в январе 1931 года в Новосибирске тиражом пять тысяч экземпляров. Чем было вызвано вторжение главного сибирского чекиста именно на «физкультурный фронт», сказать трудно. Расправившись с буржуазной идеологией физической культуры («рекордсменство, чемпионство, профессионализм»), автор нацеливал молодежь на «ударничество», «соцсоревнование», «мобилизацию на штурм прорывов» и твердо бил в одну точку: «Перед нами стоят колоссальные задачи, главная из которых — разрешение Урапо-Кузнецкой проблемы»[39]. Как покажет будущее, публицистика станет слабостью сурового чекиста.

    В апреле 1932 года «сибирская эпопея» Заковского закончилась, и его направили в Минск полпредом ОГПУ по Белоруссии. Но теперь он не был одиночкой, как шесть лет назад, появившись в Сибири. Теперь вместе с ним в Белоруссию уезжали Г.А. Лупекин, А.К. Залпетер, Г.С. Сыроежкин, Ф.Г. Радин, И.М. Биксон, г В.И. Некраш, В.И. Ринг и прочие «сибиряки». В Минске Заковскому предстояло проработать более двух лет. Это время для нового полпреда могло стать не столь напряженным: республика маленькая, коллективизация проведена, «буржуазно-националистические» группы ликвидированы, члены «политической оппозиции» известны наперечет. Единственная серьезная забота — государственная граница, но ею с мая 1932 года занимался опытный руководитель, новый начальник Управления погранохраны и войск ГПУ БССР Федор Григорьевич Радин. Но спокойная обстановка, г вероятно, не устраивала Заковского, слишком деятельной была < натура этого верного соратника Дзержинского.

    По прибытии в столицу Белоруссии Леонид Михайлович занялся решением кадровых вопросов. Приехавшая с ним команда; сибирских чекистов вскоре заняла большинство руководящих мест в аппарате полпредства: Г.А. Лупекин стал начальником СПО, А.К. Залпетер — начальником 00, И.М. Биксон — начальником Могилевского оперсектора, Ф.Г. Клейнберг — начальником Витебского оперсектора ОГПУ и т. д. Внимательно присматривался Заковский и к новым сотрудникам, которых застал в ГПУ Белоруссии. Два таких чекиста, Н.Е. Шапиро-Дайховский и К.Я. Тениссон, смогли быстро завоевать его доверие и войти в круг товарищей наравне с «сибиряками».

    Натан Евневич Шапиро-Дайховский был местным уроженцем, из семьи еврейского столяра, в партии состоял с 1920 года. Тогда же попал в органы: работая в милиции местечка Деречин, был завербован секретным сотрудником Особого отдела 16-й армии, причем вербовку провел уполномоченный по агентуре К.Я. Тениссон, так что с ним они были старыми знакомыми. Карл Яковлевич Тениссон был латышом, столярничал в Риге, затем воевал в красных латышских полках. С 1920 года перешел на работу в органы ЧК-ГПУ Белоруссии, служил начальником особого отдела дивизии, корпуса. При Заковском Тениссон «пошел в гору» — руководил Мозырским и Гомельским оперативными секторами ОГПУ, а в октябре 1934 года был назначен начальником Управления рабоче- крестьянской милиции НКВД БССР. Его «крестник», Шапиро-Дайховский, тоже уверенно продвигался по службе, к июлю 1931 года уже был заместителем начальника Особого отдела ОГПУ Белорусского ВО, а с приходом Заковского сумел стать его «правой рукой». В июле 1934 года (когда ОГПУ было преобразовано в НКВД) он уже одновременно руководил Особым и Иностранным отделами УГБ НКВД БССР[40]. В декабре 1932 года оба друга-чекиста, Шапиро-Дайховский и Тениссон, к пятнадцатилетию ВЧК-ОГПУ были награждены орденами Трудового Красного Знамени Белорусской ССР. Тогда же в Минске вручили второй орден Красного Знамени Заковскому, «награда нашла героя» за его «сибирские подвиги»…

    В начале 30-х годов в высшем руководстве страны устоялось мнение о «…растущей опасности военной интервенции против СССР». В числе главных интервентов оказалась Польша, являвшаяся якобы основным плацдармом империалистических государств. Современный анализ архивных документов не подтверждает подобных взглядов руководителей Страны Советов. Глава Польши Юзеф Пилсудский в течение 20-х и начала 30-х гг. придерживался мнения, что «…он победил в одной войне (имеется в виду советско-польская война 1920 года. — Прим. авт.) и зачем рисковать в другой». Поляки были просто неспособны вести военные действия со своим восточным соседом: экономический кризис в стране, трудное внутриполитическое положение, ограниченность людских и материальных ресурсов.

    В свою очередь большие опасения вызывал у поляков и Советский Союз. В Варшаве считали, что Москва смотрит на польское государство как на плацдарм для расширения мировой пролетарской революции. И советские власти давали серьезные поводы для подобных предположений. Недоверие обеих сторон стало одной из причин для ведения активной разведывательной и контрразведывательной деятельности друг против друга. В Минске, как и в Москве, также постоянно твердили, что Польша готовится к вооруженному вторжению в Белоруссию. Это вызывало ужесточение карательной политики в республике, ибо «..с возникновением надежд на ближайшую интервенцию начался процесс активизации контрреволюционных, диверсионно-вредительских и шпионских организаций». Ответной реакцией на это стала проведенная в марте-апреле 1933 года органами ОГПУ массовая «зачистка» приграничной полосы западной границы СССР. Масштабы операции впечатляли. Некисты «очистили от вражеской агентуры» пограничные районы Белорусской и Украинской ССР, Западной и Ленинградской областей (где боролись главным образом с агентурой финской и латвийской разведок).

    16 марта 1933 года в Минск поступило распоряжение из Центра о начале операции. Уже через четыре дня (20 марта 1933 года) Заковский рапортовал о вскрытии в республике контрреволюционных повстанческих и диверсионных организаций, непосредственно созданных и руководимых Польским Главным штабом, или «…связанных с ним находясь лишь в процессе собирания сил». Затем операция из пограничных районов перетекла в глубь Белоруссии. В кратчайший срок (не более недели) в марте 1933 года чекистами были ликвидированы «…резидентуры, переправы и многочисленная сеть ПГШ… в отдельных случаях сумевшая пробраться в кадровые части РККА, милицию, военные школы и оборонное строительство»[41].

    Изучая особенности этой операции в Белоруссии, создается впечатление, что республика была просто нашпигована польскими шпионами. По данным ПП ОГПУ по Белоруссии диверсионно- повстанческие организации и шпионские резидентуры польской военной и политической разведок действовали практически во всех округах и районах республики. 2-й отдел (военная разведка) Польского Главного штаба имел свои агентурные структуры в большинстве белорусских городов — в Минске, Полоцке, Бобруйске, Гомеле, Борисове. Одновременно чекисты выявили множественные «…связи польских разведчиков, шпионов, диверсантов и вредителей, орудовавших в Белоруссии», со своими сторонниками в других городах СССР — в Ленинграде, Курске, Орле, Оренбурге, Бежецке, Днепропетровске, Киеве. Всего за мартовскую операцию 1933 года в Белоруссии было репрессировано 3492 человека, из которых 445 человек проходили по 13 контрреволюционным организациям, 203 человека — по 16 шпионским резиденту- рам и 2884 человека «…по признакам шпионажа и повстанчества»[42].

    В действительности же большинство репрессированных в период весенней операции 1933 года в Белоруссии не были прича- стны к польским разведывательным службам. Многие из них просто не пользовались политическим доверием властей, а потому, по мнению чекистского руководства, в будущем могли «…смыкаться с иностранными разведками [и]…делать ставку на отрыв Белоруссии от Советской России». Эти обвинения автоматически переводили их в категорию «польских шпионов, вредителей и диверсантов». Эти события в основе своей явились лишь неадекватной реакцией советских органов госбезопасности на деятельность польских разведывательных служб[43]. Под предлогом борьбы с «польским шпионажем» в республике проводились крупномасштабные репрессии в отношении части мирного населения.

    В Москве, получив отчет ПП ОГПУ по Белоруссии, полностью одобрили решительные действия Заковского. Заместитель председателя ОГПУ СССР Г.Е. Прокофьев в аналитической записке «О результатах очистки западной границы», адресованной Сталину, писал: «Операция… дезорганизовала деятельность противника на нашей территории. В связи с провалом разведывательной сети и разгромом диверсионно-повстанческих организаций Польский Главный штаб производит проверку деятельности своих разведывательных аппаратов… Произведенная ликвидация очагов диверсии, повстанчества и шпионажа несомненно оздоровила обстановку в пограничной полосе»[44].

    Одновременно в 1933–1934 гг. «командой» Заковского были вскрыты контрреволюционные вредительские организации в Наркомате земледелия и Тракторном центре. Аресты в Минске сотрудников Наркомзема и Тракторцентра явились продолжением масштабной агентурно-операТивной разработки ЭКУ ОГПУ СССР под условным наименованием «Конденсатор». По результатам этой разработки аресту подверглось свыше 70 человек, главным образом «…выходцев из буржуазных и помещичьих классов…обвиненных в контрреволюционной вредительской работе в области сельского хозяйства». Аресты производились во многих городах СССР: в Москве, Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону, Минске. В постановлении Коллегии ОГПУ от 11 марта 1933 года указывалось, что «…члены этой контрреволюционной вредительской группы участвовали в порче и уничтожении тракторов и сельхозмашин, в умышленном засорении полей, дезорганизации сева, уборки и обмолота…с целью подорвать материальное положение крестьянства и создать в стране голод»[45].

    Еще одним громким делом, сфабрикованным Заковским стало дело так называемого «Белорусского национального центра» («БНЦ»), По версии, разработанной в ПП ОГПУ по БССР, эта организация была создана в сентябре 1932 г. проникшими в республику деятелями национально-освободительного движения в Западной Белоруссии С.А. Рак-Михайловским, П.В. Метлой, М.П. Бурсеви- чем, Ф.И. Волынцом и другими. Цели у «врагов народа» оказались глобальными: свержение в БССР советской власти путем вооруженного восстания при военной поддержке Польши и создание Белорусской буржуазно-демократической республики под протекторатом Польши. Ячейки «БНЦ» были обнаружены в республиканском Госплане, Академии наук, Наркомате просвещения, Союзе писателей и др. Следствие «раскрыло» 59 «повстанческих» ячеек, 19 диверсионных групп, 4 террористические группы, 20 шпионских ячеек и резидентур, молодежную организацию[46].

    Столь активная, если не сказать рьяная деятельность Заковского на постах председателя ГПУ, а затем наркома внутренних дел БССР получила одобрение и поддержку, как со стороны руководства ОГПУ-НКВД, так и самого И. Сталина.

    Однако в конце лета 1934 года в Ленинграде и Москве произошли события, которые в дальнейшем предопределили дальнейшую карьеру Заковского. В августе-сентябре 1934 года в Ленинграде работала комиссия НКВД СССР по проверке местных органов Наркомвнудела. Работой комиссии руководил начальник ЭКО ГУГБ НКВД Л.Г. Миронов.

    Материалы проверки убедили руководство наркомата в том, что начальник УНКВД по Ленинградской области Ф.Д. Медведь абсолютно не способен руководить работой органов ГБ и милиции в «…новых условиях и обеспечить… резкий поворот в методах работы по управлению государственной безопасности». Были выявлены серьезные просчеты по ряду направлений агентурно-оператив- ной работы («…по деревне и…охране границ от финских и иных перебежчиков и шпионов…»)[47]. В совершенно неудовлетворительном состоянии оказалась и борьба местных чекистов с диверсиями и вредительством на промышленных предприятиях области.

    Нарком внутренних дел Г.Г. Ягода доложил об итогах проверки И.В. Сталину. В своей записке он отметил: «…невозможным оставлять безнаказанным то положение, которое вскрыто проверкой… в Ленинграде», и предлагал убрать Медведя из Ленинграда. Снятие Медведя нарком желал сделать громогласным, должен был быть издан приказ с изложением причин отстранения от должности. Ягода обозначил и возможного чекиста, который (при согласии ЦК ВКП(б)) занял бы освободившейся пост. Таким чекистом был Л.М. Заковский. По словам наркома это сильный и способный оперативный работник, «…который сумеет поставить работу в Ленинграде на надлежащую высоту». Медведя же предполагалось отозвать в Москву и использовать в центральном аппарате Наркомвнудела, где «…посмотреть на работе, годен ли он еще для работы в НКВД или совсем выработался». Резюмировал свое письмо Сталину Ягода так: «Если Вы найдете мои предложения правильными, я их поставлю на разрешение. Очень прошу сообщить Ваше мнение»[48].

    Согласование кадрового «пасьянса» (замена Медведя Заков- ским) несколько затянулось. Вероятные объяснения таковы: в Ленинграде долгое время не было первого лица, 1-й секретарь обкома ВКП(б) С.М. Киров до конца августа 1934 года отдыхал в Сочи, а затем в начале сентября убыл в служебную командировку в Казахстан. Возможно и то, что Киров как мог оттягивал замену Медведя. Прекрасные личные отношения, совместные поездки на охоту, любовь Мироныча к сыну Медведя Мише (Киров не имел своих детей), которого считали баловнем кировской семьи, страховали главного ленинградского чекиста от отставки вплоть до гибели Сергея Мироновича.

    Убийство 1 декабря 1934 года С.М. Кирова не только взорвало политическую ситуацию в стране, но и окончательно утвердило в эпицентре начинающегося политического террора Заковского. Теперь он становился энергичным исполнителем и даже смелым новатором (вспомним его деятельность в Сибири и Белоруссии) массовых чекистских операций, и Ленинграду суждено было стать этакой «экспериментальной площадкой», где будут опробованы будущие методы 1937–1938 годов.

    Под рукой у Заковского уже был вполне сложившийся, готовый к действию чекистский аппарат, проверенный в Сибири и Белоруссии, исполняющий любые гласные и негласные распоряжения своего шефа. При назначении Заковского в «город трех революций» в высших инстанциях, вероятно, учитывалось еще одно обстоятельство: на этом месте требовался чекист, который мог при случае меньше оглядываться в сторону Лубянки и Ягоды. И Леонид Михайлович оказался готов к такому повороту событий…

    5 декабря 1934 года Ягода окончательно согласовал со Сталиным утверждение нового состава руководства УНКВД по Ленинградской области. 10 декабря 1934 года приказом № 327 НКВД СССР Заковский был назначен начальником УНКВД по Ленинградской области. Как человеку неглупому и циничному, ему довольно скоро стала ясна надуманность обвинений зиновьевцев в подстрекательстве убийцы Кирова. Хотя Я.С. Агранов в качестве временно исполняющего обязанности начальника УНКВД неделю заметал следы бытовых причин преступления, многое еще осталось на поверхности.

    Заковский знал о панибратских отношениях между Кировым и бывшим начальником УНКВД по Ленинградской области Ф.Д. Медведем, ставших закадычными друзьями. В последнее время Медведь все больше и больше тянулся к бутылке (как правило, хорошего армянского коньяка). И как результат: он «…постепенно терял свою былую выдержку, свой чекистский нюх». Непорядок у главного питерского чекиста наблюдался и в личной жизни. Его жена, Раиса Михайловна Копыловская (по воспоминаниям современников, «…располневшая, накрашенная, вульгарная женщина»), вела слишком свободный образ жизни, подчеркнуто небрежно относясь к своему мужу. Слухи связывали ее имя с самоубийством одного из ответственных работников Ленсовета. В итоге: многие годы нервной напряженной работы в органах и разлад в семье угнетающе действовали на Медведя. Сам Киров, при старой, больной жене, все чаще заводил романы на стороне, с балеринами и молодыми сотрудницами партаппарата, что никоим образом не беспокоило Медведя: ни как коммуниста, ни как чекиста, отвечающего за его безопасность.

    И Центр, и новое руководство Управления НКВД ставили вопрос, как могло случиться, что «…на одном из ответственных участков борьбы с контрреволюцией в Ленинграде, где должна быть особенно заостренной революционная, чекистская бдительность- органов, враг вышел из поля зрения чекистов и сумел тщательно подготовить и нанести удар партии и рабочему классу»[49]. Виновные в этом к прибытию Леонида Михайловича в Ленинград были уже определены. 3 декабря 1934 года «за халатное отношение к своим обязанностям по охране государственной безопасности» смещены со своих должностей и преданы суду — Ф.Д. Медведь, Ф.Т. Фомин (2-й заместитель начальника УНКВД и по совместительству начальник УПВО УНКВД), А.С. Горин-Лундин, П.М. Лобов (помощник начальника ОО и начальник 3-го отделения ОО УГБ УНКВД), Д.Ю. Янишевский (заместитель начальника ОО УГБ УНКВД), А.А. Мо- севич (помощник начальника СПО УГБ УНКВД), М.С. Бальцевич (помощник начальника 2-го отделения ОО УГБ УНКВД), А.А. Губин (начальник оперода УГБ УНКВД), М.И.Котомин (начальник 4-го отделения оперода УГБ УНКВД), Г.А. Петров (оперуполномоченный 2-го отделения ОО УГБ УНКВД), A.M. Белоусенко (оперативный секретарь 1-го заместителя начальника УНКВД)[50]. Позднее к снятым чекистам присоединился и 1-й заместитель начальника УНКВД (по совместительству и начальник ОО УГБ УНКВД) И.В. Запорожец. В момент убийства Кирова его не было в Ленинграде. В августе 1934 года на конноспортивных соревнованиях, проходивших на стадионе «Динамо», лошадь Запорожца споткнулась, он упал и повредил себе ногу. Гипс со сломанной ноги был снят незадолго до празднования 17-й годовщины Октября. После этого Запорожец (13 ноября 1934 года) убыл на лечение в один из санаториев НКВД в Сочи[51].

    Проверяя в декабре 1934 года деятельность Управления НКВД, одним из главных пунктов обвинения ленинградских чекистов «в преступной самоуспокоенности и оперативном бездействии» стало дело секретной сотрудницы М.Н. Волковой (кстати, официально она трудилась домработницей и детской няней в семье секретаря председателя Ленинградского облсовета И.П. Ильина). В августе 1934 года во 2-е отделение ОО УГБ УНКВД было передано сообщение (письмо) Волковой. В нем сообщалось, что в Ленинграде существует нелегальная контрреволюционная организация «Зеленая лампа» (общая численность 700 бывших кулаков). Руководителем этой организации якобы являлся бывший царский генерал Карпинский. Участниками «Зеленой лампы» готовилась серия террористических актов, в том числе и организация убийства С.М. Кирова[52].

    Разработкой этого сообщения и ряда других агентурных материалов, поступивших от Волковой, занялся оперуполномоченный ОО УГБ УНКВД Г.А. Петров. Вскоре чекист пришел к заключению — секретный сотрудник дает неоправданные и провокационные донесения.

    На оперативном заседании Медведь, выслушав сообщение о деле Волковой, заявил: «Я от своей сети получаю «легендарные» дела… Проверка таких данных лишь пустая трата времени и (вообще)… Волкова является социально опасным элементом, поскольку она клевещет на людей и неправильно информирует в своих письмах органы»[53].

    Фактически ленинградские чекисты были уже готовы, что называется, «спустить дело на тормозах», но тут в ход событий вмешивается сама «агентесса». 26 октября 1934 года она подает жалобу на Петрова, ее получателем оказался оперативный секретарь УНКВД Белоусенко. Тот отнесся к этой «бумаге» крайне безразлично, тогда Волкова, что называется, пошла выше. Следующим ее адресатом стал уже сам Киров. В своем письме первому лицу города она продолжала настаивать на существовании крупной контрреволюционной террористической организации. Кураторы Волковой быстро решили проблему в лице агента, вышедшего из-под контроля. 28 октября 1934 года Волкову отправили на лечение в Обуховскую психиатрическую больницу, где больной поставили диагноз «систематический бред преследования».

    Уже после убийства Кирова «материалам» Волковой дали новый ход. Она даже удостоилась личного приема у Сталина, а ленинградских чекистов обвинили «в притуплении бдительности». В конце декабря 1934 — начале 1935 гг. по агентурным сообщениям Волковой было вскрыто шесть контрреволюционных групп, четыре из них ставили своей целью «организацию террористических актов против руководителей Советского правительства». Под арестом оказались и те чекисты, кто непосредственно курировал Волкову, либо знал о ее «масштабных» донесениях — Янишев- ский, Бапьцевич, Мосевич, Белоусенко и Петров.

    Обстоятельному изучению подверглась система организации личной охраны С.М. Кирова. Нужно сказать, что охрана первого лица ленинградского руководства была поставлена плохо. Первоначально за Кировым значилось лишь три человека — М. Борисов, Л. Буковский (т. н. прикрепленные) и неофициальный сотрудник ОГПУ — швейцар дома, где проживал Сергей Миронович (он жил на улице Красных Зорь (ныне Каменноостровский проспект) в доме 26/28 и занимал на четвертом этаже квартиру с двумя выходами). Первые два охраняли Кирова в Смольном, в его поездках по городу, на заводы, фабрики, охоту и в командировках. Осенью 1933 года охрану усилили, численность гласной и негласной охраны возросла до 15 человек. Теперь первого секретаря обкома ВКП(б) охраняли постоянно. Для этого выделялась автомашина прикрытия с двухсменной оперативной группой сотрудников[54]. Но численность охраны не всегда улучшает ее качество. Сам Киров, конечно, тяготился своими «соглядатаями». Игнорировал отдельный вход в Смольный, проходя на рабочее место через общий подъезд, любил пешком ходить по городу. Он постоянно жаловался Медведю, что многочисленная охрана слишком уж опекает его. Начальник УНКВД дал распоряжение — «прикрепленным» сотрудникам держаться от «объекта» подальше и по возможности не попадаться тому на глаза.

    В феврале 1934 года «объект» даже сумел уйти от плотного наблюдения гласных и негласных сотрудников ОГПУ. Персональный автомобиль Кирова подъехал к дому на улице Красных Зорь, но оказалось, что Сергей Миронович уже покинул квартиру. Как и куда он ушел, никто не видел, в том числе и гласная, и негласная охрана. После больших треволнений член Политбюро ЦК ВКП(б) был найден. Оказалось, что Киров, «вырвавшись на свободу», дошел пешком до Невы, по льду пересек реку, и только на другом берегу был обнаружен растерявшимся охранником М.В. Борисовым.

    Попытки чекистов внушить Кирову, что не следует пренебрегать собственной охраной, никакого действия не возымели. В ноябре 1934 года Губин сообщал в ГУГБ НКВД: «Киров по-прежнему не разрешает охрану, во время последней поездки по городу заметил сопровождавшую машину, предложил Медведю… прекратить сопровождение»[55].

    Странно выглядела фигура и одного из «личных телохранителей Кирова», оперативного комиссара М.В. Борисова, погибшего в таинственной автомобильной катастрофе по дороге в Смольный на допрос к Сталину. Борисов вызывал недоумение у многих коллег Сергея Мироновича: «Пожилой, сугубо штатский и уставший человек», он совершенно не годился на должность «прикрепленного» к одному из влиятельных членов Политбюро ЦК ВКП(б). Этот 53-летний «чекист» (на пять лет старше Кирова) оказался «молодым коммунистом», так как был восстановлен в партии в мае 1931 года, откуда ранее выбыл в 1920 году, попав в польский плен. Вернувшись из плена, он с 1921 года работал агентом по снабжению и кладовщиком в Петроградском отделе Наробраза, где был завербован чекистами в секретные сотрудники и лишь, затем попал «в штат» ОГПУ[56]. В его прямые обязанности входило: встречать Кирова у подъезда Смольного, сопровождать его до служебного кабинета, находиться в приемной во время его работы, сопровождать до выхода из Смольного, а также выполнять иные распоряжения руководства по охране Кирова.

    Вообще фигура Борисова чрезвычайно напоминала старорежимного «дядьку» при молодом барчуке или, что более вероятно, «старшего евнуха» в серале восточного владыки, посвященного во все интимные тайны своего хозяина. Во всяком случае, его показания были невыгодны Медведю, проморгавшему за очередной интрижкой Кирова смертельную угрозу жизни партийного руководителя. Не нужны были показания Борисова «о грязном белье» Мироныча и Сталину, решившему представить убийство как результат политического заговора «зиновьевцев». Было ли решение об устранении нежелательного свидетеля, или автомобильная авария лишь результат стечения обстоятельств — до сих пор остается тайной. Но факт остается фактом — Борисову не суждено было живым преодолеть несколько кварталов, отделяющих ленинградский Большой Дом от Смольного…

    Не лучше выглядело и руководство охраны Кирова. Начальник Оперативного отдела УГБ УНКВД А.А. Губин и начальник 4-го отделения (охрана) оперода М.И. Котомин были честными, но людьми малоопытными в своем деле. Так до назначения на должность начальника оперода Губин имел малое касательство к оперативной работе органов ГБ. С 1919 года он на следственной работе в особых отделах ВЧК-ГПУ, а с 1922 года (с момента начала работы в Ленинграде) инспектор-организатор, секретарь полпреда, начальник Окружного следственного отделения, Административно- организационного управления и Общего отдела. С 1931 года Губин уже управляющий делами полпредства, и лишь в 1933 году он возглавил работу Оперативного отдела[57].

    Другой чекист М.И. Котомин с 1921 по 1927 год занимал разные должности в оперативных подразделениях ВЧК-ОГПУ (уполномоченный СОЧ, уполномоченный ИНФО и КРО), затем был переведен на хозяйственную работу. До 1933 года, когда он встал во главе отделения охраны оперода, Котомин работал помощником и заместителем начальника Отдела фельдсвязи, начальником отделения технической и механической связи, заведовал автомастерской отдела связи ПП[58]. А в его обязанности входили: организация охраны 1-го и 2-го секретарей обкома ВКП(б), председателя облисполкома и других первых лиц города и области, охрана основных партийных и советских учреждений, постоянная негласная охрана указанных объектов, обслуживание силами отделения охраны различного рода торжеств, съездов, демонстраций и т. п.

    Как отмечали в своих воспоминаниях некоторые ленинградские чекисты, «…за всю свою историю (Оперативного. — Прим. авт.) отдела, как только на него были возложены функции несения охраны правительства, над этим отделом лично шефствовал Медведь»[59]. В итоге начальник Управления НКВД «…терявший свою былую выдержку, [и] свой чекистский нюх», фактически упустил из рук бразды управления одним из ведущих подразделений местных органов госбезопасности, передоверив их малоопытным руководителям оперода.

    Документально установлено, что убийца Кирова задерживался чекистами. Произошло это 15 октября 1934 года. В этот день Николаев встретил Кирова вначале вблизи дворца имени Урицкого, затем у Троицкого моста и дошел за ним до самого дома на улице Красных Зорь. Так как рядом с Кировым был второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) М.С. Чудов, он не решился подойти. Как затем отметил будущий убийца в своем дневнике, стрелять он не стал лишь потому, что «…придется стрелять в обоих, а это не входило… в мои планы».

    После того как Сергей Миронович вошел в подъезд дома, Николаева задержал милиционер (по другим данным, оперкомиссар УГБ УНКВД). Его доставили в местное 17-е отделение милиции, а оттуда в Управление НКВД. Здесь в 4-м отделении оперода у Николаева проверили документы и отпустили, ведь он «…являлся членом ВКП(б), ранее работал в Смольном и (лишь) пытался обратиться к Кирову с просьбой о трудоустройстве». Бывший оперативный секретарь ОО УГБ УНКВД А.Ф. Аншуков так описывал октябрьский арест Николаева: «Он… был задержан на правительственной трассе… и… доставлен в четвертое отделение, а оттуда сам Котомин… отвел сразу же к Губину, и тот не более 10–15 минут разговаривал с Николаевым, а затем отпустил его, никому об этом не докладывая, ибо он, Губин, был действительно убежден в версии Николаева: «…Хотел пожаловаться тов. Кирову на неправильное увольнение»[60]. Задержанного даже не обыскали, лишь проверили документы (при нем был партийный билет, старые удостоверения из Института истории партии обкома ВКП(б). Также Котомин справился в адресном бюро в отношении прописки задержанного в городе. Руководители охраны Кирова посчитали, что коммунист, ранее работавший в Смольном, не опасен. Обыщи чекисты этого «коммуниста», и у них, вероятно, появился бы повод повнимательнее присмотреться к личности Николаева[61].

    К решению убить Кирова Николаев пришел в августе 1934 года, а с сентября уже начал готовить убийство. Он приступил к детальной разработке террористического акта: собирал информацию об образе жизни Кирова, вел слежку за ним. В блокноте, изъятом у него 1 декабря 1934 года, есть такие записи: «Если ни 15/Х, ни 5/XI я не мог сделать этого… то теперь готов — иду под расстрел, пустяки — только сказать легко»; «Сегодня (как и 5-го XI) опоздал, не вышло. Уж больно здорово его окружали… (на вокзале с Кр. стр.). 14/Х1»; «Это исторический факт. Нет, я ни за что не примирюсь с тем, с кем боролся всю жизнь. Остались считаные дни, недалек последний час»[62].

    При обыске его квартиры нашли записи на 2 листах бумаги — так называемый план. Этот план, состоявший из нескольких частей, был составлен с учетом внешних и внутренних обстоятельств, места и времени действия. Предусматривались даже различные варианты совершения террористического акта. И хотя в этих материалах нигде не была указана фамилия Кирова, однако ничто не вызывает сомнений, что речь идет о первом руководителе ленинградских коммунистов. Трехкратное написание начальной буквы фамилии — «К», упоминание номера дома — 28, совпадает с номером дома, где проживал Киров, упоминание улицы Кронверкской, куда выходила противоположная сторона дома, где жил Киров[63]. Все эти данные говорят сами за себя.

    В течение почти трех месяцев человек, готовый к совершению террористического акта, что называется, кружил вокруг Кирова. Но охрана оставалась безучастной, а, задержав Николаева в октябре 1934 года, отпустила, даже не удосужившись выяснить всех обстоятельств его появления на улице Красных Зорь и даже не обыскав будущего убийцу (а при Николаеве был револьвер). Все эти факты говорят лишь об одном — о низком профессиональном уровне руководителей личной охраны Кирова.

    23 января 1935 года Военная коллегия Верховного суда СССР в Москве под председательством В.В. Ульриха, в составе членов Коллегии И.О. Матулевича и А.Д. Горячева рассмотрела дело по обвинению сотрудников Управления НКВД по Ленинградской области. На процессе присутствовал представитель ЦК партии Н.И. Ежов и руководящие работники НКВД СССР. Перед началом процесса руководство НКВД активно уговаривало ленинградских чекистов подписать обвинение, заявляя при этом, что ничего особенного им не угрожает, ведь «…их будет судить пролетарский суд», который учтет все вынужденные обстоятельства, в силу «…которых…(они) должны нести моральную ответственность за убийство Кирова». В итоге «за преступно-халатное отношение к служебным обязанностям по охране государственной безопасности и за ряд противозаконных действий при расследовании дел» М.К. Бальцевич[64] был приговорен к 10 годам концлагеря, Ф.Д. Медведь, И.В. Запорожец, А.А. Губин, М.И. Котомин, Г.А. Петров — к 3 годам концлагеря, Ф.Т. Фомин, А.С. Горин-Лундин, Д.Ю. Янишевский, А.А. Мосевич, П.М. Лобов, А.M. Белоусенко к 2 годам концлагеря. Этот приговор стал настоящей оценкой деятельности прежнего руководства ленинградских чекистов.

    Тем временем новый начальник Управления НКВД активно занимался кадровыми вопросами. «Распределение ролей» в аппарате Заковский провел по старой схеме: начальником СПО — Г.А. Лупекина, начальником ОО — А.К. Заппетера, им в помощь — Н.Е. Шапиро-Дайховского и Г.С. Сыроежкина, остальные еще не прибыли из Минска. Некоторые из назначенных в Ленинград чекистов ранее не работали с Заковским, но стали полезным дополнением к «ядру» его сибирско-белорусского аппарата.

    Заместителем начальника УНКВД Ленинградской области был назначен Николай Галактионович Николаев-Журид из УНКВД Азово- Черноморского края, но он не был Заковскому в тягость. Он довольно хорошо знал Николаева по работе на Украине, когда тот был начальником КРО ПП ГПУ УССР на Правобережье и успешно провел операции против генерал-хорунжего Ю. Тютюнника и «холоднояр- ских атаманов». Шесть лет Николаев служил на Северном Кавказе с Е.Г. Евдокимовым, затем в 1929–1932 гг. работал в КРО и ОО ОГПУ СССР, занимаясь борьбой с белогвардейскими зарубежными организациями. К началу 1935 года Николаев уже заслужил два ордена Красного Знамени и два знака «Почетного чекиста».

    К началу 1935 года Петр Андреевич Коркин, ставший заместителем Лупекина в СПО, не был столь широко известен в чекистской среде, зато был на заметке у самого Сталина. Службу в органах ВЧК-ОГПУ Коркин начинал в Забайкалье и на Дальнем Востоке по линии контрразведки. В марте 1931 года его перевели на работу в Москву, и здесь фортуна широко улыбнулась молодому чекисту. Как-то раз, в ноябре 1931 года, Коркин «вел» по улицам Москвы прибывшего из-за границы агента РОВСа Огарева. В одном из переулков тот нос к носу столкнулся со Сталиным, выходившим из своего автомобиля. Прежде чем Огарев успел что-либо сообразить, он был обезоружен и скручен Коркиным на глазах удивленного Сталина. В дальнейшем в официальной биографии Коркина это звучало как «…отвел руку врага, покушавшегося на жизнь вождя народов»[65].

    На укрепление «работы с кадрами», вконец расшатанной Ф.Д. Медведем, Москва прислала Федора Васильевича Рогова. Ничем выдающимся он прежде себя не зарекомендовал: был «потомственным» рабочим, с 1919 года работал в транспортных органах ВЧК-ОГПУ Средней Азии, Белоруссии и Поволжья. В 1932 году был направлен на курсы усовершенствования при Центральной школе ОГПУ и, окончив их, попал в отдел кадров ОГПУ — НКВД СССР. Заковский, «как пролетарий пролетарию» и назначенцу Москвы, доверял Рогову. Помимо отдела кадров УНКВД он возглавлял Ленинградскую межкраевую школу ГУГБ НКВД и был начальником 1-го отдела УГБ УНКВД, охраняя жизнь А.А. Жданова и прочих первых лиц области[66].

    В течение всего 1935 года аппарат Управления НКВД укреплялся чекистами, прибывшими из Азово-Черноморского, Западно-Сибирского и Средне-Волжского края и Курской области. Заковский, проводя серию кадровых замен, тем не менее, не стал устраивать масштабной «чистки» аппарата. Ленинград, конечно, покинул ряд чекистов. Так убрали личного приятеля Медведя, начальника отдела кадров УНКВД В.Ф. Поличкевича, оставил свой пост и заместитель начальника УПВО УНКВД А.Т. Янушкевич (заместитель Фомина). Но эти отставки трудно назвать расправой, скорее всего — это почетная ссылка. В том же 1935 году Полич- кевич возглавил отдел кадров УНКВД по Крымской АССР, а Янушкевич стал заместителем начальника УПВО НКВД ЗСФСР.

    Декабрьские события 1934 года легли пятном на ленинградских чекистов, но не стали основанием для рассылки их по разным «медвежьим углам» (как это было в 1949 году после знаменитого «ленинградского дела»). Несколько сотрудников Управления в середине 1935 года даже оказались на руководящей работе в центральном аппарате Наркомвнудела. Так, бывший заместитель начальника СПО УГБ УНКВД А.Р. Стромин-Строев стал начальником 6-го отделения СПО ГУГБ НКВД СССР, а его коллега по Ленинграду, бывший начальник 4-го отделения СПО УГБ УНКВД Л.В. Коган занял пост заместителя начальника 4-го отделения СПО ГУГБ НКВД СССР. На работу в аппарат пошел также и бывший сотрудник УНКВД ЛО Г.Н. Лулов. Помощником начальника Транспортного отдела ГУГБ НКВД стал бывший начальник ТО УГБ УНКВД Я.Е. Перельмутр. Эти перемещения прошли, несомненно, не без участия Заковского. Он дал положительные характеристики на чекистов, переводимых на работу в столицу, несмотря на то, что они и работали в Ленинграде в годы «правления» Медведя.

    Убийство Кирова могло быть случайным, но не случайной, а планомерно задуманной и проведенной стала реакция на трагедию 1-го декабря 1934 года. Операция возмездия была оформлена решением на объединенном заседании обкома и горкома партии 31 января 1935 года и была направлена против членов ленинградской «зиновьевско-троцкистской организации». Планировалось провести «откомандирование» с 5 по 15 февраля всех «оппозиционеров» с семьями в отдаленные районы СССР. Однако к 20 февраля результаты операции оказались более чем скромными: было выслано 446 семей «оппозиционеров» (всего 1117 человек). Такой «семипудовый пшик» показал, что по существующим в УНКВД учетным материалам «оппозиционеров» впечатляющих масштабов операции добиться невозможно. Операцию решено было продлить на неопределенное время «…до полного разгрома зиновьевско-троцкистской организации».

    О том, что эта операция ленинградских чекистов не станет масштабной, заявлял и сам Сталин. Прибыв в Ленинград в декабре 1934 года, он потребовал ознакомить его со всеми «…имевшимися в разработке оперативными материалами на антисоветские группы, оппозиционные организации, отдельных лиц». Просмотрев документы, Сталин (по воспоминаниям Ф.Т. Фомина) заявил: «Плохо у вас поставлен учет, хотели стрельнуть у вас, а на картотеке всего значится 13 человек по подозрению в терроре и некого даже стрелять»[67]. За эту неудачу в Управлении НКВД решили отыграться на т. н. бывших людях — бывших дворянах, торговцах, фабрикантах, домовладельцах, чиновниках, офицерах, священнослужителях и членах их семей, проживавших в Ленинграде. Многие из них тихо доживали свой век, находясь в жалком социальном и материальном положении, и никакой реальной угрозы для власти не представляли. Однако в материалах УНКВД «бывшие» стали неким скрытым «контрреволюционным резервом, могущим быть использованным троцкистско-зиновьевской оппозицией в ее «терроре». По мнению Заковского, многие из «бывших людей» якобы основную «…ставку делали на молодежь… способную на осуществление террористических актов». Теперь старые «контрреволюционные элементы» выступали в роли неких «воспитателей» подрастающего поколения, прививая этому поколению «…острую ненависть к руководителям партии и правительства и внушая необходимость активной борьбы путем применения террора»[68].

    При проведении операции «Бывшие люди» новый начальник Управления развил столь активную деятельность, что его пыталось остановить даже руководство НКВД. Предложенные Заков- ским (и уже одобренные местным партийным руководством) планы «очистки» города Ягода считал крайне опасными. Нарком внутренних дел считал, что такие масштабные репрессивные меры лишь «…без нужды [могут] дать пищу для зарубежной клеветнической кампании в прессе против Советского Союза»[69].

    В НКВД предложили внести в планы «очистки» города некоторые изменения: а) арестовывать лишь тех, на кого имеются материалы о контрреволюционной работе (документы о чуждом социальном происхождении в ход уже не шли); б) выслать из Ленинграда только семьи, в составе которых были расстреляны члены семейств; в) и главное, Ягода предлагал провести «…эти мероприятия в кратчайший срок, но не одновременно, а растянув их на два-три месяца». В Политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрели предложения Ягоды, и Сталин вынес решение, написав на записке наркома — «В архив»[70]. Таким образом, Заковскому со стороны высших инстанций был дан полный карт-бланш.

    На операцию отводился месяц (28 февраля — 27 марта 1935 года) и был создан оперативный штаб, куда вошли Н.Е. Шапиро- Дайховский, Н.Г. Николаев-Журид, Г.А. Лупекин, М.С. Алехин и другие. Для выявления «бывших» мобилизовали всю агентурную и осведомительную сеть органов госбезопасности и милиции. Перед сотрудниками УНКВД ставилась задача — «…активизировать все имеющиеся агентурные разработки и даже зацепки по ним». Помимо учетных материалов с целью большего «охвата», чекисты стали изучать архивы дореволюционных ведомств, адресные и телефонные книги, изданные до 1917 года[71].

    Ежедневно по прямому проводу руководство УНКВД (в основном Н.Г. Николаев-Журид) докладывало в Москву о результатах массовой операции. Вот лишь небольшая выдержка из такого телеграфного сообщения: «С 27-го по 28-е февраля и с 28-го на 1-е марта с.г. проведены операции по бывшим людям Ленинграда. Арестовано 330 человек, из них: бывших князей — 21, бывших баронов — 32, бывших графов — 9….бывших банкиров, крупных купцов — 17…Обысками изъято: незаконно хранившиеся огнестрельное оружие — 44 единицы, боевых патронов — 410, экземпляры монархической литературы, царские портреты, ордена, офицерское обмундирование. Изъяты ценности. В результате следствия 42 человека переданы в оперативные отделы для углубленной проработки. Первичные данные следствия дали ряд перспективных заявок вскрытия к.-р. шпионских дел…»[72].

    По личному указанию Сталина эти спецсводки рассылали для ознакомления всем членам и кандидатам в члены Политбюро ЦК, членам бюро Комиссий партийного и советского контроля, всем начальникам областных УНКВД, секретарям обкомов ВКП(б), прокурору СССР.

    Активность Заковского в период массовой операции 1935 года пытался оспорить даже прокурор СССР А.Я. Вышинский. Прокуратуру страны завалили жалобами на незаконные действия органов НКВД в Ленинграде, и главный законник СССР был вынужден реагировать. Он при поддержке Ягоды сумел добиться того, что Ленинградская областная прокуратура (правда, лишь с 15 марта 1935 года) приступила к осуществлению надзора за операцией «по очистке города». Уже по итогам операции Прокуратура СССР в лице Вышинского, вынесла свое резюме: «При вполне удовлетворительном в целом проведении операции… последняя выявила ряд грубых ошибок и промахов, объясняющихся главным образом спешностью, краткосрочностью и массовостью»[73].

    За месяц из «города трех революций» было выслано около 11 тысяч «бывших» и членов их семей. Особая тройка при УНКВД осудила 4692 человека, причем 4393 человека по 1-й категории (расстрел) и 299 человек — по 2-й категории (заключение). Каждого из арестованных пытались связать с другими, представить членом очередной «террористической группы», что и позволяло без излишних формальностей выносить смертный приговор. Так, на свет появились многочисленные «организации бывших»: «Фашистская террористическая группа бывших правоведов», «Террористическая группа бывших офицеров», «Террористическая группа бывших дворян», «Шпионско-террористическая группа из бывших офицеров и лицеистов»…[74].

    В конце марта — середине апреля 1935 года наступил черед других районов Севера-Запада: началась «очистка» от «кулацкого и антисоветского элемента» пограничной полосы Ленинградской области и Карельской АССР. Чистке подверглась 22-километровая полоса вдоль государственной границы СССР. Выселялись жители семи приграничных районов. Чекистам активно помогали «тройки» состоявшие из секретаря РК партии, председателя райисполкома и представителя местного РО НКВД. Всем выселяемым разрешалось брать двухмесячный запас продовольствия, одежду, обувь, хозяйственный инвентарь, домашнее имущество. Правда, подобный «либерализм» был ограничен лишь 30 пудами общего веса на каждую выселяемую семью. Скот и имущество, признанное «кулацким», конфисковывалось представителями властей. Главными жертвами этой «зачистки» стали «кулаки» и лица без определенных занятий, высланные в дальние районы страны в количестве 5100 семей (22 500 человек)[75].

    Активность руководства Ленинградского УНКВД подхлестнула и карельских чекистов. Как отмечают современные исследователи, с 1935 года Карельская АССР стала жить под флагом «борьбы со шпионами». Начались аресты среди местной партийно-советской номенклатуры. Был арестован нарком легкой промышленности Карелии А.А. Усениус (оказался «шведским шпионом»), чуть позднее чекисты взяли «финского шпиона», председателя республиканского Радиокомитета О.Г. Вильми. В Москву (лично Сталину) руководство Управления НКВД по Ленинградской области (как главный куратор карельских чекистов) докладывало, что в автономной республике была ликвидирована контрреволюционная группа бывших руководителей и членов финской компартии, ставившая своей целью активную борьбу с нынешним руководством финской компартии вплоть до применения террора по примеру совершенного террористического акта над руководством ЦК финской КП в 1920 году в Ленинграде[76].

    Похоже, что никто в УНКВД, да и сам Заковский, не ожидал, какого напряжения сил потребует проведение таких масштабных операций. Ведь каждого подозреваемого нужно было «вычислить», оформить документы на арест, арестовать, провести обыск, отвезти в тюрьму, мыть, кормить, допросить, уличить, осудить и привести приговор в исполнение, после чего — захоронить… Хотя к проведению операций были привлечены силы и милиции, и погранохраны, репрессивная машина работала с трудом. Уже 28 февраля 1935 года Заковский направляет записку в обком «О мобилизации чекистского запаса на временную работу в УНКВД ЛО», 19 апреля — «О работниках для УНКВД ЛО», 25 мая — «О направлении в распоряжение УНКВД ЛО шестидесяти работников на сорок пять дней», 5 июля — «О мобилизации сотрудников в распоряжение УНКВД ЛО», 14 августа — «О направлении в распоряжение УНКВД ЛО пятнадцати работников на сорок пять дней» и т. д.

    В августе 1935 года на высшем уровне было принято радикальное решение проблемы, о чем свидетельствует записка Заковского «Об организации межобластной школы НКВД по подготовке оперативных работников». Школу ГУГБ НКВД в Ленинграде открыли в октябре 1935 года, и ее начальником стал Ф.В. Рогов, начальник отдела кадров УНКВД ЛО[77].

    Не раз отмечаемая энергия Заковского, действительно, была неистощима. Помимо массовых операций в городе и области, он просит санкции властей на все новые и новые репрессивные кампании, посылает записки в обком — «О засоренности Ленинградского гидрологического института», «О преступной деятельности частников и работников некоторых государственных и кооперативных предприятий и организаций», «Предложения о порядке проведения в жизнь постановления ЦК ВКП(б) от 13 марта 1935 года о судах над грабителями» и т. д.

    Помня о декабрьских событиях 1934 года, Заковский не забывал и о личной безопасности первых лиц города и области. Особенно он пекся о безопасности кандидата в члены Политбюро ЦК ВКП(б), первого секретаря Ленинградского обкома партии А.А. Жданова. В конце 1935 года местные чекисты сумели «…предотвратить теракт против тов. Жданова». Ими была вскрыта контрреволюционная террористическая группа, состоящая из т. н. бывших людей — Толмачева (дворянин, бывший офицер лейб- гвардейского полка), Грачева (дворянин, сын владельца ювелирной фирмы) и Нужина (крестьянин-кулак). Эти «террористы» вели подготовку террористического акта против Жданова. По материалам следствия эти «подготовительные действия» выразились: 1) в обсуждении плана теракта, 2) в ознакомлении с маршрутом движения автомашины Жданова, 3) в приготовлении оружия. Позднее Заковский еще несколько раз сообщал об успешном разоблачении «террористических групп и организаций», замышлявших смертоубийство Жданова.

    Не отставали от своего руководителя и другие чекисты. Особенно старался Шапиро-Дайховский, возглавивший Особый отдел. Ходатайствуя за него о награждении вторым знаком Почетного чекиста, Заковский доносил в Москву, что отделом за 1935 год «…вскрыт и ликвидирован целый ряд крупных террористических и шпионских дел и контрреволюционных организаций: фашистская национал-социалистическая организация молодежи г. Ленинграда, белогвардейская террористическая организация, связанная с руководством РОВСа в Париже и возглавлявшаяся бывшим гвардейским офицером, сыном генерала — Мордвиновым, контрреволюционная террористическая организация, именующая себя «Боевым коммунистическим союзом» и имевшая филиалы на Украине и БВО, террористическая группа, созданная эмиссаром РОВСа Соколовым П.С контрреволюционная зиновьевско-троцкистская организация, связанная с зиновьевским подпольем в Ленинграде, армейскими частями в Белоруссии и Калининской области, — всего ликвидировано контрреволюционных террористических, повстанческих, диверсионных и фашистских организаций — тринадцать и контрреволюционных террористических групп — 136». Кроме того, усилиями Особого отдела «…вскрыты и ликвидированы резидентуры японской разведки, корейская националистическая организация, именовавшая себя «Эм-Эль-Дан», польская шпионско-диверсионная резидентура, польские контрреволюционные националистические организации, резидентуры латвийской, эстонской и финской разведок — 56 резидентур иностранных разведок»[78].

    В ноябре 1935 года, когда были введены персональные специальные звания работникам ГУГБ НКВД, Заковский был удостоен звания комиссара госбезопасности 1-го ранга (это спецзвание соответствовало воинскому званию — генерал армии). Надо сказать, что это спецзвание Леонид Михайлович получил лишь благодаря Сталину. В первоначальном проекте, составленном руководством НКВД и представленном на утверждение в Политбюро ЦК Заковского видели лишь в звании комиссара госбезопасности 2-го ранга. Но в дело вмешался Сталин и в итоге руководитель Ленинградского УНКВД удостоился звания комиссара ГБ 1-го ранга. Заковский оказался не одинок, вождь народов также исправил звание у Г.Г. Ягоды (тот получил генерального комиссара ГБ) и Р.А. Пилля- ра. Последнего вождь народов дополнительно включил в список, присвоив ему звание комиссара госбезопасности 2-го ранга[79].

    В феврале 1936 года советское руководство в очередной раз отметило деятельность Заковского. Как командующий пограничными войсками НКВД Ленинградского округа, он был награжден орденом Красной Звезды. Вместе с руководителем ленинградских чекистов награды получили 30 пограничников (в том числе начальник УПВО УНКВД комбриг А.А. Ковалев). Орден Красного Знамени присвоили и Сестрорецкому пограничному отряду НКВД.

    На протяжении 1935–1936 гг. руководящий состав УНКВД продолжал пополняться «знакомыми лицами». Так, начальником ЭКО стал М.А. Волков-Вайнер, заместителем начальника УНКВД (вместо уехавшего в Москву Николаева-Журида) был назначен В.Н. Гарин, а начальником УНКВД по Карельской АССР, оперативно подчиненного Заковскому, стал капитан госбезопасности К.Я. Тениссон.

    Отставку Ягоды и приход нового наркома внутренних дел Н.И. Ежова Заковский и его аппарат приняли с энтузиазмом. Сам Заковский был вызван на февральско-мартовский (1937 г.) пленум ЦК ВКП(б), где решалась судьба злосчастного «отставника», и обрушил на его голову жестокие обвинения. Главными его пунктами были: развал Ягодой работы ГУГБ, отсутствие работы с агентурой и следствием и порочная кадровая политика — «подбор своих людей», склоки и интриги внутри чекистского ведомства. Касаясь вопроса работы органов НКВД на местах, Заковский обвинил Ягоду в покровительстве двум, опальным к тому времени, чекистам — Н.Н. Алексееву и Г.П. Матсону.

    Николай Николаевич Алексеев — это тот самый бывший заведующий организационным отделом Одесского губкома партии, знакомый Заковского по Одессе. Бывший крупный деятель партии левых эсеров, Алексеев сделал в ВЧК-ОГПУ-НКВД блестящую карьеру, несколько лет был на руководящей работе в центральном аппарате, а в апреле 1932 года «принял дела» у Заковского как полпред ОГПУ по Западно-Сибирскому краю. В январе 1935 года Алексеев был снят с должности начальника УНКВД по ЗСК и переведен на работу в ГУЛАГ. Видимо, после убийства Кирова бывших видных эсеров старались уже не держать на ответственной руководящей работе в ГУГБ НКВД. Теперь, в марте 1937 года, когда уже прошли судебные процессы в Новосибирске и в Москве, где фигурировали «вредители» из горной промышленности Кузбасса, Заковский приписал исключительно Алексееву развал работы сибирских чекистов, якобы проморгавших вражеское подполье.

    Другой чекист, Герман Петрович Матсон, латыш по происхождению, служил в органах с 1918 года. В разное время он возглавлял Псковскую и Тульскую губернские ЧК, затем был полпредом ОГПУ по Уралу и по Средней Азии. Будучи полпредом ОГПУ по Белоруссии, он позволил себе излишества в обустройстве собственного быта и в апреле 1932 года был сменен в Минске Заковским. В январе 1935 года, работая начальником отдела мест заключения ГУЛАГа, Матсон сказал что-то неосторожное и получил от КПК при ЦК ВКП(б) строгий выговор «за ведение антипартийных разговоров» и запрещение в течение двух лет занимать руководящие партийные и советские должности. На момент пленума 1937 года он находился на хозяйственной работе в строительном комбинате «Главзолото» в Сибири[80].

    Таким образом, лишний раз пнув Алексеева и Матсона, Заковский ничем не рисковал, а действовал в соответствии с правилом «падающего — подтолкни». Кроме того, он публично демонстрировал на пленуме свою «высокую принципиальность коммуниста» и проницательность профессионального чекиста. Упомянул Заковский и о том, что Ягода никак не реагировал на его донесения о вредительстве в военной промышленности Ленинграда — «…и по торпеде, и по артиллерии, и по танкам», но об этом мы подробнее расскажем ниже…

    Вообще самые жестокие обвинения в адрес Ягоды прозвучали со стороны бывшего чекиста, секретаря Азово-Черноморского крайкома партии Евдокимова и Заковского. Они топили Ягоду еще и в расчете на то, что помимо него, слетят его люди в центральном аппарате НКВД, а на освободившиеся места им удастся посадить своих ставленников. Эти расчеты вполне оправдались: результаты работы Заковского в Ленинграде и выступление на пленуме произвели должное впечатление и на партийное руководство страны, и на нового наркома Ежова. Результатом стало быстрое продвижение по службе «выпестованных» Заковским его сослуживцев по Сибири, Белоруссии и Ленинграду, которые с весны 1937 года стали назначаться руководителями центральных, республиканских, краевых и областных органов НКВД страны. Новый начальник Оперативного отдела ГУГБ НКВД СССР Н. Г. Нико- лаев-Журид в апреле 1937 года перевел к себе на работу А.К. Зал- петера и начальника УРКМ по Ленинградской области С.Г. Жупа- хина. Тогда же М.А. Волков-Вайнер уехал в Москву и возглавил Транспортный отдел ГУГБ. Настоящим «пожарным» Ежова стал и Г.А. Лупекин, руководивший в 1937–1938 гг. органами НКВД Башкирии, Восточно-Сибирского края, Иркутской и Ростовской областей.

    Между тем сам Заковский оставался в Ленинграде. Ему предстояло проводить здесь все массовые операции лета-осени 1937 года. Но еще до их начала, в июне — июле, словно для придания чекистам необходимого «куража» были проведены обильные награждения: орденами Ленина наградили Заковского, Лупекина, Волкова-Вайнера, Залпетера, Шапиро-Дайховского, Коркина, Ни- колаева-Журида.

    В Ленинграде и области только по одной операции «по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» (приказ НКВД СССР № 00 447 от 30 июля 1937 г.) «предстояло расстрелять 4 тысячи человек и сослать в лагеря до десяти тысяч». Указанные НКВД СССР «лимиты» жертв было необходимо ликвидировать за четыре месяца (август — декабрь) 1937 года.

    В течение всего 1937 года Заковский и его команда занимались и чисткой аппарата Управления НКВД области. Масштабных репрессий среди чекистов, таких как на Украине или на Дальнем Востоке, в «городе трех революций» не было. Причина этого на виду: начальник областного УНКВД пользовался доверием у нового руководства Наркомвнудела, к тому же еще в 1935–1936 гг. он расставил на все ведущие посты своих соратников.

    В водоворот репрессий 1937 года в первую очередь попали сотрудники УНКВД, так называемые представители враждебных национальных меньшинств — поляки, финны, эстонцы, немцы, польские евреи и т. д. Среди чекистов, арестованных при Заковском, оказались: бывший начальник ОК УНКВД (при Медведе) поляк В.Ф. Поличкевич, начальник Всеволжского РО НКВД финн С.Ф. Вейколайнен, сотрудники 3-го отдела УГБ УНКВД эстонцы, братья Э.Г. и А.Г. Аксель, поляки, заведующий фотолабораторией УНКВД Ф.К.Краевский и начальник отделения отдела резервов УНКВД А.Н. Дроздов, сотрудник 5-го отдела (00) УГБ УНКВД эстонец А.Ф. Пюви и другие. Среди «врагов народа» оказались и чекисты, русские по происхождению, — начальник морского отдела УПВО УНКВД К.М.Бабицкий, заместитель начальника Псковского окружного отдела НКВД С.И. Иванов, сотрудник ОО ГУГБ НКВД 19-го стрелкового корпуса Е.И. Королев.

    3 сентября 1937 года арестовали начальника Музея истории УГБ УНКВД Е.А. Фортунатова. Вначале арест был произведен особоуполномоченным УНКВД «в дисциплинарном порядке». Поводом к таким действиям стали якобы распускаемые Фортунатовым провокационные слухи. 21 сентября 1937 года была получена и санкция на официальный арест старого чекиста по обвинению в преступлениях, предусмотренных статьей 58–6 УК РСФСР (шпионаж)[81].

    Е.А. Фортунатов,[82] старый член партии большевиков (с 1905 года), сумел раскопать историю, в которой был замешан один из руководящих сотрудников УНКВД М.И. Мигберт. Последний завербовал в агентурную сеть ОГПУ судового врача Бритнева. Доктор часто выезжал за кордон, где встречался со своими родственниками (проживавшими в Англии) и одновременно выполнял отдельные поручения советских органов госбезопасности. В дальнейшем этот секретный сотрудник ОГПУ был представлен Миг- бертом (кстати, его непосредственным куратором) «английским шпионом». При этом чекист умолчал, что судовой врач Бритнев, находясь в Англии, выполнял его секретные поручения. Бритнева расстреляли, а Мигберт «за разоблачение агентурной сети английской разведки» был награжден боевым оружием (пистолетом Коровина) и повышен в должности[83].

    Фортунатов пытался привлечь помощника начальника 3-го отдела УГБ УНКВД Мигберта к ответственности. Но успеха не имел и стал поговаривать в кругу сотрудников УНКВД, что «Мигберт и Шапиро (Шапиро-Дайховский — М.Т, АЛ.) из-за националистических побуждений задались целью погубить всех русских сотрудников». Обвинили Фортунатова и в шпионаже. Он, старый сотрудник Иностранного отдела (в 20-е годы Фортунатов работал резидентом ГПУ-ОГПУ в Китае, руководил дальневосточным сектором ИНО ОГПУ) оказался «…агентом разведывательного отдела японского Генерального штаба, а в 1936 году был завербован польским вице-консулом в Ленинграде Каршем для шпионской работы в пользу Польши», а также «…внедрил в секретный аппарат УНКВД шпионов и разведчиков». Постановлением Комиссии НКВД и Прокурора СССР от 4 января 1938 года Е.А. Фортунатов был осужден к вмн — расстрелу. 11 января 1938 года приговор привели в исполнение[84].

    Под арестом оказались и бывший начальник ЭКО УГБ УНКВД ЛО (к тому моменту управляющий одного из трестов НКОП СССР) А.Л. Молочников и заместитель начальника 3-го отдела УГБ УНКВД Я.П. Ржавский (в 1933–1936 гг. заместитель начальника ЭКО ПП — УГБ УНКВД ЛО). Они обвинялись в принадлежности «…к антисоветской заговорщической организации, готовившей свержение Советской власти и совершение террористических актов над руководством партии и Советского правительства»[85]. Главным свидетелем в деле Молочникова — Ржавского выступил бывший начальник ЭКУ ОГПУ — ЭКО ГУГБ НКВД Л.Г. Миронов. Под руководством последнего обвиняемые работали в аппарате Экономического управления ОГПУ: Молочников помощником начальника ЭКУ, а Ржавский начальником 1-го отделения. Миронова спешно доставили в Ленинград, где его допросы вели Заковский и Шапиро-Дайховский.

    Деятельность руководства ЭКО ПП ОГПУ — УГБ УНКВД в Ленинграде пристально изучалась командой Заковского. Дело в том, что в конце 1936 года из Москвы поступило оперативное приказание: «Тщательно проверить все следственные дела о взрывах, авариях, пожарах… во всей системе народного хозяйства и транспорта в целях выявления контрреволюционной вреди- тельско-диверсионной деятельности троцкистов и вредителей, не выявленной в свое время органами…». Все стали изучать старые уголовные дела (главным образом разрабатываемые экономическими подразделениями органов госбезопасности) «…под углом выявления контрреволюционной вредительско-диверсионной подоплеки». Тем более что значительная часть этих дел «…в свое время прошла в судах, как нарушение техники безопасности, халатность, бесхозяйственность»[86]. О ходе проводимой проверки Заковский требовал докладывать ему лично.

    Вскоре на его стол легли донесения о том, что ряд аварий на оборонных предприятиях Ленинграда и области не являлись нарушениями техники безопасности, а носили диверсионно-вреди- тельский характер. Так в 1934–1935 гг. на заводе № 52 в Колпине произошло несколько взрывов: 17 апреля 1934 года — взрыв в мастерской просевки порохового состава цеха дымных порохов, погибло шесть человек, двое получили сильнейшие ожоги, убытки составили 5 тысяч рублей; 13 мая 1935 года — взрыв в мастерской динамитного цеха, погибло шесть человек, убытки 18 тысяч рублей. Были взрывы на оборонных заводах и в августе 1935 года[87]. Прежнее руководство ЭКО УГБ УНКВД якобы представило эти аварии как результат нарушения техники безопасности. Сейчас же чекисты смотрели на события двухлетней давности иначе, видя в них исключительно диверсию и вредительство. К тому времени «подоспел» и арест Миронова, который уже на первых допросах в Москве зачислил Молочникова и Ржавского в число своих пособников. 2 сентября 1937 года по приговору выездной сессии ВК ВС СССР в г. Ленинграде А.Л. Молочников и Я.П. Ржавский были расстреляны.

    Дело Молочникова — Ржавского оказалось настолько серьезным, что при отправке его в архив один из следователей (Мигберт) составил особое предписание начальнику 8-го (учетно-реги- страционного) отдела УГБ УНКВД М.А. Егорову: «Прошу держать его (архивно-следственнное дело. — Прим. авт.) на особом учете, не выдавая на руки никому без санкции начальника УНКВД ЛО комиссара ГБ 1-го ранга Заковского»[88].

    В 1937 году вновь всплыли декабрьские события 1934 года. 30 апреля 1934 года был арестован бывший начальник Оперативного отдела УГБ УНКВД А.А. Губин. В начале июня 1937 года он стал давать «признательные» показания: «После смерти Кирова Паукером при моем участии был убит Борисов с целью сокрытия следов убийства, так как Борисов являлся единственным свидетелем убийства Кирова». Губин назвал своих соучастников: бывших — начальника 1-го отделения оперода Хвиюзова, оперативного секретаря оперода Н.С. Максимова, сотрудников 2-го (оперативного) отдела УГБ УНКВД Д.З. Малия и Н.И. Виноградова[89].

    Два последних некиста сопровождали личного охранника Кирова М.Борисова в его поездке в Смольный, на допрос к Сталину. Их уже арестовывали в декабре 1934 года. Тогда следствие, которым руководил начальник 3-го отделения ЭКО ГУГБ НКВД И.И. Черток, пришло к заключению, что причиной смерти охранника стал несчастный случай во время аварии автомобиля. Малия и Виноградова освободили, и они продолжали служить в органах НКВД.

    В июле 1937 года Малия и Виноградова повторно обвинили в убийстве Борисова. Из показаний шофера Кузина (данных после допросов «с пристрастием») выходило: «Малий во время движения якобы вырвал у него рулевое управление, резко направил машину вправо, в результате чего произошло столкновение с домом и при этом Борисов погиб»[90]. Поначалу они отрицали эти показания, но через месяц оба заявили, что совершили это преступление по заданию контрреволюционной группы. Убрать Борисова им якобы поручил бывший начальник оперода УГБ УНКВД ЛО А.А. Губин. На судебном заседании Малий и Виноградов отказались от прежних показаний, заявив судьям: «Показания дали с целью сохранить собственную жизнь». В сентябре 1937 года их расстреляли. Тогда же был расстрелян еще один чекист, участник событий 1-го декабря 1934 года, бывший «прикрепленный» охранник Кирова (к моменту ареста начальник отделения механической связи УНКВД) Л.Ф. Буковский[91]. Его обвинили в «совершении террористического акта и в проведении антисоветской пропаганды». Ранее в августе 1937 года был приговорен к высшей мере социальной защиты и А.А. Губин.

    1 августа 1937 года Заковский подписал приказ, который своей преамбулой и разделами повторял общий приказ НКВД СССР № 00 447 от 31 июля 1937 года. Для проведения операции по ликвидации вся область *)ыла разбита на 12 оперативных секторов: Ленинградский, Лужский, Новгородский, Старорусский, Волховский, Тихвинский, Боровичский, Лодейнопольский, Вытегорский, Белозерский, Череповецкий, Устюжинский. Отдельно были созданы три окружных (приграничных) отдела — Псковский, Мурманский и Кингисеппский. Назначаемые начальники окротделов и оперсекторов отвечали за учет и выявление подлежащих репрессированию лиц, составляли списки на арест и подавали их на утверждение начальнику областного Управления НКВД.

    Начальник областного УРКМ старший майор милиции Г.А. Ки- ракозов получил приказ — в качестве заместителей начальников создаваемых оперативных секторов выделить руководящих сотрудников РКМ. В свою очередь в Псковском, Мурманском и Кингисеппском окротделах НКВД заместителями стали работники пограничных отрядов НКВД. В качестве «силового сопровождения» в оперсекторы и окротделы НКВД были направлены группы чекистов запаса, курсантов Ново-Петергофского пограничного училища НКВД им. Ворошилова, а также слушателей Ленинградской областной школы милиции.

    Руководителем операции стал заместитель начальника УНКВД В.П. Гарин. Именно от него Заковский ежесуточно должен был получать цифровые данные о ходе операции и наиболее существенные протоколы допросов. Уже через четыре месяца он докладывал начальнику УНКВД результаты «особой тройки» за 4 месяца «работы»: на 1 января 1938 года было осуждено 28 588 человек, из них по 1-й категории — 13 384 человека, по 2-й категории — 15 204 человека. Таким образом, ленинградские чекисты за четыре месяца 1937 года «выполнили план» по расстрельным приговорам на 334,6 %[92].

    В конце 1937—начале 1938 гг. ленинградские чекисты продолжали масштабно громить «шпионско-диверсионные, повстанческие и террористические кадры всех иностранных разведок». Часто на оперативных совещаниях в УНКВД раздавались погромные речи: «Мы обязаны по заданию партии и правительства, нашего наркома разгромить не только открытых, явных врагов, но ликвидировать и его базу, которой являются инородцы, так как наши следственные мероприятия проходят в особой обстановке — в воздухе пахнет порохом. Вот-вот неизбежна война, потому малейшее подозрение за инородцем в его контрреволюционной деятельности или даже в том, что скрыл в анкете свою национальность, арестовать — это враг и относиться к нему как к врагу — вот и все, что вы должны знать»[93].

    С августа по декабрь 1937 года по приговорам Особой тройки УНКВД Ленинградской области, Комиссии НКВД и Прокурора СССР, специальной коллегии Ленинградского областного суда, военных трибуналов Ленинградского военного округа и Краснознаменного Балтийского флота из национальных меньшинств было расстреляно: 2615 поляков, 754 эстонца, 721 финн, 287 немцев, 198 латышей, 168 карелов, 112 литовцев[94]. Создается впечатление, что основной удар команды Заковского пришелся на польскую, финскую и эстонскую национальные колонии. Об этом свидетельствуют и данные, опубликованные авторами «Ленинградского мартиролога». Так, по их сведениям в сентябре 1937 года по приговору Комиссии НКВД и Прокурора СССР в Ленинградской области было расстреляно 823 человека (все «польские шпионы»); в октябре 1937 года — 1146 человек («польские и японские шпионы»); в ноябре 1937 года — 2690 человек («польские, эстонские, финские, японские и немецкие «шпионы»); в декабре 1937 года — 2002 человека («польские, эстонские, финские, немецкие шпионы», а также 198 «латышских шпионов»)[95].

    Опираясь на эти цифры, выходит, что «японских шпионов» в «городе трех революций» оказалось отчего-то больше, чем «латвийских». При том, что в Ленинграде латышская колония была довольно значительной. В 1920–1930-х гг. лишь в Ленинграде проживало около 17 тысяч латышей (для сведения в Москве — всего 12 тысяч). В городе имелись Латышский педагогический техникум, латышские рабочий факультет и отделение при Педагогическом институте имени А.И.Герцена, активно работали Латышский театр и отделение латышского кооперативного просветительского общества «Прометей».

    Все это давало широкий простор для разгрома латышской колонии в Ленинграде и области. Аресту, расстрелу или лишению свободы должны быть подвергнуты все латыши: а) находящиеся на оперативном учете и в разработках; б) политические эмигранты из Латвии, прибывшие в СССР после 1920 года; в) перебежчики из Латвии; г) латвийские подданные, за исключением сотрудников дипломатических учреждений; д) латыши, прибывшие в качестве туристов и осевшие в СССР, работающие в гражданских и армейских учреждениях и частях[96]. Однако масштабных операций «по латышской линии» в городе при Заковском не проводилось.

    Слабой считалась работа по «латышам» и в Карельской АССР. В период «правления» там К.Я. Тениссона (латыша по национальности) было арестовано лишь 53 латыша. Вот что показал в 1938 году на следствии заместитель наркома внутренних дел Карелии А.Е. Солоницын: «Было заметно, что Тениссон крайне трудно шел на арест латышей. Подкреплю это примером: 3-й отдел составил итоговую докладную записку операции по латышам. Записка была сугубо формальной. При переделке записки была составлена просторнейшая схема расстановки латышей в карельском центральном и периферийном аппарате. Когда Тениссон узнал о новом проекте записки, отображающей подлинное лицо захвата латышами аппарата, он решительно настоял на выпуске 1-й докладной записки»[97].

    Возможно, латышское происхождение являлось неким сдерживающим фактором как для Заковского, так и для Тениссона. Недаром у Заковского в аппарате УНКВД служило немало латышей. Кроме уже упоминаемых Залпетера, Тениссона; назовем также заместителя начальника УНКВД майора ГБ М.Я. Состэ, начальника ОО ГУГБ НКВД Балтийского флота и (по совместительству) помощника начальника УНКВД капитана ГБ В.Я. Бирна, начальника отдела лагерей, трудовых поселений и мест заключения УНКВД капитана ГБ К.Я. Дукиса, заместителя начальника УРКМ и начальника ОБХСС УРКМ УНКВД капитана ГБ Я.М. Краузе, заместителя начальника ОК УНКВД капитана ГБ Я.П. Пакална, помощника начальника 11 — го (водно-транспортного) отдела УГБ УНКВД старшего лейтенанта ГБ А.И. Стамура.

    На последнего руководство УНКВД в конце 1937 года дало отменную служебную характеристику: «Хороший следственник, провел несколько крупных политических контрреволюционных дел, сейчас ведет дело по обвинению ряда руководящих работников Балтийского морского пароходства и Ленинградского порта в контрреволюции, вредительстве, шпионаже, троцкистско-дивер- сионной деятельности… Авторитетен, имеет твердые волевые качества, в работе инициативен, много работает…»[98]. В августе 1937 года Стамур «за беспощадную борьбу с контрреволюцией» был награжден знаком «Почетный работник ВЧК-ОГПУ». И это все при наличии серьезного компромата на помощника начальника 11-го отдела УГБ УНКВД: наличие родственников в буржуазной Латвии, переписку с ними (последнее письмо от сестры пришло из Риги в октябре 1937 года)[99].

    Исход чекистов-латышей из Ленинградского УНКВД начался с отъездом Заковского в Москву. Весной 1938 года был арестован Состэ (погиб на следствии), чуть позднее Северную столицу покинули Дукис, Стамур, Бирн, Краузе.

    Руководитель ленинградских чекистов держал под жестким контролем процесс массовых арестов и расстрелов. Как и всегда, Заковский проявлял чудеса энергии, но сказывалось отсутствие под руками ушедших на повышение сотрудников, а новые, пришедшие на их место, не обладали должным опытом и распорядительностью. Подгоняя их, Заковский неоднократно издавал приказы о «преступно-халатном выполнении» его распоряжений: «…Несмотря на неоднократные предупреждения и указания, мобилизация всех сил и средств на уточнение учета и сбор компрометирующих материалов на подлежащий репрессированию контингент, работа эта, по имеющимся в УНКВД ЛО сигналам, поставлена в большинстве РО НКВД явно неудовлетворительно. Проведенная Вами до настоящего времени учетно-подготовительная работа к операции, характеризуя Вашу оперативную бездеятельность, свидетельствует о безответственном отношении к выполнению важнейшего решения директивных органов о нанесении решительного удара по активизировавшемуся контрреволюционному элементу…»[100].

    Но не всегда Заковский изъяснялся на таком чекистском канцелярите. На всем протяжении лета — осени 1937 года центральные и местные газеты печатали отдельные отрывки из его публицистического опуса о методах борьбы иностранных разведок против Советского Союза. В октябре 1937 года Партиздат при ЦК ВКП(б) издал миллионным тиражом его брошюру под грозным названием «Шпионов, диверсантов и вредителей уничтожим до конца». И издатель, и тираж говорят о том, что книжечка носила прямо-таки программный характер, являлась на текущий момент катехизисом бдительности для тысяч и тысяч советских граждан. В любом случае книжка Заковского содержит много интересного… В первой главе автор ободряет читателя заявлением о том, что «…имеются многочисленные факты, как патриоты социалистической Родины, вооружившись знанием о приемах и методах шпионской и диверсионной работы иностранных разведок, проявляют повышенную бдительность и помогают разоблачать врагов народа»[101].

    Отдельные примеры из тогдашней чекистской практики автора носят плохо скрытый характер дидактической фантастики, как, например, случай с неким «Б», завербованным одной иностранной разведкой: «…после принятия Б. советского гражданства он получил задание от консула — проникнуть в качестве настройщика роялей в воинские части и собирать необходимые сведения о вооружении и личном составе. Поэтому Б. удалось пристроиться настройщиком роялей на кораблях и фортах Балтфлота, где он сумел завербовать несколько лиц»[102].

    В то же время в отдельных случаях, рассказанных Заковским, слышны отголоски реальных событий, правда, поданных в намеренно искаженной форме. Так, здесь можно узнать об истреблении чекистами Заковского комсостава Карельской егерской бригады Ленинградского военного округа, некогда созданной по инициативе карельских и финских коммунистов. Автор сообщает, что на командные должности в бригаде «пробрались» политические эмигранты из Финляндии, некоторые из которых даже «попали на учебу в пехотную школу им. Склянского». Якобы, являясь глубоко законспирированной агентурой финской разведки, эти командиры-финны только ждали своего часа, чтобы «нанести удар в спину» Красной Армии: «…Карельская егерская бригада, с точки зрения финской разведки, должна была стать первой вооруженной силой во время войны и преградить путь Красной Армии на Север с той целью, чтобы отрезать Кольский полуостров и Карелию… парализовать Кировскую железную дорогу»[103].

    Или другой случай из брошюры Заковского: как в одной технической лаборатории в Ленинграде, разрабатывавшей сложные приборы оборонного значения, «…работал сын расстрелянного Каменева — Александр Каменев». Разумеется, что «…по прямым заданиям отца, заклятого врага советского народа, в этой лаборатории Александром Каменевым была создана диверсионно-вредительская группа. Она всячески тормозила производство нужных для Красной Армии приборов, кое-что выпускала из производства, а потом снова переделывала, нанося, таким образом, вред обороноспособности Советской страны». И конечно, «…члены группы разработали план взрыва лаборатории в случае начала войны» и т. п.[104].

    А теперь обратимся к фактам. Это тот самый случай, о котором говорил Заковский на февральско-мартовском пленуме, поминая некую «торпеду»… «Лаборатория» — Особое техническое бюро (ОТБ) Наркомата обороны СССР в Ленинграде, занимавшееся разработкой вооружения и техники для Военно-морского флота. Среди военно-технических разработок ОТБ 30-х годов — торпедные катера волнового управления, радиофугасы типа «БЕМИ» (Б-10), приборы телеуправления танком, позиционно-всплываюшие мины, аппаратура автоматической шифровки и расшифровки радиосигналов, радиоаппаратура наведения миноносцев с самолета, приборы подъема и взрыва минных полей, телемеханический корабль-брандер, подлодка «Пигмей» и т. д. Советская власть высоко ценила достижения ОТБ. В марте 1936 года постановлением ЦИК СССР 2 сотрудника ОТБ были награждены орденами Ленина, 7 — орденами Трудового Красного Знамени, 12 — орденами Красной Звезды, 47 сотрудников — орденами «Знак Почета»[105]. Создателем и бессменным руководителем ОТБ являлся замечательный русский советский инженер Владимир Иванович Бекаури, возглавлявший свое детище более четверти века (1911–1937), автор более ста изобретений и патентов, кавалер орденов Красной Звезды, Ленина, Трудового Красного Знамени, близкий друг Серго Орджоникидзе. Вторым лицом в ОТБ в 1937 году был Ян Янович Петерсон, латыш, член партии с 1904 года. В ОТБ он курировал вопросы «режимности», ведь был чекистом с 1919 года, в 1922–1931 годах работал заместителем начальника Особого отдела ПП ОГПУ Ленинградского ВО, в 1931–1934 годах руководил Управлением рабоче-крестьянской милиции Ленинграда и области, а в ноябре 1934 года был приглашен В.И. Бекаури на работу в ОТБ[106].

    Что касается «сына заклятого врага» — А.Л. Каменева, то для него пребывание в ОТБ было кратким эпизодом служебной карьеры, он работал здесь на мелкой должности два года (1931–1933 гг.), после чего перешел на работу в систему Аэрофлота и уехал в Москву. В 1935 году А.Л. Каменева заодно с отцом арестовали и выслали в Алма-Ату. В Казахстане он тихо жил, работая в «Заготзерне» до августа 1936 года, когда после осуждения отца был повторно арестован и этапирован в Ленинград. В Особом отделе Шапиро-Дайховский ухватился за такого «выгодного» обвиняемого, дающего перспективу к выходу на тему — «вредительство в оборонной промышленности», но дело шло туго… Возможно, А.Л. Каменев так бы и остался одиночной жертвой, но тут как раз подоспело разоблачение «военно-фашистского заговора в Красной Армии», где в качестве главных участников фигурировали многие «заказчики» военной продукции ОТБ[107].

    Между сентябрем 1936 и январем 1938 года УНКВД по Ленинградской области было арестовано около сорока специалистов ОТБ. Не избежали этой участи и его руководители: 8 сентября 1937 года был арестован В.И. Бекаури, а 20 сентября — его заместитель Я.Я. Петерсон.

    К арестованному Петерсону Заковский не испытывал ни сочувствия как к старому члену партии, ни естественной симпатии как к земляку, ни уважения как к бывшему коллеге по чекистскому ведомству. Наоборот, словно в издевку, кроме «шпионажа и вредительства» по линии ОТБ, Петерсона обвинили еще и в «участии в фашистской латышской организации»…

    Тем временем приближались ноябрьские праздники, готовились к выборам депутатов Верховного Совета СССР 1-го созыва. Одним из депутатов от Ленинградской области был избран комиссар госбезопасности 1-го ранга начальник УНКВД Л.М. Заковский. Теперь пропуск в Кремль на сессии Верховного Совета СССР ему выписывал бывший сослуживец, старший майор госбезопасности Ф.В. Рогов, с сентября ставший комендантом Московского Кремля. Не отставали от Рогова и другие: А.К. Залпетер был уже начальником 2-го (Оперативного) отдела, Н.Г. Николаев-Журид — начальником 5-го (Особого) отдела ГУГБ, М.А. Волков-Вайнер — начальником 6-го (Транспортного) отдела НКВД СССР… «Под крылом» у Заковского в Ленинграде еще оставались В.Н. Гарин, Н.Е. Шапиро-Дайховский да еще Н.А. Фидельман, ревностно охранявший жизнь А.А. Жданова в должности начальника 1-го отдела УГБ УНКВД ЛО. Возможно, Заковский сам чувствовал, что засиделся в Ленинграде, уже пора бы перебраться в Москву, в центральный аппарат — заслуг у него было достаточно…

    Тем более что успехи Заковского по борьбе с «врагами народа» были высоко оценены на совещании руководящего состава НКВД СССР, состоявшемся 24 января 1938 года в Москве. Леонид Михайлович активно делился со своими коллегами «наработками» по разгрому контрреволюционных организаций в Ленинграде и области. Так, после окончания следствия по какому-нибудь крупному делу ленинградские чекисты обязательно оставляли некоторых ее участников в живых, чтобы они могли изобличить новых арестантов. Именно отсюда, по словам Заковского и «…быстрый ход следствия, и быстрый разгром организаций. Поэтому у нас был большой процент сознавшихся»[108].

    В результате по словам Заковского в Ленинграде не осталось ни одного крупного завода, где не были бы выявлены немецкие, польские и латвийские диверсионные или шпионские группы, как действующие, так и законсервированные на случай войны[109]. Прямо перед совещанием (20 января 1938 года) был оглашен приказ Ежова. Заковский был назначен начальником УНКВД по Московской области, а спустя девять дней по совместительству стал и заместителем наркома внутренних дел СССР. В столицу он прибыл в одиночестве — ни Гарина, ни Шапиро-Дайховского, никого из ленинградских сотрудников забрать с собой не удалось.

    Лишь почти через два месяца (28 марта 1938 года) на работу в центральный аппарат НКВД перебрался Н.Е. Шапиро-Дайховский, ставший заместителем начальника 2-го Управления (Особые отделы) НКВД СССР. В этот же день приказом Ежова его непосредственным руководителем, начальником 2-го Управления НКВД был назначен Заковский (сохранивший при этом все ранее занимаемые должности).

    В Москве Заковский пробыл всего четыре месяца (январь — апрель), но оставил о себе крепкую память. К началу 1938 года значительная часть московской партийно-советской номенклатуры была буквально выкошена органами НКВД. Были репрессированы фактически все секретари МК и МГК партии (из 38 секретарей МК и МГК, работавших в 1935–1937 гг., избежали репрессий лишь трое), большинство секретарей райкомов и горкомов ВКП(б) (136 из 146), многие руководящие советские, профсоюзные, хозяйственные, комсомольские руководители, специалисты, деятели науки и культуры[110].

    И, тем не менее, Заковский сумел развить на новом месте работы активнейшую деятельность. Комиссар госбезопасности 1-го ранга С.Ф. Реденс из рассказов своих московских друзей-чекистов узнал, что «Заковский… за два месяца арестовал двенадцать с половиной тысяч человек, причем аресты проводились по телефонной книжке, лишь бы фамилия была похожа на польскую, латышскую, болгарскую и т. д.».

    Если Реденс свидетельствовал с чужих слов, то начальник 5-го отделения 3-го отдела (КРО) УГБ УНКВД по Московской области А.О. Постель сам участвовал в этих операциях: «…с прибытием Заковского массовые аресты так называемой латышской организации, которые заранее определялись по контрольным цифрам на арест каждому отделу на каждый месяц в количестве тысячи — тысячи двести человек, превратились в буквальную охоту за латышами и уничтожение взрослой части мужского латышского населения Москвы, так доходили до разыскивания латышей по прописным листкам в милиции»[111].

    Установки Заковского «бить морды при первом допросе», брать короткие показания на пару страниц об участии в организации, и на новых людей, и личные примеры его в Таганской тюрьме как нужно допрашивать — вызвали массовое, почти поголовное избиение арестованных, дающих показания не только на себя, но и на своих знакомых, близких, сослуживцев и даже родственников…»[112]. В Москве аресты проводились в Латышском театре, Латышском клубе, в культурно-просветительном обществе «Прометей», в редакциях латышских газет и журналов, в секциях бывших латышских красных стрелков, просто бойцов латышских дивизий Красной Армии Советской Латвии 1918–1919 годов.

    Так, ознакомившись с оперативными материалами по «контрреволюционной латышско-польской организации в московской милиции» новый начальник УНКВД дал следующее распоряжение: «1. Эту шваль в милиции нужно разгромить. 2. Список передать в отделения, где ведется следствие, с тем, чтобы по этому списку допрашивать арестованных. 3. Следствие форсировать»[113].

    Казалось, еще немного, и в погоне «за цифрой» начальник УНКВД припомнит свое латышское происхождение и подпишет ордер на арест самого себя.

    Уже после ареста Заковского многие его московские подчиненные стали писать рапорта на бывшего начальника УНКВД, стремясь тем самым обезопасить себя от ареста. Вот что написал в своем рапорте старший лейтенант ГБ И.Я. Ильин: «Арестовывать разрешалось кого угодно и сколько угодно, в существо следственного дела руководство не смотрело, а ставилась одна задача — ни одного не сознавшегося. Малейшее отступление или невыполнение «лимита» несли за собой соответствующее внушение… Выработанная в Управлении система отчетности и рапортов о проделанной за сутки оперативно-следственной работе вызывала нездоровые методы соревнования по количеству арестов и полученных признаний. Руководством ставилась задача догнать Ленинград (где уже в полную силу развернулся новый начальник УНКВД М.И. Литвин. — Прим. авт.), т. е. давать по Московскому управлению не меньше 200 признаний за сутки. Отсюда вытекала необходимость производства большого количества непродуманных арестов, арестовывались латыши, немцы, поляки, в результате арестованные оказывались русскими или евреями»[114]. Для сбора информации «о людской базе иностранных разведок» предлагалось «…ходить по домоуправлениям г. Москвы и по домовым книгам выписывать жильцов с иностранными фамилиями, выписывать их анкетные данные из домовой книги»[115].

    В дальнейшем все эти материалы сдавались секретарям оперативных отделов УГБ управления, которые вместе с более грамотными сотрудниками составляли короткие справки, где и указывалось в пользу какого государства эти люди занимались шпионажем. Как свидетельствовал бывший сотрудник ОО ГУГБ НКВД Московского ВО П.Н. Тихачев, если «фамилия была немецкая, то это лицо занималось шпионажем в пользу Германии, если фамилия польского происхождения, то писали, что это польский шпион»[116].

    Благодаря таким «оперативным» методам Заковский быстро «восстановил темп расстрелов» на Бутовском полигоне (где Московское УНКВД расстреливало «шпионов, диверсантов и террористов»). Если в январе 1938 года в Бутове было расстреляно 547 человек, то в феврале уже 2326 человек, а в марте — 2335 человек. «Темп» спал лишь в апреле 1938 года, после снятия Заковского (в этот месяц на Бутовском полигоне расстреляли 882 человека)[117].

    Заковский жалел об оставшихся в Ленинграде товарищах, но и в Москве нашлись ревностные служаки террора. Случайным, но быстро схватывающим учеником Заковского, например, оказался начальник отделения 3-го отдела М.К. Каверзнев, ставший одним из главных «поставщиков» арестованных. Как вспоминал А.О. Постель: «…Каверзнев получил задание громить латышский клуб со всеми его ответвлениями, и при наличии контрольных цифр на арест липаческие дела Каверзнева развернулись больше чем у всех, и он был по латышам первым ударником. Для того чтобы в справках на арест создавать видимость, что арестованные являются участниками латышской организации, он имел одного арестованного — заведующего Латышским клубом Апина, который, будучи стариком, после тяжелых избиений стал, как говорил Каверзнев, «энтузиастом» и давал показания на кого угодно под видом организации при Латышском клубе…»[118].

    Деятельность Заковского по разгрому контрреволюционных организаций в столице была высоко оценена самим Сталиным. На одном из февральских сообщений Ежова о ходе ликвидации «контрреволюционного эсеровского подполья» в Москве вождь народов написал: «т. Заковский — не т. Реденс. Видно, что т. Заковский напал на жилу, как говорят золотопромышленники. Реденс как чекист не стоит левой ноги Заковского. Желаю успеха т. Заковскому. Нужно продолжить корчевку эсеров. Эсеры — большая опасность»[119].

    Столь бешеную активность, проявленную в столице Заковским, многие в Наркомате внутренних дел объясняли тем, что в Ленинграде он якобы не проводил масштабных операций «…по разгрому шпионско-диверсионных контингентов из латышей». Бывший его коллега по Северо-Западу Тениссон, встретив Заковского в коридоре Наркомвнудела, стал жаловаться, что вот, мол, бросили на хозяйственную работу (он возглавил лесной отдел ГУЛАГа). В ответ услышал лишь: «Подвели нас латыши, нет доверия»[120]. И, вероятно, теперь, находясь в Москве, Леонид Михайлович решил наверстать упущенные возможности. Этому способствовало и решение ЦК ВКП(б) от 31 января 1938 года, согласно которому НКВД предлагалось «…продолжить до 15 апреля 1938 года операцию по разгрому шпионско-диверсионных контингентов из поляков, латышей, немцев, эстонцев, финнов, греков, харбинцев, иранцев, китайцев, румын, как иностранных подданных, так и советских граждан»[121].

    С пребыванием Заковского в Москве связано завершение одной судебно-политической интриги, в которую он оказался замешан. Как известно, на мартовском 1938 года судебном процессе по делу «Антисоветского правотроцкистского блока», где судили Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова, самым коварным из «заговорщиков» выглядел бывший нарком НКВД СССР Г.Г. Ягода. Среди множества преступлений его обвиняли в попытке отравления Н.И. Ежова. Подоплеку этого эпизода раскрыл сам Ежов, уже находясь на скамье подсудимых в 1940 году. Едва он в 1936 году обосновался на Лубянке, как стал объектом влияния различных соперничающих групп и группочек в руководстве аппарата НКВД СССР. Приемная и кабинет Ежова наполнились угодничающими и наушничающими чиновниками, здесь рождались самые нелепые слухи и сплетни. Одним из первых явился к Ежову начальник ГУ ШОСДОР-а НКВД Г.И. Благонравов, доверительно сообщивший наркому, чтобы он «…в Наркомате кушал с опасением, т. к. здесь, может быть, отравлено», чем нешуточно напугал Ежова. Через некоторое время в кабинет к Ежову заявился Заковский и с озабоченным видом объявил: «Тебя, наверное, отравили, у тебя очень паршивый вид». Перепуганный Ежов, по его словам, «поделился… с Фриновским, и последний поручил Николаеву немедленно произвести обследование воздуха в помещении. После обследования было выяснено, что в воздухе обнаружили пары ртути»[122].

    Так был «отравлен» Ежов — на суде даже фигурировал анализ мочи пострадавшего наркома… Если учесть еще и то, что «медицинскую экспертизу» обеспечивал старый сослуживец Заковского по Ленинграду, начальник Опертехнического отдела ГУГБ М.С. Алехин, то дело, скорее всего, выглядело так. «Троица» — Заковский, Фриновский, Николаев-Журид заранее сговорились и разыграли Ежова, воспользовавшись его болезненной мнительностью: Заковский — забросил наживку, Фриновский — поддержал опасения Ежова, а Николаев-Журид и Алехин — обеспечили следствие и экспертизу по этому «преступлению Ягоды».

    Но, похоже, ни хитроумные интриги в высоких сферах, ни массовый террор в Москве и области уже не могли спасти положение Заковского. Привыкший к почти бесконтрольным действиям в Ленинграде, он явно перегнул палку, да и не уловил того, что после январского пленума ЦК власти стали косо смотреть на излишне ретивых энтузиастов террора.

    14 апреля 1938 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О т. Заковском», по которому последний был освобожден от обязанностей заместителя наркома внутренних дел СССР. Причину снятия объяснили тем, что в работе УНКВД Ленинградской области выявился ряд серьезных недостатков, как то: «…переписка заключенных с волей… создание дутых дел; засоренность аппарата УНКВД шпионскими элементами, которые работали до последнего времени, несмотря на имеющиеся ни них компрометирующие материалы»[123]. ЦК ВКП(б) пришел к мнению — Заковский на данное время не может, как руководитель чекистского аппарата, пользоваться политическим доверием.

    Первые звонки о возможном падении Леонида Михайловича появились еще в конце 1937 года, когда из Ленинграда пришли данные о бытовом разложении начальника областного УНКВД (пьянки с участием женщин сомнительного поведения). В Центре хорошо помнили о том, чем закончилось «заглядывание на дно бутылки» у предшественника Заковского (Медведя), а потому Ежов добился перевода Заковского в аппарат НКВД, надеясь, что здесь под его личным контролем тому удастся изжить эти вредные привычки[124].

    Но вероятнее всего наркому внутренних дел так и не удалось удержать на коротком поводке ретивого Леонида Михайловича. С ним пришлось расстаться. В бумагах Ежова в качестве «…примера прегрешений Заковского встречается без расшифровки упоминание о его разговорах о Сталине»[125]. Возможно, до вождя народов дошли какие-то нелицеприятные высказывания Заковского на пьяную голову, что и могло стать тем малым камешком, вызвавшим окончательное падение заместителя наркома внутренних дел.

    Бесповоротное крушение Заковского началось 20 апреля 1938 года, когда он был снят со всех должностей и переведен начальником строительства Куйбышевского гидроузла НКВД. При снятии ему было заявлено, что он должен своей работой на новом месте восстановить полное к себе доверие. Но наш герой увидел в отставке главное: началось крушение его карьерного пути. Плохим знаком стало и то, что заместителем к нему в Куйбышев (ныне г. Самара) был направлен А.К. Залпетер, разделивший судьбу своего «старшего товарища».

    Строительство Куйбышевского гидроузла было передано НКВД СССР по постановлению СНК и ЦК ВКП(б) от 10 августа 1937 года и преследовало цели «…дальнейшей электрификации центральных районов европейской части СССР, осуществления широкого орошения Заволжья и улучшение судоходных условий по реке Волге»[126]. Планировалось строительство плотин, гидростанций и шлюзов на Самарской Луке у Куйбышева и различных оросительных сооружений Заволжья. Одновременно возводились вспомогательные электростанции, дороги, жилища, ремонтные базы, велась заготовка местных строительных материалов. Бараки Самарского ИТЛ НКВД заполнялись так называемым троечным контингентом заключенных — осужденными рабочими и крестьянами из Пензы, Горького, Тамбова, Ульяновска, Оренбурга, Мордовии, Чувашии, Средней Азии и Казахстана. Для решения этих задач к январю 1938 года в Самарлаге было собрано около 16 тысяч заключенных.

    Строительство ГЭС на Самарской Луке находилось на личном контроле у самого Сталина. Он на встрече с руководством строительства в конце 1937 года «…дал ряд конкретных практически весьма ценных указаний, в частности, определил мощность турбин… которые должны быть поставлены на будущей гидроэнергетической станции»[127].

    Направляясь в Куйбышев, Заковский уже знал, что в работе лагеря «…отсутствует организационное начало, недостаточна и производственная дисциплина на местах, отсюда самотек в работе, недостаточно используются в строительстве механизмы (экскаваторы и различные машины)». Хозяйство строительства находилось в плачевном состоянии, условия содержания заключенных «…являются неудовлетворительными, а в отдельных случаях совершенно нетерпимыми (нехватка жилья, строительство бараков ведется крайне медленно, большинство заключенных проживает в брезентовых палатках, не хватает инструмента, топоров, пил, лопат)»[128]. В лагере фактически отсутствовала охрана, охранные функции были возложены на самих заключенных.

    Перед деятельным Заковским предстал широкий фронт работ. Но сам факт назначения сюда на руководство лица в звании комиссара госбезопасности 1-го ранга вызывал злорадные усмешки как самих заключенных, так и мелкого лагерного начальства, всем было ясно, что Заковский «сгорел» и дни его сочтены… Заковский уже был в Куйбышеве, а в Ленинграде по инерции продолжалось разбирательство с «вредителями» из ОТБ, аресты поэтому делу продолжались до ноября 1938 года. Только 23 февраля 1938 года выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР в Ленинграде приговорила к высшей мере наказания девятнадцать человек бывших специалистов, потратив на каждого по двадцать минут слушания. Одним из последних приговор был приведен в исполнение в отношении старого чекиста, заместителя директора ОТБ Я.Я. Петерсона — он был расстрелян 27 апреля[129]. Едва душа несчастного рассталась с бренным телом, как по какому-то мистическому предопределению пришел час и его палача: 28 апреля Заковский был арестован…

    Как упавшая с вершины горы глыба увлекает за собой вниз мелкие куски породы, так падение Заковского означало крушение для многих его друзей и сослуживцев. Теперь прежняя близость к нему по Сибири, Белоруссии и Ленинграду становилась лишним поводом для подозрений и ничего хорошего не сулила. Весна 1938 года стала роковой для многих. А.К. Залпетер был арестован одновременно со своим «шефом». Еще раньше, 14 апреля, в Москве взяли Н.Е. Шапиро-Дайховского.

    В один день с Заковским был арестован и К.Я. Тениссон, бывший нарком внутренних дел Карелии, работавший к тому времени в ГУЛАГе НКВД. В конце 1937 года в Смоленской области местные чекисты арестовали конторщика артели инвалидов Оскара Межсарга. Последний на допросе заявил, что в 1918–1919 гг. он был завербован латвийской охранкой, среди агентов латвийской полиции был и будущий нарком внутренних дел Карелии. Чуть позднее на коллегу Заковского дал показания и бывший начальник УНКВД по Калининской области А.Н. Гуминский, указав следствию на него как на участника контрреволюционной организации в Белоруссии.

    Ордер на арест Тениссона подписал лично первый заместитель наркома М.П. Фриновский. Уже в день ареста Тениссон дал собственные показания «…о своей работе в латвийской охранке». Позднее к ним прибавились и показания об участии в «…право-троцкистской организации в Карелии» и о том, что «…по заданию врагов народа он тормозил разоблачение активных участников этой организации, на которых имелись материалы в аппарате НКВД Карелии»[130]. До суда Тениссон не дожил, в сентябре 1938 года он умер в Бутырской тюрьме «…при явлениях сердечной недостаточности».

    Чуть позднее в Ростове-на-Дону был снят, арестован и приговорен к смерти начальник местного Управления УНКВД Г.А. Лупекин. Мягко, почти с повышением был удален из органов М.А. Волков-Вайнер — его назначили заместителем наркома путей сообщения к Л.М. Кагановичу, а через год арестовали и расстреляли. В.Н. Гарина отправили из Ленинграда в Карелию начальником Сорокского железнодорожного лагеря, где он в апреле 1940 года то ли умер, то ли покончил с собой в ожидании неизбежного ареста. В ноябре 1938 года застрелился комендант Московского Кремля В.Ф. Рогов.

    Поначалу, казалось, судьба улыбнулась Заковскому, его этапировали из Куйбышева в Москву, где следствие по его делу (на Лубянке дело сразу же стали именовать «ленинградским») возглавил… Н.Г. Николаев-Журид. В помощники он взял себе майоров госбезопасности Е.А. Евгеньева-Шептицкого и М.А. Листенгурта. Однако очень скоро их всех отстранили от дела, а новый следователь, который хорошо освоил науку «бить морды на первом допросе», быстро обломал бывшего комиссара госбезопасности 1-го ранга, превратив того в очередного «правотроцкистского заговорщика»… В столице Заковскому было предъявлено обвинение в том, что «…он являлся агентом германской и польской разведок, передавал им сведения об экономическом положении СССР и боеготовности Красной Армии, оберегая от разоблачения агентуру спецслужб, а также входил в правотроцкистскую организацию и проводил провокационную и вредительскую деятельность»[131].

    Органы НКВД не обошли своим вниманием и членов семьи Заковского. Первой была арестована его жена Серафима Михайловна. Произошло это 29 апреля 1938 года по московскому адресу Заковских: Большой Кисельный переулок, дом 5. Следующим в списке оказался старший брат Феликс. За ним чекисты выехали в Одессу, где тот работал начальником отдела областного кооперативного союза. Арестованный 10 мая 1938 года Ф.Э, Штубис обвинялся в том, что он участвовал «…в белогвардейской дружине по борьбе с партизанами в Сибири и подавлении революционного движения» (брат бывшего комиссара ГБ 1-го ранга остался после отбытия царской ссылки в сибирских краях). 13 мая 1938 года арестовали и старшую сестру Заковского — сотрудницу НКВД, воентехника 2-го ранга Эльзу Эрнестовну Заковскую (Штубис)[132]. Всем им предстояло до конца разделить участь своего мужа и брата.

    Был арестован и племянник Заковского (сын сестры Эльзы) Феликс Иванович Киакэ. Его обвинили в том, что будучи «…враждебно настроен к Советской власти… проводил контрреволюционную пропаганду среди инженерно-технических работников на фабрике «Красная Заря» в Ленинграде»[133]. Кроме того, Киакэ получил в дар от своего дяди машину «Форд», которую впоследствии продал за 12 тысяч рублей. Если жену, старших сестру и брата Заковского расстреляли, то к Ф.И. Киакэ советское правосудие отнеслось снисходительнее: в сентябре 1938 года решением Особого совещания при НКВД он был осужден на восемь лет лишения свободы[134].

    20 августа 1938 года нарком ВД Ежов представил на имя Сталина один документ. Позволим себе процитировать его полностью:

    «Совершенно Секретно.

    Тов. Сталину.

    Посылаю на утверждение четыре списка лиц подлежащих суду Военной Коллегии.

    Список № 1 (общий).

    № 2 (быв[шие] военные работники).

    № 3 (быв[шие] работники НКВД).

    № 4 (жены врагов народа).

    Прошу санкции осудить всех по первой категории.

    (20.8.1938 г. Ежов».)

    Интересно то, что данный документ был написан лично Ежовым на четвертушке стандартного бумажного листа[135]. Создается впечатление, что нарком внутренних дел набросал эту записку между делом, где-то на заседаниях Политбюро ЦК, или Совета народных комиссаров. Назвать такой документ официальной бумагой язык не поворачивается.

    Но тем не менее на списках НКВД (приложенных к записке Ежова) в тот же день 20 августа 1938 года появились автографы Сталина и Молотова. Так фактически были утверждены смертные приговоры для всего арестованного семейства Заковских-Штубисов. Оставалась лишь формальная сторона вопроса, главное — высшая инстанция дала «добро».

    В первом списке (т. н. «общим», на 313 человек) под № 301 шел старший брат Феликс. В третьем списке («бывшие сотрудники НКВД») оказались сам Заковский и его старшая сестра Эльза. Вместе с Заковским в этом списке оказались и чекисты его ленинградской «команды»: Н.Е. Шапиро-Дайховский, А.К. Залпетер, К.Я. Тениссон, Г.С. Сыроежкин, М.И. Мигберт (бывший начальник 11-го (воднотранспортного) отдела УГБ УНКВД по Ленинградской области), B.C. Никонович (бывший начальник ОО ГУГБ НКВД Ленинградского ВО и 5-го отдела УГБ УНКВД по Ленинградской области)[136].

    В четвертый список («жены врагов народа») попала жена Заковского — Серафима Михайловна. Всего в этом списке значилось 15 женщин. Вместе с С.М. Заковской в списке были жены известнейших чекистов — В.А. Агранова, И.М. Артузова, P.M. Гай, а также жены партийных и военных деятелей (С.В. Косиора, П.П. Постышева, Р.И. Эйхе, В.Я. Чубаря, А.И. Егорова, П.Е. Дыбенко и других).

    20 августа 1938 года росчерком пера Сталин и Молотов решили судьбу многих чекистов-латышей, земляков Заковского. По спискам НКВД от 20 августа 1938 года проходило немало латышей, представителей «железной гвардии» Дзержинского: И.А. Апетер (начальник Соловецкой тюрьмы ГУГБ НКВД СССР), А.И. Аугул (начальник Командного отдела ГУПВО НКВД СССР), В.О. Банга (заместитель начальника УПВО НКВД Казахской ССР), Я.Я. Бушман (заместитель начальника пограничных и внутренних войск НКВД Восточно-Сибирского округа), Ж.А. Дербут (врид начальника УПВО НКВД Грузинской ССР), Э.Э. Крафт (помощник начальника ГУПВО НКВД СССР), О.Я. Нодев (нарком внутренних дел Туркменской ССР), П.П. Паэгле (заместитель начальника ОО ГУГБ НКВД Краснознаменного Балтийского флота), Э.П. Салынь (начальник УНКВД по Омской области), Ф.И. Эйхманс (заместитель начальника 9-го (специального) отдела ГУГБ НКВД СССР), А.В. Эйдук (начальник ИТЛ и строительства Южной гавани канала «Москва — Волга») и многие другие[137].

    29 августа 1938 года Заковский предстал перед Военной коллегией Верховного суда СССР. На предварительном следствии бывший комиссар госбезопасности 1-го ранга признал себя виновным, но на суде от прежних показаний отказался. В суде Заковский заявил: «Прошу учесть, что мною на следствии было оклеветано очень много честных людей… в отношении себя мне говорить нечего, так как я свою судьбу хорошо знаю»[138].

    Судьи, выслушав последнее слово подсудимого, вынесли окончательный, приговор — высшая мера социальной защиты. В тот же день (29 августа 1938 года) Заковский был расстрелян[139].

    В последний раз, перед тем как надолго кануть в забвение, его имя всплыло в документах 1 октября 1938 года, когда начальник первого спецотдела НКВД СССР старший майор госбезопасности И.И. Шапиро направил в ЦК партии донесение № 486 280: «Совершенно секретно. Лично Зав. ОРПО ЦК ВКП(б) тов. Маленкову. Направляются дела бывших работников НКВД, врагов народа Заковского Л.М. и Агранова Я.С. Приложение: 2 личных дела»[140]. В ЦК дело изучили и вернули в НКВД, «в архив» — как и самого того, чье жизнеописание оно хранило.

    Так закончилась жизнь Генриха Штубиса, более известного как Леонид Михайлович Заковский, более двадцати лет остававшегося неутомимым в рядах ВЧК-ОГПУ-НКВД.

    Из архивов Лубянки личное и уголовное дела на Заковского подняли лишь в годы перестройки. 21 января 1987 года по указанию Главной военной прокуратуры Следственным отделом КГБ СССР проводилось дополнительное расследование в отношении нашего героя. Итоговое решение было таковым: «Сведений о принадлежности Заковского Л.М. к разведывательным органам Германии и Польши, а также к правотроцкистской организации в ходе дополнительного расследования не обнаружено… Вместе с тем дополнительным расследованием установлено, что Заковский, работая полномоченным представителем ОГПУ по Белорусской ССР в 1932–1934 гг. и начальником УНКВД по Ленинградской области в 1934–1938 гг., сфальсифицировал ряд уголовных дел на советских граждан, обвинив их в совершении тяжких контрреволюционных преступлений, а также допускал иные нарушения законности. Поэтому оснований для пересмотра уголовного дела и реабилитации Заковского не имеется»[141].

    Побег Люшкова[142]

    «Размышляя о прежних войнах, союзах, кликах и тому подобном, мы с трудом входим в интересы тех, кто был к ним причастен, и лишь удивляемся, что они могли так волноваться и хлопотать о чем-то столь преходящем. Обращаясь к нынешним временам, мы видим то же самое, но ничуть не удивляемся».

    (Дж. Свифт)

    «Я счастлив, что принадлежу к числу работников карательных органов», — сказал в декабре 1937 года начальник УНКВД по Дальневосточному краю комиссар госбезопасности 3-го ранга Г.С. Люшков, обращаясь к трудящимся, выдвинувшим его кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. В словах этих отразилось умонастроение многих чекистов «ежовского» призыва, ставших палачами тысяч своих граждан и за что вознесенных из безвестности к власти, чинам и наградам, а затем безжалостно уничтоженных и канувших в забвение.

    Через полгода, в ночь с 12 на 13 июня 1938 года, Г.С. Люшков перешел государственную границу в полосе 59-го Посьетского погранотряда НКВД и сдался японским оккупационным властям Маньчжурии. 6 июня 1938 года японские войска, получившие от перебежчика дополнительные сведения о дислокации сил и системе приграничной обороны Особой Краснознаменной Дальневосточной армии, начали наступательную операцию у озера Хасан. Только через пять недель упорных боев японцы были остановлены, а затем отбиты советскими войсками…

    Что же заставило члена ВКП(б), высокопоставленного чекиста, кавалера ордена Ленина и депутата Верховного Совета СССР предпринять этот отчаянный шаг — изменить Родине и обречь своих родных на суровое наказание сталинской карательной системы? Современные исследователи высказывают на этот счет разные предположения. Причинами побега называют и страх перед заслуженным возмездием за массовые необоснованные репрессии на Советском Дальнем Востоке, и некомпетентное вмешательство Люшкова в дела агентурной разведки за рубежом, приведшее к многочисленным провалам, и некие исподволь созревшие антисталинские настроения перебежчика[143].

    Правда, до сих пор как-то в стороне остался сам «герой» событий — Г.С. Люшков, его морально-психологический тип, характерный для чекистов тех лет. Располагая некоторыми документами, касающимися личности Г.С. Люшкова и его служебной карьеры в органах ВЧК-НКВД, авторы предприняли попытку реконструировать последовательность событий, свидетелем и участником которых Люшков был с начала 20-х годов и вплоть до упомянутой роковой ночи на границе, и выяснить истинные причины его побега за кордон, а также его дальнейшую судьбу.

    Генрих Самойлович Люшков родился в феврале 1900 года в семье небогатого одесского еврея-портного. Семья была многодетной, кроме Генриха, у Рахиль и Самойлы Люшковых росло еще трое детей. Родители Генриха не отличались большой религиозностью, потому и сына — будущего чекиста, вместо традиционного хедера сразу отдали в шестиклассное начальное казенное училище. После его окончания в 1915 году юноша продолжил учебу на вечерних общеобразовательных курсах, подрабатывая днем переписчиком в автомобильной конторе. По словам самого Люшкова, в конце 1917 года под влиянием своего брата он оказался «вовлечен в революционную бурю»: в рядах дружины Союза социалистической молодежи участвовал в уличных боях при захвате власти в городе Одесским Советом[144].

    Однако уже в марте 1918 года Одесса была занята германскими оккупационными войсками, и с этого момента Люшков уходит в городское подполье. Как и во многих биографиях его современников, «пребывание в подполье» — самый неясный эпизод в жизни Люшкова. Известно лишь то, что в феврале 1919 года, во время разгрома белыми одесского подполья, направляясь на явку, он был арестован. Из-под стражи удалось сбежать и по подложным документам пробраться в освобожденный красными войсками Екатеринослав. В марте под Николаевом Люшков добровольно вступил в Красную Армию — красноармейцем-политработником 1-го Николаевского советского полка, оттуда был направлен в Киев на центральные военно-политические курсы Наркомата по военным делам Украины. Здесь в июле 1919 года он вступил в партию большевиков. Вскоре вместе со своими товарищами-курсантами Люшков был переброшен на станцию Жмеринка, чтобы воевать с прорвавшимися петлюровцами, а затем работал помощником военного организатора Киевского губкома партии.

    Когда началось наступление белых и Киев был сдан, Люшков вместе с эвакуированными советскими работниками Украины оказался в Брянске. В сентябре 1919 года он был направлен политруком в 1-ю Отдельную бригаду 14-й армии на Южный фронт. С бригадой прошел весь путь на Мозырском и Речицком направлениях Южного и Юго-Западного фронтов, являясь секретарем и начальником политотдела бригады. В июне 1920 года Генрих Самойлович впервые ненадолго попал на чекистскую работу — уполномоченным Особого отделения ВЧК 57-й стрелковой дивизии. После советско-польской войны Люшков был демобилизован и вернулся в родную Одессу, где поступил на учебу в Институт гуманитарных наук, но получить образование не удалось. Осенью 1920 года его отозвали с учебы и направили на работу в Одесскую губернскую ЧК.

    Украина, неоднократно переходившая из рук в руки противников в Гражданской войне, в начале 20-х годов осталась ареной ожесточенной борьбы органов ВУЧК-ГПУ УССР с многочисленными противниками большевистского режима: петлюровцами, эсерами, польскими националистами, анархистами, крестьянскими повстанцами и просто уголовно-бандитскими элементами. Кроме того, на Правобережье Украины, имевшем выход к двум границам — с Польшей и Румынией, органы ГПУ вели борьбу с проникавшими из-за кордона вооруженными формированиями и шпионско-диверсионной агентурой иностранных государств.

    Именно такого рода служба досталась Люшкову в период 1921–1924 гг. в ряде пограничных и окружных отделов ГПУ Тирасполя, Вознесенска, Первомайска, Каменец-Подольска и Волочинска на юго-западе Украины. «Умиротворение степей» в Одесчине проходило тяжело. В регионе оперировали повстанческо-бандитские отряды под началом атаманов Лихо (Бондаренко), Левченко, «Черного ворона», Коваленко, братьев Аврамчук. Бандиты совершали массовые ночные налеты на небольшие степные городки, останавливали пассажирские поездал эшелоны, грабили государственное и личное добро. Работа чекиста-оперативника в приграничье зачастую была связана с риском для жизни: в 1921 году во время ликвидации банды в Вознесенском уезде Люшков был ранен в руку.

    В ноябре 1924 года он был выдвинут на самостоятельную руководящую работу начальником Проскуровского окружного отдела ГПУ, входившего тогда в Подольский губернский отдел,[145] которым в то время руководил крупный, «идущий в гору» украинский чекист — И.М. Леплевский. Именно ему и предстояло сыграть заметную роль в судьбе Люшкова.

    Израиль Моисеевич Леплевский (1896–1938), как и Люшков, происходил из бедной еврейской семьи рабочего-табачника. Семья была многодетной (9 детей). Отец часто сидел без работы, а потому всю многочисленную семью содержала мать, добывающая средства к существованию мелкой лавочной торговлей. С началом немецкого наступления в 1915 году на Брест-Литовск (где проживало семейство Леплевских), все население города было спешно переселено в глубь России. Пришлось уходить и Леплевским, бросив торговую лавку. Буквально за сутки семья оказалась на грани разорения[146].

    В молодости Израиль Леплевский был членом «Бунда», но в феврале 1917 года примкнул к большевикам. Отсутствие какого-либо образования (он был самоучкой, несколько лет просидел в хедере, на чем настояла мать, крайне религиозная женщина) компенсировалось у него природной предприимчивостью, опытом практической работы в ЧК с 1918 года и наличием покровительствующей «руки» в Москве в лице старшего брата — Г.М. Леплевского, занимавшего видные посты в Наркомате внутренних дел и Малом Совнаркоме РСФСР[147]. К моменту сближения Люшкова с Леплевским последний уже показал себя «стойким большевиком-чекистом, проявив выдающиеся способности в деле борьбы со всеми видами контрреволюции» на Украине [148] и был награжден орденом Красного Знамени.

    Когда в октябре 1925 года им пришлось расстаться (Леплевский был назначен начальником Одесского окружного отдела ГПУ), бывший начальник Люшкова рекомендовал его на ответственную работу в центральный аппарат ГПУ Украины, дав тем самым первоначальный толчок его карьере. Перебравшись в Харьков, Люшков как хороший «агентурист» возглавил работу Информационно-осведомительного отдела (ИНФО) ГПУ Украины. Получив в свои руки всю агентурно-осведомительную сеть республиканского ГПУ, Люшков перешел к делам «крупного масштаба» и уже в 1926 году «…нащупал террористическую группу, подготовлявшую покушение на председателя ВУЦИКа тов. Петровского»[149].

    Забегая вперед, отметим, что опыт в делах такого рода очень пригодился Люшкову во время его ленинградской командировки в связи со следствием по делу об убийстве С.М. Кирова и способствовал его сближению с одним из «кураторов» этого следствия — Н.И. Ежовым.

    В мае 1930 года, уже занимая прочное место в аппарате республиканского ГПУ, Люшков назначается начальником Секретного (с 1931 года — Секретно-политического) отдела ГПУ УССР. Тогда отдел «контролировал» не только остатки «антисоветских политических партий» (эсеров, меньшевиков, анархистов и т. д.), но и активно боролся с «внутрипартийной» оппозицией в ВКП(б).

    К этому времени ситуация в политической жизни страны изменилась: нэп был свернут, началась коллективизация деревни, правая и левая оппозиции в партии оказались под мощным давлением сталинского ОГПУ. «Оперативным наркозом» для советского общества в этой ситуации стали развернутые чекистами с конца 20-х годов судебные процессы по «вредительству» — «Шахтинский», «Промпартии» и др. Не отставало в выполнении «социального заказа» властей и ГПУ Украины. Еще в декабре 1929 года старший товарищ и покровитель Люшкова Леплевский и сам перебрался в Харьков. Став начальником Секретно-оперативного управления (СОУ) и членом Коллегии ГПУ УССР, он вместе с Люшковым активно участвовал в разработке и проведении крупнейших операций чекистов на Украине. Председатель ГПУ Украины В.А. Балицкий свидетельствовал: «Ликвидация крупных дел… «Украинского Национального центра», «Военно-офицерской организации» (дело «Весна») и других крупных контрреволюционных повстанческих организаций на Украине проведена благодаря исключительной энергии, четкости и оперативному руководству и непосредственному участию в практической работе со стороны тов. Леплевского»[150].

    Существенно, что ликвидация «военно-фашистского заговора в Красной Армии» весной — летом 1937 года стала для Леплевского (тогда начальника Особого отдела ГУГБ НКВД СССР) реализацией, с кое-какими изменениями, его «заготовок» начала 30-х годов.

    Бок о бок с Леплевским работал на Украине Люшков. По мнению В.А. Балицкого, он сыграл не менее значительную роль в «развороте и ликвидации дел диверсионно-повстанческих организаций — «Украинского Национального центра» и военно-офицерской организации (дело «Весна»). Личные выезды тов. Люшкова в районы, руководство агентурой, результативные допросы ряда крупных фигурантов во многом способствовали раскрытию и ликвидации упомянутых организаций»[151]. В августе 1931 года Балицкий и его украинские чекисты добились своего: «развернутые» ими дела были замечены и по достоинству оценены Москвой. Балицкий получил повышение и стал третьим заместителем председателя ОГПУ Союза. Как и прежде, вслед за новым зампредом ОГПУ из Харькова в Москву, на работу в центральный аппарат ОГПУ, потянулось и его окружение.

    «Массовости» украинского потока чекистов способствовали и открывшиеся вакансии на Лубянке: в июле 1931 года Сталин устроил очередную «перетряску» чекистских кадров в Москве. В опалу попали и были удалены со своих постов крупные чекисты: Е.Г. Евдокимов, Я.К. Ольский-Куликовский, И.А. Воронцов, Л.Н. Бельский и другие[152]. Так для «людей Балицкого» и открылась возможность занять ответственные посты в центральном аппарате ОГПУ.

    Вместе с бывшим руководителем Украинского ГПУ в столице прибыли бывший начальник СОУ ГПУ И.М. Леплевский (стал заместителем начальника, а затем начальником ОО ОГПУ), бывший начальник АО ГПУ Н.Л. Рубинштейн (заместителем начальника ОК и начальником 1-го отделения ОК ОГПУ), бывший секретарь Коллегии ГПУ Я.В. Письменный (возглавил работу ОЦР ОГПУ), бывший начальник Запорожского окротдела ГПУ М.К. Александровский (помощником начальника ОО и начальником 1-го отделения ОО ОГПУ), бывший начальник УПО ГПУ Н.М. Быстрых (получил должность начальника ГУПО и войск ОГПУ, и по совместительству начальника Главной инспекции милиции ОГПУ), а также А.Г. Евгеньев (Левин), З.И. Ушаков-Ушимирский, М.С. Ямницкий и другие.

    Со временем представители «украинской» группы стали перебираться и на руководящую работу в регионы. Так, бывший начальник Киевского оперсектора ГПУ В.Т. Иванов возглавил работу ПП ОГПУ по Ивановской промышленной области, бывший заместитель начальника СОУ ГПУ Н.И. Добродицкий стал заместителем полпреда ОГПУ по СКК, бывший начальник ОК ГПУ УССР Н.С. Бачинский — заместителем полпреда ОГПУ по ЦЧО, в Казахстан и в Среднюю Азию уехали бывший помощник начальника Полтавского оперсектора ГПУ В.И. Окруй и бывший инспектор ГПУ М.А. Панов-Бройде.

    Сам Люшков 17 августа 1931 года был назначен помощником начальника СПО ОГПУ, и по совместительству начальником 2-го отделения СПО ОГПУ. В обязанности сотрудников 2-го отделения СПО входили: агентурно-оперативная работа в деревне, контроль за национальными движениями и политическими партиями, сельскохозяйственными учебными заведениями и учреждениями, оперативное освещение запаса РККА и Осоавиахима, а также работа по бывшим красным партизанам, русскому казачеству и кулацкой ссылке[153].

    В дальнейшем при содействии Люшкова в Москву, в аппарат СПО перебрались и его коллеги по работе в ГПУ Украины — М.А. Каган и Э.К. Каганова. Эмма Карловна Каганова (настоящее имя и фамилия Суламифь Соломоновна Кримкер) была хорошей знакомой Люшкова, он дал ей рекомендацию при вступлении в партию. Вместе с Кагановой в Москву переехал и ее муж, будущий начальник знаменитого 4-го Управления НКВД-НКГБ П.А. Судоплатов. Он стал работать в 1-м отделении ОК ОГПУ, под началом «украинца» Н.Л. Рубинштейна[154].

    Здесь в столице в личной жизни нашего главного героя произошло большое событие. Будучи уже 31-летним мужчиной Люшков, как сказали бы сейчас, сочетался законным браком. Избранницей стала бывшая супруга его коллеги Якова Письменного — Нина Васильевна (в девичестве Кляузе). Причины разлада в семейных отношениях Нины и Якова Письменных неизвестны. Можно лишь догадываться об этом. Яков Вульфович Письменный слыл большим любителем женщин. Среди возлюбленных этого молодого чекиста была даже известная в будущем советская киноактриса Татьяна Окуневская.

    Многие обстоятельства личной жизни Письменного и его ближайшего окружения (в основном руководящие сотрудники ГПУ-НКВД Украины) прояснились лишь во время следствия 1937 года. На допросах многие высшие чины украинского НКВД обвиняли Письменного в моральном разложении: «В Киеве существовали притоны и «малины», которые посещались руководящими сотрудниками НКВД… Такие «малины» есть на Подвальной и на Житомирской, к которым был близок Письменный… Он посещал и… притон Аренштейн, прозванной «бабушкой русской проституции». Аренштейн — близкая родственница троцкиста Ахматова. В этом притоне бывали очень ответственные работники… Письменный, Ахматов и литератор из богемы Гарри посещали «малину» на Прорезной у кустаря, выделывавшего оправу для очков»[155].

    Эти показания, данные Н.Л. Рубинштейном (особоуполномоченным НКВД УССР), подтверждал и начальник УНКВД по Одесской области А.Б. Розанов: «При аресте одной гражданки (кельнерши бара «Интурист» в Одессе Я.Я. Головской. — Прим. авт.) по подозрению в польском шпионаже в 1936 году у нее были обнаружены письма Письменного, который был с ней в интимной связи. Эти письма я лично изъял из дела и направил Письменному через Гафановича…»[156].

    В том же году в Киеве за попытку убийства комкора Н.Н. Криворучко милиция арестовала балерину местного театра Сериду. Причина неудачного покушения такова: Криворучко избил свою любовницу Сериду, и та решила отомстить, застрелить его из револьвера. Спасло боевого командира лишь то, что женщина не умела пользоваться оружием. Позже, уже на допросах в милиции, выяснились интересные подробности. В «близкий круг» балерины входили не только военные, но и чекисты — Я.В. Письменный, М.К. Александровский, Ю.И. Бржзовский[157].

    Вполне возможно, что столь неуемная любовь к слабому полу и явилась причиной распада семьи Письменного. Несмотря на развод, бывшие супруги сумели сохранить добрые отношения между собой. Основой тому стала их дочь Людмила. Яков Вульфович безумно любил свою маленькую дочку. В его архивно-следственном деле один из томов практически полностью состоит из писем к бывшей жене и дочери. Летом 1937 году он забрал дочь и поехал с ней отдыхать на одну из дач НКВД под Одессой. Здесь его арестовали, свидетелем ареста отца была и Людмила. В 1956 году именно она обратилась в Генеральную прокуратуру СССР с просьбой реабилитировать Якова Письменного.

    Сотрудники Секретно-политического отдела ОГПУ (в котором стал работать Люшков) только лишь отошли от мартовской 1931 года реорганизации и замены руководства. Новым начальником СПО ОГПУ (прежний Я.С. Агранов был повышен в должности и назначен полпредом ОГПУ по Московской области) стал мало кому известный «человек со стороны», бывший полпред ОГПУ по Ивановской промышленной области Г.А. Молчанов, выдвинувшийся на ликвидации «вредительства» в текстильной промышленности и отмеченный орденом Красного Знамени (1931 г.). Если Люшкова тогда можно было смело назвать «человеком Балицкого», то Молчанов был и остается одной из самых загадочных фигур сталинского ОГПУ-НКВД, равно как не вполне ясной является и его роль в последующих событиях. Несмотря на дотошное разбирательство на февральско-мартовском (1937) пленуме ЦК ВКП (б), так и не было выяснено, кому принадлежала инициатива его выдвижения в 1931 году на эту ответственную должность[158].

    Георгий Андреевич Молчанов (1897–1937) родился в Харькове в семье официанта, окончил торговую школу и в 1917 году вступил в партию большевиков. Его служебную карьеру едва ли можно назвать блестящей: работая с 1918 по 1925 год в органах ВЧК-ОГПУ Восточного фронта, Туркестана, Северного Кавказа, Сибири, он оставался на второстепенных должностях и не был широко известен в чекистской среде. Лишь в 1925 году был выдвинут на самостоятельную руководящую работу — начальником Иваново-Вознесенского губотдела (с 1928 года — полпредом ОГПУ по Ивановской промышленной области)[159]. В течение пяти лет (1931–1936) Молчанов руководил ведущим Секретно-политическим отделом (СПО) ОГПУ-ГУГБ НКВД СССР, занимавшимся разработкой и ликвидацией политической и внутрипартийной оппозиции в стране.

    Встав во главе 2-го отделения СПО, Люшков выступил в роли одного из инициаторов и исполнителей фабрикации громкого уголовного дела так называемой «Российской национальной партии («РНП») Это дело также известно, как «дело славистов». Среди арестованных (с сентября 1933 года по апрель 1934 года) было много видных деятелей науки — академики М.Н. Сперанский и В.Н. Перетц, члены-корреспонденты АН СССР Н.Н. Дурново, Г.А. Ильинский, A.M. Селищев, будущие академики В.В. Виноградов и Г.А. Разуваев, а также искусствоведы, этнографы, лингвисты, филологи, агрономы, музейные работники и врачи. Всего по делу «РНП» чекисты арестовали свыше 100 человек (34 взяли в Москве, еще 37 — в Ленинграде)[160]. Многих арестовали для того, чтобы показать «массовость» раскрытой контрреволюционной организации. О том, что дело «РНП» шито белыми нитками, свидетельствует такой факт: Люшков и его команда лишь в самом конце следствия (в феврале 1934 года) сумели установить (а точнее, придумать) название раскрытой ими антисоветской организации.

    Сущность обвинения состояла в том, что «…в Москве, Ленинграде, на Украине, в Азово-Черноморском крае, в Белоруссии, в Западной и Ивановской областях существовала контрреволюционная национал-фашистская организация, именовавшая себя «Российской национальной партией». Она ставила своей целью «свержение Советской власти и установление в стране фашистской диктатуры…» «Партия» якобы сумела объединить в своих рядах «различные националистические элементы на платформе общности интересов борьбы с Советской властью»[161].

    Помимо этого арестованные ученые обвинялись в «создании повстанческих ячеек» и «намерении убить Председателя Совета народных комиссаров В.М. Молотова». По материалам следствия выходило: активность антисоветской деятельности большинства участников «РНП» пришлась на период проведения коллективизации и ликвидации кулачества. В данных условиях участники «РНП» находили «положение старой русской интеллигенции безнадежным… удельный вес, которой в обществе… потерян окончательно»[162]. И как результат — стремление искать выход в создании некоего «национального фронта для активной борьбы и свержения Советской власти». Конечно, большинство арестованных по этому делу «особо не жаловали» советскую власть, но тем не менее они и не помышляли о какой-либо вооруженной борьбе против существующего в стране государственного строя.

    Основными зачинщиками создания «Российской национальной партии», по мнению Люшкова и его «коллег», выступили эмигрантские контрреволюционные силы — так называемый, «Русский фашистский центр». Руководителями этой мифической организации, якобы осевшей в Вене и Праге, чекисты «назначили» выдающихся лингвистов, теоретиков мирового языкознания — князя Н.С. Трубецкого и P.O. Якобсона. Следственная «бригада» (в которую кроме Люшкова вошли М.А. Каган, С.М. Сидоров, В.П. Горбунов и другие сотрудники 2-го отделения СПО ОГПУ) сумела в короткий срок принудить большинство арестованных по этому делу к признательным показаниям. Из архивных документов более позднего времени становится ясно, какие методы шли в ход для выбивания необходимых признаний. Грубость, запугивание, игра пистолетом перед лицом, лишение сна, «конвейеры», карцер, избиение отдельных подследственных — это лишь небольшой перечень способов «доведения до ума», которыми активно пользовались и Люшков, и его помощники[163].

    29 марта 1934 года Коллегия ОГПУ СССР вынесла свое решение по делу «Российской национальной партии». Большинство обвиняемых получили от трех до десяти лет исправительных лагерей, несколько человек приговорили к ссылке. Смертных приговоров не было, лишь один из подследственных, освобожденный под подписку, покончил жизнь самоубийством, еще один арестант заболел и умер в период следствия в больнице Бутырской тюрьмы. В 1957 и 1964 гг. все осужденные по делу «РНП» были реабилитированы, большинство из них посмертно.

    В 1933 году практически все украинские чекисты (И.М. Леплевский, Я.В. Письменный, М.К. Александровский и другие) были вынуждены вернуться вместе с Балицким на Украину. Люшков оказался в числе тех немногих «украинцев», кто прижился в Москве и даже сделал успешную карьеру, став заместителем Молчанова. У Генриха Самойловича имелись весомые причины не возвращаться в Харьков (тогдашнюю столицу Украинской ССР). Одна из возможных — это нездоровый моральный климат среди руководящих украинских чекистов (пьянство, моральная распущенность и т. д.). Все это претило молодому и скромному Генриху Люшкову.

    «Украинцы» уезжали из Москвы недовольными. Их отъезд напрямую связывали с межклановой «войной», идущей в центральном аппарате ОГПУ между Балицким и Акуловым, с одной стороны, и Менжинским и Ягодой — с другой. Балицкий был недоволен своим положением третьего заместителя председателя ОГПУ, он считал, что должен занимать более крупное самостоятельное положение. «Война» оказалась проигранной для Балицкого и его «команды». Главным виновником своего поражения «украинцы» считали первого заместителя председателя ОГПУ И.А. Акулова, оказавшегося человеком мягким и нерешительным для жесткой подковерной борьбы.

    Из «украинского набора» 1931 года в СПО ОГПУ, кроме Люшкова и Кагана, осталась еще и Э.К. Каганова-Судоплатова. Если ее муж П.А. Судоплатов в 1933 году перешел на работу в Иностранный отдел, то Эмма Карловна сохранила свою верность «спошной» работе. В Секретно-политическом отделе она продолжала работать по «линии культурного и литературного фронта».

    Тем временем на Украине в среде прежних коллег-чекистов Люшкова назревали драматические события. По возвращении В.А. Балицкого и его сотрудников из Москвы где-то в конце 1933 года произошел конфликт между Балицким и его «правой рукой» Леплевским. Причиной разлада, возможно, стала неспособность Балицкого «закрепиться» в Москве, в результате чего «его люди» тоже потеряли свои руководящие посты в столице.

    Близкие лично Леплевскому сотрудники Д.И. Джирин и А.Б. Инсаров стали вести среди работников ГПУ Украины разговоры, «заявляя, что все успехи ОГПУ в оперативной работе являются результатом оперативности Леплевского». Эти разговоры дошли до Балицкого. Руководитель украинских чекистов и так пребывал в плохом состоянии духа. Перевод на Украину тяжело отразился на его настроении, он «…считал себя незаслуженно обиженным». В узком кругу приближенных Балицкий постоянно твердил, что он уже «…перерос «украинский масштаб«…в качестве председателя ГПУ УССР… дальше сидеть не может, но двигаться… ему не дают». И на этом фоне еще один удар, но уже со стороны своего, как казалось, верного сторонника. Балицкий добился изгнания Леплевского с Украины[164].

    Развитие событий приобрело прямо-таки драматическую окраску: «Во время отъезда Леплевского на вокзале никого из провожающих не было, кроме М.Е. Амирова-Пиевского. Леплевский к нему обратился в озлобленном тоне со следующими словами: «Я, мол, уезжаю из Украины, но еще сюда вернусь и рассчитаюсь со всеми…»[165]. Так, совсем в «миргородской манере» жестоко поссорились два бывших украинских покровителя Люшкова…

    Происходившие на Украине события никоим образом на тот момент не затронули Люшкова. Он продолжал продвигаться по карьерной лестнице в центральном аппарате ОГПУ-НКВД. Так, занимая пост заместителя начальника СПО ОГПУ-ГУГБ НКВД, он принимал самое активное участие во всех крупных делах сталинского НКВД: «Кремлевского дела», «Ленинградского террористического центра» (1935 г.), «Террористической группы в Кремле» (1935 г.), «Троцкистско-зиновьевского объединенного центра» (1936 г.)[166].

    Особенно заметную роль в судьбе Люшкова сыграло его участие в ленинградском следствии по делу об убийстве С.М. Кирова. Прибывшие в Ленинград в составе партийно-правительственной группы чекисты выполняли в следственной бригаде вполне определенные обязанности. Так, заместитель наркома внутренних дел Я.С. Агранов вел общее руководство следствием и временно исполнял обязанности начальника УНКВД по Ленинградской области. Начальник Оперативного отдела ГУГБ НКВД К.В. Паукер ревизовал систему личной охраны убитого партийного руководителя. Люшков (Молчанов оставался в Москве) должен был заниматься политической подоплекой преступления. А именно эта сторона дела более всего интересовала Сталина и заместителя председателя КПК при ЦК ВКП(б) Н.И. Ежова, «курирующего» следствие и направившего его в русло деятельности «зиновьевской оппозиции». По-видимому, Люшков так же, как и Агранов, сразу же понял и принял замысел Сталина и Ежова обвинить в убийстве оппозицию. Это не сразу сделал Ягода, что, в конечном счете, повлияло на решение Сталиным его судьбы. Правильно «сориентировавшийся» в данной ситуации Люшков был сразу замечен и завоевал симпатии Ежова, в недалеком будущем — секретаря ЦК ВКП(б) и наркома внутренних дел СССР. Упоминание Я.С. Аграновым имени Люшкова на февральско-мартовском (1937) пленуме ЦК как чекиста, сотрудничавшего с Ежовым, это косвенно подтверждает[167].

    На XVII съезде ВКП(б) в феврале 1934 года был избран новый состав ЦК. Его полноправными членами, сравнявшись своим партийным статусом с Ягодой, стали председатель ГПУ УССР (с июля 1934 года — нарком внутренних дел УССР) В.А. Балицкий и бывшие видные чекисты — секретарь Северо-Кавказского крайкома Е.Г. Евдокимов и секретарь Закавказского крайкома партии Л.П. Берия.

    В декабре 1934 года, после убийства С.М. Кирова, значительная часть ответственности за случившееся была возложена на действующего главу НКВД СССР Ягоду. Тот прекрасно понимал, что в таком случае у Балицкого, члена ЦК, наркома внутренних дел второй крупнейшей республики Союза и бывшего зампреда ОГПУ, появились реальные шансы занять его место. Пожалуй, единственным «темным пятном» на репутации Балицкого было обнаружение в июне 1934 года грубых нарушений финансовой дисциплины в НКВД УССР.

    Не менее, чем Балицкий, опасным для Ягоды считался и бывший крупный чекист Е.Г. Евдокимов. Вплоть до своего ухода на партийную работу (январь 1934 г.) Евдокимов был неформальным главой мощного клана северокавказских чекистов, сложившегося вокруг него в Ростове-на-Дону в бытность полпредом ОГПУ по Северному Кавказу (1923–1929 гг. и 1932–1934 гг.)[168]. Шагом, направленным на «нейтрализацию» Евдокимова, как своего возможного преемника или заместителя, стало назначение Ягодой в августе 1936 года Г.С. Люшкова в Ростов-на-Дону начальником УНКВД по Азово-Черноморскому краю. Этим Ягода пытался достичь двух целей: получить от Люшкова, никак не связанного с интересами местного партийного и чекистского руководства, компрометирующих их и Евдокимова материалы, а заодно избавиться в Москве от Люшкова как чекиста, сотрудничавшего с Ежовым.

    Имелась и еще одна причина, по которой сотрудник центрального аппарата НКВД оказался в Ростове-на-Дону. Руководство УНКВД по АЧК, как и Управления НКВД по Сталинградскому и Западно-Сибирскому краю, Свердловской и Западной областям, по мнению Москвы, «вследствие оппортунистического благодушия, самоуспокоенности, забвения старых чекистских традиций», не смогло «…распознать и разоблачить новые методы борьбы против партии и советского государства и оказалось неспособным обеспечить государственную безопасность»[169]. В итоге в Центре приняли решение укрепить эти периферийные органы госбезопасности. Чем нарком внутренних дел и не преминул воспользоваться. Бывший начальник УНКВД по АЧК комиссар госбезопасности 3-го ранга П.Г. Рудь был откомандирован руководить органами НКВД в Татарской АССР, а его место занял Люшков[170].

    В связи с этим представляется спорным утверждение Р. Конквеста (речь идет о 1938 г.) о Люшкове, как об «одном из немногих оставшихся в НКВД людей Ягоды»[171]. Как чекист из «свиты» Балицкого Люшков не числился в любимцах Ягоды. М.П. Шрейдер, знавший Люшкова по работе в Москве, дает ему весьма бледную характеристику, вспоминая о нем лишь как о «скромном человеке и неплохом работнике»[172].

    Отметим и отсутствие у Люшкова каких-либо заметных правительственных наград за период работы в СПО ОГПУ — ГУГБ НКВД СССР. Вообще за свою чекистскую службу с 1921 по 1936 год он был награжден лишь двумя знаками «Почетного чекиста» да дважды на Украине (1927 и 1931 гг.) безрезультатно представлялся Балицким к награждению орденом Красного Знамени[173]. Высокое, «генеральское» спецзвание комиссара госбезопасности 3-го ранга, присвоенное ему в ноябре 1935 года, явилось лишь соответствующим оформлением в «табели о рангах» его ответственной должности в одном из ключевых отделов ГУГБ НКВД СССР.

    В Ростов-на-Дону Люшков прибыл в сопровождении трех своих ближайших сотрудников М.А. Кагана, Г.М. Осинина-Винницкого и В.К. Зайко, хорошо знакомых ему еще по прежней работе на Украине и в Москве. Через месяц, в сентябре 1936 года, Ягода был снят, и новым главой НКВД СССР был назначен председатель КПК и секретарь ЦК ВКП(б) Н.И. Ежов. В связи с этим несколько корректировалась и «ростовская миссия» Люшкова.

    В конце 1936 — начале 1937 гг. Сталин и Ежов намеревались нанести первый удар по руководству двух комитетов партии (Киевского обкома — секретарь П.П. Постышев, Азово-Черноморского крайкома — секретарь Б.П. Шеболдаев). Сложность предстоявшей «операции» заключалась в том, что оба секретаря никогда не состояли в оппозиции, имели безупречное партийное прошлое и считались твердыми «сталинцами»[174].

    Таким образом, решением Ежова Люшков ставился в авангарде репрессивной практики на местах, причем тогда, когда в центре еще царило относительное спокойствие. Реализованное Люшковым «ростовское дело», направленное против Шеболдаева, стало «пробным камнем, на котором Сталин проверял возможность наступления на партийных руководителей высшего ранга и подавления их недовольства ударами, наносимыми по партийным кадрам»[175]. Уже на декабрьском (1936) пленуме ЦК ВКП(б) Ежов огласил первые итоги деятельности Люшкова в Ростове-на-Дону, когда выяснилось, что «…по Азово-Черноморской организации арестовано свыше 200 во главе с Глебовым и Белобородовым и пр. троцкистов и зиновьевцев»[176]. «Обогащенный» своим «московским опытом» ведения следствия и подготовки политических процессов, Люшков на новом участке работы блестяще справился с заданием Сталина и Ежова. После постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 2 января 1937 года «Об ошибках секретаря Азово-Черноморского крайкома тов. Шеболдаева и неудовлетворительном политическом руководстве крайкома ВКП(б)» местная парторганизация подверглась жесточайшему разгрому. Среди арестованных оказались 1-й секретарь Краснодарского ГК ВКП(б) О.Л. Рыбкин, 2-й секретарь Краснодарского ГК ВКП(б) П.Н. Буров, заместители председателя Азово-Черноморского крайисполкома Е.Б. Фрумкина и Л.И. Ароцкер, 1-й секретарь Таганрогского ГК ВКП(б) С.Х. Варданиан, 1-й секретарь Азово-Черноморского крайкома ВЛКСМ К.М. Ерофицкий, 1-й секретарь Сталинского РК ВКП(б) г. Ростова-на-Дону Л.Д. Гогоберидзе и многие другие.

    Их обвинили в том, что они являлись участниками контрреволюционной троцкистско-зиновьевской вредительской и диверсионной организации, которая ставила своей задачей — применение индивидуального террора в отношении руководителей ВКП(б) и Советского правительства и организацию диверсионных актов на промышленных предприятиях АЧК. Этими арестами Шеболдаев был политически дискредитирован. Сосланный руководить «второстепенным» Курским обкомом партии, он подвергся аресту лишь в июне 1937 года в ходе разворачивающейся «ежовщины».

    По грустной иронии судьбы разоблачительная кампания Люшкова в Ростове-на-Дону, независимо от замыслов Ягоды, приобрела совсем иные масштабы и направленность, а новым секретарем крайкома (затем — Ростовского обкома партии) в январе 1937 года был поставлен… Е.Г. Евдокимов. Видимо, считалось, что, как бывший чекист, имеющий многолетний стаж работы на Северном Кавказе, он лучше других наладит «чистку» по партийной линии в русле указаний Москвы.

    На февральско-мартовском (1937) пленуме ЦК Ежов окончательно растоптал авторитет бывшего наркома Ягоды. Вместе с другими чекистами (здесь особенно усердствовали Е.Г. Евдокимов и Л.М. Заковский) он уличил Ягоду в развале кадровой работы в НКВД, позволившем проникнуть в его центральный аппарат «предателям» и «шпионам»[177]. Характерно, что и в этой ситуации Люшков первым из руководителей органов НКВД на местах оперативно имитировал на своем уровне начало репрессий Ежова в самой чекистской среде. Именно в УНКВД Азово-Черноморского края были разоблачены первые «изменники-чекисты» — начальник АХО УНКВД Л.М. Масальский, инспектор при начальнике УНКВД А.В. Жемчужников, начальник Кисловодского ГО НКВД АР. Бранденбург, начальник Таганрогского ГО НКВД Е.Н. Баланюк, начальник Новочеркасского райотдела НКВД Д. И. Шаповалов, личный порученец бывшего начальника УНКВД П.Г. Рудя Н.З. Финкель и другие[178]. Обвинения арестованных чекистов были стандартными. Они якобы систематически информировали участников троцкистской организации (чуть не сплошь состоявшей из первых лиц краевого руководства) обо всех имеющихся в распоряжении НКВД оперативных материалах по «троцкистской линии».

    Одним из главных «предателей-чекистов» Люшков и его подручные считали Масальского. Так, именно он, имея связи с террористической группой, передавал «…сведения о пребывании в Сочи Сталина на предмет подготовки и совершения террористического акта». Эти обвинения подтверждали многие арестованные, в том числе и бывший заместитель председателя Азово-Черноморского КИКа Л.И. Ароцкер: «В организацию входят Масальский… старый кадровый троцкист и… Финкель, личный порученец Рудя. На обоих нами возлагались большие надежды, как на террористов… потому, что они имели какое-то отношение к снабжению правительственных дач в Сочи»[179].

    Действительно, бывший начальник АХО УНКВД края в 1936 году во время своей поездки в Сочи, вместе с заместителем председателя Азово-Черноморского крайисполкома Е.Б. Фрумкиной, поведал той, где находится в Сочи дача Сталина, как она охраняется и в какое время там бывает «вождь народов». 31 октября 1936 года Фрумкина, как участник антисоветской троцкистской организации, была арестована органами НКВД[180]. На допросах в УНКВД АЧК она рассказала о «купейной болтовне» Масальского. Люшков и его приближенные немедленно зачислили начальника АХО УНКВД в число завзятых троцкистов и террористов.

    Активно разрабатывались и личные связи Масальского. Тот состоял в приятельских отношениях с рядом военных, арестованных к тому времени, по подозрению в подготовке государственного переворота — ДА. Шмидтом, В.М. Примаковым, С.А. Туровским, М.О. Зюком. Вскоре сотрудники УНКВД сумели получить показания, свидетельствующие о том, что Масальский в разговорах часто ссылался на свои связи среди военных заговорщиков: «Известные троцкисты Шмидт и Примаков являются его близкими друзьями, и он… связан с ними на троцкистской основе… Масальский (говорил. — Прим. авт.) — Шмидт и Примаков боевые ребята и никогда не подведут»[181].

    Сам арестованный отрицал любое свое участие во враждебной деятельности, не помогли и примененные к нему «особые» методы допросов. Его допрашивали несколько суток подряд, не разрешая садиться. Масальский стоял до тех пор, пока держали ноги, а потом лег на пол и поднять «…его не могли уже никакими пинками».

    19 марта 1937 года в 2 часа ночи, когда Масальского конвоировали из следственной комнаты в тюремную камеру, он оттолкнул своих конвоиров (ими были начальник СПО УГБ УНКВД Осинин-Винницкий и помощник начальника ТО УГБ УНКВД И.И. Шашкин) и бросился к лестнице. Подбежав к ней, арестант попытался покончить жизнь самоубийством, сбросившись в лестничный пролет. Но его успели подхватить и, применив физическую силу, оттащили от пролета и увели в камеру. Через три дня Масальский совершает еще одну попытку самоубийства — пытается повеситься в тюремной камере[182].

    Арест, мучительные допросы, пребывание в одиночке, суицидальное настроение — все это спровоцировало у Масальского резкое ухудшение здоровья. Тюремные врачи констатировали у чекиста воспаление нижней доли правого легкого, с резким падением сердечной деятельности. 25 марта 1937 года в полусознательном состоянии Масальского доставили в больницу Ростовской тюрьмы УНКВД, где спустя сутки, не приходя в сознание, он скончался[183].

    Стойко держались на допросах арестованные чекисты Е.Н. Баланюк и Д.И. Шаповалов. Их также обвинили в причастности к антисоветской организации, к ее боевой террористической группе, готовившей теракт против Сталина. Баланюк и Шаповалов якобы требовали от своих подчиненных «выполнения вредительской директивы Рудя о предоставлении всех имеющихся материалов на членов партии (компрометирующего характера) руководителям партийных органов, вплоть до особо секретных материалов». Шаповалова к тому же «записали» в японские шпионы, он якобы «…был лично связан с японским разведчиком Курода, способствовал его шпионской работе, расконспирировал перед ним сотрудницу НКВД Скрипникову, чем помог ее вербовке для шпионажа в пользу Японии»[184].

    К Баланюку, Жемчужникову, Шаповалову, Финкелю и другим арестованным чекистам применяли самые жесткие методы допроса. Таковым, к примеру, стало лишение сна. Как показывал в дальнейшем один из подследственных, прошедших люшковский «конвейер»: «Приходилось из всех сил бороться с собой, чтобы не пойти на соблазн… дать любое показание». Особо упрямых переводили в карцер своеобразного типа — так называемый «клоповник». В камере стоял дубовый, окованный железом сундук, вмурованный в цементный пол и в стену, закрытый на огромный замок. Каждый вечер надзиратель высыпал в сундук очередную порцию клопов, а так как крышка сундука закрывалась неплотно, в стенках были щели, клопы выползали и «…набрасывались на человека, когда он заснет»[185]. Ложиться на пол было строжайше запрещено, спать разрешалось только на сундуке.

    Освещение в таком «карцере» также было специальным, затененный свет не позволял сражаться с паразитами. Клопов было так много, что стоило провести по стенке камеры рукой и придавить ее, как рука и стена становились мокрыми от крови. Находящихся без пищи арестантов медленно заедали клопы. Как вспоминал П.К. Луговой, сидевший в таком «карцере», клопы через голенища сапог проникали в брюки, через ворот лезли под рубашку, и за короткое время вся одежда превращалась в кровавое полотно. Несколько суток в таком «клоповнике», и тело арестованного «…покрывалось кровавыми струпьями, и человек становился сплошным струпом»[186]. Держали там не больше недели, но и этого времени хватало, чтобы арестант начал давать нужные показания.

    Порученец Рудя Н.З. Финкель провел в карцере около 20 с лишним суток. Правда, это был не «клоповник», а новая «задумка» Люшкова и его подручных — в камере на цементном полу на вершок стояла вода. После почти трехнедельного сидения в нечеловеческих условиях спина Финкеля представляла собой сплошную язву, чирьи сидели так густо, что «…соприкасались стенками»[187]. Не выдержав мучений, он оклеветал своего бывшего начальника, в чем позже сознался другим арестованным чекистам.

    Шаповалов на предварительном следствии виновным себя не признал, заявив, что «ни к какой антисоветской организации он не принадлежит». Ему вторил и Баланюк. В своем последнем слове на суде он заявил, что на протяжении 17 лет честно работал в органах НКВД, является жертвой вражеской клеветы, врагом народа быть не мог, так как всегда твердо стоял на большевистских позициях и просил суд вынести справедливый приговор[188]. Судьи вынесли «справедливый» приговор — 11 июня 1937 года расстреляли Баланюка, 14 ноября 1937 года — Шаповалова.

    На допросах «активно работали» не только прибывшие с Люшковым Каган, Осинин-Винницкий, но и сотрудники, работавшие в краевом Управлении еще при Руде. Таким был помощник начальника 4-го отдела УГБ УНКВД старший лейтенант ГБ И.В. Григорьев. Он нередко грозил своим подследственным: «Все равно не отмолчишься. Заставим говорить. Ты в наших руках… Не будешь говорить, перебьем руки. Заживут руки, — перебьем ноги. Ноги заживут, — перебьем ребра. Кровью ссать и срать будешь! В крови будешь ползать у моих ног и, как милости, просить будешь смерти. Вот тогда убьем. Составим акт, что издох, и выкинем в яму»[189].

    Деяния «варягов» в лице Люшкова, Кагана, Осинина-Винницкого вызвали сопротивление со стороны отдельных сотрудников краевого УНКВД. Так, особоуполномоченный УНКВД Ш.А. Илистанов попытался возбудить уголовное дело против начальника 4-го отдела УГБ УНКВД Осинина-Винницкого и заместителя начальника 1-го отделения 4-го отдела УГБ УНКВД А.П. Малахова. Он стал собирать разнообразные материалы «о злоупотреблениях служебным положением и связях с подозрительными контрреволюционными элементами» этих чекистов. Как заявлял в дальнейшем один из помощников Илистанова: «По характеру переписка была серьезная — о связях с контрреволюционным троцкистским элементом». Правда, довести дело до конца особоуполномоченному не дали. Илистанов был арестован по обвинению «…в участии троцкистско-зиновьевской террористической организации»[190].

    Помимо желания выслужиться перед новым наркомом, существовало еще одно обстоятельство, заставившее Люшкова торопливо выискивать «врагов» среди местных чекистов и партработников: на феврапьско-мартовском пленуме 1937 года как «пособник троцкистов» был разоблачен бывший начальник Люшкова по СПО ГУГБ НКВД СССР Г.А. Молчанов. Люшкова, проработавшего бок о бок с Молчановым в течение пяти лет, при желании тоже можно было бы обвинить по меньшей мере в «политической слепоте и идиотской болезни беспечности». Несмотря на симпатии Ежова, Люшков чувствовал двусмысленность своего положения и, взяв на себя роль ревностного исполнителя политики разоблачения и репрессий, стремился приобрести определенный «иммунитет» к обвинениям в связях с «людьми Ягоды». Случай с Молчановым стал одним из рискованных поворотов карьеры, в которых Люшкову будет удаваться опередить на один-два шага приближающуюся гибель…

    Покинув в конце 1936 года Москву, Люшков стремился не утратить своих хороших взаимоотношений с наркомом внутренних дел Ежовым. Он сумел установить «…исключительно близкие отношения» с начальником Секретариата НКВД Я.А. Дейчем, ставшим к тому времени одним из самых приближенных сотрудников «железного» наркома. Случалось, что Люшков, приезжая в командировки в столицу, чуть ли не «…целые дни проводил в кабинете Дейча»[191].

    Февральско-мартовский пленум ЦК 1937 года стал поворотным пунктом в кадровой политике Ежова в Наркомвнуделе. Отныне на смену руководящим работникам, связанным с Ягодой, стали выдвигаться чекисты «северокавказской группы» Евдокимова-Фриновского: В.М. Курский, A.M. Минаев-Цикановский, Н.Г. Николаев-Журид, И.Я. Дагин и другие. Именно их и их главного покровителя — Евдокимова, должен был, по замыслу Ягоды, дискредитировать в глазах партийного руководства Люшков. В известной степени ему, чуждому их групповым интересам и покровительствуемому лично Ежовым, эта «миссия» удалась.

    Люшков направил новому наркому внутренних дел «компромат» на ряд бывших «северокавказцев». Среди них оказались: бывший начальник Кубанского оперсектора ОГПУ И.П. Попашенко, бывший начальник Черноморского оперсектора ОГПУ Н.В. Емец, бывший начальник Терского оперсектора ОГПУ Г.Ф. Горбач, бывший начальник СПО УГБ УНКВД по АЧК М.Л. Гатов, бывший заместитель начальника ОО УГБ УНКВД по АЧК М.А. Листенгурт. Попашенко, к примеру, обвинили в том, что он активно защищал «врага народа» А.В. Жемчужникова. Последний, будучи начальником СПО Кубанского оперсектора ОГПУ, в 1933 году решением Коллегии ОГПУ «за избиение арестованных и создание липовых дел» был осужден на пять лет заключения в лагере. Но за него вступился Попашенко. Он помог Жемчужникову не только не попасть в тюрьму, но и остаться в Ростове-на-Дону и даже восстановиться на работе в органах ОГПУ-НКВД. Уже после ареста в 1937 году Жемчужникова (его обвинили в связях с антисоветской троцкистской организацией), Попашенко припомнили этот почти четырехлетней давности факт[192].

    С легкой руки Люшкова в июле 1937 года, в начале ежовской чистки чекистского аппарата на местах был арестован один из видных членов «северокавказской группы» и предшественник Люшкова по руководству УНКВД Азово-Черноморского края комиссар ГБ 3-го ранга П.Г. Рудь. Еще более скандальным происшествием стало таинственное самоубийство в июле 1937 года «фаворита» Ежова, заместителя наркома внутренних дел СССР, комиссара ГБ 3-го ранга В.М. Курского»[193].

    Владимир Михайлович Курский (1897–1937) работал в органах ВУЧК-ОГПУ с Е.Г. Евдокимовым с 1921 года на Правобережной Украине и Северном Кавказе, участвовал в следствии по «Шахтинскому делу» и был одним из его преуспевавших выучеников[194]. С его именем был связан ряд громких дел на Северном Кавказе, таких как разгром отрядов Митаева и Гоцинского, ликвидация и захват видных чеченских и дагестанских бандглаварей Мажида Гебертоева, Шити Истамулова, Било Хаджи, Хамида-Ибрагима Ходжиева, шейха Апсантинского, а также ликвидация «гемуевщины» и «шипшевщины» в Кабарде, «зязиковщины» в Ингушетии, «народников» в Северной Осетии[195].

    Как и Люшков, в августе 1936 года Курский получил новое назначение в Новосибирск — начальником УНКВД по Западно-Сибирскому краю. Как и Люшков, он осенью 1936 года «раскрыл» троцкистских вредителей-заговорщиков в горной промышленности Кузбасса и провел показательный судебный процесс в Новосибирске, ставший серьезным подспорьем Ежову, готовившему в Москве процесс по делу «Антисоветского троцкистского центра» (январь 1937 г.). Благодарный Ежов осыпал Курского милостями: повысил в звании, назначил начальником СПО ГУТБ НКВД СССР на место Молчанова. В апреле 1937 года Курский стал заместителем Ежова и начальником 1-го отдела (охраны) ГУГБ, отвечавшего за личную безопасность партийно-советского руководства и самого Сталина.

    В июне Курский был неожиданно снят с работы по охране руководства и переведен начальником 3-го (контрразведывательного) отдела ГУГБ НКВД. 8 июля, оставив какое-то письмо, Курский покончил с собой[196]. Люшкову для возможной дискредитации столь высокопоставленного назначенца Фриновского было вполне достаточно сообщить Ежову о факте исключения Курского из партии в августе 1928 года «за причастность к убийству селькора газеты «Туалу-Джашау» в г. Микоян-Шахор в Карачаево-Черкесии». Такой факт биографии делал кандидатуру Курского как начальника охраны явно неуместной.

    Конечно, заместитель Ежова и начальник ГУГБ НКВД СССР комкор М.П. Фриновский пытался препятствовать появлению подобных материалов о своих выдвиженцах. Возможно, что это и были те случаи, когда он, по словам Ежова, «…как только арестуют, кого из сотрудников НКВД, сразу бежал ко мне и кричал, что все это «липа», арестован неправильно и т. д.»[197]. Естественно, что такие действия Люшкова в Ростове-на-Дону вызывали раздражение Фриновского, Евдокимова и всех чекистов «северокавказской группы».

    Отметим лишь тот факт, что Люшков, считавшийся у Ежова «хорошим чекистом», уже никогда не назначался на работу в центральный аппарат НКВД СССР, контролировавшийся Фриновским и его ставленниками. Тем не менее конфликт между Фриновским и Люшковым не помешал Ежову высоко оценить заслуги последнего. В июле 1937 года Люшков, Каган и Осинин-Винницкий были награждены орденами Ленина и получили новое назначение на Дальний Восток.

    Для более глубокого понимания обстоятельств дальнейшей служебной карьеры и судьбы Люшкова нам придется обратиться к событиям в НКВД Украины, последовавшим за февральско-мартовским (1937) пленумом ЦК. На пленуме был снят с работы 2-й секретарь ЦК КП(б) Украины и секретарь Киевского обкома партии П.П. Постышев, с 1933 года являвшийся вторым лицом в партийной иерархии Украины и неизменно поддерживавший политический авторитет руководителя НКВД УССР В.А. Балицкого. В связи с этими событиями пошатнулось положение и самого Балицкого. В мае 1937 года он был снят с должности и назначен начальником УНКВД Дальневосточного края в Хабаровск. Увольнение многолетнего руководителя и покровителя вызвало настоящую панику среди украинских чекистов, особенно из числа близких к нему сотрудников.

    Это состояние паники только усилилось, когда новым главой НКВД УССР стал комиссар ГБ 2-го ранга И.М. Леплевский, некогда «правая рука» Балицкого, а теперь его могущественный недоброжелатель. Новый нарком прибыл на Украину в сопровождении Фриновского, «героя» ликвидации «военно-фашистского заговора в Красной Армии». Если учесть то, что вторым лицом в «заговоре военных» числился бывший командующий Киевским военным округом командарм 1-го ранга И.Э. Якир, то теперь украинским чекистам предстояла расплата за потерю «бдительности». В июле — августе 1937 года Леплевский устроил настоящий погром «чекистов Балицкого» в НКВД Украины. Были сняты и арестованы три бывших заместителя Балицкого — Н.С. Бачинский, З.Б. Кацнельсон, В.Т. Иванов, уничтожены практически все начальники отделов НКВД УССР и областных УНКВД. В отношении них Леплевский сфабриковал дело «о заговоре в НКВД УССР», якобы возглавленном самим наркомом Балицким и организационно примыкавшем к «военно-фашистскому заговору в Красной Армии»[198].

    Истребление «заговорщиков» из НКВД Украины велось Леплевским по всему Союзу ССР, где бы они ни находились. В Ташкенте был арестован начальник 3-го отдела УГБ НКВД Узбекской ССР П.М. Рахлис. В Воронеже схвачен начальник областного УНКВД А.Б. Розанов. В Москве арестованы работник Особого бюро НКВД СССР В.М. Горожанин и заместитель начальника Разведуправления РККА М.К. Александровский.

    В вихрь этой кровавой мясорубки могло затянуть и Люшкова.

    Конечно, сам Леплевский вовсе не собирался этого делать, но в Москве Фриновский мог добиться от этапированных украинских чекистов показаний, включающих Люшкова в список «заговорщиков». Возможно, именно тогда, в июле 1937 года, между Ежовым и Фриновским был заключен некий «компромисс»: Люшкова убирают из Ростова-на-Дону и отсылают в Хабаровск, подальше с глаз Фриновского.

    В 1937 году гигантская приграничная территория РСФСР из девяти областей (Хабаровской, Приморской, Амурской, Нижне-Амурской, Уссурийской, Камчатской, Сахалинской, Зейской и Еврейской автономной) составляла так называемый Дальневосточный край (ДВК) с административным центром в Хабаровске. В руководстве страны край слыл сильно «засоренным» правотроцкистскими оппозиционерами. С этим была связана «кадровая чехарда», характерная для расстановки партийно-советского руководства края.

    В январе 1937 года первый секретарь Далькрайкома ВКП (б) Л.И. Лаврентьев (Картвелишвили) за «либерализм» и конфликты с командующим ОКДВА маршалом В.К. Блюхером был снят и заменен более «жестким» партийным руководителем И.М. Варейкисом. По прибытии в Хабаровск Варейкис начал кампанию «разоблачений» среди представителей партийного, советского и хозяйственного руководства края, ответом на которую стала волна самоубийств — начальника Дальневосточной железной дороги Л.В. Лемберга, управляющего трестом «Дальтрансуголь» И.Н. Котина, директора акционерного Камчатского общества И.А. Адамовича[199]. Особо яростному политическому шельмованию со стороны Варейкиса подвергся бывший председатель крайисполкома Г.М. Крутов. От начальника УНКВД ДВК комиссара ГБ 1-го ранга Т.Д. Дерибаса Варейкис требовал немедленного разоблачения краевого «правотроцкистского подполья».

    В апреле 1937 года из Москвы в Хабаровск прибыла группа оперативных работников во главе с начальником 3-го (контрразведывательного) отдела ГУГБ НКВД СССР Л.Г. Мироновым. Вот как объяснил задачу, поставленную бригаде в Наркомате внутренних дел, заместителю начальника УНКВД края С.И. Западному один из прибывших чекистов: «В Москве имеются сведения, что Дерибас и ты не верите в дела (по троцкистам. — Прим. авт.), поэтому и бригада послана, чтобы вам показать, что у вас делается в крае и как свободно орудуют троцкисты»[200]. Прибывшими в Хабаровск «москвичами» был спешно разработан план оперативных мероприятий по разоблачению и ликвидации «троцкистских и иных двурушников» из числа партийных, советских работников, военных и сотрудников НКВД.

    В мае 1937 года Дерибас был отозван в Москву, а его место занял бывший нарком внутренних дел УССР Балицкий. На следующий день по вступлении Балицкого в должность заместитель Миронова по оперативной группе ГУГБ НКВД А.А. Арнольдов-Кесельман получил у него санкцию на арест Г.М. Крутова[201]. Используя тактику «кнута и пряника» (Арнольдов представился Крутову личным уполномоченным наркома Ежова), он добился от арестованного показаний о существовании в крае «правотроцкистской заговорщицкой организации». Восхищенный Балицкий назвал Арнольдова чародеем[202].

    Прибывшие чекисты подобные методы следствия ввели в постоянную практику, особенно ими увлекался Арнольдов. Он, выдавая себя то за уполномоченного ЦК ВКП(б), то наркома внутренних дел СССР уговаривал арестованных, сознаваться «в интересах Советской власти» в совершенных преступлениях, а когда подследственные признавались, то члены бригады принуждали их давать вымышленные показания уже в отношении определенных людей.

    В середине июня 1937 года, когда Балицкого отозвали в Москву (туда он ехал на расправу — на него уже имелись показания «заговорщиков в НКВД УССР») и его место опять занял Дерибас, у Арнольдова имелись обширные показания арестованных о «Дальневосточном параллельном правотроцкистском центре». Однако все лавры и «разворот» дела этого «центра» выпали не на долю Арнольдова (он и сам был вскоре арестован), а назначенному в конце июля 1937 года начальником УНКВД по ДВК Люшкову.

    Поступавшие от московской бригады оперативные документы свидетельствовали о масштабной засоренности края агентами иностранных разведок, диверсантами, вредителями, членами троцкистско-бухаринской оппозиции. В своей телеграмме от 14 июня 1937 года Балицкий сообщил, что лишь по одной «военно-троцкистской организации» ОКДВА и ТОФ проходят 472 участника. Реакция Центра на эти материалы была отрицательной. Так, на одном из протоколов допроса крупного военного из ДВК Сталин сделал помету: «Очень важное. Значит на Дальнем Востоке наша авиация в тяжелом состоянии»[203].

    Это еще больше усиливало недоверие к руководству дальневосточных чекистов. Москва считала, что краевое УНКВД вначале во главе с Балицким, а затем сменившим его Дерибасом, недостаточно активно вело борьбу с «врагами народа». Вопрос о замене руководства назрел. К концу июля 1937 года Сталин принял решение о направлении в Хабаровск рабочей группы НКВД во главе с Г.С. Люшковым.

    Перед отъездом Люшков был вызван в Кремль. 28 июля 1937 года в ходе 15-минутной аудиенции Сталин поставил перед чекистом конкретные задачи: а) провести чистку партийного аппарата, при этом особое внимание обратить на 1-го секретаря крайкома партии Варейкиса, который, по словам Сталина, ранее состоял в оппозиции и в край привел «группу людей, подобных себе»; б) так как война с Японией неизбежна, необходимо очистить армию и тыл самым «решительным способом от вражеских шпионов и прояпонских элементов», тем более что Япония, судя по всему, имеет в крае «основу для шпионажа и подготовки восстания посредством корейцев и китайцев»[204].

    Прозвучало и требование усилить контроль за командующим ОКДВА маршалом Блюхером, так как в его окружении имеются антисоветские элементы, которые ловко играют на некоторых слабостях военачальника.

    9 августа 1937 года Люшков прибыл в Хабаровск. Он приступил к исполнению указаний, полученных от высшего руководства страны. И начал он с чистки краевого УНКВД. Под арестом оказался начальник ОО УГБ УНКВД и ОО ГУГБ НКВД ОКДВА Барминский, его допросы вел лично Люшков. На следующий день он информировал Москву о первых результатах: «…Барминский подал о своей принадлежности к правотроцкистской оппозиции в УНКВД… Шпионскую деятельность пока отрицает»[205]. На допросах Барминский назвал и своих пособников по преступной деятельности — чекистов Дерибаса, Западного, Полозова, Бубенного, Визеля, Давыдова.

    Сообщил Люшков и о том, как его встретил начальник УНКВД Дерибас: «По моему приезду, несмотря на договоренность по телефону о личном свидании, (он) предварительно послал на вокзал на разведку Западного, долго не появлялся в управлении и, как установлено, высматривал на смежной лестничной клетке, что делается в кабинете Западного… При разговоре со мной проявил растерянность и раздражение по поводу своего снятия… Дерибас показывал мне харбинскую газету, где сказано о его аресте… Заслуживает внимание оттяжка Дерибасом отъезда из ДВК, несмотря на Ваши (Ежова. — Прим. авт.) указания на поездку его во Владивосток за семьей». На копии телеграммы Люшкова стоит рукописная резолюция Сталина: «Молотову. Ворошилову. Дерибаса придется арестовать. Ст.»[206].

    Вместе с новым начальником Управления НКВД в Хабаровске прибыла и его команда из Ростова-на-Дону. Бывший начальник СПО УГБ УНКВД и по совместительству помощник начальника УНКВД АЧК Г.М. Осинин-Винницкий стал заместителем начальника УНКВД ДВК и одновременно начальником ОО ГУГБ НКВД ОКДВА и 5-го отдела УГБ УНКВД ДВК. Еще одним заместителем Люшкова оказался его бывший заместитель в АЧК М.А. Каган, 2-й (оперативный) отдел УГБ УНКВД ДВК возглавил также «ростовчанин» И.Л. Кабаев. Позднее к ним присоединились и другие «ростовчане» — М.П. Рысенко, А.П. Малахов, И.Н. Евтушенко, А.М. Малкевич.

    Допрошенный в 1955 году бывший сотрудник УНКВД ДВК Г.А. Марин так описывал первые дни правления нового начальника Управления: «С приездом в Хабаровск Люшкова… картина резко изменилась. На первых же проведенных совещаниях Люшков сделал заявление о том, что Дальний Восток является оплотом контрреволюции… и что он приехал сюда с задачей ликвидировать этот оплот контрреволюции. С приездом Люшкова началась полоса массовых арестов, всякого рода операций (так называемые польская, латышская, харбинская и др.), началась активизация допросов арестованных за счет применения к ним незаконных методов ведения следствия. Избиение арестованных стало обычным явлением. Если раньше для этого требовалось получить санкцию руководства, то теперь арестованных избивали без этих формальностей»[207].

    Рядовому чекисту вторит и секретарь Дальневосточного крайкома партии Варейкис. В своем письме Сталину от 8 сентября 1937 года он особо отметил роль вновь прибывшего начальника УНКВД: «После приезда в край… Люшкова было вскрыто и установлено, что также активную роль в правотроцкистском Дальневосточном центре занимал бывший начальник НКВД Дерибас. Участником заговора являлся также его первый заместитель — скрытый троцкист Западный. Второй заместитель Барминский (он же начальник особого сектора ОКДВА) оказался японским шпионом. Арестованы как японские шпионы и участники заговора: Визель — начальник НКВД во Владивостоке, Давыдов — начальник НКВД Амурской области (г. Благовещенск). Входил в состав правотроцкистской организации Пряхин — начальник НКВД Уссурийской области, Богданов — начальник политического управления пограничных войск и значительная часть других чекистов»[208].

    Лишь за август 1937 года Люшков и его «коллеги» из Ростова-на-Дону арестовали более 20 руководящих сотрудников краевого Управления НКВД.

    Совершенно иного мнения о партийном руководстве края был сталинский назначенец. 19 сентября 1937 года Люшков сообщал в Центр: «Вообще не чувствуется, чтобы крайком ВКП(б) активно включался сам и мобилизовал парторганизации на активное разоблачение врагов или подхватывал проводимые УНКВД аресты для выявления всех связей. Во всем этом имеет значение стиль работы самого ВАРЕЙКИСА, мало соответствующего обстановке ДВК, — слишком много заботы о себе и своем отдыхе…»[209].

    Для ведения следствия по делам арестованных чекистов Люшков организовал «особую бригаду» во главе с «ростовчанином», заместителем начальника 3-го отдела УГБ УНКВД М.П. Рысенко. В нее также вошли И.Н. Евтушенко и A.M. Малкевич. «Бригада» расположилась на пятом этаже нового здания УГБ УНКВД края. Вход туда был разрешен только по специальному пропуску с личного согласия Люшкова. На этот этаж не пускали даже работников краевой прокуратуры.

    Об аресте одного из чекистов долго говорили в коридорах краевого УНКВД. При обыске у арестованного начальника УНКВД по Приморской области Я.С. Визеля изъяли портфель, в котором помимо бумаг лежали полотенце, кусок туалетного мыла и две шоколадные конфеты. Осмотрев мыло, в нем нашли тщательно замаскированное отверстие, наполненное неизвестным порошком, предположительно ядом. В одной из шоколадных конфет также оказался яд (сулема). Вероятно, бывший капитан госбезопасности готовился к аресту и собирался при случае свести счеты с жизнью.

    О найденном яде сообщили Люшкову, тот приказал ядовитый порошок не извлекать, а отверстие аккуратно заделать. Как только Визель начал давать откровенные показания о своей антисоветской деятельности на Украине и Дальнем Востоке, ему незамедлительно передали в камеру отобранные кусок мыла и конфеты. Спустя час Визель попытался покончить жизнь самоубийством (отравиться ядом). Его в тяжелейшем состоянии доставили в тюремную больницу, где спустя несколько дней он скончался[210]. Многие из подчиненных Люшкова говорили, что тот очень испугался показаний Визеля, с которым работал в конце 1920-х гг. в ИНФО ГПУ Украины (с января 1927 года начальник 1-го отделения)[211]. Вероятно, решил не испытывать судьбу и дал возможность отравиться своему бывшему коллеге. Ведь неизвестно, что было бы, если бы протоколы допросов Визеля достигли московских кабинетов НКВД.

    Списки «разоблаченных» Люшковым чекистов-дальневосточников все пополнялись и пополнялись. В них оказались оба начальника Управления НКВД Нижне-Амурской области Л.Ф. Липовский и С.М. Сидоров, начальник УНКВД Еврейской АО А.Н. Лавтаков, начальник 3-го отдела УГБ УНКВД ДВК С.А. Динов, начальник 8-го (учетно-архивного) отдела УГБ УНКВД ДВК Е.Е. Солонович и десятки других чекистов. Разгрому подвергся и 7-й (Иностранный) отдел УГБ краевого УНКВД. В числе арестованных был и его начальник — капитан ГБ Б.Д. Богданов. Из Москвы доставили этапом в Хабаровск и предшественника Богданова, начальника 4-го отделения 7-го отдела ГУГБ НКВД СССР капитана ГБ Н.П. Шилова.

    Места арестованных спешно занимали командированные из Ростова-на-Дону, Киева, Саратова, Свердловска и Москвы чекисты среднего звена: М.И. Диментман, В.П. Крумин, М.И. Говлич, В.И. Осмоловский, Д.М. Давыдов и другие. Прибывшие «новые кадры» были уже настроены на масштабную «чистку» Дальневосточного края от «врагов народа». Вот какой рапорт подал Люшкову один из таких «назначенцев» после своего месячного пребывания в новой должности: «Товарищ комиссар! Поработав на Сахалине едва месяц (до этого работал в НКВД Орджоникидзенского края), я столкнулся с явлениями, наводящими на глубокие размышления. Мы боремся с врагами народа, изменниками родины, но не сидят ли они у нас в областном управлении»[212].

    С 15 августа, в соответствии с приказом НКВД СССР № 00 447 от 30 июля 1937 года, Люшков приступил к массовой операции по репрессированию «бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» в крае. Всего по существовавшим «лимитам» в ДВК планировалось осудить решением тройки 2000 человек по 1-й категории и 4000 человек по 2-й категории. Но эти «лимиты» вскоре были исчерпаны и получены новые: 25 000 человек по 1-й категории и 11 000 человек по 2-й категории[213].

    Люшковым был инициирован масштабный удар по «людской базе иностранных разведок». В крае были арестованы сотни и тысячи агентов иностранных разведок (германской, английской, польской и японской). По оперативным документам УНКВД по ДВК, завизированным лично Люшковым, выходило, что отдельные бывшие военные, советские и партийные работники «…профессионально занимались шпионажем в пользу Японии чуть ли не с детства, безнаказанно осуществляя свою нелегальную деятельность еще при царском режиме». Особенно много шпионов оказалось в штабах, соединениях и частях ОДВКА. Так, по данным, представленным российским историком B.C. Мильбахом, следует, что на каждый штаб Дальневосточной дивизии, корпуса, группы войск, а также штаб ОКДВА приходилось в среднем по 4 японских шпиона, а общее количество выявленных агентов иностранных разведок позволяет утверждать, что неприятельская агентура «окопалась» в каждом полку (и отдельном батальоне) ОКДВА[214].

    Особые усилия Люшков прилагал к вскрытию резидентур японской разведки. Как свидетельствовал его заместитель Г.М. Осинин-Винницкий: «Люшков дал установку, во всех делах находить массовые связи с японцами и не было ни одного арестованного, который не давал бы показаний о связях с японцами. Люшков прямо мне сказал, что Каган (первый заместитель начальника УНКВД по ДВК. — Прим. авт.) предложил ему эту «линию» с тем, чтобы показать Москве, что громят здесь крепко японские связи. Ряд арестов начали производить почти без всяких материалов, причем Люшков дал установку брать преимущественно коммунистов и специалистов… По указанию Люшкова мы дезинформировали Москву фальсифицированными показаниями о всевозможных «планах» японцев»[215]. Начальник краевого УНКВД также рьяно бросился исполнять и постановление СНК СССР от 21 августа 1937 года. В этом документе Далькрайкому, Далькрайисполкому и УНКВД ДВК предлагалось выселить в Среднюю Азию и Казахстан все корейское население (около 175 тысяч человек) из пограничных районов края[216]. Операция по зачистке началась 5 сентября 1937 года. В первую очередь стали выселять корейцев, проживающих в приграничных районах. Всего на первом этапе выслали более 74 тысяч человек, в дальнейшем выселение затронуло уже корейцев, живущих в других районах ДВК.

    Одновременно с выселением шли и массовые аресты «подозрительных элементов» среди корейского и китайского населения Дальнего Востока. Всего в крае органы НКВД арестовали свыше 2,5 тысячи корейцев и 11 тысяч китайцев[217]. Начавшиеся в сентябре 1937 года массовые операции по «корейской линии» Управление НКВД по ДВК завершило лишь к январю 1938 года.

    Не отставали от своего краевого руководителя и другие чекисты — начальники областных Управлений НКВД. Таким оказался начальник УНКВД Сахалинской области комбриг В.М. Дреков. Он уничтожал партийные и советские кадры области, фабриковал дела о несуществующих контрреволюционных организациях и «заговорах», пытками и истязаниями понуждая арестованных к самооговору и оговору других, ни в чем не повинных людей.

    Допрошенный в 1939 году в качестве свидетеля сотрудник УНКВД Сахалинской области Кучинский показал, что «…1937 год стал для Дрекова новой полосой его вражеской работы. В целях сохранения своей шкуры, Дреков стал наводить массовый террор, фабриковать контрреволюционные организации, хотя таковых почти не было. Тихое, почти никем не замечаемое облуправление НКВД (он) превратил в фашистские застенки и «фабрику», которая штамповала шпионов любой страны… Масса людей арестовывалась без всякого «компромата», по национальным признакам, или если фамилия была похожа на иностранную, или из-за нерусской фамилии…»[218].

    В архивно-следственном деле Дрекова имеется вещественное доказательство, подтверждающее его «активную работу» на Сахалине. 7 сентября 1938 года начальник УНКВД Приморской области В.Ф. Дементьев переслал в УНКВД Хабаровского края платок, найденный во Владивостоке на углу улиц Менжинского и Китайской. Он был выброшен арестованными, доставленными в местную тюрьму с Сахалина. На платке было написано заявление арестованных коммунистов в Дальневосточный крайком ВКП(б). В нем «враги народа» писали: «Мы, группа арестованных на Сахалине, выехали в этап… нам комбриг Дреков создал ложное дело, назвал вражески-троцкистским, добиваясь подписей вымышленных им показаний, применялись систематические фашистские пытки: избиения до потери сознания, стойка без сна до 30 суток, накачивание воздуха и воды в желудок и электроток… Партия Сталина, пока мы не уничтожены, заставьте прокурорский надзор допросить нас — коммунистов и вскрыть фашистскую организацию на Сахалине, возглавляемую Дрековым»[219].

    Эти действия Дрекова были поддержаны новым начальником краевого УНКВД. Дреков, приехавший с оперативного совещания в Хабаровске, заявил своим подчиненным, что Люшков одобрил их работу «по разгрому врагов народа». Отныне Сахалинское управление НКВД ставили в пример другим подразделениям, его «работу признали хорошей, а политическую линию правильной»[220].

    В первых числах октября 1937 года сняли с должности первого секретаря Далькрайкома Варейкиса. В самом ближайшем будущем ему самому предстояло стать одним из участников «право-троцкистского заговора» в ДВК. Его место занял назначенец из Москвы, бывший аппаратчик Московского комитета партии Г.М. Стацевич, некоторое время до того подвизавшийся у Ежова в начальниках отдела кадров НКВД СССР. С этого момента началась вторая волна репрессий в крае — изъятие Люшковым и Стацевичем партийно-советских и хозяйственных кадров, выдвинутых уже «врагом народа Варейкисом».

    Люшков, как и в Ростове-на-Дону, стремился лично поучаствовать в «допросах с пристрастием». Вот что показал в 1939 году арестованный начальник ОО ГУГБ НКВД Амурской Краснознаменной военной флотилии С.Л. Вышковский-Штейнберн: «В отношении Шталя, получил я его в наручниках от Хорошилкина. Я с ним просидел целый день, наручники с него не снял, но он мне не дал показаний. Пришли Каган и Люшков, побили Шталя и ушли… Люшков мне отдал приказание об аресте его жены. Буквально через несколько минут после приказания Люшкова Шталь дал показания…»[221].

    Часто в ход вновь шли излюбленные еще с Ростова-на-Дону «особые» методы допросов. Небольшая выдержка из показаний одного из арестантов, бывшего заместителя управляющего Сахалинским госрыбтрестом Тучина побывавшего в следственной комнате у Люшкова, Кагана и Малахова: «Я помнил себя… в течение 10 суток. Все это время я беспрерывно, день и ночь, был на ногах, все время в кольцах (в наручниках. — Прим. авт.), без сна, без отдыха, без пищи. Если я начинал дремать — обливают холодной водой, падаю — поднимают, бьют. Наконец я теряю нормальный рассудок, начинаются галлюцинации… Наконец очнулся в подвальной одиночной камере. Лежу, весь в ссадинах, кровоподтеках, с распухшими и посиневшими ногами и руками, перетертыми местами до кости»[222].

    Люшков постоянно представлял в Наркомвнудел СССР на утверждение списки осужденных по 1-й (расстрел) и 2-й категориям (заключение в лагерь). В сентябре 1937 года он направил на имя Ежова первый список осужденных к 1-й категории (72 человека). В последующем «аппетиты» Дальневосточного управления НКВД лишь росли: 3 января 1938 года в Москву ушел список на 138 человек, осужденных по 1-й и 2-й категории, 3 февраля 1938 года — новый список, сплошь состоящий из чекистов, участников «правотроцкистской организации, существовавшей в системе органов НКВД Дальневосточного края»[223].

    Среди приговоренных к расстрелу оказались бывшие — заместитель начальника УНКВД С.И. Западный, помощник начальника УНКВД и начальник ОО ГУГБ НКВД ОКДВА С.А. Барминский, начальник ОО ГУГБ НКВД 20-го стрелкового корпуса Л.М. Богословский, заместитель начальника УНКВД по Амурской области И.З. Гурушидзе, начальник 52-го Сахалинского морского погранотряда НКВД И.Г. Домарев, помощник начальника УНКВД и начальник УЛМЗ и ТП УНКВД А.Я. Мартинелли, помощник начальника 5-го отдела УГБ УНКВД Е.И. Казаков, начальник ОК УНКВД С.И. Полозов, начальник 2-го (оперативного) отдела УГБ УНКВД А.Г. Трансток и многие другие. В списке оказались и жены чекистов — Т.Н. Барминская, М.И. Богданова, Е.К. Западная, А.Д Лихачева.

    Всего в этом списке было 138 человек. После утверждения в Центре (свои подписи поставили Сталин, Ворошилов и Молотов) в Хабаровске начались массовые расстрелы. Все делалось с такой поспешностью, что в дальнейшем из всех документов февральских 1938 года судебных заседаний в архивно-следственных делах большинства расстрелянных чекистов обнаруживался единственный «итоговый» документ: «Приговор выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР о высшей мере наказания (следовали фамилия, имя и отчество. — Прим. авт.) исполнен (идет дата и время расстрела. — Прим. авт.)». И никаких распоряжений судей о приведении приговоров в исполнение, актов коменданта УНКВД о приведении приговоров.

    Начальника Дальневосточного краевого управления НКВД стали ставить в пример остальным региональным руководителям органов госбезопасности. На январском совещании 1938 года в НКВД СССР Н.И. Ежов высоко оценил работу Люшкова, заявив, что на Дальнем Востоке было репрессировано 70 тысяч «врагов народа», и это был один из самых высоких показателей в стране[224].

    В ноябре — декабре 1937 года шло выдвижение кандидатов в депутаты Верховного Совета Союза ССР. По всей стране, вперемешку со «знатными людьми» города и деревни, кандидатами выдвигались представители нового поколения сталинской партийно-советской номенклатуры, заявившей о себе в последние месяцы политического террора. Вместе с краевым руководством — первым секретарем крайкома ВКП(б) Стацевичем, председателем крайисполкома П.К. Легконравовым, командующим ОКДВА В.К. Блюхером и другими в кандидатские списки попал и Люшков.

    28 октября на собрании коллектива рабочих лесокомбината «Амургосрыбтреста» в Николаевске-на-Амуре его кандидатура была единогласно поддержана собранием. Инициатива выдвижения «зоркого чекиста» в Верховный Совет принадлежала некоему «товарищу Фельдману, присутствующему на собрании» и одновременно являвшемуся начальником УНКВД по Нижне-Амурской области Я.Л. Фельдманом[225].

    С этого дня Люшков стал политической фигурой краевого масштаба: его фотографии и хвалебные статьи о нем появляются в газетах, он выступает на встречах с избирателями и принимает их «наказы», неизменно включается в состав «почетных президиумов», стоит на трибуне с Блюхером и Стацевичем, принимая ноябрьский парад войск Хабаровского гарнизона. Внешность Люшкова ничего не говорила окружающим о характере его деятельности в крае: несколько одутловатое лицо с выпуклыми глазами, буйная, зачесанная назад шевелюра и усики «мушкой», делавшие его похожим на несколько раздобревшего чаплинского персонажа.

    В январе 1938 года на Ежова сверху было оказано давление с целью ослабления массового террора, грозившего стать совершенно неуправляемым. После доклада Маленкова 14 января на пленуме ЦК ВКП(б) и известного постановления «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии…» наметилась тенденция некоторого «отката» в практике массового политического террора. Ежову пришлось пожертвовать наиболее одиозными фигурами из местных чекистов-«перегибщиков». Одних арестовали и начали следствие по их «вредительской деятельности», другим просто «дали по рукам» и перевели на новое место службы с понижением в должности.

    Люшков не попал в число ни тех ни других, оставаясь неуязвимым благодаря личной благосклонности Ежова. Именно он заступался за начальника УНКВД по ДВК, когда на того поступали компрометирующие материалы. Так было в случаях с показаниями бывшего наркома внутренних дел ЗСФСР Т.И. Лордкипанидзе, бывшего заместителя наркома внутренних дел СССР Г.Е. Прокофьева, бывшего начальника 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР Л.Г. Миронова и других, Именно Ежов на предложение Фриновского арестовать «этого ставленника Ягоды» заявил, что Люшкову он доверяет[226].

    Однако на уровне политического руководства края тенденция «отката» проявилась: с этого времени ярый «разоблачитель» Стацевич ушел в тень, уступив место 2-му секретарю Далькрайкома (и сослуживцу по Московскому комитету партии) A.M. Анисимову. Последний сделал доклад на краевом партактиве — «Итоги январского Пленума ЦК ВКП(б) и задачи парторганизации ДВК», свалив всю вину за массовые исключения коммунистов на районное партийное руководство[227].

    Одним из последних широко освещавшихся в советской прессе награждений чекистов (в 1938 году их почти не было) стало награждение дальневосточных наркомвнудельцев Люшкова, отличившихся в ходе депортации корейцев и транзитных перевозках заключенных в лагеря Колымы. 6 февраля 1938 года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении работников УНКВД ДВК и работников НКПС», где фигурируют отмеченные орденами Красной Звезды начальник УНКВД по Амурской области М.И. Говлич, начальник УНКВД по Приморской области М.И. Диментман и другие[228].

    Тучи над головой Люшкова и его чекистов стали сгущаться с апреля 1938 года, и этому предшествовали грозные события в Киеве и Москве.

    Среди тех, кому Ежов был вынужден «дать по рукам» в январе 1938 года, оказался давний покровитель Люшкова, нарком внутренних дел УССР И.М. Леплевский. Уже через два месяца после его назначения на Украину, в августе 1937 года, Ежову пришлось посылать в Киев комиссию НКВД во главе со своим заместителем Л.Н. Вельским для рассмотрения многочисленных жалоб на произвол нового наркома. Как выяснил Вельский, Леплевский ориентировал местных чекистов исключительно «на цифру» разоблаченных «врагов народа», и «липачество» в органах НКВД Украины, даже на всесоюзном фоне «ежовщины», выглядело чудовищно. Кроме того, первый секретарь ЦК КП(б) Украины С.В. Косиор планомерно уничтожал руками Леплевского остатки партийного аппарата своего бывшего соперника Постышева.

    В январе 1938 года Леплевского пришлось отозвать из Киева и назначить начальником 6-го (транспортного) отдела ГУГБ НКВД СССР. Расследованием его бурной деятельности в 1937 году теперь занялся новый руководитель НКВД УССР А.И. Успенский. 26 апреля 1938 года Леплевский был арестован по обвинению в «активном участии в правотроцкистской антисоветской организации и проведении контрреволюционной предательской деятельности». Вскоре он признался, что в 1932 году был вовлечен в организацию «правых» (затем — «правотроцкистов») своим старшим братом Г.М. Леплевским. Во главе заговорщиков стояли Рыков, Бухарин и Томский. После своего назначения на Украину в 1937 году Леплевский «начал очищать аппарат НКВД от кадров Балицкого, принимая меры для предотвращения полной ликвидации антисоветского подполья»[229].

    Далее Леплевский показал, что «в 1930 году Балицкий и Леплевский создали в аппарате ГПУ УССР правотроцкистскую группу, на которую опирались в предательской работе». Личное соперничество между Балицким и Леплевским, вылившееся в соперничество групп ориентировавшихся на них украинских чекистов, «было по существу расхождениями между правыми и троцкистами, связанными с борьбой за преимущество в аппарате». Таким образом, с 1930 года в ГПУ-НКВД Украины зрели два параллельных заговора — «заговор Балицкого» и «заговор Леплевского»[230]. Такая версия событий, данная арестованным Леплевским, опять ставила под косвенное подозрение Люшкова.

    Если Балицкий признавал возникновение «заговора в НКВД УССР»[231] в конце 1935 года (в это время Люшков работал в Москве), то датировка «заговора Леплевского» 1930 годом, приходилась на время наиболее тесного сотрудничества Леплевского и Люшкова на Украине. Более того, хотя Леплевский в числе десятков имен новых «украинских чекистов-заговорщиков» не упомянул имени Люшкова, в его показаниях от 22 мая 1938 года названы оба «верных паладина» — М.А. Каган и Г.М. Осинин-Винницкий. Попав из-за них в своеобразную вилку подозрения, Люшков и сам мог стать теперь легкой добычей для Фриновского.

    Также неожиданно всплыла малоприятная история с одним из самых приближенных к Люшкову чекистов — М.А. Каганом. В НКВД СССР поступили сведения, что заместитель начальника УНКВД по ДВК укрывал у себя на квартире бежавшего из тюрьмы брата-троцкиста. Это лишь ускорило арест Кагана[232].

    Вероятнее всего, что всех этих деталей, кроме факта ареста Леплевского, находящийся в Хабаровске Люшков не знал. В это время он был занят доработкой своего главного «дела» в крае — «Дальневосточного параллельного правотроцкистского центра», которое было рассмотрено выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР где-то в первых числах июня 1938 года[233].

    Подобные «дела» на Дальнем Востоке зачастую рассматривались «заочно», и более того — без следственных дел, лишь по справкам УНКВД. К чему это приводило, явствует из справки следователя по важнейшим делам Главной военной прокуратуры РККА бригвоенюриста Далицкого от 20 марта 1940 года: «…УНКВД ДВК были составлены альбомные справки на арестованных по имеющимся в УНКВД… данным… В целях уточнения запрашивались местные органы НКВД по телефону. Таким образом, составлены справки на 171 человека. Из них на 170 имеется отметка «Р» (расстрелять) и подписи Люшкова… Никитиченко (председатель выездной сессии) и Калугина (помощник главного военного прокурора). На основании этого указанные 170 человек были расстреляны. Эти решения оформлены приговорами». Далее Далицкий констатирует: «В результате оказалось, что ни одна справка не соответствует делу. Дела эти в процессе следствия не проверялись, обвинительные заключения не составлялись. Часть обвиняемых была на свободе»[234].

    Помимо крупного дела «Дальневосточного параллельного правотроцкистского центра», Люшков не собирался прекращать и репрессии против чекистского аппарата края. Так, в мае 1938 года лишь в УНКВД по Приморской области было арестовано 25 сотрудников НКВД. Все они обвинялись в участии «в заговоре в органах НКВД области».

    Масштабы разрушительной деятельности Люшкова на Дальнем Востоке впечатляют. В 1937–1938 гг. лишь в Приморской и Уссурийской областях были арестованы 819 участников право-троцкистской организации, 74 бывших члена антисоветских партий (меньшевики, эсеры, монархисты), 1573 человека по категории «контрреволюционный элемент», 8479 человек из числа «шпионско-белогвардейского и прочего антисоветского элемента», 1046 корейцев, 102 000 корейцев были переселены в Казахстан. Всего же по краю, исключая армию и ТОФ, было арестовано 15 435 человек[235].

    Однако Люшков не собирался сокращать масштабы репрессий в крае. Он вместе с секретарем Далькрайкома ВКП(б) Анисимовым продолжал усердно штамповать приговоры в «тройке» при краевом УНКВД. Его последнее присутствие в ней было зафиксировано 8 июня 1938 года, почти за неделю до его побега.

    А тем временем в Москве решили разобраться с показаниями, данными Леплевским на двух «заговорщиков-чекистов» — Кагана и Осинина-Винницкого, находившихся на Дальнем Востоке. Тем более что еще 16 апреля 1938 года М.П. Фриновский направил в Хабаровск шифровку: «…связи назначением Кагана другой край срочно откомандировать его наше распоряжение»[236]. Заподозривший что-то недоброе Люшков попросил его позвонить из Москвы в Хабаровск и сообщить о причинах вызова. Обещанного Каганом звонка Люшков не дождался: тот прямо по прибытии в столицу был арестован.

    Еще одним звонком предстоящей расправы стала и поступившая (26 мая 1938 года) из Москвы телеграмма, в которой сообщалось о принятом решении Политбюро ЦК ВКП(б): «освободить тов. Люшкова Г.С. от работы начальника УНКВД Дальневосточного края, с отзывом для работы в центральном аппарате НКВД СССР»[237].

    Позднее последовала телеграмма от Ежова: «Учтите, что в ближайшее время, в связи с реорганизацией ГУГБ НКВД, предлагаем вас использовать [в] центральном аппарате. Подбираем Вам замену. Сообщите ваше отношение к этому делу». Ответ Люшкова был коротким и обнадежившим руководство НКВД: «Считаю за честь работать [под] Вашим непосредственным большевистским руководством. Благодарю за оказанное доверие. Жду приказаний…»[238].

    Не в самом лучшем расположении духа Люшков отбыл из Хабаровска в служебную командировку в Приморскую область. Бывший сотрудник УНКВД ДВК Н.С. Кардовский вспоминал, что о конкретном преемнике на его место Люшков узнал, находясь именно в этом командировке: «…оставшийся в Хабаровске за Люшкова начальником Управления его заместитель Г.М. Осинин… уведомил находящегося в Приморье Люшкова: в Хабаровск вскоре прибудет Горбач»[239]. По-видимому, перспектива прибытия и сдачи дел именно Горбачу (наряду с арестом Леплевского, «исчезновением» Кагана и подозрительными телеграммами из Москвы) явились переломным моментом в решении Люшкова бежать за кордон.

    Майор госбезопасности Григорий Федорович Горбач (1898–1939), член партии с 1916 года, до 1937 года работал в органах ВНК-ОГПУ-НКВД Северного Кавказа и плотно вошел в «обойму» чекистов северокавказской группы Евдокимова — Фриновского. В чекистском кругу Горбач считался «…хорошим агентуристом и оперативником, с большим кругозором, который хорошо ориентируется в обстановке, проявляет инициативу, умело руководит и подбирает работников». Особую поддержку Горбачу оказывал его бывший руководитель, начальник Терского окружного отдела ОГПУ И.Я. Дагин (ставший в 1937 году начальником 1-го отдела (охрана членов правительства) ГУГБ НКВД СССР).

    Дагин так характеризовал в 1933–1934 гг. работу своего подчиненного: «Работу охватил, хорошо ее изучив, и проявляет живейший интерес к таковой. Вдумчивое отношение к работе, приспособление ее к современной обстановке… По склонностям, работоспособности относится к работникам КРО и 00… В личных качествах обладает пытливым умом, твердой волей, энергией и решительностью. Проявляет инициативу в быстроте и умелости, разбирается в сложных вопросах…»[240]. С такой характеристикой чекиста был полностью согласен и глава «северокавказцев» Евдокимов.

    Уже летом 1937 года Горбач оказался на самостоятельной работе: он возглавил работу Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю (затем Новосибирской области). По мнению такого компетентного руководителя, как заместитель наркома внутренних дел СССР В.В. Чернышев, «Горбач пользовался большим авторитетом у Ежова и являлся близким человеком Фриновского»[241]. Своему заместителю М.П. Шрейдеру Горбач сам заявлял, что назначен в Новосибирск Фриновским, чтобы «очищать область от врагов народа, особенно от врагов, пробравшихся в НКВД»[242].

    Люшков знал, что покровительствующий ему Ежов все больше увязает в делах параллельно руководимого им (с апреля 1938 года) Наркомата водного транспорта, перепоручая большинство вопросов в НКВД своему 1-му заместителю Фриновскому. Что могло помешать Фриновскому, через голову Ежова, дать Горбачу задание «очистить от врагов» аппарат УНКВД ДВК? 11 июня 1938 года Горбач был освобожден от должности начальника УНКВД в Новосибирске. Возможно, в это время он уже находился по пути в Хабаровск…

    Арест стал неизбежен. И Люшков решился на отчаянный шаг — уйти за рубеж. Выбор у Генриха Самойловича был небольшим — бегство в Маньчжоу-Го.

    9 июня 1938 года Люшков вместе с небольшой группой сотрудников УНКВД спешно выехал в г. Ворошилов (ныне г. Уссурийск), с целью инспекции находившихся там 58-го и 59-го пограничных отрядов НКВД. Закончив проверку 58-го погранотряда, 11 июля он переезжает в поселок Славянка, где знакомится с положением дел в 59-м пограничном отряде НКВД. Никто и не полагал, что именно этот участок границы Люшков выбрал для ухода за кордон. Позднее он объяснял японским офицерам: пограничные посты 59-го отряда в основном ориентированы на северное направление, а район уезда Хуньчунь (где Люшков и оказался после побега) считался второстепенным участком и довольно слабо охранялся.

    Выбрав место перехода, он заявил своим подчиненным, что прибыл в приграничную зону для встречи с важным закордонным агентом НКВД. Тот должен был выйти на участок советской границы с сопредельной стороны (из Маньчжоу-Го). Встреча проводится по личному распоряжению наркома внутренних дел СССР Н.И. Ежова, советский информатор хорошо владеет русским языком, а потому и переводчик при встрече не требуется. К тому же агент являлся настолько серьезной фигурой, что встреча с ним должна проходить без свидетелей. Люшков собирался передать агенту деньги на оперативные расходы (примерно 4000 маньчжурских гоби). В ночь на 13 июля 1938 года он ушел на эту встречу и…. исчез[243].

    Эту версию побега Люшкова в июне 1938 году озвучил бывший заместитель начальника ИНО УГБ УНКВД по ДВК лейтенант ГБ К.Н. Стрелков, сопровождавший комиссара госбезопасности в его последней поездке на государственную границу СССР.

    Туманное утро 13 июля 1938 года. Патруль Хуньчунского погранично-полицейского отряда обходил участок охраняемой ими государственной границы. Рядом, в нескольких ста метрах, проходила граница Советского Союза. Внезапно рядом с патрулем возник силуэт уверенно шагавшего человека. После окриков — «Кто такой?» и «Нто тут делаешь?» — человек остановился. Неизвестный не собирался бежать или прятаться, он будто бы ждал этой встречи. На вопросы пограничников незнакомец что-то ответил им по-русски. Из солдат никто русского языка не знал, они не поняли, что говорит Люшков (а это был именно он). Задержанного обыскали, надели наручники и отвели в пограничную комендатуру. Так ранним утром 13 июня 1938 года и произошло задержание бывшего начальника Управления НКВД Дальневосточного края[244].

    Уже первая и пока неполная информация об аресте в пограничной черте высокопоставленного сотрудника НКВД привела в движение все подразделения японских спецслужб в Маньчжоу-Го. Вначале беглеца отправили в расположение местного отделения 2-го отдела (разведка) штаба японской армии в г. Хуньчунь. Здесь и начались первые допросы Юсикова Енирифа (так пограничники записали фамилию и имя Люшкова).

    Детально расспросив перебежчика и изучив его документы, японцы пришли к выводу — перед ними не шпион, а депутат Верховного Совета СССР, орденоносец, начальник УНКВД по Дальне; восточному краю Генрих Самойлович Люшков. При обыске у чекиста изъяли: служебное удостоверение сотрудника НКВД, удостоверение депутата Верховного Совета СССР, партийный билет и пропуск на XVII съезд ВКП(б), оружие (маузер и небольших размеров браунинг), часы марки «Лонжин», несколько коробок с папиросами, очки с затемненными стеклами, орден Ленина, фотографию жены и приемной дочери, а также деньги: ассигнации по 5 и 10 иен, выпущенные Японским банком, банками Кореи и Маньчжурии, всего на сумму 4153 иены, а также 160 советских рублей[245].

    Информация о задержании Люшкова ушла далее, вначале в Сеул,! в штаб Корейской армии. Это сообщение вызвало удивление, руководство распорядились спешным порядком на военно-транспортном самолете привезти беглеца. Вскоре Люшков в обстановке строжайшей секретности и под усиленным конвоем был достав, лен в распоряжение 2-го отдела штаба Корейской армии.

    Вот что вспоминал о первых допросах Люшкова бывший на: чальник военной разведки в Сеуле Матасаки Онухи: «Допрос проходил в здании штаба, в комнате для высоких гостей… Люшков. был человеком среднего телосложения, среднего роста, с усика; ми, как у Гитлера, волосы на голове курчавились и были взлохмачены. По лицу генерала (так японцы именовали специальное звание Люшкова. — Прим. авт.) было видно, что возбужден и напряжен. По документам Люшкову было 38 лет, но выглядел он старше. Первый допрос продолжался до ужина и носил формальный характер. Возраст, профессия, мотивировка побега и т. д. Что касается мотивировки побега, то было сказано, что побег продиктован опасениями в связи с чистками по приказу Сталина. После допроса сели за обеденный стол. На ужин была подана традиционная японская пища. Люшков, видимо, оказался голоден и без какого-либо неудовольствия съел все, хотя впервые пробовал японские блюда»[246].

    Во время второго допроса Люшков выдвинул условия, на которых он согласен был сотрудничать с японцами. Он требовал обещаний освобождения и возможности выезда в третью страну, возвращения изъятых у него денег, а также выплаты дополнительно 500 тысяч японских иен и обеспечения ему безопасности на весь период пребывания в Японии. Также бывший комиссар ГБ 3-го ранга просил получить подтверждения того, что его семья успела бежать в Финляндию. Если же хоть одно условие не будет выполнено, Люшков обещал держать свои секреты при себе.

    Японцы пригрозили перебежчику, в случае молчания он будет либо предан суду за незаконный переход границы, либо депортирован в Советский Союз. На эти угрозы Люшков, как вспоминал Матасаки Онухи: «Не меняясь в лице… сказал, что, если подобное произойдет, японской армии, видимо, впоследствии придется раскаиваться, и спокойно пояснил, что 500 тысяч иен — небольшие деньги по сравнению с затратами на войну в Китае. Я сказал, что сам не уполномочен принять такие условия. В ответ Люшков заявил, что в таком случае не скажет больше ничего до подтверждения его условий. И хотя я убеждал его, что японская армия ничего плохого не сделает, все это напрасно. Поэтому и на втором допросе он ничего не раскрыл»[247]. Тем временем в Сеул прибыл представитель 2-го отдела Квантунской армии подполковник Тацуро Утагава. Он ознакомился с протоколами первых допросов, дополнительно опросил Люшкова и забрал его с собой в штаб Квантунской армии.

    В Харбине Люшков практически все время проводил на допросах. Его шантаж японцев оказался бессмыслен, и он был вынужден уступить требованиям своих новых хозяев. Он стал выдавать всю известную ему информацию о военном и политическом положении в Советском Союзе.

    Его побег не был спланирован и проходил спонтанно, времени для сбора секретных документов у Люшкова не было. Но беглец оказался хорошо информированным человеком. По служебной надобности он часто знакомился с множеством разнообразных секретных документов (в том числе и по линии военного ведомства).

    По данным американского историка А.Д. Кукса, Люшков предоставил следующую информацию: данные о советском военном коде, сведения о деятельности советской резидентуры в Харбине и Токио, о местоположении семи станций радиоперехвата, данные о дислокации штабов армейских корпусов и дивизий, авиационных бригад, укрепрайонов ОКДВА, войск НКВД, баз Тихоокеанского флота и общие данные о численности советских войск на Дальнем Востоке[248].

    Японцы так характеризовали ту информацию, которую им сообщил беглец. Вот свидетельство бывшего офицера 5-го отдела японского Генштаба Коидзуми Коитиро: «Сведения, которые сообщил Люшков, были для нас исключительно ценными. В наши руки попала информация о вооруженных силах Советского Союза на Дальнем Востоке, их дислокации, строительстве оборонительных сооружений, о важнейших крепостях… В полученной… информации нас поразило, что войска, которые Советский Союз мог сконцентрировать против Японии, обладали, как оказалось подавляющим превосходством…». Офицеру японского Генштаба вторил и начальник разведывательного отдела Корейской армии Масатака Онуки: «В его информации было такое, что являлось для нас серьезным ударом. Советская Дальневосточная армия неуклонно наращивала свою мощь, а… японская армия… совершенно не была готова к военным действиям с Советским Союзом»[249]. [Вскоре Люшкова перевезли на самолете в Токио. В японской столице его вначале передали в распоряжение специального отдела безопасности Министерства внутренних дел, а затем вновь вернули военным разведчикам. Для уединенного и безопасного проживания бывшему чекисту был выделен небольшой особняк в токийском районе Кудан. Допросы Люшкова продолжились. Теперь их вели сотрудники специальной группы, состоявшей из представителей военной разведки и иностранного отдела МВД (главным образом специалистов по Советскому Союзу). В даль нейшем эту группу в донесениях японского разведывательного сообщества стали именовать «конторой Кудан», по месту ее постоянного нахождения[250].

    Представленные Люшковым сведения позволили руководству; Страны восходящего солнца по-иному взглянуть на планы своего; западного соседа. Японские историки свидетельствуют: данные, бывшего чекиста о том, что Советский Союз намерен дождаться: момента, когда Япония истощит свои силы в борьбе с Китаем, а; затем осуществит нападение на нее, во многом изменили внешне; политические и военные планы императорской Японии.

    Самыми насыщенными оказались показания Люшкова, связанные с деятельностью органов НКВД. Он рассказал японцам об организационной структуре советских органов госбезопасности, о формах агентурно-оперативной работы, отдельных моментах деятельности советской агентуры в Маньчжурии, Корее, Китае и отчасти в Японии. Подробных списков советских закордонных агентов Люшков не принес, но те обрывочные сведения об агентуре НКВД позволили провести японцам серию арестов среди китайцев, корейцев и маньчжуров — сторонников Советского Союза.

    А тем временем в Москве, Харькове и на Дальнем Востоке шли события совершенно иного порядка. Побег Люшкова вызвал настоящую панику среди руководства Наркомвнудела СССР. Ежов позднее писал Сталину, что «решающим был момент бегства Люшкова. Я буквально сходил с ума. Вызвал Фриновского и предложил вместе докладывать Вам. Один был не в силах. Тогда же Фриновскому я сказал: «Ну, теперь нас накажут…» Я понимал, что у Вас должно создаться настороженное отношение к работе НКВД. Оно так и было. Я это чувствовал все время». Слова Ежова подтверждает и начальник 1-го отдела ГУГБ НКВД Дагин, тот, рассказывая своему подчиненному о побеге Люшкова, стал плакать, приговаривая: «Теперь я пропал»[251].

    В это же время в Хабаровске шла массовая чистка местных органов НКВД. Вместе с новым начальником краевого УНКВД на Дальний Восток прибыли чекисты, направленные из разных городов СССР — Ленинграда, Москвы, Вологды, Куйбышева и Челябинска. Оказались в «бригаде» Горбача и «северокавказцы» — В.Ф. Дементьев и М.С. Ямницкий. Первый возглавил УНКВД Приморской области, второй стал заместителем начальника УНКВД Дальневосточного края.

    В начале июля 1938 года на Дальний Восток с ревизией прибыл первый заместитель наркома внутренних дел М.П. Фриновский. Он прямо «с колес» заявил, чтобы начальники местных УНКВД «в семидневный срок всесторонне подготовились к проведению массовых оперативных мероприятий по изъятию противников Советской власти». По мнению первого зама Ежова «города Дальнего Востока засорены контрреволюционным, а органы НКВД — социально-чуждым элементом… Задача командированных на Дальний Восток чекистов чистить органы НКВД от антисоветского элемента»[252].

    В начале июля 1938 года начались аресты «ростовчан» из «команды» бежавшего Люшкова. 2 июля 1938 года был арестован отстраненный от должности еще 13 июня, Г.М. Осинин-Винницкий, 7 июля 1938 года взяли заместителя начальника 4-го отдела УГБ краевого УНКВД А.П. Малахова, затем A.M. Малкевича, М.П. Рысенко, И.Н. Евтушенко, В.П. Крумина. Одновременно чистили и руководство областных управлений НКВД. В июле 1938 года покинули свои посты начальники УНКВД — Амурской области М.И. Говлич, Еврейской АО В.Р. Ларкин, Сахалинской области В.М. Дреков и другие. Вскоре за снятием с должностей последовали аресты и обвинения «в пособничестве врагу народа Люшкову». Так, арестованного начальника пограничных войск УНКВД края Ф.Г. Соколова обвинили в том, что он «…имел близкую связь с Люшковым и способствовал ему в побеге за границу»[253]. 23 июля 1938 года первый заместитель Ежова прибыл во Владивосток. На оперативном совещании Фриновский выразил не) удовольствие работой местного Управления по вскрытию деятельности иностранных разведок, разоблачению троцкистских центров. В своей речи он даже сообщил мнение Сталина о положении в Приморье: «Товарищ Сталин не знает, чей Владивосток: советский или нет». Фриновский потребовал: «Прежде всего ищите заговорщиков среди самих себя»[254]. Одновременно аресты шли и среди работников партийно-советского аппарата ДВК. 22 июля 1938 года арестовали первого секретаря Дальневосточного крайкома ВКП(б) Г.М. Стацевича, 30 июля 1938 года — второго секретаря крайкома партии А.М. Анисимова. Им вменили в вину участие в правотроцкистской организации на Дальнем Востоке, которая ставила своими целями: а) «восстановление в крае контрреволюционной организации, в связи с провалом руководителя организации Варейкиса»; б) «проведение активной вредительской работы по ослаблению военной и хозяйственной мощи края»; в) «подготовка прямой помощи интервентам в случае войны»; г) «осуществление отторжения Дальневосточного края от СССР и создание буферного государства под протекторатом Японии»[255]. Основой для подобных обвинений стали показания, данные бывшими чекистами из «команды» Люшкова.

    Власти опасались, что близость границы может спровоцировать на бегство за кордон и других руководителей чекистского ведомства на Дальнем Востоке. Так, для ареста бывшего начальника; УНКВД по Сахалинской области Дрекова был разыгран целый спектакль, чтобы только выманить его на материк. Дреков еще в период «правления» Люшкова, бомбардировал Москву просьбами о переводе его с Сахалина. Он жаловался руководству НКВД: «…пробыть семь лет в таком захолустье тяжело. Аппарат маленький, слабый, а работы много… Еще раз прошу взять меня отсюда в центр»[256].

    Об этом и вспомнили, когда в Москве был уже выписан ордер на арест Дрекова. Была направлена шифрограмма с требованием спешно прибыть в Хабаровск для якобы получения нового назначения. Это насторожило чекиста. В своем ответе он просил объяснить, зачем приезжать в Хабаровск, если его отзывает Москва. Начальник пограничных и внутренних войск УНКВД края Соколов: ответил: визит в Хабаровске будет временным, необходимо «оформить сдачу (дел), чтобы не возвращаться в будущем к старым вопросам»[257].

    Но Дреков всячески тянул с отъездом и все пытался вызнать подробности перевода: кто передал вызов, каким будет новое назначение. В Хабаровске началась настоящая паника, когда узнали о выезде Дрекова на охоту, в приграничный район. Вдруг он, как и его бывший начальник, сбежит в Японию.

    Желая в очередной раз убедиться в истинности намерений своего руководства, Дреков испросил разрешения на выдачу значительной денежной суммы на личные расходы. Вероятно, решил проверить, если не дадут, значит, его ждет арест. Но в Хабаровске с радостью расстались бы и с еще большей суммой денег, лишь бы только комбриг оставил остров и выехал на материк. Нто вскоре и произошло. 26 сентября 1938 года Дреков был арестован.

    Находясь в Японии, Люшков, конечно же, ничего этого не знал. Он мог лишь догадываться о том, что в действительности произошло с его бывшими коллегами по НКВД, близкими и родными (матерью, братом, сестрами и женой).

    Автор книги «Портрет тирана» А. Антонов-Овсеенко утверждает, что якобы жена Люшкова и его родители и близкие после страшных пыток на Лубянке были расстреляны[258]. Но архивные источники свидетельствуют о совершенно иной судьбе родных Генриха Самойловича.

    Через три дня, после его ухода за кордон, в Харькове (улица Люботинская, дом 7, квартира 4) была арестована мать Генриха Самойловича — Рахиль Люшкова. Пожилая женщина (ей было 70 лет) не работала и находилась на иждивении своих детей. Вместе с Рахилью Самойловной арестовали и сестер Люшкова — Анну (по другим источникам Муру, или Нюру) и Елизавету[259].

    Анна Самойловна Люшкова пошла по стопам младшего брата, служила в УНКВД по Харьковской области (вначале экспедитором в отделе связи, затем уполномоченным 12-го отдела (оперативная техника) УГБ УНКВД). Другая сестра, Елизавета, окончив медицинский институт, работала ординатором 1-го туберкулезного отделения в Харькове. 20 июня 1938 года сотрудники 3-го (КРО) отдела местного УНКВД пришли еще по одному харьковскому адресу — улица Чернышевского, дом 26, квартира 12. Здесь проживал старший брат Люшкова Семен, работавший прорабом участка Южмашстроя (по другим данным, зубным врачом).

    Арестованных мать и сестер Люшкова по неясным причинам посадили вместе в одну камеру. За то время, пока они отсиживали «положенный срок» перед допросами (а он затянулся на целых девять месяцев), родственники, вероятнее всего, обговорили общую линию поведения. Бывшая чекистка Анна Люшкова научила своих родных тому, что нужно говорить на допросах.

    И когда начались вызовы к следователям, то сестры Люшковы стали давать показания, что называется, под копирку. Их брат — изменник Родины, с ними он никаких отношений не поддерживал, писем не писал, в гости не приезжал, лишь изредка высылал деньги на содержание матери. Главной причиной столь холодных отношений между Генрихом и его родными были якобы происки его русской жены, которая не хотела знаться ни с матерью, ни с сестрами и братом своего мужа.

    Им вторил и Семен Люшков. Генрих с ним близких отношений не поддерживал, так как знал о «политической невоздержанности» своего старшего брата (того еще в 1927 году обвиняли в «близких контактах» с троцкистами, а в 1936 и 1937 гг. дважды исключали из партии). Никакой помощи он не оказывал, несмотря на свой высокий пост в органах НКВД. Вероятно, отношения между братьями действительно были прохладными, но следует учитывать, что Семен Люшков около 8 лет проработал в органах прокуратуры и в вопросах следствия был тертым калачом[260].

    Создается впечатление, что следствие в отношении родственников Люшкова велось спустя рукава, то ли аппарат УНКВД по Харьковской области растерял в период «ежовщины» настоящих профессиональных следователей, то ли из Москвы пришло указание до поры до времени не активизировать следственные действия в отношении родных Люшкова. Ведь окажись они в руках Опытного чекиста, их «обстоятельные» показания могли вывести на более высокие властные круги, и не только на Украине, но и в Москве.

    В материалах уголовного дела родных Люшкова есть отдельные моменты, говорящие о том, что побег бывшего начальника УНКВД не был столь спонтанен. Возможно, он готовился заблаговременно, и в подготовке к нему Генриху Самойловичу могли помогать некие помощники (возможно, и не ведающие об истинных намерениях чекиста). Так, в конце мая 1938 года Люшков переслал матери значительную сумму денег, а также поспособствовал появлению приказа о переводе его сестры сотрудницы 12-го отдела УГБ УНКВД Харьковской области на работу в УНКВД по ДВК.

    В 1939 году прокурорские работники, изучив материалы уголовных дел на Рахиль, Анну, Елизавету и Семена Люшковых, пришли к заключению, что в их действиях нет состава преступления. Но в НКВД СССР не были намерены выпускать на свободу «членов семьи изменника Родины», а потому предъявили им обвинение в принадлежности к антисоветской террористической организации и отправили все материалы на рассмотрение в Особое Совещание (ОСО).

    5 октября 1939 года ОСО при НКВД СССР вынесло свое решение: Р.С. Люшкова как «член семьи изменника Родины» была приговорена к пяти годам высылки в Казахстан, такая же участь постигла и ее дочерей — Анну и Елизавету. Семена Люшкова «за принадлежность к контрреволюционной организации и как члена семьи изменника Родины» осудили на 10 лет лагерей.

    Судьба близких Люшкова сложилась по-разному. 28 декабря 1939 года в пересыльной тюрьме умерла Р.С. Люшкова. Сестра Анна после вынесения приговора была направлена на лечение в психиатрическую больницу (Сабурова дача), а затем «в связи с болезненным состоянием» в гинекологическую клинику в Харькове. Здесь ее и застала война. В 1943 году А.С. Люшкову расстреляли немцы. Старшего брата Семена отправили в Северо-Уральский лагерь НКВД. 6 апреля 1942 года он умер от пеллагры в одном из лагерных отделений Ивдельлага НКВД (станция Лобва Свердловской области)[261].

    Судьба улыбнулась лишь Елизавете Люшковой. Она отбыла свой срок ссылки в казахстанском городе Актюбинске, работала в местной больнице, в 1945 году была даже награждена медалью «За доблестный труд в период Великой Отечественной войны». На 1957 год она проживала в Актюбинске, работала врачом в районной поликлинике. К сожалению, ее дальнейшая судьба авторам очерка неизвестна[262].

    Именно Елизавета Люшкова в 1956 году обращалась в Генеральную прокуратуру СССР с просьбой реабилитировать ее близких, в июле 1962 года подавала заявление на пересмотр дела в отношений своего брата Генриха[263]. 25 января 1957 года судебные инстанции вынесли свое решение: уголовные дела в отношении Рахили, Анны, Елизаветы и Семена Люшковых прекратить за неимением в их действиях состава преступления. На ее заявление от 1962 года из КГБ при СМ СССР был получен отрицательный ответ.

    Первой же в списке пострадавших стоит жена Люшкова — Нина Васильевна. Чекисты арестовали ее 15 июня 1938 года на московской квартире Люшкова (улица Малая Каретная, д. 6, кв. 2)[264].

    В зарубежных источниках есть данные о том, что Люшков пытался вывезти за рубеж свою семью (жену и приемную дочь). Он воспользовался тяжелой болезнью дочери и якобы добился того, чтобы она в сопровождении матери выехала на длительное лечение за границу. После подтверждения о выезде семьи за границу он и ушел за кордон[265].

    Архивные материалы опровергают подобную трактовку событий. Никто из родных Люшкова и не пытался сбежать за границу. Его жене было предъявлено обвинение в том, что, зная о намерениях мужа бежать за границу, она не сообщила об этом органам власти. Арестованная же вину свою отрицала, утверждая, что ничего о планах супруга не знала. Следствию так и не удалось предоставить веских доказательств вины Люшковой-Письменной.

    Единственным свидетельством «предательства» Нины Васильевны стало сообщение агентства «Домей-Токио» от 1 июля 1938 года, что перед своим побегом Люшков отправил жену в Москву, предварительно сообщив о своем намерении бежать за границу и рекомендовав ей уехать в Польшу. Дескать, Люшков, еще находясь в Приморье, получил от жены условленную телеграмму «о благополучном бегстве из СССР» и лишь после этого ушел за кордон.

    В НКВД СССР понимали, что подобная информация никакими объективными данными не подтверждается, по этой причине и приговор оказался крайне мягким. 19 января 1939 года она как «член семьи изменника Родины» была осуждена на 8 лет лишения свободы. В мае 1939 года Люшкова прибыла в Акмолинское отделение Карагандинского ИТЛ НКВД (более известное как АЛЖИР — Акмолинский лагерь жен изменников Родины). Летом 1940 года она подавала документы об изменении приговора, однако в августе 1940 года поступило повторное решение Особого Совещания — «прежнее решение оставить в силе»[266].

    Ровно через восемь лет, срок в срок — 15 июня 1946 года Люшкова-Письменная была освобождена из мест заключения. Власти оказались снисходительны к жене чекиста-предателя, ей разрешили проживать в одном из пригородов Москвы[267].

    В 1962 году она обратилась с просьбой о своей реабилитации. Около десяти месяцев сотрудники КГБ и Главной Военной прокуратуры изучали материалы архивно-следственного дела жены Люшкова. Как и в 1939 году следователи пришли к заключению, что Нина Васильевна ничего не знала о планах своего мужа уйти за кордон, а потому вынесли заключение, что по ст. 58–1 «в» ч. I УК РСФСР (измена Родине) она репрессирована необоснованно. Но снять вину полностью с жены предателя Родины не захотели, и 1 октября 1962 года Военный трибунал Московского ВО лишь переквалифицировал приговор 1939 года: 8 лет лишения свободы заменили 5 годами ссылки, одновременно изменив и статью уголовного приговора[268].

    Но вернемся к судьбе нашего главного героя. Японцы несколько недель держали в тайне факт ухода Люшкова за кордон. Об этом не знали даже высокопоставленные сотрудники японского посольства в Москве. Но слухи о побеге высокопоставленного сотрудника НКВД в Японию все же просочились в зарубежную прессу. Первыми информацию о побеге смогли получить польские разведчики, правда, и эти данные были крайне расплывчатыми. 24 июня 1938 года одна из рижских газет, со ссылкой на польские источники, опубликовала заметку об исчезновении на Дальнем Востоке начальника краевого УНКВД Люшкова. 30 июня 1938 года аналогичная заметка появилась в немецкой прессе.

    Официальные сообщения о том, что крупный советский чекист перешел на сторону японских властей, появились лишь 1 июля 1938 года. Департамент информации Военного министерства Японии заявил: «Опасаясь за свою судьбу ввиду проводимой в Советском Союзе чистки начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю комиссар государственной безопасности 3-го ранга (что соответствует званию генерал-майора) Люшков Генрих Самойлович в поисках защиты у нашего государства около 5 часов 30 минут 13 июня перешел маньчжуро-советскую границу в районе города Консюн и был арестован пограничной охраной Маньчжоу-Го»[269]. Эту новость незамедлительно подхватили все мировые информационные агентства.

    Когда информация о Люшкове перестала быть тайной, японцы провели пресс-конференцию с участием беглеца. Это мероприятие произошло в центре Токио, в отеле «Санно». Так как Люшков плохо владел иностранными языками, всю пресс-конференцию разбили на две части. Первый час он общался с представителями иностранной прессы, а затем встретился с японскими журналистами. Встреча с ними была более продолжительной — около 2 часов.

    Свое выступление бывший комиссар госбезопасности 3-го ранга начал с того, что опроверг утверждение о том, что он подставное лицо, а настоящий Люшков якобы находится в Москве. Генрих Самойлович представил журналистам удостоверение депутата Верховного Совета СССР, служебное удостоверение и другие документы, подтверждающие, что он и есть самый настоящий бывший начальник УНКВД Дальневосточного края Генрих Люшков. На вопросы иностранных и японских журналистов высокопоставленный перебежчик отвечал крайне уклончиво, и те остались недовольны результатами этой встречи. Многие из них продолжали выражать сомнение в том, что перед ними действительно настоящий сталинский чекист. Влиятельная американская газета «New York Times» в своей редакционной статье назвала проведенную пресс-конференцию с участием Люшкова «дневником японского школьника»[270]. Мнения об этом событии были разными, лишь одно отмечали все журналисты — беглеца усиленно охраняли, половина зала, где проходила пресс-конференция, была занята переодетыми в гражданское полицейскими агентами.

    Но, несмотря на подозрения и сомнения, известие о побеге Люшкова стало главной новостью для японских и иностранных газет и журналов. Исключение составляла лишь советская пресса, ответившая молчанием на побег Люшкова и развязанную на Западе газетную шумиху.

    В ряде номеров влиятельнейшей японской газеты «Асахи симбун» (общенациональная газета либерального направления) была опубликована серия статей, посвященных беглому чекисту. Огромные статьи об июньском инциденте появились и в других японских газетах и журналах. Среди них — газеты «Майнити», «Джапан таймс», журнал «Асахи гурафу». Весь августовский номер журнала «Кайдзо» журналисты посвятили теме побега Люшкова. На его страницах были опубликованы краткая автобиография, открытое письмо бывшего комиссара госбезопасности 3-го ранга с изложением причин бегства из Советского Союза, его интервью с главным редактором журнала.

    В нем бывший чекист так пояснял мотивы своего поступка: «Почему я, человек, который занимал один из руководящих постов в органах власти советов, решился на такой шаг, как бегство? Прежде всего я спасался от чистки, которая должна меня коснуться… Я много размышлял перед тем, как пойти на такое чрезвычайное дело, как бегство из СССР. Передо мной была дилемма: подобно многим членам партии и советским работникам быть расстрелянным в качестве «врага народа», будучи оклеветанным, или посвятить остаток своей жизни борьбе со сталинской политикой геноцида, приносящей в жертву советский и другие народы. Мое бегство поставило под удар моих семью и друзей. Я сознательно пошел на эту жертву, чтобы хоть в какой-то мере послужить освобождению многострадального советского народа от террористически-диктаторского режима Сталина».

    Эти публикации сопровождались большим количеством фотографий: снимки партийного билета, удостоверения сотрудника НКВД и депутата Верховного Совета СССР, пропуска на 17-й съезд ВКП(б) Люшкова. В журнале «Рубеж» были опубликованы большая статья о советском перебежчике и фотографии, на которых Люшков вместе с офицерами Генерального штаба японской армии дает некие пояснения по карте Советского Союза. Отметились в газетно-журнальной шумихе, поднятой вокруг Люшкова, и издания Русской фашистской партии (РФП) в Харбине. Газета «Наш путь» и «партийно-теоретический» журнал «Нация» разразились серией статей лидера РФП К.В. Родзаевского, в которых тот утверждал, что побег Люшкова не что иное, как «…поражение коммунистической идеологии» е[271].

    Обескровленным оказался и Иностранный отдел УГБ УНКВД (Дальневосточного края. Немало усилий к этому приложил и сам беглец. Оставшиеся в ИНО УНКВД сотрудники и агентурно-осведомительный аппарат были не в состоянии выполнить задачу по обнаружению и ликвидации изменника. В итоге все смелые планы по похищению или убийству Люшкова в Японии так и остались на бумаге. Единственным реальным источником информации о Люшкове стала нелегальная резидентура советской военной разведки под руководством Рихарда Зорге. Но вначале советскому резиденту не удалось собрать достаточной информации о пребывании бывшего чекиста в Японии. Во-первых, Зорге лишь недавно покинул больницу, в которой оказался после аварии на мотоцикле, а во-вторых, японцы очень долго держали всю информацию о Люшкове в большом секрете, не допуская к ней даже своих союзников — сотрудников дипломатического представительства Германии в Токио. Спустя некоторое время японская разведка все же предоставила немцам ряд отчетов «по делу Люшкова». Их первыми читателями стали посол Ойген Отт и военный атташе Шолль. Они-то и привлекли Зорге к анализу полученных материалов. Для ознакомления с бумагами Люшкова из Берлина прибыл эксперт по России, полковник Абвера Грайлинг (по другим источникам Грейлинг). Его и Шолля японцы ознакомили уже со всем массивом информации, предоставленной бывшим комиссарам госбезопасности 3-го ранга. В итоге в Берлин ушел 100-страничный доклад о положении дел в Советском Союзе, составленный на основании анализа протоколов допроса Люшкова. Он именовался «Доклад о встречах между Люшковым и немецким специальным представителем и связанная с этим информация». Перед тем как отправить доклад, руководство посольства вновь попросило Зорге провести анализ этого документа и по возможности внести свои поправки[272].

    Советский разведчик сфотографировал наиболее важные места этого документа (весь материал он скопировать не смог) и направил в Москву шифрограмму, с запросом, как распорядиться с собранной информацией, нужно ли направлять эти данные в Центр. Из Москвы вскоре пришел ответ: «Сделайте все возможное, чтобы достать копии документов, которые получал специальный посланник Канариса… Тот же час передайте их нам»[273]. Вскоре проявленные пленки были переданы московскому курьеру.

    Информацию по Люшкову собирал и другой сотрудник резидентуры Р. Зорге — югославский журналист Бранко Вукелич. Эти материалы черпались в основном среди работников информационных агентств (в частности французского агентства «Гавас»).

    У Зорге имелись веские основания, с подозрением относиться к «материалам Люшкова». Позже он так прокомментировал немецким дипломатам дело Люшкова: «Я придерживаюсь мнения, что Люшков перебежал не потому, что был недоволен действиями советского руководства или совершил какой-то недозволенный поступок, а потому, что сам опасался оказаться жертвой чисток, которые прокатились по рядам ГПУ. Я полагаю, что именно поэтому Люшков своему дезертирству придал политическую окраску. Вполне понятно, что в Сибири у него были друзья, которые придерживались оппозиционных взглядов… Характер действий предателей всегда одинаков. Делать же выводы о том, каково положение в России, исходя из высказываний Люшкова, очень опасно. На мой взгляд, его информация очень напоминает ту, которую можно почерпнуть из книг немецких перебежчиков, утверждающих, что нацистский режим находится на грани развала…»[274]. В этом заявлении видно желание Зорге перевести все внимание на морально-этические аспекты действий беглеца («характер действий предателя всегда одинаков…», а потому «…делать же выводы… исходя из высказываний Люшкова очень опасно»), тем самым подвергнув сомнению все данные, сообщенные японцам бывшим чекистом.

    По некоторым источникам, требующим уточнения, в конце 1938 — начале 1939 г. Люшков в качестве советника японской военной разведки принял участие в ликвидации закордонной агентурной сети советских спецслужб. Он выехал из Токио в г. Чаньчунь, где расположился штаб Квантунской армии. Японские источники ничего не сообщают о количестве разоблаченных бывшим чекистом агентов НКВД и РУ РККА, ограничиваясь пространной фразой, что «русской разведке был нанесен серьезный удар»[275].

    Японские офицеры, сопровождавшие Люшкова в этой командировке, вспоминали «о бывшем чекисте, как человеке безжалостном и бессердечном». Он лично принимал участие в допросах подозреваемых в сотрудничестве с советскими спецслужбами корейцев, русских и китайцев. Если на допросе захваченный агент медлил с ответом, то Люшков «…сразу тыкал ему в лицо нож, или плескал на него керосин, а затем чиркал спичкой и говорил допрашиваемому, что если тот не заговорит, пока спичка догорает в его пальцах, то он бросит эту горящую спичку ему на голову». Причину такой жестокости бывшего чекиста японцы связывали с его переживаниями о судьбе своих близких, оставленных в Советском Союзе. Их арест и осуждение якобы и сделали Люшкова ожесточенным и беспощадным человеком[276].

    По возвращении в Токио бывший комиссар госбезопасности 3-го ранга продолжал активно сотрудничать с японской военной разведкой. Японцы определили его на должность эксперта в 5-й сектор (отвечавший за сбор информации о Советском Союзе) 2-го отдела Генерального штаба.

    На своих «новых хозяев» Люшков работал так же усердно, как и в Наркомате внутренних дел СССР. Один из сотрудников японских спецслужб вспоминал, что Генрих Самойлович «был очень умен и работал усердно, все время что-то читал и писал… Нередко он трудился сутки без сна… Это был интеллектуал с широким взглядом на мир. Он много знал не только о политике, экономике и военном деле, но и о музыке и литературе». Люшков требовал, чтобы его снабжали всей текущей советской периодикой. Его добросовестность, усидчивость и работоспособность наводили на японских переводчиков настоящий ужас, тот «выдавал на-гора» по сорок листов текста в день. Японские «русисты» просто не успевали переводить все то, что написал бывший чекист.

    В другом источнике мы встречаем совершенно иное описание Люшкова: «В нем было что-то демоническое. Под его взглядом хотелось съежиться, спрятаться. Руки и ноги делались вялыми. Вероятно, подобное чувство испытывает кролик, встречаясь взглядом с удавом. Я безоговорочно верил рассказам Люшкова, о том, как он добивался признаний у арестованных оппозиционеров. Ему, конечно же, ничего не стоило загнать иголку человеку под ноготь или прижечь тело горящей папиросой». Это уже не портрет интеллектуала.

    В начале 1941 года Люшкова перевели на работу в гражданское учреждение «Това кенку дже» (Бюро по изучению Восточной Азии), являющееся фактически филиалом японской военной разведки. В обязанности входило изучение и анализ агентурных материалов, сведений радиоразведки и приграничных наблюдательных пунктов, а также показаний перебежчиков из Советского Союза. На основе этих материалов бывший чекист готовил аналитические сводки о положении в СССР. Так, в частности, Люшков подготовил критические заметки к «Краткому курсу истории ВКП(б)», проанализировал материалы стенографического отчета XVIII съезда партии[277].

    Японцы активно использовали Люшкова и в пропагандистской войне против СССР. Подготовка антисоветских пропагандистских материалов и документов концентрировалась в 8-м секторе разведывательного отдела японского Генштаба. Сотрудники этого сектора привлекали в качестве эксперта Люшкова. При его участии было подготовлено несколько радиовыступлений, которые в дальнейшем японцы распространяли с передвижных радиостанций и громкоговорительных установок на территорию Советского Союза. В конце 1942 — начале 1943 г. по просьбе японского командования Люшков неоднократно выезжал в районы действия Квантунской и Корейской армий. Здесь он участвовал в разработке разведывательных и контрразведывательных операций, направленных против советских спецслужб.

    К этому времени уже мало кто знал, что этот эксперт по Советам, работающий в «Това кенку дже» в недалеком прошлом бывший чекист, комиссар госбезопасности 3-го ранга и орденоносец Генрих Самойлович Люшков. Благодаря японской разведке Люшков получил новые документы на имя некоего Маратова, обзавелся несколькими квартирами в разных районах Токио, постоянно переезжая с одной на другую. Маратова-Люшкова постоянно сопровождала вооруженная охрана (японцы всерьез опасались за жизнь перебежчика). Обустроена была и личная жизнь бывшего начальника УНКВД. Его познакомили с вдовой-японкой, которая в прошлом жила во Владивостоке и немного говорила по-русски. Теперь все свободное время Люшков проводил в окружении этой женщины, четырех полицейских охранников и личного переводчика. Если приходилось выезжать на материк, то, как правило, Люшкова снабжали документами на другое имя. Так, во время своей командировки в 1944 году в Харбин он проживал в гостинице «Нью-Харбин» под видом японского служащего Като Тадаси[278].

    В течение 1941–1945 гг. 2-й отдел Квантунской армии постоянно просил руководство Генштаба направить Люшкова в их распоряжение. Разведке Квантунской армии, которая, являлась «форпостом борьбы с советским шпионажем», требовался опытный эксперт и аналитик, знакомый с оперативной работой органов НКВД. Вплоть до начала лета 1945 года из Токио шли отказы, и Люшков лишь несколько раз выезжал в Маньчжурию. Высшие чины японской разведки опасались за жизнь бывшего чекиста. Ведь возможности советской разведки в Маньчжоу-Го были значительными, и Люшкова могли убить или похитить и тайно вывезти в СССР.

    Но Харбин был настойчив в своих притязаниях, и в июне 1945 года по приказу начальника 2-го отдела Генштаба Люшкова привезли в Чанчунь. Он поселился в местной гостинице «Ямато» под фамилией Ямогучи Хасимота. Затем Люшков перебрался в Порт-Артур, где он жил вместе с личным переводчиком и охраной на небольшой даче в пригороде. Пробыв некоторое время в Порт-Артуре, по настойчивому требованию бывшего чекиста вся группа перебралась в Дайрен. Их переезд организовывал начальник местной военной миссии капитан Такеока Ютака. На новом месте Люшков стал требовать вернуть его обратно в Токио. Но к этому времени пожелание бывшего генерала НКВД стало невыполнимым.

    8 августа 1945 года Советское правительство через посла Японии в Москве заявило, что с 9 августа 1945 года СССР считает себя в состоянии войны с Японией. В ночь на 9 августа 1945 года советские войска перешли в наступление, прорвали японскую линию обороны и расчленили Квантунскую армию. Уже в первых боях японцы понесли тяжелые потери. Некогда мощная войсковая группировка рассыпалась как карточный домик под ударами советских войск[279].

    Советские войска продвигались в глубь Северо-Восточной Маньчжурии. Стало ясно, что Маньчжоу-Го вскоре будет захвачено Красной Армией. Для Люшкова оставаться в Дайрене стало небезопасным. Стремительное выступление Советов, паническое бегство Квантунской армии требовали немедленного решения дальнейшей судьбы бывшего чекиста. Руководство 2-го отдела японского Генштаба самоустранилось от решения этой проблемы, свалив все на плечи сотрудников Дайренской военной миссии.

    Такеока Ютака на встрече с начальником штаба обороны Квантунского полуострова Янагите Гендзо обсудил несколько вариантов дальнейшей судьбы Люшкова. Предлагалось три варианта: дать ему возможность самостоятельно бежать из Маньчжурии; убить его; выдать советским властям. Был принят окончательный вариант — ликвидировать нежелательного свидетеля.

    Янагите Гендзо заявил: «Если Люшков откажется от самоубийства, необходимо его ликвидировать». 17 августа 1945 года бывшего чекиста вызвали в здание военной миссии в Дайрене. Вспоминает Такеока Юнака: «Придя… в мой кабинет, который находился на втором этаже, мы около двух часов вели переговоры о том, как поступить с ним (с Люшковым. — Прим. авт.) в связи с тем, что части Красной Армии скоро могут быть в Дайрене… Я имел намерение отравить Люшкова в кабинете, для чего держал при себе в боковом кармане брюк приготовленный в маленьком флакончике яд, 5 граммов цианистого калия в кристаллах… В процессе беседы я предложил чай в стакане, рассчитывая незаметно положить в него яд… Однако Люшков пить чай отказался, заявив, что у него болит желудок… Я стал вести разговор о том, чтобы он покончил жизнь самоубийством, указав на безвыходность создавшегося положения. Но Люшков отказался от самоубийства и опять настоятельно требовал создать ему условия для побега. Я предложил пойти вместе с ним в порт, якобы подыскать подходящее судно, на котором он мог бы уплыть в Китай. Спустившись! со второго этажа, на ступеньках к выходу во двор я быстро зашел вперед и внезапно из имеющегося у меня браунинга выстрелил ему в левую сторону груди. Он упал. Это было примерно в 11 часов 30 минут вечера»[280]

    Дальнейшие события разворачивались в такой последовательности. Такеока Ютака вызвал сотрудников миссии и распорядился отнести труп на задний двор. Когда японцы стали поднимать Люшкова, тот застонал. Оказалось, не убили, а лишь тяжело ранили. Начальник японской миссии распорядился добить раненого. Аримица Кадзуо (начальник разведывательного отделения миссии) выполнил этот приказ («я взял… пистолет и выстрелом в висок убил этого человека насмерть»). Всем сотрудникам миссии Такеока Ютака заявил, что «по приказу генерала Янагите был убит важный преступник, а сам этот факт является государственной тайной»[281].

    По распоряжению начальника штаба обороны Квантунской армии тело Люшкова кремировали. Все необходимые для этой процедуры бумаги были оформлены в местном военном госпитале. Рано утром 20 августа 1945 года солдаты привезли и передали начальнику госпиталя Иосимуре Фумио замотанный в три одеяла труп Люшкова. Спустя несколько часов на свет появился документ, хранившийся в делах Дайренского крематория, который гласил:

    «Причина смерти — смертельное ранение из пистолета в области сердца.

    Кто проводит кремацию: начальник отряда 15 518 Иосимура Фумио.

    Умерший: Ямогучи Тосикадзу.

    Класс кремации: 2-й класс, как военнослужащий, бесплатно.

    Дата кремации: 20 августа 1945 года».

    В тот же день урна с прахом Люшкова — Маратова — Ямогучи была доставлена в военную миссию, а оттуда по распоряжению Такеоки в один из местных буддийских храмов. Так и закончил свой жизненный путь бывший комиссар государственной безопасности 3-го ранга, бывший орденоносец, бывший депутат Верховного Совета СССР и бывший начальник УНКВД Дальневосточного края.

    Со вступлением на территорию Маньчжурии советские органы госбезопасности начали активный поиск Люшкова. Его искали сотрудники армейской контрразведки и оперативных групп НКГБ СССР. Поиски вели по всей территории Маньчжурии: от Хайлара до Порт-Артура.

    Долгое время не было никакой информации о судьбе беглеца. При разборе архивов штаба Квантунской армии оперативники НКГБ нашли альбом с фотографиями Люшкова, фотокопиями его личных документов. Шли допросы руководящих сотрудников японских военных миссий в Северо-Восточном Китае, захваченных чекистами. Вскоре в разыскном деле на Люшкова, утвержденном начальником Управления контрразведки «Смерш» Забайкальского фронта А.А. Вадисом появились конкретные свидетельские показания и официальные документы. Закрыли это дело лишь тогда, когда в нем оказалась процитированная выше бумага из Дайренского крематория. Это поставило окончательную точку в поисках Генриха Самойловича Люшкова.

    Евдокимов и другие

    …Ефим Георгиевич, с тобой
    Ходили в богатырский бой
    Единой грозною семьей
    Твои бессчетные друзья…
    (Сулейман Стальский «Песня о большевике Ефиме Евдокимове»)

    О нем отзывались по-разному… Для бежавшего на Запад бывшего чекиста А. Орлова (Л. Фельдбина), он был «в прошлом заурядный уголовник…вышел из тюрьмы благодаря революции, примкнул к большевистской партии и отличился в Гражданской войне». А далее слышатся нотки плохо скрытой зависти: «несколько лет подряд Сталин брал его с собой в отпуск — не только в качестве телохранителя, но и как приятеля и собутыльника», он «получил от Сталина больше наград, чем любой другой энкавэдист». Михаил Шолохов, тоже знавший нашего героя, отзывался о нем с некоторой экзальтацией: «Он до революции и в революцию экспроприатором был. Деньги отбивал… Анархист! Человек, скажу, храбрейший. Четыре ордена… Он хитер — эта старая хромая лиса! Зубы съел на чекистской работе»[282].

    Все сказанное выше относится к Ефиму Георгиевичу Евдокимову, старому чекисту, члену сталинского ЦК ВКП(б), погибшему в финале «большого террора» и посмертно реабилитированному в хрущевское время.

    Партийная номенклатура 30-х годов относилась с недоверием к профессиональным чекистам, волею Сталина попавшим в их среду. В них видели опасных чужаков, слишком много знавших о закулисной жизни верхов. Лишь два бывших крупных чекиста — Евдокимов и Берия, люди волевые, хитрые, сумели растолкать локтями конкурентов и найти свое «место под солнцем» в сталинском ЦК.

    Ефим Георгиевич Евдокимов родился 20 января 1891 года в городе Копале Копальского уезда Семиреченской области (ныне г. Капал Талды-Курганской области Республики Казахстан)[283]. Родина Ефима — это небольшой уездный городок (собственно само городское поселение и казачья станица при нем), где достопримечательностей всего-то — река Копалка, две церкви, мечеть и ежегодная торговая ярмарка.

    Г Отец Ефима Георгий Савватеевич Евдокимов, бывший курский крестьянин, в середине 70-х годов XIX века был призван в армию. Попал в один из армейских линейных батальонов в Семиречье, прошёл суровую солдатскую школу. Здесь он женился на молодой крестьянке Анастасии Архиповне. После рождения первенца в 1891 году семья Евдокимовых решает покинуть Казахстан. Вскоре Евдокимовы перебираются в Читу. Здесь глава семейства устроился работать рабочим-сцепщиком на Забайкальской железной дороге[284].

    В возрасте восьми лет Ефима отдали учиться в пятиклассное городское училище, которое он окончил как раз в канун революции 1905 года. Работу ему отец нашел поближе к себе, переписчиком вагонов на железнодорожной станции, и его, старого армейского служаку, можно было понять: революционные события докатились до Сибири. Массовые забастовки, митинги, пламенные речи ораторов от разных политических партий — все происходящее подросток впитывал как губка. Отец не сумел уследить за сыном — Ефим записался-таки в одну из формировавшихся в Читинских железнодорожных мастерских боевых дружин.

    А тем временем события в Чите развивались стремительно. В конце 1905 года по городу прокатилась волна захватов оружия. Поначалу дружинники напали на материальный склад при Читинской железной дороге, где хранилось оружие, привезенное с Дальнего Востока. При попытке проникнуть на склад они столкнулись с вооруженной охраной. В перестрелке один из нападавших был смертельно ранен, другим же в суматохе удалось отбить несколько винтовок и скрыться.

    Хотя первая попытка фактически окончилась провалом, неудача не остановила руководителей боевых дружин. Ситуация, сложившаяся в городе, способствовала активности революционеров. Верховная власть в лице военного губернатора Забайкальской области генерал-лейтенанта Холщевникова выказала полную беспомощность в наведении порядка. Постепенно под контроль так называемого исполкома Читинской республики отошли почта и телеграф, революционеры освободили с Атакуйской каторги (близ Читы) большую партию политических заключенных. В городе продолжались массовые захваты оружия и боеприпасов. Вначале пострадал арсенал 3-го резервного железнодорожного батальона. Взамен захваченных 800 винтовок боевики оставили записку: «Захваченное оружие впоследствии будет возвращено». Далее набегам подверглись оружейный склад кондукторской бригады, склад оружия на территории Читинских железнодорожных мастерских. Позднее оружие стали захватывать вагонами: в ночь с 20 на 21 декабря 1905 года был вывезен и разгружен вагон с трехлинейными винтовками, 5 января 1906 года исчезло 13 вагонов с оружием и боеприпасами, а 11 января 1906 года уже 36 вагонов с оружием, привезенным с Дальнего Востока. Всего к середине января 1906 года в руках читинского пролетариата оказалось более 36 тысяч винтовок, 3,6 миллиона патронов, несколько сот револьверов, 800 пириксилиновых шашек, несколько пудов взрывчатых веществ[285].

    Активным участником этих событий был и Ефим Евдокимов. Как он писал в дальнейшем: «События 1905 года так подействовали на молодое сердце и разум, что в 15 лет я смело заявил отцу, человеку консервативному, прошедшему солдатскую муштру, что я революционер, и бесповоротно связал свою судьбу с революцией»[286]. Последующие события показали всю крепость этих связей.

    Для «водворения законного порядка на Забайкальской и Сибирской железных дорогах» (а бунтовали не только Чита, но и Красноярск, Иркутск, Омск и другие города Сибири) со стороны Харбина на запад двинулись войска под командованием генерала Ренненкампфа. Из Центральной России на восток пошли эшелоны с солдатами и офицерами под началом командира 7-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Меллер-Закомельского.

    21 января 1906 года войска генерала Меллер-Закомельского выдвинулись к окраинам Читы. Дружинники исполкома Читинской республики готовились отразить штурм города. Железнодорожные мастерские были заминированы, туда свезли все оружие и боеприпасы, захваченные в октябре — декабре 1905 года. Командир 7-го армейского корпуса выдвинул требование: «Сдать все оружие к 12 часам дня 22 января караулу у моста через речку Читинку. Встать на работы и подчиниться требованиям законных властей. Все взятые с оружием или оказавшие сопротивление после 12 часов 22 января будут беспощадно наказаны». Еще на подступах к городу дружинники вступили в стычки с войсками, солдатами. Эти первые боестолкновения показали всю бессмысленность обороны. Артобстрел железнодорожных мастерских привел бы к взрывам в городе и большому количеству жертв из числа дружинников и мирного населения. 23 января 1906 года Читинский комитет РСДРП распорядился «вооруженного сопротивления не оказывать, а вести лишь подпольную работу и готовиться к грядущим новым революционным боям»[287].

    Ефим Евдокимов оказался в числе тех дружинников, кто пытался остановить продвижение войск. В одном из боев он был тяжело ранен в обе ноги. Товарищи и семья сумели укрыть раненого юношу. Почти полгода Ефим провалялся в железнодорожной больнице, а когда поправился, то выяснилось, что хромота сохранится на всю жизнь. Однако жизнь продолжалась, и нужно было искать подходящую работу. Ему удалось поступить на должность конторщика на станции Чита.

    Одновременно, несмотря на скандал с отцом, Ефим стал посещать партийные собрания читинских эсеров. В июне 1907 года его приняли в ряды этой партии, но уже в феврале 1908 года он был арестован и три месяца отсидел в заключении. Группа эсеров была разгромлена, обратно на работу в контору его не брали как «неблагонадежного», так что пришлось идти в наборщики типографии газеты «Азиатская Русь».

    Арест, тюрьма и увольнение с работы скорее обозлили, но не обескуражили Евдокимова, уже тогда проявилось его упорство и железная воля, умение выходить из любого положения. Работая в типографии, Евдокимов устанавливает контакт с группой максималистов и вступает в их боевую подпольную дружину.

    Как и эсеры, максималисты славились в революционном подполье боевыми методами борьбы с царскими властями — экспроприациями и индивидуальным террором. В силу этого период активной деятельности таких боевых групп был невелик. Читинская группа максималистов, в которую вступил Евдокимов, не являлась исключением, и в феврале 1909 года он вновь был арестован. На этот раз обвинения оказались серьезнее. Евдокимова обвинили в том, что он «вступил в преступное сообщество, именующее себя «Всероссийский железнодорожный союз Читинского района», заведомо… поставившее для себя целью своей деятельности насильственное, путем вооруженной борьбы изменение установленного в России основными законами образа правления»[288].

    Восемнадцатилетнего парня обвиняли в том, что он собирал для Союза денежные средства (путем эксов. — Прим. авт.), составлял отчеты о приходе и расходе этих средств, участвовал в собраниях Союза, составлял о них отчеты, хранил и распространял издававшиеся преступным сообществом прокламации и воззвания. Обыскав квартиру Евдокимова, полицейские изъяли 164 антиправительственные прокламации и устав «Всероссийского железнодорожного союза». Решение суда гласило — Евдокимова Ефима Георгиевича приговорить к четырем годам каторги, заменив их тремя годами тюремного заключения[289].

    Свой срок он отбывал в Верхнеудинском централе. Находясь за решетками тюрьмы, которая всегда была «школой» для молодых заключенных, Евдокимов в третий, но не в последний раз меняет свои политические симпатии и переходит под влияние анархо-синдикалистов. И уже спустя пять месяцев после освобождения из тюрьмы он опять арестовывается по обвинению «в возбуждении против правительства гарнизона на Березовке» (близ Верхнеудинска. — Прим. авт.) и высылается под гласный надзор полиции в город Камышлов Пермской губернии[290].

    В марте 1912 года Евдокимов бежал из-под надзора и перебрался на Дальний Восток. На этот раз он почти целый год находился на воле, переезжая из города в город: Харбин, Владивосток, Иман, Хабаровск, Благовещенск, Чита, — и вместе с анархистами-подпольщиками «принимает участие в ряде террористических актов против руководителей Нерчинской каторги, как член Сибирского летучего отряда ставит типографии и пр.» вплоть до очередного ареста и высылки в Камышлов, откуда опять бежит[291]… Начало Первой мировой войны застало его в Челябинске, где он работал наборщиком в типографии фирмы «Печатное дело». То ли уклоняясь от мобилизации в армию, то ли по причине своей хромоты, в мае 1915 года Евдокимов переезжает из тихого Челябинска в Москву. Здесь он обосновался в Лефортове, работал в профессиональных союзах. Числясь конторщиком «Центросоюза» (Всероссийского Центрального союза потребительских обществ), вместе с лефортовскими анархо-синдикалистами, тесно связанными с большевиками Замоскворечья, организовал 9 января 1917 года антивоенную демонстрацию. После этого политического выступления, «как дезертир и преследуемый», Евдокимов бежал в Баку, работал там счетоводом городской управы.

    Как и для многих «борцов», Февральская революция стала для него полной неожиданностью, чем вызвала некое «головокружение». Иначе трудно объяснить, почему в эти дни «весны русской Свободы», в апреле 1917 года, он вернулся в родную Читу, явился к воинскому начальнику и добровольно вступил рядовым в 12-й Сибирский запасной полк.

    Новобранец с такой богатой революционной биографией не мог долго оставаться незаметным среди солдат, занявшихся «политикой», и вскоре Евдокимова избирают председателем полкового комитета, причем теперь он заявляет о себе как о «беспартийном». Однако то ли солдатская лямка показалась Евдокимову слишком тяжкой, то ли кипучей натуре были уже тесны политические рамки провинциальной Читы, но, уволившись из полка «по болезни», в сентябре 1917 года он опять появился в Москве, в Лефортове.

    О роли Евдокимова во время Октябрьского восстания в Москве известно лишь то, что он состоял членом Ревкома «Центросоюза» и действовал рядовым красногвардейцем в отряде Лефортовского района. В первые недели после переворота судьбы людей менялись в соответствии с принципом «кто был ничем, тот станет всем», и наоборот, — карьеры делались головокружительные, припоминаемые мельчайшие «революционные заслуги» служили пропуском по ступеням новой власти… В этой карьерной суете и столкновении амбиций Евдокимов смог не затеряться, но и не выбился слишком высоко для бывшего анархиста, а ныне беспартийного: в марте 1918 года, по переезде Советского правительства из Петрограда в Москву, он ушел из «Центросоюза» и стал заведующим Распределительным (справочным) отделом Всероссийского Центрального исполнительного комитета[292]. По-видимому, Евдокимов быстро понял, что большевики пришли «всерьез и надолго», и потому вскоре определился со своим политическим будущим. В апреле 1918 года Лефортовский райком РСДРП(б) принял его в ряды партии.

    За восемь месяцев совместной работы председатель ВЦИК Я.М. Свердлов достаточно присмотрелся к своему неглупому и расторопному подчиненному, чтобы решить, в какой области тот принесет максимум пользы новой власти. Евдокимова было решено «выдвигать» по военной линии, и по распоряжению Свердлова его направляют слушателем ускоренного курса Академии Генштаба Красной Армии.

    В Академии Генштаба Евдокимов учился до мая 1919 года, когда приказом Реввоенсовета его перевели в распоряжение Регистрационного отдела (военная разведка) Красной Армии. Это назначение было связано с намерением использовать Евдокимова для организации диверсионно-террористической деятельности в тылу армий адмирала Колчака в Сибири и на Дальнем Востоке, благо тот хорошо знал тамошние условия подпольной работы. Кстати, к аналогичной миссии готовился небезызвестный эсер Я.Г. Блюмкин, готовый «искупить кровью» свое участие в убийстве германского посла Мирбаха. Но наступление советского Восточного фронта развивалось столь успешно, что проведение этих секретных операций посчитали излишним. Так, в июне 1919 года Евдокимов был направлен в ведомство Ф.Э. Дзержинского и был назначен начальником Особого отдела Московской ЧК.

    Месяцем позже в Особый отдел МЧК пришел двадцатилетний недоучившийся семинарист и большевик с мая 1918 года Михаил Петрович Фриновский. До середины 1916 года он служил вольноопределяющимся и унтер-офицером в драгунском полку, затем дезертировал, скрываясь, связался с анархистами. В марте 1917 года Фриновский с группой анархистов спровоцировал беспорядки в запасных частях 30-й бригады, дислоцировавшейся в Пензе. Начальник бригады генерал-майор Бем попытался навести порядок, но эта попытка закончилась зверским убийством офицера. В «убийстве на политической почве» участвовал и 18-летний Фриновский. Оказавшийся свидетелем гибели генерал-майора, полковник Ведюков сошел с ума[293].

    Позже порядок в Пензенском гарнизоне все же удалось восстановить, участники убийства были объявлены в розыск. Скрываясь от властей, Фриновский переехал в многолюдную Москву, где устроился счетоводом-бухгалтером в один из военных госпиталей. В октябре 1917 года он уже командовал группой красногвардейцев Хамовнического района, был ранен при штурме Кремля, лечился в Лефортовском госпитале. На работу в МЧК он был переброшен с профсоюзной работы и стал начальником Активной (оперативной) части Особого отдела.

    Среди сотрудников Евдокимова оказалась и Эльза Яковлевна Грундман. Грундман, латышка, член партии с 1906 года, до революции работала токарем на заводах Петрограда и имела за плечами «два с половиной года тюремного заключения, затем находилась под надзором полиции». В МЧК она руководила Информационной частью Особого отдела.

    Еще одним выходцем из Латвии оказался Леонид Михайлович Заковский (Генрих Эрнестович Штубис), один из первых чекистов Дзержинского. В Особый отдел МЧК он был направлен в феврале 1919 года в качестве начальника Осведомительного отделения. Еще два сотрудника прибыли к Евдокимову ближе к осени 1919 года, когда из-за наступления Деникина началась эвакуация советских учреждений из Украины и южных губерний России. Первый из них, Федор Тимофеевич Фомин, рабочий-текстильщик и участник империалистической войны, начинал службу новой власти комиссаром и начальником разведки Штаба Наркомвоена Украины, затем руководил Особыми отделами 1-й и 3-й Украинских, 14-й и 12-й советских армий. В Москве у Евдокимова он стал инспектором — организатором Особого отдела[294]. Другим из «эвакуированных» был Прокофий Семенович Долгопятов, кровельщик с Кубани, выслуживший на Турецком и Германском фронтах чин вахмистра в 17-м Нижегородском драгунском полку. В октябре 1917 года он вступил в партию большевиков, командовал партизанским отрядом на Северном Кавказе. В августе 1919 года, будучи председателем Ново-Оскольской уездной ЧК, он был откомандирован в Москву, где Евдокимов назначил его комендантом Особого отдела МЧК[295]. В МЧК обосновался и бывший член партии анархистов-синдикалистов Константин Ильич Зонов. Пришедший в МЧК из ЧК 3-й армии, он вначале работал заместителем начальника Особого отдела, а затем стал заместителем начальника Секретно-оперативного отдела.

    Евдокимов сумел найти подход к каждому из своих новых сотрудников, наладить с ними товарищеские и доверительные отношения. Большой жизненный опыт, знание людей, проницательность и твердая воля позволили ему сплотить чекистов, быстро сделать Особый отдел вполне дееспособным органом, что подтвердилось в самое ближайшее время.

    Первым крупным делом, в котором участвовали Евдокимов и его чекисты, стала ликвидация так называемой Добровольческой армии Московского района и московского филиала «Национального центра», готовивших при подходе Деникина восстание в Москве. Евдокимов, Фриновский, Грундман лично руководили разоружением и арестами заговорщиков в Школе маскировки, Стрелковой школе, Высшей артиллерийской школе, органах Всеобуча и т. д.

    Ф.Т. Фомин в своих «Записках старого чекиста» вспоминал о финале этой операции: «…я увидел из окна Особого отдела ВЧК, как по Лубянской площади чекисты провели несколько сот белогвардейцев — главные силы штаба «Добровольческой» армий Московского района. Этот отряд должен был начать наступление на Москву в самое ближайшее время. Ожидали только сигнала… В этой операции выдающуюся роль сыграл начальник Особого отдела Московской чрезвычайной комиссии Ефим Георгиевич Евдокимов»[296].

    Следующий удар, словно по иронии судьбы, Евдокимов нанес по своим недавним товарищам, анархистам. 25 сентября 1919 года в помещении МК РКП(б) прогремел взрыв, частично разрушивший здание, убивший 12 и ранивший 55 человек из московского партийного актива. Ответственность за это преступление взял на себя некий «Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан». В листовке комитет сообщал, что это акция возмездия большевикам за расстрел в Харькове нескольких махновцев. Московская ЧК довольно быстро вышла на след анархистского подполья, и уже в ночь на 5 ноября чекисты Особого отдела штурмовали штаб-квартиру анархистов в подмосковном Краскове. После двухчасовой перестрелки анархисты предпочли смерть сдаче и взорвали себя[297].

    Но были в производстве Евдокимова и его «команды» дела иного плана. 20 ноября 1919 года в распоряжение Особого отдела МЧК поступили данные, нто белая контрразведка поддерживает контакты с неким Константином Циолковским, проживающим в Калуге. Тот был якобы связан с ячейками антисоветского подполья в Калуге и Москве, и от него в деникинскую контрразведку в Киеве поступают «полные и точные сведения о положении дел на фронте и в красных воинских частях». Секретные материалы Циолковский передает через курьеров, пробиравшихся к нему через линию фронта[298].

    Предварительно собранная информация о самом «резиденте» создавала совершенно противоположное мнение. Преподаватель гимназии, занимающийся наукой, старый и больной человек, в 1918 году он даже состоял членом Социалистической академии общественных наук, но был выведен из состава по причине своих идеалистических взглядов. Как-то не вязалась фигура этого немощного и полуглухого старика с ролью деникинского разведчика, как об этом информировала чекистская агентура в Киеве. Было принято решение провести оперативную проверку с целью выявления политической «физиономии» Константина Эдуардовича.

    Под видом белогвардейского курьера в Калугу был направлен чекистский разведчик. На заявление «курьера», что он прибыл из Киева в надежде получить секретные данные о частях Красной Армии, Циолковский выказал полное недоумение. Он признавал, что Федорова (якобы «куратора» Циолковского в белой контрразведке), от которого и прибыл «курьер», он хорошо знает, так как вел с ним переписку, но… по вопросам дирижаблестроения.

    Несмотря на то что оперативная проверка не дала положительных результатов, в ОО МЧК приняли решение арестовать Циолковского. 19 ноября 1919 года он был доставлен в Москву. Предъявленные обвинения Циолковский полностью отрицал, заявляя, что «виновным себя в чем-либо по отношению каких-либо антисоветских действий не признаю». Не имея веских доказательств его вины, Циолковского должны были отпустить на свободу. Но следователь ОО МЧК вынес совершенно иное решение: так как Циолковский является человеком «твердо в душе скрывающим организацию СВР («Союз возрождения Родины». — Прим. авт.) и подобные организации», выслать в концентрационный лагерь на один год «без привлечения к принудительным работам ввиду старости и слабого здоровья»[299].

    Заключение требовалось утвердить у Евдокимова. Начальник Особого отдела ранее лично допрашивал Циолковского и, вероятно, вынес свое мнение о полной несостоятельности и надуманности выдвинутых обвинений да и политической безопасности (если не сказать беспомощности) этого странноватого арестанта. 1 декабря 1919 года Евдокимов озвучил окончательное решение в отношении Циолковского: «Освободить, и дело прекратить». Вскоре он покинул тюремную камеру Московской ЧК. Впоследствии в одном из своих писем ученый так отзовется о Евдокимове: «Заведующий Чрезвычайкой очень мне понравился, потому отнесся ко мне без предубеждений и внимательно»[300].

    В конце 1919 года в связи с начавшимся освобождением Украины Москва перебросила туда крупную группу чекистов, которые должны были составить ядро образующихся фронтовых и территориальных органов ЧК. Бывший начальник Следственного отдела и зампред МЧК В.Н. Манцев был назначен начальником Особого отдела Южного фронта и Управления ЧК и Особых отделов Украины. Естественно, что штат сотрудников он предпочитал подбирать из людей, проверенных на прежней работе, в данном случае — из сотрудников МЧК. Поэтому своим помощником по Центральному управлению ЧК Украины и начальником Секретно-оперативной части Особого отдела Южного фронта Манцев предпочел видеть Евдокимова. Тот в свою очередь взял с собой на Украину М.П. Фриновского, Э.Я. Грундман, Ф.Т. Фомина, П.С. Долгопятова, Л.М. Заковского, К.И. Зонова, П.И. Магничкина и других.

    Интересный факт: сменивший Евдокимова Т.П. Самсонов-Бабий так же, как его предшественник, имел богатую на события биографию. В ней было и членство в партии анархистов-коммунистов, и «тюремные университеты». Как и Евдокимов, он «состоял в тайном сообществе» — в боевой группе анархистов-коммунистов, действовавшей в 1905–1907 гг. в Хотине и Каменец-Подольском. Эта группа (по другим документам летучий отряд) имела грозное название «Разрушай и созидай». В декабре 1907 года Фома (партийный псевдоним Самсонова) был арестован и в мае 1909 года по приговору Одесской судебной палаты «за покушение на экспроприацию лишен всех прав состояния» и сослан на вечное поселение в Иркутскую губернию[301]. В дальнейшем будет побег из знаменитого поселка золотопромышленников Бодайбо, нелегальный выезд в Англию. Оказавшись в Ливерпуле, Самсонов примкнул там к группе русских анархистов-коммунистов. Пришлось ему посидеть и в местной тюрьме: за антивоенную агитацию в 1917 году он был осужден на шесть месяцев каторжных работ[302]. На родину будущий чекист вернулся лишь в начале лета 1917 года.

    Прибыв на Украину, Евдокимов с головой окунулся в гущу местных проблем. Будучи заместителем начальника Особого отдела Южного, а затем Юго-Западного фронтов, Евдокимов довольно близко познакомился и даже сдружился с К.Е. Ворошиловым, С.М. Буденным, А.И. Егоровым и с тогда еще мало известным членом РВС фронта И.В. Сталиным.

    О характере деятельности Евдокимова и его чекистов тех дней можно узнать из автобиографии Э.Я. Грундман, в то время начальника информации и административной части Особого отдела Южного и Юго-Западного фронтов. Тогда она «…выезжала в Донбасс для разработки и ликвидации деникинской организации по затоплению шахт. Во время производства арестов на одном из рудников несколькими участниками организации во главе с одним из инженеров и несколькими укрывшимися офицерами было оказано вооруженное сопротивление; в результате арестовано активных участников организации — 36;…руководила разработкой и операцией по ликвидации петлюровской организации в школе червонных старшин, цель которой был переход и сдача неприятелю курсантской бригады. Во время разоружения с отрядом сотрудников было оказано сопротивление, арестовано активных участников — 38 человек;…участвовала в ликвидации дела ЧУСОСНАБАРМА — продажи имущества армии, как то: орудий, пулеметов, подков, соли и т. д. — махновцам. Арестовано 8 человек;…с тремя сотрудниками произвела арест махновской организации в 1-м запасном полку. Арест производился во время восстания полка. Цель махновцев была: устроить восстание всех запасных частей гарнизона и перейти на сторону Махно. Арестовано 18 человек;…произведена операция ареста, при помощи двух уполномоченных махновская организация на бронепоезде, которая, арестовав комиссара поезда, хотела передать поезд Махно. Арестовано 12 человек во главе с командиром поезда…»[303]. Приблизительно в те же месяцы фронтовая судьба свела с Евдокимовым еще двух чекистов — С.С. Дукельского и Н.Г. Николаева-Журида.

    Семен Семенович Дукельский (не без иронии изображенный в «Устных рассказах» кинорежиссера М.И. Ромма) родился на Украине и происходил из семьи пекаря. С 1906 года он служил тапером в кинотеатрах ряда городов Южной Украины, а затем перебрался в Петроград, был призван в музыкантскую команду Московского полка, где в марте 1917 года примкнул к большевикам. После июльских событий в Петрограде он бежал в Финляндию, участвовал в борьбе финской Красной гвардии. По возвращении в Советскую Россию какое-то время работал в Военном отделе издательства ВЦИКа, а в 1919 году был направлен на Украину. Здесь как уполномоченный Совета обороны УССР Дукельский находился в районе Николаева и Херсона, был ранен, скрывался, действовал в Одесском подполье. В начале 1920 года он был откомандирован к Евдокимову секретарем Особого отдела и вскоре, перейдя на оперативную работу, стал его заместителем[304].

    Николай Галактионович Николаев-Журид родился в 1897 году в Конотопе Черниговской губернии в семье мещан. Среди чекистов Евдокимова он выделялся уровнем образования: окончил гимназию и два курса юридического факультета Киевского университета. В 1917 году он прошел курс Одесской школы прапорщиков, но на фронт не попал, а оказался командиром взвода запасного полка в Москве. Сторонясь революционных событий, ненадолго вернулся на родину, но в марте 1918 года приехал в Москву, поступил на службу в Регистрод (военная разведка). В 1920 году Николаев-Журид работал уже в Особом отделе 12-й армии, где был замечен и приближен Евдокимовым[305]. В лице недоучившегося студента-юриста Евдокимов на долгие годы приобрел самого талантливого контрразведчика.

    Гражданская война подходила к концу, и ее последнюю мрачную страницу перевернул Евдокимов, как начальник Крымской ударной группы. Речь идет об «очистке» Крымского полуострова от оставшихся после ухода Врангеля бывших офицеров и белых беженцев. Последовательность и атмосфера тех событий довольно хорошо известны, и мы остановимся только на итогах «бухгалтерии террора», как их изложил С.С. Дукельский: «Предпринятой экспедицией под руководством тов. Евдокимова в Крыму был очищен Крымский полуостров от оставшихся врангелевцев, и в результате были расстреляны до 12 тысяч человек, из коих до 30 У губернаторов, больше 150 генералов, больше 300 полковников, несколько сот контрразведчиков-шпионов, в результате предотвращена была возможность появления в Крыму белых банд…»[306].

    С.С. Дукельскому вторят и члены Крымского областного комитета РКП(б) — Р.С. Самойлова, Бела Кун, Д.И. Ульянов. Вот небольшая цитата из обзора деятельности Крымского обкома партии: «Решительная борьба с контрреволюцией была проведена Особым отделом… было произведено изъятие служивших в войсках офицеров и солдат. Большое количество врангелевцев и буржуазии было расстреляно, например, в Севастополе из задержанных при облаве 6000 человек, отпущено 700 человек, расстреляно 2000, остальные находятся в концлагерях»[307]. Представители новых крымских властей, признавая операцию «чисто профилактической», тем не менее отмечали: «Эта мера имела свои хорошие стороны в том, что заставила вздрогнуть все антисоветские элементы и очистить от таковых Крым, и плохие — в том, что погибло много специалистов, которые могли бы быть использованы во время хозяйственной работы Республики»[308].

    Теперь, когда судьба открытой контрреволюции была решена, в апреле 1921 года в Харькове была официально образована Всеукраинская чрезвычайная комиссия (ВУЧК), председателем которой стал В.Н. Манцев. Зампредом ВУЧК был назначен местный уроженец В.А. Балицкий, Евдокимов возглавил Секретно-оперативную часть (СОЧ) и Особый отдел ВУЧК. На новом месте работы он сумел сохранить при себе почти весь прежний штат сотрудников: заместители по Особому отделу — М.П. Фриновский и С.С. Дукельский, начальник Осведомительного отделения — Э.Я. Грундман, начальник Военного подотдела — Н.Г. Николаев-Журид, особоуполномоченный Коллегии ВУЧК — П.С. Долгопятов, помощник начальника ИНО — П.И. Магничкин, член Коллегии ВУЧК — К.И. Зонов и т. д. Даже начальники Особого отдела Крымской ЧК Ф.Т. Фомин и Подольской губЧК Л.М. Заковский — вполне находились в поле зрения Евдокимова.

    В новых условиях (политика нэпа) менялись и методы работы чрезвычайных органов, они переходили от практики массовых операций «красного террора» к более тонким оперативным решениям, тщательной агентурной работе, более уместным в условиях мирного строительства.

    В то же время руководство ВУЧК ясно видело те опасности, которые подстерегали чекистов в этих новых условиях работы. Уже в приказе № 2 от 15 января 1921 года за подписью Манцева и Евдокимова отмечалось, что «…за последнее время наблюдается, что в борьбе с контрреволюционными, спекулятивными и прочими организациями применяется метод вдохновения или введения в эти организации своих агентов в целях освещения и установления деяний, как отдельных лиц, так и всей организации… Мо зачастую агенты из роли пассивной, наблюдательной, пресекающей преступления, переходят к активным действиям, занимаясь созданием организации, спайкой отдельных лиц организации и подчас подталкивая пассивный и антисоветский элемент и обывателя на активную работу… Предупреждаю, что этот метод — метод «провокации» — для вас, революционеров, неприемлем и недопустим. Погоня за открытием организаций, раздувания дел или создание организации хотя бы с целью открытия подозреваемого заговора — преступны, ибо подобного рода деятельность ведет к определенному вырождению наших революционных органов чрезвычайной борьбы в старые охранные, жандармские, сыскные отделения… Горе тому чекисту, особисту, который встанет на этот путь — путь провокаций, а с ним — путь карьеризма… Мы должны быть бдительны, изворотливы и решительны в нашей работе, но в то же время объективны, осторожны…»[309].

    К сожалению, как показала история, практика не всегда соответствует высоким принципам, провозглашенным в теории…

    В июле 1921 года Евдокимов по сумме революционных заслуг — «за активное участие в борьбе с Махно и бандами на Украине, участие в раскрытии заговора «Национального центра, раскрытие организации петлюровского правительства на Украине и Савинковской организации» — был награжден первым орденом Красного Знамени.

    1921–1922 гг. для ВУЧК-ГПУ Украины помимо ликвидации политического и уголовного бандитизма были связаны и с разгромом польских шпионских организаций — так называемых пляцувок — опорных пунктов польской военной разведки. Последняя сумела организовать на Украине целую сеть «контрреволюционных организаций», представляющих собой «сплоченный, хорошо снабженный техническими средствами аппарат, сильно законспирированный и имеющий надежный, хотя и немногочисленный штат сотрудников». Оперативная работа поляков была в значительной степени облегчена прибывшими на Украину оптационными и репарационными миссиями (часто выступающими в роли «легальных» резидентур). Противник вел свою негласную работу по всем правилам разведывательной деятельности (организация резидентур, посылка маршрутных агентов с заданиями разведывательного и контрразведывательного характера и т. д.), всемерно стремясь проникнуть в польские колонии на Украине.

    Борьба с «польской контрреволюцией» требовала от Евдокимова и его команды максимума усилий и энергии. В 1921–1922 гг. чекистами было ликвидировано несколько крупных польских шпионских организаций. Разгрому подверглась и Уманская организация во главе с «комендантом» Галиной Ягодзинской. Она, служа в комиссии по ликвидации военного имущества Уманского района, сумела привлечь к работе на польскую разведку землемера Киевского губземотдела А.А. Лютовского, диспетчера железнодорожной станции Умань А.А. Сосновского, а также сотрудницу губернского земотдела С.И. Бардецкую и учительницу музыки М.И. Глинчак. Вербовку самой Ягодзинской провел представитель польской комиссии поручик Жайковский. В дальнейшем Уманскую резидентуру курировали помощники Жайковского — Помен-Порембовский и Ярошинский (представители отдела разведки и контрразведки при 6-й польской армии)[310]. В Умани польские разведчики вели сбор сведений о составе штаба 14-й армии, численности и боеготовности кавдивизии Г.И. Котовского, курсирующих в этом районе бронепоездах РККА. Ягодзинская на основе собранных материалов составляла секретные сводки военно-политического характера, шифровала их и курьерской связью переправляла в разведотдел 6-й польской армии. С мая по август 1921 года ею было направлено пять подробнейших сводок о состоянии и численности советских войск, деятель; ности местных органов НК, передвижении воинских эшелонов и бронепоездов. Последнюю шестую сводку курьеры (Сосновский и Лютковский) доставить не смогли, они были расконспирированы и арестованы чекистами. На допросах курьеры стали давать подробные показания о деятельности команды Ягодзинской. 2 сентября 1921 года была арестована сама «комендант» резидентуры, а затем и ее ближайшие помощники.

    3 ноября 1922 года Военная коллегия Верховного революционного трибунала РСФСР рассмотрела уголовное дело «Уманской польской шпионской организации». Перед судом предстало девять человек, в том числе шесть женщин. В процессе судебных заседаний и чекистам, и судьям Военной коллегии пришлось в очередной раз убедиться, что польская разведка «при организации шпионажа стремится набирать шпионов из среды людей бескорыстных, идейных». Главная обвиняемая «комендант» Ягодзинская заявила, что «сама предложила свои услуги по организации шпионской работы и является простым солдатом, исполняющим все приказы и задания, исходящие от польских офицеров… выполняла эти задания не рассуждая, помышляя только об интересах Отчизны»[311]. Об этом же «прямо и неуклончиво» заявили и другие подсудимые.

    Ягодзинская, Глинчак, Лютковский и Сосновский были приговорены к смертной казни — расстрелу. Бардецкая (учитывая ее молодость и то, что она попала под влияние Ягодзинской) получила десять лет исправительных лагерей. Еще одна участница (В.К. Сосновская) была осуждена на два года лишения свободы с зачетом предварительного заключения. Позднее судьи вообще освободили Сосновскую от отбытия наказания, так как она «вступила в организацию не по собственной инициативе, активной шпионской деятельности не вела, а только приняла от кассирши Бардецкой на хранение денежный отчет». Остальные обвиняемые по этому делу были оправданы и освобождены прямо в зале суда[312].

    В июне 1922 года Евдокимов и его чекисты переехали из столичного Харькова в Киев. Причиной тому послужило новое назначение Ефима Георгиевича — полномочным представителем (ПП) ГПУ УССР на Правобережной Украине. Полпредство на Правобережье было создано для непосредственного руководства и координации чекистской деятельности в шести губерниях — Киевской, Волынской, Подольской, Одесской, Николаевской и Черниговской. На органы полпредства было возложено ведение закордонной разведки в пятидесятиверстной полосе, прилегающей к границе с Польшей и Румынией, ведение всей оперативной работы органов ГПУ на Правобережье, административный контроль над их деятельностью, инспектирование, ревизия, переброска и смещение личного состава[313]. Таким образом, Евдокимов, впервые возглавивший территориальные органы ВЧК-ГПУ, становился чем-то вроде чекистского наместника Правобережья с огромными правами.

    Основными противниками чекистов на Правобережье являлись политический бандитизм и повстанчество, подпитываемые из-за рубежа петлюровскими и прочими националистическими силами, действующими в контакте с зарубежными спецслужбами. Основной базой для проявлений политического бандитизма и повстанчества служило кулачество, причем, как отмечали документы ГПУ УССР, если на Левобережье Днепра оно становилось «безучастным, нейтральным зрителем происходившей борьбы», то на Правобережье «кулачество, находясь под влиянием петлюровщины, сочувственно относясь к политбандитизму, поддерживает последний, и тем усложняет и затягивает борьбу с ним»[314].

    Анализируя положение дел на Украине, чекисты и военные выявили ряд обстоятельств, способствующих росту политического и уголовного бандитизма в республике (в том числе и на Правобережье). В Киеве и Харькове полагали, что частая смена режимов в регионе окончательно деморализовала крестьянство, подорвала у него доверие к прочности какой-либо власти, а также способствовала «массовой «закачке» оружия в руки деревни». Наложило свой отпечаток «вековое угнетение Украины великодержавным шовинизмом», а также «эксплуатация купцом-евреем украинского селянства». Отсюда, по мнению властей, и произрастали «национальная ненависть к «москалям» и антисемитизм многих украинских повстанческих отрядов. Одновременно указывался еще ряд моментов, способствующих росту бандитизма: а) слабость и неслаженность советского низового аппарата; б) злоупотребления агентов советской власти, особенно в земельной и национальной политике; в) «русопятство» отдельных представителей советской власти.

    Тактика бандитско-повстанческих отрядов была простой: уклонение от прямых столкновений с частями Красной Армии и отрядами ГПУ, нападение на небольшие воинские части и гарнизоны, ввод своих агентов в «толщу Красной Армии с целью ее разложения», попытки проникновения в местные органы власти.

    Командующий войсками внутренней службы Украины и помощник командующего войсками Украины и Крыма Р.П. Эйдеман отмечал: «Стоит только внимательно присмотреться к бандитскому движению… чтобы убедиться, что… имеются целые районы и целые уезды, являющиеся очагами бандитизма, а в уездах такие же «черные» волости». В этих бандитских районах фактически отсутствовала Советская власть. Находящиеся там ревкомы и советы существовали номинально и находились под полным контролем того или иного атамана, или целых подпольных антисоветских организаций. Местное население не выполняло никаких государственных обязанностей и нарядов, и «…беспрерывно питая банды оружием и живой силой», фактически являлось «…громадным интендантством атаманов и подпольных повстанческих организаций»[315]. Как правило, атаманы бандитских и повстанческих отрядов редко, даже в случае серьезной опасности, покидали эти районы базирования, предпочитая укрываться в своем районе, не удаляясь от него.

    Кроме внутренней опоры у украинского повстанческо-бандитского движения имелась и внешняя поддержка. Главным образом, это украинские эмигрантские организации, поставляющие на Украину не только вождей и организаторов, но и столь необходимые материальные средства — деньги и оружие.

    Евдокимов выдвинул главный лозунг «Разгромить политический и уголовный бандитизм». Новым руководством ПП предлагался ряд конкретных мер, среди них — активное агентурное изучение взаимоотношений и оперативных связей отдельных повстанческих отрядов с их базами, сбор данных о том, какие отряды, каким именно населенным пунктом пополняются, затем в дело вступали войска, которые, оккупировав «эти бандитские гнезда», вместе с оперотрядами ЧК-ГПУ ликвидировали очаги политического и уголовного бандитизма.

    Учитывая местные условия, Евдокимов, Фриновский, Николаев-Журид разработали и внедрили активные формы борьбы с политическим и уголовным бандитизмом. В их числе — «…развитие активной агентуры вокруг банд и подполий и введение ее в таковые, с целью выявления, разложения и выполнения террористических актов по отношению к главарям и наиболее видным деятелям, устранение которых может послужить стимулом к уничтожению банды, открытая борьба с бандитизмом при посредстве вооруженных сил, под непосредственным руководством работников ГПУ, дающих определенные задания военному командованию»[316]. Нто касается последнего пункта, то в ноябре 1922 года Евдокимов стал одновременно командующим войсками ГПУ Правобережной Украины и начальником Киевского губотдела ГПУ. Под жестким контролем полпреда оказалось и положение на госгранице. Евдокимов вошел в состав специальной пограничной комиссии, решавшей вопросы усиления охраны государственной границы.

    Примером успешной чекистской операции на Правобережье может служить ликвидация так называемых холодноярских атаманов. Под руководством этих атаманов находилось несколько сот хорошо вооруженных повстанцев.

    Начиналась эта оперативная разработка так: в апреле 1921 года чекистами был завербован (по другим данным, сам предложил свои услуги) бывший петлюровский «полковник Генерального штаба», в прошлом военный комендант Елизаветграда (ныне г. Кировоград) Петр Трохименко (в некоторых архивных материалах Трофименко). Он был арестован чекистами, когда пробирался из Польши в Холодный Яр. В свое время Трохименко был членом Военного комитета Центральной рады и работником штаба армии Украинской народной республики, а потому пользовался авторитетом среди членов петлюровского движения[317].

    В специальном сообщении Секретному отделу ВУЧК о своей поездке в Елизаветград Трохименко выдвинул ряд предложений по ликвидации холодноярских повстанческих отрядов и связанного с ними елизаветградского петлюровского подполья. Он же и предложил себя в роли головной фигуры в намечаемой чекистской операции, так как был популярен в Елизаветграде и в ближайших уездах. Предложения агента были рассмотрены и приняты. Трохименко, получив оперативный псевдоним «Гамалия», вместе с сотрудниками ПП ГПУ по Правобережной Украине приступил к созданию легендированной антисоветской организации под названием «Черноморская повстанческая организация» (по другим источникам, «Черноморская повстанческая группа»). Начальником штаба стал арестованный вместе с Трохименко сотник Терещенко (оперативный псевдоним сотник Завирюха), также заагентуренный в чекистскую сеть.

    Эта фиктивная антисоветская группа должна была объединить и взять под чекистский контроль все повстанческие отряды и ячейки петлюровского подполья в Киевской, Херсонской, Полтавской и Екатеринославской губерниях. Уже 22 июня 1922 года Евдокимов сообщал председателю ГПУ Манцеву: «Мы имеем солидную возможность провести глубинную разработку по выявлению и объединению (фактически под нашим руководством) ряда ячеек и банд для ликвидации таковых… Данные, которыми мы располагаем в деле — с одной стороны, с другой — безусловный авторитет нашего секретного сотрудника (имеется в виду Трохименко. — Прим. авт.) дают нам шансы на успех разработки»[318].

    Операция должна пройти три основных этапа: а) агентура ГПУ должны войти в контакт с повстанцами; б) нейтрализовать активные действия отрядов повстанцев; в) заманить в западню и арестовать главных холодноярских атаманов. По этому плану и начали действовать агенты. «Гамалия», «Завирюха» вошли в контакт с руководством настоящих повстанческих отрядов, сумели убедить их в реальности существования «Черноморской повстанческой организации». Далее чекисты через свою агентуру внушили атаманам Холодного Яра мысль о том, что их отряды должны копить силы для организации всенародного восстания. Тем самым была нейтрализована практически вся боевая деятельность холодноярских повстанческих отрядов. Так, Трохименко как «командующий» отрядами запретил атаману Завгороднему совершать налеты на поезда в районе станций Фундуклеевка и Цыбулево.

    Вскоре Евдокимовым было дано распоряжение «организовать захват основных командных кадров холодноярских бандитских отрядов». Организация задержания руководителей банд была начата в августе 1922 года. К тому времени «командующий» Трохименко произвел отдельные кадровые перестановки в «группировке», так, атаман Завгородний стал командиром 1-й конной Холодноярской дивизии, атаман Зализняк — командиром 1-го конного полка этой же дивизии и начальником дивизиона бронепоездов, атаман Скляр — командиром 2-го полка, атаман Гупало — командиром 3-го полка[319].

    По распоряжению «командующего» все вновь назначенные командиры обязаны были прибыть на «съезд» «Черноморской повстанческой организации» для решения вопроса о начале Всеукраинского вооруженного восстания. 28 сентября 1922 года близ местечка Звенигородка Киевской губернии (ныне г. Звенигородка Черкасской области) состоялась встреча с атаманами И.З. Завгородним, М.Ф. Зализняком (в русской транскрипции Железняком), Д.М. Гупало, Ткаченко и другими. Едва главари отрядов явились «на совет», как были арестованы чекистами, скрывавшимися под личиной повстанцев.

    Но на этом чекистская комбинация не закончилась. Из-под ареста якобы удалось сбежать сотнику «Завирюхе», он сумел собрать под свое крыло небольшой повстанческий отряд, продолжая тем самым собирать оперативную информацию об оставшихся на территории Черного леса и Холодного Яра повстанцах. Командиры оперирующих в этом районе военных и чекистских отрядов «под большим секретом» были проинформированы, что «банда Завирюхи есть банда фиктивная, состоящая из красных и действует под видом банды для окончательного вылавливания рассеявшихся одиночных бандитов, оставшихся от банды Завгороднего и других банд»[320].

    2 февраля 1923 года Завгородний и еще семь руководителей повстанческих отрядов предстали перед судом чрезвычайной сессии Киевского революционного губернского трибунала (КРГТ). Все атаманы, кроме одного (Мушкета), были приговорены к высшей мере наказания, а Мушкет получил десять лет лишения свободы.

    Еще одним крупным успехом Евдокимова и его «команды» стал арест петлюровского генерал-хорунжего Ю.И. Тютюнника. Этот петлюровский генерал в 1920–1922 гг. совершил серию рейдов на территорию Украины, призывая местное население к борьбе против советской власти. После разгрома он вернулся в Польшу и приступил к формированию антисоветских отрядов, состоящих из бывших солдат и офицеров петлюровской армии. Тютюнник пытался объединить действия всех сил украинской эмиграции, направленных против Совдепии на Украине. Он установил контакты с «Украинской военной организацией» под началом полковника Е. Коновальца, начал активно сотрудничать с руководством 2-го отдела Польского Главштаба.

    В аппарате ПП ГПУ была задумана операция по изъятию Тютюнника. Чекисты вновь умело использовали агентуру — завербованных из числа бывших петлюровцев. Одну из ведущих ролей в захвате Тютюнника сыграл сексот «Гордиенко» (или сотник Гриць Попов), он же Георгий Львович Заярный, воевавший в войсках Петлюры с 1919 года. На 1922 год он занимал пост заместителя начальника оперативного отдела Партизанско-повстанческого штаба (ППШ) УНР. Сотник Попов прибыл на территорию Советской Украины как представитель ППШ под руководством Тютюнника, но был схвачен чекистами и перевербован. В воспоминаниях украинских эмигрантов сохранилось описание этого петлюровского эмиссара: «Роста низкого, лицо надутое, недовольное, глаза серые, полный, хромает на правую ногу, бритый, лет 25…». Заярный и еще один участник петлюровского движения (подполковник разгромленной чекистами в 1922 году т. н. «Волынской армии») Н.В. Осадчий были направлены в Польшу к Тютюннику уже в качестве эмиссаров антисоветской организации на Украине — т. н. «Высшей военной рады» (ВВР), легендированной чекистами[321].

    В мае 1922 года агенты ГПУ в Польше встретились с Тютюнником. В результате переговоров он дал согласие войти в руководство «Высшей военной рады», в т. н. «Совет трех». Его привлекла перспектива организации «всеобщего вооруженного восстания» на Украине с использованием сил «ВВР». Помимо Осадчего и Заярного в эту оперативную комбинацию были вовлечены и другие агенты ГПУ — Дуткевич, Беспалов, Гаврильченко, Стахов.

    Вся операция была разработана и осуществлена начальником Контрразведывательного (КРО) ПП Н.Г. Николаевым-Журидом и сотрудниками его отдела — В.М. Курским, К.К. Мукке, Я.М. Вейнштоком, Б.А. Малышевым, Н.И. Антоновым-Грицюком и другими. Николаев-Журид и чекист Н.П. Кучинский (кстати, близкий друг детства Николаева-Журида) даже лично участвовали в переговорах с эмиссаром Тютюнника как представители повстанческого комитета.

    17 июня 1923 года Тютюнник и несколько его помощников перебрались через пограничную реку Днестр. Как только они оказались на советской территории, тут же и произошел их захват. В оперативную группу по аресту генерал-хорунжего вошли Николаев-Журид (руководитель группы), Курский, Кучинский, Малышев, Мукке и Антонов-Грицюк. После ареста в Харьков спешно ушла шифрованная телеграмма об аресте Тютюнника: «Тютюн и чай куплены выгодно»[322].

    Оказавшись в тюремной камере, Тютюнник вскоре отказался от роли организатора и руководителя борьбы с советской властью. В дальнейшем он использовался органами ГПУ в серии активных мероприятий по разложению украинских эмигрантских кругов и компрометации Петлюры[323]. Арест генерал-хорунжего фактически сорвал начавшееся объединение ультраправых группировок в украинском эмигрантском движении.

    В 1922–1923 гг. Евдокимов и его сотрудники провели серию успешных операций по ликвидации политического и уголовного бандитизма. Лишь за первое полугодие 1922 года ПП ГПУ УССР по Правобережной Украине было проведено 539 операций против бандформирований. В том числе: «…ликвидировано бандгрупп — 40, ликвидировано подпольных организаций — 29 (арестовано 895 человек), убито атаманов — 53, добровольно явилось атаманов — 6, арестовано атаманов — 69, убито рядовых бандитов — 830, арестовано рядовых бандитов — 2049, добровольно явилось рядовых бандитов — 73»[324].

    К середине 1923 года с политическим и уголовным бандитизмом и польской «контрреволюцией» на Украине в целом было покончено. Отчет ГПУ УССР свидетельствовал, что «производство массовых операций, выкачка оружия и борьба с бандитизмом по сравнению с 1922 годом сократилась до минимума. В связи с этим значительно сократилась… оперативная и следственная работа… Нашумевшая история со «сдачей» Тютюнника нанесла чрезвычайно чувствительный удар, развенчала старых кумиров… Уже к концу отчетного периода петлюровщина представляла собой аморфную, деморализованную и разрозненную массу». В том же отчете отмечалось и то, что смена политики партии в национальном вопросе и «…твердо взятый курс на украинизацию докатились до широких масс и поставили петлюровщину в затруднительное положение»[325].

    Упомянутая «украинизация» кадров советского и партийного аппаратов коснулась и ГПУ Украины. Правда, в этом нельзя видеть лишь процесс насыщения аппарата госбезопасности сотрудниками, украинцами по национальности. Правильнее будет сказать, что отныне при решении кадровых вопросов приоритет отдавался выходцам с Украины, хорошо знающим местные условия, но не обязательно украинцам по национальности. Возможно, это и стало одной из причин перевода Евдокимова в июне 1923 года на новое место службы. Забегая вперед, добавим, что и председатель ГПУ УССР В.Н. Манцев был отозван в Москву в сентябре того же года.

    Реальной можно считать и еще одну причину отъезда Евдокимова. Полпред ГПУ по Правобережной Украине по праву считался специалистом по ликвидации массового политического и уголовного бандитизма, повстанческого движения. На Украине же такой работы становилось все меньше и меньше. Тем временем в Москве считали, что «в Киеве работа по политпартиям (становившаяся к тому времени основной на Украине. — Прим. авт.) шла плохо». Все серьезные разработки по этой линии были развернуты лишь после отбытия Евдокимова.

    Церемония прощания с Евдокимовым в ГПУ УССР была обставлена торжественно, коллеги как могли «подсластили пилюлю». На общем собрании комячейки и сотрудников ГПУ присутствовало 58 коммунистов и 67 беспартийных. В повестке дня — «Об отъезде тов. Евдокимова из Украины». Сам виновник торжества сидел в президиуме собрания. Зампред ГПУ В.А. Балицкий (через два месяца он его возглавит) в прочувствованной речи отозвался о Евдокимове как о «первом секретчике Федерации, непоколебимом борце за дело пролетарской революции», и под гром аплодисментов вручил ему второй орден Красного Знамени — награду «за энергичную борьбу с бандитизмом на Украине, ликвидацию ряда повстанкомов на Правобережье, и банд, как то: Завгороднего, Железняка, Гупало и польских шпионских организаций».

    В ответном слове Евдокимов выразил свое смущение столь лестными отзывами о себе и заметил, что «…относит их на совместно работавших товарищей, которые, как хорошо организованная машина, главным образом и проделали всю столь колоссальную работу по искоренению контрреволюции бандитизма, он же, являясь только рычагом этой машины, регулировал их работу…»[326]. И здесь назначенный полпредом ГПУ по Юго-Востоку России (Северо-Кавказскому краю) Евдокимов нисколько не кривил душой — он приложил усилия к тому, чтобы все необходимые узлы этой «чекистской машины» забрать с собой. Вместе с ним в Ростов-на-Дону уезжали: М.П. Фриновский, Ф.Т. Фомин, Э.Я. Грундман, П.С. Долгопятов, Н.Г. Николаев-Журид, В.М. Курский, К.К. Мукке, В.О. Гофицкий, Я.М. Вейншток, А.Г. Абулян и многие другие чекисты.

    Северо-Кавказский край раскинулся на огромном пространстве от донских степей до хребта Большого Кавказа и от побережья Каспия до берегов Черного и Азовского морей. В край входили насыщенные оружием Гражданской войны вольнолюбивые казачьи области Дона, Кубани и Терека. Будучи центром белого движения, Юг России притягивал к себе значительные слои «враждебных классов», бежавших сюда и осевших в крупных южных городах — Ростове-на-Дону, Краснодаре, Владикавказе, Новороссийске, Пятигорске, Ставрополе. Многочисленные и недавно образованные национальные республики в крае (две автономные — Северо-Осетинская и Дагестанская) и области (пять автономных — Адыгейско-Черкесская, Ингушская, Кабардино-Балкарская, Карачаевская и Чеченская) с их пестрым составом населения, территориальной чересполосицей, писаными и неписаными законами, традициями кровной мести и абречества, патриархальным укладом жизни и влиянием мусульманского духовенства, делали Северный Кавказ «горячим участком», а чекистскую работу чрезвычайно сложной и опасной.

    Что представлял собой Северный Кавказ в 1923 году, легко себе представить по двум эпизодам из страниц газеты «Горская правда» (г. Владикавказ) в месяце ноябре.

    18 ноября, рубрика «Происшествия»: «…почтовый поезд № 4 подходил около 10 ч. вечера к ст. Солдатская, где машинист поезда заметил несколько вооруженных всадников, шнырявших на своих лошадях по полотну железной дороги. Машинист, видя, что дело нечистое, дал полный ход вперед, пролетев станцию, после чего по уходившему поезду последовало несколько ружейных выстрелов, посланных бандитами, но, не смущаясь выстрелами, машинист не останавливался и только за семафором остановился, дабы убедиться, не разобран ли путь… Начальник поезда, подоспев к машинисту, посоветовал продолжать путь, после чего поезд прибыл на ст. Прохладная благополучно, где выяснилось, что конная банда численностью около пятидесяти человек, приехав на станцию к поезду, арестовала железнодорожную администрацию, перерезала телеграфные провода и только после неудачного нападения покинула станцию, освободив арестованных, которые, установив связь, сообщили о происшедшем…»[327].

    «Горская правда» от 22 ноября: «Горский отдел ГПУ сообщает, что 20 ноября в борьбе с бандитами убит начальник Горского отдела ГПУ Семен Митрофанович Штыб. Вынос тела состоится сегодня, 22 ноября, в 2 ч. дня из здания Военного госпиталя»[328].

    20 ноября в два часа дня, получив сообщение о том, что чечено-ингушская банда в двадцать верховых напала на предместье Владикавказа, отбила крестьянский скот и уходит с ним в горы, Штыб пустился в погоню с отрядом красноармейцев дивизиона войск ОГПУ. На опушке леса их ждала бандитская засада. Перестрелка с бандитами стала последней в жизни чекиста Штыба[329]. Гибель начальника такого высокого ранга событие неординарное, от каких уже успели отвыкнуть чекисты центральных губерний Советской России, но здесь, на Северном Кавказе, бурлящем политическим и уголовным бандитизмом, чекисты гибли в схватках без различия чинов и заслуг.

    Особо сложной была обстановка в горных районах Чечни, Ингушетии и Дагестана. В Москве и Ростове-на-Дону признавали, что в этих районах «…административно Советская власть отсутствует, милиции нет». Банды, оперирующие в Чечне, Дагестане, Ингушетии и Кабарде, занимались грабежом, порчей и поджогами объектов народного хозяйства (школ, предприятий, административных зданий и т. д.), террором в отношении тех, кто им мешал. Особо привлекала бандитов железная дорога. Они грабили и выводили из строя товарные эшелоны, устраивали крушения пассажирских составов.

    С августа 1922 года из-за бандитизма вся Дагестанская АССР находилась на военном положении. Лишь через год республика понизила «категорию опасности», перейдя в состав территорий «неблагополучных по бандитизму».

    Не отставал от Махачкалы и Грозный. В Чечне политический и уголовный бандитизм принял самые угрожающие масштабы. Родовая вражда, кровная месть, национальная ненависть и неуважение, стесненные земельные условия, обилие оружия — все это не только консервировало создавшееся в республике сложное положение, но и катализировало развитие ситуации в непредсказуемом направлении.

    За четыре месяца до приезда Евдокимова на Северный Кавказ начальник Восточного отдела ПП ГПУ Юго-Востока С.Н. Миронов направил начальнику Восточного отдела ГПУ Я.Х. Петерсу «Докладную записку о Чечне». В ней он приводил краткую характеристику политического состояния Чечни: «Анархия, неудержимый рост шариатских тенденций, подготовка к началу активных действий и отсутствие Соваппаратов на местах»[330]. Бандитскими центрами в республике считались Гудермесский, Веденский, Шатойский округа, Итум-Калинский район. Так, банда Сайд Гаджи Кагирова из аула Гойты совершала постоянные налеты на Хасав-Юрт, Кизляр и Моздок, другая банда под началом Султан-Хаджи (всего 32 всадника, имея на вооружении три пулемета «Льюис») «оседлала» железную дорогу, грабя все проходящие через Гудермесский округ поезда и эшелоны. В Веденском и Урус-Мартановском округах существовало несколько легальных оружейных рынков, с которых шло снабжение бандитских отрядов, как в самой Чечне, так и в Дагестане, Ингушетии и Кабарде. На этих рынках пехотная винтовка стоила 10 рублей, кавалерийский карабин —12 рублей. Дороже обходились пистолеты и револьверы — «Наган» стоил от 15 до 25 рублей, «Маузер» — 50–70 рублей, боеприпасы же продавались поштучно — винтовочный патрон шел по 35 копеек, револьверный — уже по 50 копеек[331].

    В отношении бандитского «промысла», охватившего районы Северного Кавказа, многие из властей предержащих имели особое мнение. В Махачкале, Грозном, Владикавказе и Ростове-на-Дону полагали, что любые силовые действия «…должны носить осторожный характер, крупных действий не производить». При подавлении отдельных очагов бандитизма предлагалось «…не применять репрессий против спокойных аулов… дабы не давать возможности спровоцировать ответные действия». Такие взгляды находили своих сторонников и в Москве, утверждавших: «Мы сейчас к такой войне не готовы и по политическим, и чисто военным соображениям… Сейчас следует [лишь] принять меры по ограждению железных дорог и границ от разбойничьих набегов»[332]. Но со временем становилось ясным, нужно что-то делать для «усмирения» Северного Кавказа. Именно поэтому руководителем чекистских органов Северного Кавказа и был назначен Е.Г. Евдокимов.

    Прибыв в Ростов-на-Дону, которому было суждено надолго стать его «штаб-квартирой», Евдокимов «…привез с собой значительную группу украинских работников». Как вспоминали свидетели тех событий, «…эта группа евдокимовцев, как они себя называли, заняла особое положение… составила основную опору Евдокимова и была им расставлена на наиболее ответственные посты»[333]. И действительно, новый полпред ОГПУ, верный принципу «кадры решают все», приступил к монтажу той отлаженной «чекистской машины», которая существовала у него на Правобережной Украине. Начальником Контрразведывательного отдела (КРО) ПП ОГПУ по СКК был назначен все тот же Н.Г. Николаев-Журид, а его помощниками — В.М. Курский, К.К. Мукке и Я.М. Вейншток. Опыт говорил о том, что отдел в борьбе с «активной контрреволюцией и бандитизмом» будет постоянно нуждаться в войсковой поддержке, и начальником (старшим инспектором) войск ПП ОГПУ был назначен опытный М.П. Фриновский. Информационно-агентурный отдел (ИНФАГО), «глаза и уши» чекистов, возглавила Э.Я. Грундман. Экономический отдел (ЭКО) был доверен еще одному чекисту с Правобережья — A.M. Минаеву-Цикановскому. Прибывшему на Северный Кавказ Ф.Т. Фомину была доверена особая миссия в качестве начальника Терского окружного отдела ГПУ, о чем мы расскажем ниже и с его слов.

    Всех прибывших с Украины на Северный Кавказ чекистов отмечало то, что они относились к Евдокимову как к непререкаемому авторитету, как к своему «батьке», такому «атаману-орлу». Именно так они называли Ефима Георгиевича между собой. Между полпредом и его командой сложились особо доверительные отношения, и его любые приказания, принимались как законные.

    Свою деятельность на новом месте работы Евдокимов начал с оживления борьбы с бандитизмом. Основные принципы предстоящей борьбы были сформулированы новым полпредом ОГПУ следующим образом: «…Главные формы активной борьбы составляют: а) развитие активной агентуры вокруг банд и подполий и введение ее в таковые, с целью выяснения, разложения и выполнения террористических актов по отношению к главарям и наиболее видным деятелям, устранение которых может послужить стимулом к уничтожению банды; б) открытая борьба с бандитизмом при посредстве вооруженных сил, под непосредственным руководством работников ОГПУ, дающих определенные задания военному командованию…» К наиболее активным мерам по борьбе с бандитизмом следовало отнести: «1) организацию летучих подвижных истреботрядов и отдельных групп, имеющих задачей уничтожение живой вооруженной активной бандитской силы; 2) ликвидацию подпольных организаций, ячеек и повстанческих штабов, питающих и руководящих бандитизмом; 3) выкачка оружия среди населения… К методам пассивной борьбы относятся:

    — организация широкой осведомительной и агентурной сети;

    — вербовка осведомителей и активных работников из числа амнистированных бандитов;

    — внедрение секретных сотрудников в оперирующие банды для агентурно-осведомительных целей, а иногда и для активной работы среди них, убийство главарей банд, разложение остатков их и склонение к добровольному переходу на сторону Соввласти;

    — введение институтов ответчиков

    — разложение бандитизма и подрывшего авторитета в глазах населения путем усиленной агитационной работы…»[334].

    Позднее на II съезде начальников особых отделов ОГПУ в Ростове-на-Дону эти новые принципы агентурно-оперативной работы были облечены руководством ПП в лозунг — «От секиры к ланцету»[335].

    Результаты от применения новых методов борьбы не заставили себя долго ждать. В 1924–1925 гг. только на территории бывшей Горской Республики (Ингушетия, Чечня, Северная Осетия, Сунженский округ) было ликвидировано 16 крупных банд. В их числе — банда Яковлева в районе станицы Змейской в Северной Осетии, банда Даурбокова и Евлаева на участке Кескем в Ингушетии, ответвления банды Шипшева по району Агулуки в Ингушетии, ряд банд в Акинском и Терском районах Ингушетии, Заманпульская банда в Северной Осетии, Лескенская банда с дореволюционным стажем в Северной Осетии. В Дагестане за это же время удалось ликвидировать контрреволюционную группу ближайшего сподвижника имама Гоцинского Хасу Гаджи в Хасавюртовском районе, ячейки радистской организации в Южном Дагестане (27 человек), политическую банду полковника Новосельцева в Кизлярском округе, уголовно-политическую банду Апи-Булата, политбанду Али Шабанова с изъятием ее главного руководителя Шейха Гаджи Кучримского, контрреволюционные группы в районе Зубутль Хасавюртовского округа, в Аварском и Лакском округах, монархическую группу (20 человек) в Кизлярском округе и т. д[336].

    Несмотря на определенные успехи ликвидация т. н. национальной контрреволюции, она продолжала оставаться для Евдокимова слабым местом. Одним из ярких представителей «национальной контрреволюции» в регионе являлся имам Нажмутдин Гоцинский. Этот религиозный деятель пользовался большим влиянием как в Дагестане (особо в Андийском и Аварском округах), так и в Горной Чечне и Ингушетии. О нем шла слава не только как о признанном религиозном авторитете, способном ораторе и богослове, но и как о неплохом поэте, сочиняющем на арабском языке. Имам был умным, но нерешительным и тяжелым на подъем, а в особо сложных случаях даже трусливым человеком. Его отличала непомерная гордыня, строптивость и своенравность. Эти черты характера Гоцинского нередко использовали в борьбе с ним его противники[337].

    Его основной базой стали аулы Андийского и Аварского округов. Через эти селения шло снабжение оружием и боеприпасами всадников Гоцинского, укрывавшихся в Чечне и Ингушетии, сюда поступала информация о возможных силовых мероприятиях Советской власти против повстанцев. Гоцинского поддерживали даже отдельные представители советской власти.

    В 1920–1922 гг. Гоцинский сумел установить тесные контакты с представителями турецкого правительства. В этом ему помогли аварцы, еще с дореволюционных времен живущие в Стамбуле. Через торговую фирму «Анатолий Шеркет», учрежденную бывшим офицером «Дикой дивизии» Ахмедом Ханом Аварским в турецкой столице, шла материальная помощь повстанцам, засевшим в горных районах Дагестана и Чечни. Из Турции на Северный Кавказ направлялось золото, на которое в дальнейшем покупалось оружие и боеприпасы, шел подкуп представителей местных властей. По оперативным данным ПП ОГПУ по СКК выходило, что люди Гоцинского активно вели сбор политической и экономической информации о положении на Северном Кавказе. В дальнейшем собранные материалы через фирму «Анатолий Шеркет» продавались различным заинтересованным иностранным организациям, в том числе и «конторам», напрямую связанным с английской, французской и турецкой разведками[338].

    В Чечне большевики попытались противопоставить такому влиятельному религиозному авторитету, как Гоцинский, «красного» шейха Али Митаева. Тот, являясь главой вирда (ветвь суфийского братства) Кунта-Хаджи, сумел сплотить вокруг себя часть националистически настроенных чеченцев и представителей духовенства, лелеял мечты о создании шариатского государства в Чечне[339]. Митаев располагал и внушительной вооруженной силой — «шариатскими полками» (всего до 6 тысяч «бойцов»).

    Шейх был противоречивой фигурой. С одной стороны, он всячески выказывал стремление «работать в связке» с советской властью, а с другой стороны (по агентурным данным чекистов), вел активную негласную деятельность «по сколачиванию всех религиозных сект Чечни в нечто единое».

    Вот как характеризовал Митаева секретарь оргбюро РКП(б) Чеченской области Азнарашвили: «Это яркая панисламистская фигура 96-й пробы… к этому прибавляются его враждебная энергия и тип деятеля, сделавшего его таким, имя отца. Это тип непоседы, который должен вечно что-то делать, чем-то распоряжаться, на кого-то влиять, где бы и в каком лагере ни был, какое бы положение ни занимал»[340].

    В архивных документах можно встретить еще одну характеристику «красного» шейха, данную уже сторонним наблюдателем, не участвующим в конкретных чеченских делах. Этим человеком был командующий Северо-Кавказским ВО К.Е. Ворошилов: «Виделись и много говорили (во время поездки в Чечню в январе 1923-го вместе с Буденным и Микояном. — Прим. авт.) с Али Митаевым. Мужик дьявольски умный и хитрый… Хочет служить и быть полезным»[341].

    Одной из главных причин нестабильности в регионе являлось то, что новая власть не имела в республике преданных, знающих Чечню и ей знакомых работников. Отсюда и попытки «связать свою судьбу» с муллами и шейхами. Видя, что Митаев в ряде районов Чечни является «фактической и реальной властью», большевики, желая использовать его авторитет и влияние, ввели того в состав Чеченского ревкома.

    Это решение было поддержано руководством Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б) А.И. Микояном. Таким образом делалась попытка испытать шейха на преданность новой власти. Отсюда и привязка его к работам, так или иначе связанным с нажимом на горцев, — сбор продовольственного налога, борьба с бандитизмом, наведение законности и порядка в горных аулах. Власти надеялись, что с помощью шейха удастся укрепить авторитет Чеченского ревкома и его председателя Т. Эльдарханова.

    На тот период Чеченский ревком представлял собой ничтожное зрелище, там «…отсутствовала спаянность, каждый был сам по себе, и многие были настроены против председателя, насаждали в аппарате управления родственников, знакомых, своих сторонников»[342]. Это видно и из характеристики данной ревкому Ворошиловым: «Весь ревком весьма слабый. Особенно Эльдарханов. Сравнивая его со всей той братией, которую пришлось лицезреть, приходится серьезно задуматься над судьбой ревкома и дальнейшего Чечни. Эльдарханов бесхарактерен, безволен, глупый и чванливый старикашка. Другого взамен ему пока нет»[343]. По мнению командующего округом, чеченские коммунисты («велеречивые и многомудрые») сумели показать лишь свое убожество, оказавшись неспособными правильно подойти к решению многочисленных проблем, стоящих перед регионом. Словам Ворошилова соответствует и характеристика чеченских коммунистов, данная комиссией ЦК РКП(б): «Организация нездорова. Работа в массах не ведется. Слабость ревкома порождает всякие политические осложнения. Поведение т. Эльдарханова… побуждает болезненные явления в организации»[344].

    Зимой 1923 года Али Митаев заключил с представителями ПП ГПУ по Юго-Востоку договор на охрану железной дороги Хасавюрт — Грозный и некоторых промышленных объектов, главным образом грозненских нефтепромыслов. Это вызвало у партийного руководства надежды на ликвидацию, или, в крайнем случае, значительное ослабление «чечбандитизма». «Красным» шейхом была создана специальная охранная сотня, состоящая из наиболее преданных ему мюридов. Железную дорогу, поделенную на участки, закрепили за определенными отрядами из этой «сотни». Это значительно сократило количество налетов на поезда и эшелоны, но окончательно принести успокоение в бушующую Чечню не смогло.

    Время показало — из задуманного мало что удалось осуществить. Вместо активной поддержки большевиков Митаев стремился использовать полученную власть для укрепления собственного авторитета. Он сумел установить неплохие отношения с Эльдархановым, а другого и быть не могло, тот надеялся на помощь шейха в поддержке своего политического веса в Чечне. Они даже прилюдно обменялись подарками. Эльдарханов подарил Митаеву ценный «Маузер», а Митаев председателю ревкома — свою любимую лошадь. Фактически же председатель ревкома попал под влияние шейха, и, как признавали в Ростове-на-Дону, скорее Митаев тянет Эльдарханова к национализму и панисламизму, а не Эльдарханов Митаева к большевизму.

    «Красный» шейх стал «зачищать площадку» во властных структурах для своих сторонников. Из аппарата ревкома, милиции стали убирать бывших красных партизан-гикаловцев, отстранили от должности председателя Шатоевского исполкома Джу Акаева, самого революционного из «туземных» начальников. Постепенно и без того слабый советский аппарат в ряде районов и округов Чечни переходил под полный контроль шейха[345]. Уже частыми стали случаи, когда всадники «шариатских полков» Митаева участвовали в налетах на идущие через Чечню эшелоны, на грозненские нефтепромыслы.

    Фигура свободолюбивого шейха раздражала сторонников силового решения «чеченского вопроса», в том числе и полпреда Евдокимова. Он сильно сомневался в возможности «большевизировать» Митаева. Недовольны были создавшимся положением дел и в партийных и околопартийных кругах Чечни, откуда слышались заявления: «Те люди, которые в самые острые моменты борьбы стояли как бы в стороне, они очутились у власти, а мы, которые боролись за эту власть, оказались ни с чем, никто нас не знает, и знать не хочет»[346]. Имелись у Митаева враги и среди многочисленных чеченских тейпов (от арабского «тайф» — корпорация, сообщество — издревле существующие кланы, в которые помимо родственников входили и доказавшие свою преданность земляки). Они также выступали против начавшегося захвата Митаевым «властных полей» в Чечне.

    Укрепление авторитета Митаева, вынашивавшего далекоидущие политические планы (возможно, и создание теократического государства в Чечне), а также внутри чеченские противоречия — все это привело к его неизбежному столкновению с советскими властями. В этой ситуации все меньше и меньше оставалось тех, кто поддерживал Митаева. Этим воспользовались сторонники силового решения чеченских проблем, которые и ранее выступали против «красного» шейха. В апреле 1924 года Али Митаев был арестован[347].

    Существует две версии его ареста. Утверждается, что весной 1924 года северокавказским чекистам удалось путем хитроумной комбинации выманить из Стамбула в Батуми и арестовать младшего брата Митаева — Умара. Это подвигло Митаева к бегству в горы. Чекисты якобы распространили слух, что его брат получит свободу, лишь в том случае, если к властям с просьбой об освобождении обратится лично Али Митаев. И шейх пошел на это, явился в Чечено-Грозненский областной отдел ОГПУ, где и был арестован.

    Более правдоподобно звучит иная версия ареста, рассказанная уже очевидцем тех событий, — Т. Эльдархановым. За несколько дней до ареста, Митаев обнаружил за собой чекистскую слежку и благоразумно покинул Грозный, укрывшись в горах. Из Ростова-на-Дону поступило распоряжение: «По причине ликвидации возможных кривотолков, во что бы то ни стало доставить беглеца в чеченскую столицу». Эльдарханов, заручившись обещаниями партийного и чекистского руководства края в том, что шейху ничего не угрожает, послал в горы своего брата с письмом. В нем председатель ревкома «честным словом гарантировал неприкосновенность [шейху] и требовал явки»[348].

    Вскоре Али Митаев прибыл в Грозный. Тут же было собрано заседание ревкома, где все стали убеждать шейха, что по советским законам, без согласия ревкома он не может быть арестован. Кое-кто даже стал упрекать шейха «в трусости и незнании своих гражданских прав по должности». Все было разыграно как по нотам. Митаев уверился в собственной безопасности. Он даже согласился приехать в отдел ГПУ для заполнения какой-то анкеты. Здесь шейх был арестован и незамедлительно препровожден в Ростов-на-Дону. В ряде источников указывается, что организатором этой оперативной комбинации стал ближайший сподвижник Евдокимова, помощник начальника Восточного отдела ПП А.Г. Абулян[349]. Эльдарханов был до крайности возмущен подобным поведением сотрудников Евдокимова. По его словам, арест Митаева наделал много шума в Чечне. Влиятельные чеченцы стали говорить, что ревком не держит слова и не имеет никакой силы, а главными в области являются чекисты. Сам же Эльдарханов, по словам местного населения, оказался не кем иным, как предателем, так как выдал своего соплеменника «неверным». По словам Эльдарханова, теперь в глазах чеченцев он стал «кровником всего рода Митаевых»[350].

    В свою же очередь, арест сделал шейха «настоящим мучеником за веру». Такие действия Евдокимова, по мнению председателя ревкома, вели к возникновению вооруженных выступлений во многих районах-Чечни. Вероятно, потому-то он и просил у ростовских властей одного: «В интересах порядка и управления скорее освободить и вернуть Митаева в Чечню», тем более что тот «…никакой опасности для республики не представляет, и всякие его попытки к авантюре оказались бы совершенно бессильными и бесплодными, ибо Чечня верна Советской власти»[351].

    Но никто не собирался выполнять заклинаний Эльдарханова. Доставленному в Ростов-на-Дону Митаеву уже было предъявлено обвинение «в подготовке чеченского восстания». Позднее Е.Г. Евдокимов и С.Н. Миронов-Король (начальник Восточного отдела ПП) направили в Москву «краткую общую суммировку обвинений», приведших к аресту «красного» шейха. Так Митаев, будучи членом ревкома, «не только реально не помогал Советской власти, но сознательно и тонко подрывал ее начинания». В эти обвинения укладывались и его контакты с «врагами Советской власти», а через них и с турецкими агентами, а также «…широкая организация масс, с целью свержения… советских аппаратов, проведение кампании против выплаты продовольственного налога»[352]. Припомнили Митаеву и участившиеся налеты на поезда и эшелоны, за охрану которых были ответственны его мюриды. Тем более что, по агентурным данным, в этих налетах нередко участвовали не какие-то сторонние банды, а «всадники» из шариатских полков Митаева. Ко всему прочему чекистами были представлены агентурные данные о встречах «красного» шейха в Панкисском ущелье с руководством грузинских повстанческих отрядов. Грузины уговаривали Митаева выступить совместным фронтом против большевиков, а также «замириться» со своим заклятым врагом Гоцинским.

    Все это, а равно и «историческое прошлое в деятельности Митаева», в совокупности привело к его аресту. Падение «красного» шейха, по мнению Евдокимова, выравняло «…политическую обстановку в Чечне и в сопредельных в ней… республиках», тем самым создав «благоприятную почву для нашего внедрения в горские массы».

    Полпреду вторили и поступавшие в Ростов-на-Дону письма и заявления «простых чеченцев» (вероятно, эти послания были спровоцированы агентурой чекистов): «Если хотите знать настроения об аресте Али Митаева, то бедняки ничуть не жалеют, и препятствий со стороны их не встречается, так как Митаев считается кровопийцей, как российский помещик, которому нет места в Советской России».

    Осенью 1924 года из Москвы в ПП ОГПУ по СКК поступили рекомендации, определившие дальнейшую судьбу Митаева: «…не расстреливать, но держать в тюрьме крепко». До января 1925 года шейха продолжали содержать в тюремной камере, а затем по приговору «тройки» ПП ОГПУ по СКК расстреляли. Тогда же Центр поднял вопрос и о Гоцинском. Северокавказским чекистам предлагалось «в двухмесячный срок изловить Гоцинского и доставить живым в Москву». Но выполнить это поручение чекисты смогли лишь в сентябре 1925 года.

    Этому предшествовали следующие события. В феврале 1924 года Гоцинский через посредников вышел с предложением сдаться властям, отказавшись от звания имама и от всякой общественной деятельности, направленной против Советов. Им было выставлено лишь одно условие — политическая амнистия ему и его сторонникам, находящимся в тюрьмах ГПУ[353]. Микоян после консультаций с Москвой дал добро местным властям на ведение переговоров с мятежным имамом.

    Но почетное «пленение» не состоялось. Назывались разные причины провала этой затеи. Краевое руководство утверждало, что имам сам передумал. Гоцинский же говорил «о вероломстве большевиков», которые желали одного — пленить и заточить его в тюрьму.

    Создается впечатление, что этот план был заранее обречен на провал. Для многих во властных структурах края такой почетный «пленник» (некий «советский Шамиль»), продолжавший сохранять свое влияние на горцев Дагестана и Чечни, был бы в тягость. Свою роль сыграл и арест Митаева. Вероятно, имам понял, к чему могут привести «игры» с большевиками.

    В ответ в мае 1924 года чекисты провели операцию по уничтожению главных баз Гоцинского в Дагестане. По приказу Евдокимова отряды 48-го дивизиона войск ОГПУ и Дагестанского отдела ОГПУ уничтожили т. н. «Дамынское гнездо» (ныне Казбековский район Республики Дагестан), где располагалась основная ставка мятежного имама[354]. Сам Гоцинский успел укрыться в горных районах Чечни. Тем временем в Андийском и Аварском округах шли массовые аресты его сторонников (в тюрьмах оказалось до тысячи человек), также чекисты изъяли из тайников значительное количество оружия и боеприпасов. Позднее имам повторно обратился с письмом к руководству Дагестана. Он выражал надежду на встречу с председателем СНК республики Д. Кормасовым и руководителями дагестанских чекистов (К.Г. Мамедбековым и Л.И. Коганом). Для переговоров предлагалось безопасное место — лес близ села Юрт-Аул (ныне это село Калининаул Казбековского района Дагестана)[355]. В ПП ОГПУ края, изучив возможные варианты развития событий, пришли к однозначному мнению: имам хочет захватить в плен прибывших переговорщиков, чтобы в дальнейшем обменять их на своих арестованных сторонников. Потому и решили — на встречу не ехать, тем самым окончательно решив последующую судьбу мятежного имама — арест и расстрел.

    Летом 1925 года руководство ПП ОГПУ по СКК и командование Северокавказского ВО приступили к подготовке крупномасштабной операции по «очистке» Чечни от бандитских формирований и изъятию оружия и боеприпасов у местного населения.

    Основными целями операции стали: а) поголовное разоружение всей Чечни, особенно ее горной части; б) разгром баз контрреволюции и бандитизма с изъятием основных фигур, как то: Гоцинского, Шамилева, Ансалтинского и других, изъятие бандитского и контрреволюционного элемента; в) закрепление в результате операции советского порядка в Чечне и межнационального мира на ее границах. Для решения столь масштабных задач были привлечены значительные силы: свыше 7 тысяч штыков и сабель, 240 пулеметов, 24 орудия, 2 авиаотряда и бронепоезд. Помимо воинских частей СКВО, в «зачистке» Чечни принимали участие несколько дивизионов войск ОГПУ, сводные отряды ряда военных училищ, чекистские спецотряды и спецгруппы. В целях дезинформации горского населения объявлялось, что войска прибыли в Чеченскую АО в связи с предстоящими маневрами Северокавказского ВО[356].

    Из-за вероятности ухода части бандитов из Чечни в соседние республики и области, на время операции административная граница плотно перекрывалась воинскими частями и отрядами ОГПУ. Под жестким контролем оказалась граница с Дагестанской АССР, особенно ее горные районы. В селение Ботлих был выдвинут спецотряд ОГПУ, который закрыл все перевалы на границе с Горной Чечней. На границе с Грузией расположились отдельные загранотряды, состоящие из сотрудников Грузинской ЧК, хорошо знающих эти места. В Ростове-на-Дону опасались того, что со стороны Грузии в Чечню могут провезти оружие и боеприпасы, не исключалась и возможность прорыва местных банд. Перекрытой оказалась и северная граница Чечни, где войска и отряды ОГПУ закрыли выходы к казачьим станицам.

    Перед самым началом операции сотрудники ОГПУ провели чистку аппарата Чеченского облисполкома и других властных структур автономной области. Чекистами были выявлены пособники главарей бандформирований и ярые противники Советской власти. Среди них оказались и крупные фигуры — члены Чеченского ЦИК Заурбек Шерипов и Абас Гайсумов, а также заведующий земельным отделом облисполкома Махмут Хамзатов. Председатель областного суда Данильбек Шерипов (брат З.Шерипова) брал взятки за ходатайства об освобождении арестованных бандитов (именно он просил об освобождении Али Митаева), член президиума облисполкома Гайсумов активно агитировал местное население против сдачи оружия, Хамзатов информировал бандитов о передвижении войск. Все они были арестованы как «пособники организации антисоветских сил на местах»[357]. Позднее (в сентябре 1925 года) лишился своего поста и председатель Чеченского облисполкома Т.Э. Эльдарханов. Его сняли с должности с формулировкой — «всецело попал под влияние своих родственников и несоветского элемента, «Йыл ими обезличен, не сумел провести правильной и гибкой линии в работе, оторвался от партии и партийного влияния на советскую работу»[358].

    Операцию, начавшуюся 23 августа 1925 года, возглавили командующий СКВО И.Е. Уборевич и Е.Г. Евдокимов. Процесс зачистки автономной области проходил следующим образом: намеченный к разоружению аул окружали войска и отряды ОГПУ с таким расчетом, чтобы жители были лишены возможности сноситься с прилегающими районами. Затем в аул выезжали представители Чеченского ЦИКа, ПП ОГПУ и военного командования и оглашали на аульном сходе распоряжение о сдаче всего имеющегося у горцев оружия. Для сдачи оружия устанавливался срок не более двух часов. Жители предупреждались об ответственности за невыполнение выдвинутых требований. Если горцы отказывались сдавать оружие, то отряд по истечении установленного времени открывал артиллерийский и пулеметный огонь. Артиллерия стреляла в течение 10 минут на так называемые «…высокие разрывы и полупоражения». После этого в аул вновь приезжала комиссия и повторно отдавала приказ о начале сдачи оружия, но уже в более короткий срок. Если и после этого горцы отказывались сдавать оружие, то в селение входили воинские части и отряды ОГПУ, и начинался «…поголовный обыск и изъятие бандитских элементов». В случае же выполнения требований властей, военные и чекисты обыск не проводили, а ограничивались лишь изъятием «порочного и бандитского элемента»[359].

    В ряде аулов Горной Чечни население оказало вооруженное сопротивление. В ответ пришлось применить артиллерийский огонь (аулы Кереты, Мереджой-Берем, Бечик, Дай и другие) и бомбометание с аэропланов (аулы и селения Зумсой, Дай, Тагир-Хой, Акки, Боуги, Ошни, Химой, Нижелой, Рагехой, Урус-Мартан, Ножай-Юрт и другие). Наиболее ожесточенное сопротивление оказали жители аула Зумсой (родина одного из главных вожаков бандитского движения в Чечне Атаби Шамилева). Здесь горцы, чтобы приобрести оружие и боеприпасы для обороны аула, продали весь свой скот. Зумсой пришлось брать с боем. Атаби Шамилеву удалось скрыться. Его захватили лишь в сентябре 1925 года при помощи бойцов «Первого Революционного боевого отряда Чеченской области» под командованием Джу Акаева. Всего в ходе операции воздушной бомбардировке подвергались 16 аулов, ружейно-пулеметному и артиллерийскому обстрелу —101 из 242 аулов. Во время обстрелов погибло 6 и ранено 30 человек, убито 12 бандитов, разрушено 119 домов[360].

    Итоги операции впечатляют: было обезврежено более 300 бандитов, у населения «выкачано» около 25 тысяч винтовок, более 4 тысяч револьверов, один пулемет и свыше 80 тысяч патронов. Чекистами было поймано 13 видных бандитских главарей, в том числе Чапа Аджоколаев, Абдул Меджи Эстемиров, шейхи Эмин Ансалтинский и Бела Хаджи, бывший наиб Гоцинского Мажид Гебертоев[361].

    5 сентября 1925 года (когда до конца операции оставалось еще семь дней) Евдокимову поступило сообщение о захвате Наджмудина Гоцинского. Тот был пленен при следующих обстоятельствах: чекисты располагали оперативной информацией о том, что имам скрывается на Алмакских хуторах (аулы на границе Дагестана и Чечни). Гоцинский с отрядом своих мюридов несколько раз выезжал в ближайшие чеченские аулы Дай, Дзумсой, Шаро-Аргун и Нежелой[362].

    С началом боевых действий он и его сторонники перебрались в более недоступное место — хутор Хамзы, расположенный близ аула Дзумсой Итум-Калинского района Чеченской АО. Туда и выдвинулся оперативно-чекистский отряд (120 человек) под командованием начальника Чечено-Грозненского облотдела ОГПУ С.Н. Миронова-Короля. Впереди отряда двигалась разведка. Разведчики должны были установить наиболее удобные подходы к аулу Дзумсой и хутору Хамзы, определить численный состав и вооружение мюридского отряда Гоцинского. Чекисты П. Кравцов и М. Ушаев, переодевшись в форму чеченских милиционеров и, взяв в качестве «понятого» почтенного старика Алхана из селения Шатой, двинулись в сторону аула. Их «легенда» была такова — в селении Итум-Кале был ограблен кооперативный магазин, и следы грабителей ведут в сторону Дзумсоя, они хотят найти преступников, а опознать их поможет почтенный старец[363].

    Выявив возможные пути подхода к аулу, разведчики донесли, что Гоцинский тяжело болен, практически не встает с постели, не может ходить и ездить на лошади. Вначале телохранители перевозили его в специально сделанной волокуше, но та развалилась под тяжестью имама. Теперь «лидера горской контрреволюции» возят в сапетке (большой корзине) из-под кукурузы[364]. Охраняет Гоцинского небольшой хорошо вооруженный отряд мюридов.

    После серии кратковременных боевых стычек отряд Миронова-Короля вошел в Дзумсой. Но Гоцинского там уже не было, не оказалось его и среди убитых и плененных мюридов. Выяснилось, что пока чекисты пробивались к аулу, охрана на веревках перетащила имама через горный хребет и спрятала его в ауле Хакмодой. Спустя некоторое время отряд ОГПУ добрался и до этого аула, но и тут Гоцинского чекисты не нашли[365].

    Удалось установить, что местные жители спрятали имама в одной из пещер близ аула, а вход в нее завалили камнями. Миронов потребовал от горцев выдачи Гоцинского. Сорок человек из числа почтенных стариков аула были взяты в заложники. Но требование о сдаче имама в назначенный срок не было выполнено, поэтому пришлось прибегнуть к усиленным репрессиям. За два дня на Дзумсой, Газбичи, Ганзи, Хакмодой и другие аулы этого района самолеты сбросили более 22 пудов бомб. Лишь после усиленных бомбардировок Гоцинский был выдан.

    Вместе с ним сдались шейх Джават-хан и личные телохранители имама братья Мусаевы[366]. Так начальник Чечено-Грозненского облотдела ОГПУ Миронов-Король у аула Хакмодой «…у ледникового перевала горной Чечни взял вождя горской контрреволюции Наджмудина Гоцинского», за что и был впоследствии награжден вторым орденом Красного Знамени»[367].

    Ранее Сергей Наумович (Мирон Наумович) Миронов-Король отличился в июне 1921 года, когда на Ростов-на-Дону наступали части восставших казаков так называемой Армии спасения России. Город перед ними оставался совершенно беззащитным, располагая ничтожным военным гарнизоном. «Я, работая начальником Активной части Особого отдела Северо-Кавказского фронта, — писал Миронов в автобиографии, — предложил пойти на комбинацию с тем, чтобы оттянуть наступление белогвардейских частей к городу. Главнокомандующий белогвардейскими войсками князь Ухтомский оказался в наших руках. В 35 км от города находились белогвардейские части полковника Назарова. Мной был получен мандат от князя Ухтомского о том, что я назначаюсь командующим белогвардейскими войсками вместо полковника Назарова. Руководящие органы разрешили мне пойти на комбинацию. Я взял с собой 150 человек. Оделись мы в белогвардейскую форму, пришли в штаб полковника Назарова. Последний не хотел сдавать командования. Ночью мы его со штабом арестовали, отправили в Ростов. Я издал приказ о том, что принимаю командование вместо полковника Назарова. Подписался как есаул Миронов. Через пять дней наша комбинация была расшифрована. После этого мы прекратили маскировку и объявили себя экспедиционным отрядом Особого отдела Северо-Кавказского фронта… Наступление белогвардейских частей на Ростов было задержано. 14-я кавалерийская дивизия Красной Армии уже подходила к Ростову. За это дело я получил орден Красного Знамени»[368].

    Дальнейшая судьба вождя северокавказской контрреволюции такова: после ареста он был отвезен в Ростов-на-Дону, где 15 октября 1925 года по решению «тройки» ПП ОГПУ по СКК был расстрелян. Также были расстреляны 16-летний сын, две дочери и другие родственники Гоцинского[369].

    В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) о разоружении Чечни говорилось о дальнейших этапах чекистско-войсковой операции — разоружении Ингушетии и Дагестана. Заместитель наркома по военным и морским делам И.С. Уншлихт, сообщая в ЦК партии о результатах чеченской операции, писал: «ОГПУ считает, что без разоружения прилегающих к Чечне районов Ингушетии и Дагестана Чечня может быть снова наводнена оружием и там может вновь развиться бандитизм[370]. После Чечни войска и чекистские отряды были переброшены в Ингушетию, Северную Осетию, Кабардино-Балкарию и Карачаево-Черкесию. 18 сентября 1925 года чекисты начали «выкачку оружия» в Ингушетии и Северной Осетии. В итоге у местного населения было изъято 19 559 винтовок, 3229 револьверов, арестован 51 активный участник бандитских формирований. Затем наступил черед Кабарды, Балкарии, Карачая и Черкесии. Здесь чекистско-войсковая операция продолжалась с 18 по 30 октября 1925 года. Количество изъятого оружия составило: 12 631 винтовка и 2942 револьвера[371]. В крайне сложных условиях проходил процесс разоружения в Дагестанской АССР. Здесь совершить такой же «кавалерийский наскок», который был проведен осенью 1925 года в других регионах, чекистам и военным не удалось. Против выступила значительная часть местных партийных и советских работников. 26 января 1926 года Дагестанский обком партии принял решение: «Считать нецелесообразным и не нужным в данное время обезоруживать горцев». Из Махачкалы в адрес ПП ОГПУ по СКК, РВС СССР и Северо-Кавказского ВО ушла обстоятельная записка за подписью руководителей республики, где утверждалось: «Военно-чекистский метод крайне отрицателен, и единственно целесообразным методом может стать метод политико-административного воздействия». Предлагалось основной упор делать на убеждении, по сути, отказавшись от применения силовых методов воздействия[372].

    Евдокимов выступил против таких предложений. Его поддержал и командующий Северо-Кавказским ВО И.П. Уборевич. Северокавказские «силовики» предлагали: операцию по разоружению Дагестана провести в кратчайшие сроки и «упор делать на преобладании военных и чекистских мер». Евдокимова поддержали руководители ОГПУ (Менжинский и Ягода). Заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода писал в Ростов-на-Дону: «Разоружение Дагестана принципиально решено… Вопрос идет о методах разоружения, большинство склоняется за военно-чекистский метод, т. е. за наш план»[373]. Хотя устремления северокавказских чекистов и поддержали, но на согласование вопросов ушло более полгода.

    Организацией разоружения республики занялась специальная комиссия: А.С. Бубнов (начальник ПУРа РККА), И.Е. Уборевич, Д.А. Коркмасов (председатель СНК Дагестанской АССР), Н. Самурский (секретарь Дагестанского обкома ВКП(б) и Е.Г. Евдокимов. У населения изымалось все нарезное оружие, начало операции назначили на 1 сентября 1926 года. Евдокимов, помимо комиссии по разоружению, вошел в состав «тройки» по внесудебной расправе с бандитскими элементами, где вместе с ним заседали заместитель полпреда А.И. Кауль и начальник Дагестанского отдела ОГПУ К.Г. Мамедбеков[374].

    Дагестанские власти поначалу согласились с предложенными условиями разоружения, но затем решили внести существенные изменения. Согласно закрытому постановлению Дагестанского обкома партии оружие разрешалось оставить коммунистам, комсомольцам, бывшим красным партизанам, членам профкомов и части совслужащих.

    К сентябрю 1926 года Дагестан был блокирован дивизиями РККА и отрядами ОГПУ, и началась операция по разоружению. Процесс изъятия продвигался крайне тяжело, местные жители оказывали упорное сопротивление. Многие горцы на требование властей сдать оружие отвечали: «Вам нужно оружие, мы отдадим его, но вместо оружия пришлите кирки, лопаты для проведения дорог, оросительных каналов, дайте нам работу. Вы отбираете оружие, но теперь сами должны будете охранять нас от воров, конокрадов и бандитов»[375].

    Руководители операции (Евдокимов и Уборевич) просили у Центра «…еще раз произвести решительный нажим на Дагобком, вплоть до изъятия отдельных руководителей Дагреспублики»[376].

    2 октября 1926 года в ПП ОГПУ по СКК подвели итоги зачистки Дагестана. За сентябрь 1926 года в республике было добровольно сдано и изъято 38 201 винтовка, 19 589 револьверов, 12 пулеметов, 561 граната, арестовано 1867 человек. За этот период чекисты ликвидировали ряд крупных банд в Самурском, Кюринском и Гунибском округах. Внесудебная «тройка» ПП ОГПУ по СКК рассмотрела несколько десятков уголовных дел. Было осуждено 139 «активных бандитских элементов» и пособников, из них 7 человек расстреляны[377].

    Успехи Евдокимова на Северном Кавказе были отмечены руководством страны. В декабре 1927 года «за активную борьбу с контрреволюцией, ликвидацию Улагаевской группы и других банд на СКК, руководство разоружением в национальных областях края, Чечни, Ингушетии, Дагестана и за изъятие имама Гоцинского и проч.» он был награжден третьим орденом Красного Знамени.

    Подведя итоги масштабных военно-чекистских операций по разоружению региона, следует отметить их двоякий результат. Евдокимову и его команде удалось добиться значительного умиротворения в большинстве районов Северного Кавказа, разгромить и рассеять все наиболее крупные бандитские отряды и шайки, оперирующие в Чечне, Дагестане, Ингушетии, Карачаево-Черкесии, Кабарде и Балкарии, ликвидировать или захватить большинство руководителей повстанческо-бандитского движения, изъять основную массу оружия, находящегося на руках у местного населения. Но окончательно «выкачать» оружие все-таки не удалось. В 1929–1930-х гг. чекистам и военным пришлось проводить повторные операции по изъятию оружия в Ингушетии, Северной Осетии и других районах Северного Кавказа. Жесткие (если не сказать жестокие) меры подавления и принуждения лишь озлобили значительную часть горского населения, что создало устойчивую «людскую базу» для антисоветских вооруженных выступлений на Северном Кавказе в будущем, особенно в период проведения массовой коллективизации.

    На середину 20-х годов пришлось окончательное становление северокавказской «команды» Евдокимова. Полпред умел проявлять гибкость и, высоко ценя опыт и заслуги своих прежних сослуживцев, делал все, чтобы привлекать к себе новых сотрудников, если они проявляли необходимые деловые качества. Здесь на Северном Кавказе в «орбиту влияния» Евдокимова вошли и два ветерана местных органов госбезопасности — Петр Гаврилович Рудь и Яков Абрамович Дейч. П.Г. Рудь сначала был начальником Особого отдела ПП ОГПУ по СКК, а затем стал заместителем Евдокимова. Я.А. Дейч до перевода на работу в аппарат ПП ОГПУ в Ростове-на-Дону долгое время руководил самым «горячим» участком работы в крае — Чечено-Грозненским облотделом ОГПУ.

    Успешно вписался в команду Евдокимова и начальник Дагестанского отдела ОГПУ К.Г. Мамедбеков. Молодой чекист (он встал во главе Дагестанской ЧК в мае 1921 года, когда ему было всего 22 года) происходил из влиятельной семьи: его отец — азербайджанский (хотя и разорившийся) бек, мать — дочь дербентского сеида (титул мусульманина, претендующего на происхождение от потомков пророка Магомета). Евдокимов в аттестации на Мамедбекова, характеризуя молодого чекиста, отмечал: «Быстро ориентируется в политической обстановке, марксистски подходит к конкретным вопросам, выдвигаемым жизнью. Имеет хорошее знание условий и быта Дагестана… Все сложные операции, проведенные Даготделом ОГПУ, которые требовали знание обстановки и осторожности подхода, прошли под непосредственным руководством т. Мамедбекова и дали положительные результаты… руководитель вполне преданный… без признаков национализма, добросовестно относящийся к своим обязанностям… Оставление и в дальнейшем в должности…весьма желательно»[378].

    В ряде архивных документов утверждалось, что Евдокимов якобы не особо доверял Мамедбекову, а потому и приставил к нему в качестве «комиссара» «русского» чекиста М.Г. Раева. В действительности же это не так. Мамедбеков нуждался в опытном и надежном заместителе. Ведь руководство республики привлекло Мамедбекова к работе в Совете народных комиссаров ДАССР, где он возглавлял (по совместительству с работой в ОГПУ) наркоматы финансов и внутренних дел, Госплан, став одновременно с 1928 года и первым заместителем председателя СНК. Лишь в 1931 году Мамедбеков окончательно оставил чекистскую работу, начав работать председателем Совнаркома Дагестанской АССР[379].

    Среди других «кадровых приобретений» Евдокимова в эти годы можно назвать его заместителя А.И. Кауля, начальника Дорожно-транспортного отдела (ДТО) ОГПУ Северо-Кавказской железной дороги Л.А. Мамендоса.

    Особое место в команде Евдокимова заняли те, кто, как и он, прошли через боевые дружины эсеров, анархистов и большевиков, побывали на царской каторге и в ссылке. Возможно, Ефим Георгиевич понимал, что эти «профессиональные революционеры, странствующие апостолы социализма, рыцари, карающие насильников» по сути своей являются «скелетообразующими кадрами» для советских органов государственной безопасности. И действительно многие из бывших боевиков прекрасно подходили для работы в ВЧК-ОГПУ. Ведь для каждого из них «тюрьма стала университетом, допросы — экзаменом на аттестат зрелости, конспирация — бытом, состязание в ловкости и неуловимости с полицией — спортом, побеги из тюрьмы — эпизодами, а паспортная, динамитная, шифровальная техника — профподготовкой»[380].

    Одним из таких людей был и небезызвестный Лазарь Иосифович Коган (Каганов). Будущий руководитель ГУЛАГа и «Беломорстроя» происходил из семьи купца первой гильдии, торговца мехами в Красноярске. В 1905 году он примкнул к Красноярской организации РСДРП, где выполнял технические поручения. В декабре 1905 года Коган был арестован и полгода просидел в тюрьме для малолетних преступников. После побега из тюрьмы «Ласка» (партийная кличка Когана) все лето 1906 года скрывался от полиции, поначалу в Томске, а затем в Елизаветграде.

    По настоянию родителей он выехал за границу, где поступил в Берлинскую техническую школу. Но в студенческой аудитории 18-летний юноша не засиделся. Лишь получив известие о смерти отца (мать умерла еще в 1906 году), он возвращается в Россию. В мае 1907 года Коган примыкает к боевой группе анархистов-коммунистов, действующей в Елизаветграде, и участвует в серии «эксов».

    В декабре 1907 года Когана арестовывает полиция, и 3 сентября 1908 года по решению Киевского военного окружного суда он «за принадлежность к Полтавской группе анархистов-коммунистов и нападение на магазины» приговорен к смертной казни. Вскоре смертную казнь ему заменили бессрочной каторгой (приняв во внимание несовершеннолетие подсудимого). До февраля 1917 года Лазарь просидел в Херсонском каторжном централе, откуда и был освобожден революционно настроенными горожанами[381].

    В Гражданскую войну Коган был на Украине, работал начальником милиции в гг. Алешки и Херсоне, входил в анархистскую группу «Набат», сотрудничал с атаманом Григорьевым. В 1918 году он вступил в партию большевиков (принят без прохождения кандидатского стажа), служил военкомом батальона и начальником армейской партийной школы. С июля 1920 года Коган на работе в органах ВЧК-ОГПУ. В 1925 году, будучи заместителем начальника Дагестанского отдела ОГПУ, он вместе с С.Н.Мироновым-Королем участвовал в захвате имама Гоцинского[382].

    Л.И. Коган был хорошо знаком с еще одним северокавказским чекистом A.M. Минаевым-Цикановским. Александр Матвеевич (настоящее имя и отчество — Оруль Мошкович) имел такую же боевую биографию, как Евдокимов и Коган. В 1904 году он вступил в Одесскую организацию партии эсеров, вел пропагандистскую работу, участвовал в деятельности террористической группы. В 1906 году «Матвея» (подпольная кличка Минаева-Цикановского) арестовывают и высылают за пределы Одесского градоначальства.

    Вскоре Минаев-Цикановский официально выходит из партии эсеров, но продолжает состоять в боевой группе Одесской организации ПСР. В начале 1907 года «боевка» одесских эсеров была разгромлена полицией. Среди арестованных оказался и 19-летний Минаев-Цикановский. 14 сентября 1908 года его судьбу решил Одесский военный окружной суд: «за подстрекательство к нападению на магазин Кауфмана и участие в боевой группе ПСР» он был приговорен к десяти годам каторжных работ. Начало срока отбывал в Одесской тюрьме, затем его перевели в Херсонскую каторжную тюрьму, где он и познакомился с Л.И. Коганом. Они вместе портняжничали в местной мастерской. В 1913 году Минаева-Цикановского переводят в Бутырскую тюрьму, а в 1916 году высылают на поселении в Иркутскую губернию[383].

    Но самым известным боевиком, работавшим в 20-е годы в ПП ОГПУ по СКК, был начальник Секретно-оперативной части и помощник начальника Дагестанского отдела ОГПУ Андрей Семенович Ермолаев. Первый раз он оказался в поле зрения царской полиции в апреле 1908 года. При обыске дома семьи Ермолаевых полицейские нашли более ста экземпляров антиправительственных изданий (газеты «Уфимский рабочий» и «Солдат и рабочий», брошюры «Песни борьбы»), но задержать удалось лишь старшую сестру Татьяну, братья Андрей и Александр сумели скрыться. Находясь на нелегальном положении, Андрей примкнул к одной из групп Уфимской боевой дружины РСДРП. Из-за небольшого роста за молодым дружинником закрепились клинки «Сидор» (т. е. небольшой мешок) и «Шпингалет». Уже в начале своей «боевой» деятельности «Шпингалет» сумел «отличиться». Он вместе с неким «Василием Ивановичем» (подпольная кличка) организовал и осуществил убийство надзирателя Уфимской тюрьмы Уварова. Тот снискал среди местных революционеров «славу палача и истязателя»[384].

    По решению V съезда РСДРП(б) все боевые группы и дружины (так как они «проявляют склонность к террористической тактике в революционной борьбе, способствуют распространению партизанских действий и экспроприаций») подлежали роспуску. Против этого решения выступили некоторые руководители боевых организаций Урала — К.А. Мячин (кличка «Николай») и И.С. Кадомцев (кличка «Фивейский»), По их инициативе была организована Уральская боевая организация РСДРП(б), в которую вошло более 20 уральских боевиков, в том числе и А.С.Ермолаев.

    Первым делом этой «боевки» стал налет на почтовое отделение на станции Миасс. На «дело» пошли 15 боевиков, среди них были и будущие чекисты — К.А. Мячин, П.И. Зенцов (кличка «Захар»), Д.М. Чудинов (кличка «Касьян»), Между участниками были строго поделены обязанности при налете. Так, Ермолаев и еще несколько боевиков нападали на комнату, где находились охранники, другие боевики — на почтовую контору и паровозную команду, кто-то брался взламывать шкафы с деньгами. Нападавшие были прекрасно вооружены, в их распоряжении имелось 17 браунингов и 10 маузеров. Перед налетом все его участники загримировались и переоделись в специально пошитую униформу — черные тужурки с металлическими застежками и фуражки-бескозырки.

    В ночь с 25 на 26 августа 1909 года в зал станции Миасс с криками «Руки вверх» ворвалась группа вооруженных людей. Стражники, охранявшие почтовую кассу, стали отстреливаться, но вскоре были блокированы в караульном помещении. Боевики пириксилиновой шашкой взорвали железную дверь почты, забрали все хранящиеся там ценности и спешно бросились к стоявшему под парами паровозу. В перестрелке погибло четыре человека: три стражника и станционный смотритель. Еще 11 железнодорожных жандармов и стражников было ранено.

    Из боевиков пострадал лишь один Зенцов, его легко ранило при взрыве двери. Налетчикам достался приличный куш — 75,5 тысячи рублей (70 тысяч рублей на почте и 5,5 тысячи рублей из кассы станции) и 1,5 пуда золота. Все захваченное в Миассе вскоре оказалось за границей. Деньги и золото пошли на организацию партийной школы в Болонье. Несколько участников «Миасского экса» в дальнейшем сумели получить «революционное образование» в стенах именно этого учебного заведения[385]. Но таких оказалось немного. Большинство боевиков были арестованы полицией. На налетчиков вышли благодаря внимательности и находчивости полицейского урядника при Симском заводе (Уфимская губерния). Он получил от местных жителей сведения, что крестьяне недавно подвозили двух молодых парней, по виду городских жителей. Урядник организовал погоню и нагнал неизвестных на речной пристани, но арестовывать не стал, а организовал наружное наблюдение.

    Позднее удалось установить, что именно эти люди и участвовали в вооруженном нападении на почту в Миассе. Налетчиков арестовали, у одного из них обнаружили список на выдачу оружия и список тех боевиков, кто перед нападением укрывался в горном лагере. Так у полицейских оказались полные данные практически на всех участников «Миасского экса». Под давлением улик один из арестованных Иван Терентьев (кличка Ванька Длинный) стал давать показания о своей «революционной» деятельности. Он рассказал полицейским все, в том числе указал и возможное место сбора в Самаре участников нападения. На этой явочной квартире полицейские задержали шестерых боевиков (в том числе и Ермолаева). Лишь руководителю «экса» Мячину удалось сбежать: нарвавшись на полицейскую засаду, он открыл стрельбу из револьвера и сумел уйти от погони[386].

    20 сентября 1910 года в Челябинске состоялся суд над участниками кровавых событий в Миассе. В итоге: семерых подсудимых (в том числе и Ермолаева) приговорили к смертной казни через повешение, еще пятерых осудили на 15 лет каторжных работ, остальных подсудимых (а это семь человек) оправдали. 16 октября 1910 года все приговоренные к повешению были помилованы, смертную казнь им заменили вечной каторгой[387]. Свой срок Ермолаев отбывал в Александровской каторжной тюрьме, а после освобождения в феврале 1917 года уехал на родину в Уфу. Здесь он и начал свою карьеру в органах госбезопасности. К апрелю 1925 года Ермолаев возглавлял Всебашкирский отдел ОГПУ. В декабре 1926 года его откомандировали в Москву, откуда направили на работу в Дагестан.

    На Северном Кавказе Ермолаев проработал чуть более года. Причины его отъезда неясны: может, не сработался с «северокавказцами», а может, подвело здоровье. Возможно, дагестанский климат плохо повлиял на него, обострились болезни, заработанные чекистом на каторге. В мае 1928 года Ермолаев покинул Махачкалу и перебрался в Орел, где возглавил работу местного окружного отдела ОГПУ.

    Еще одним чекистом из команды Евдокимова прошедшим анархистские «боевки» и тюремные университеты царского режима оказался начальник Кубанского окружного отдела ОГПУ Н.Ф. Еремин. В 1908 году за участие в боевой группе анархистов-коммунистов 17-летний Еремин был арестован полицией и два года просидел в тюрьме. В 1910 году его судьбу решил Кавказский военный окружной суд. Приговор — каторжные работы с заменой (по малолетству) на пять с половиной лет тюремного заключения и «…с лишением всех прав состояния и без учета предварительного заключения до суда». Освободился Еремин лишь в 1915 году. С 1919 года он на чекистской работе, в 1924 году возглавил работу Кубанского окротдела ОГПУ. Уже через четыре года Евдокимов назначает его своим заместителем и начальником Секретно-оперативного управления ПП ОГПУ. В 1929 году Еремин вместе с другими членами команды «северокавказцев» убывает в Москву.

    Исследователи, кто в той или иной мере касался вопроса формирования «северокавказской» группы чекистов, отмечали одну особенность. Процесс создания команды Евдокимова происходил вопреки существующим партийным принципам, когда во главу ставили правильное социальное происхождение и членство в партии. Здесь же учитывались в основном профессиональные качества и личная верность «батьке-атаману». И именно в такой последовательности: первое — профессионализм, второе — личная преданность. Все остальное учитывалось в последнюю очередь, а по сути, не учитывалось вовсе. Кстати, аналогичные принципы формирования «команды» использовал и Лаврентий Берия. Возможно, именно это и позволило ему, как и «евдокимовцам», взобраться на чекистский олимп.

    Самый ответственный участок работы в полпредстве Евдокимов поручил одному из самых верных соратников — Ф.Т. Фомину. Последний так напишет в своих «Записках старого чекиста» о тех дополнительных функциях, которые доверил ему полпред ОГПУ: «В 1924–1925 годах я работал начальником Терского окружного отдела ОГПУ. По согласованию с Ф.Э. Дзержинским Северо-Кавказский крайком партии возложил на меня охрану членов ЦК партии и правительства, приезжавших на Кавказские Минеральные Воды».

    В пределах Терского округа располагался государственный курорт — Кавказские Минеральные Воды, подчиненный непосредственно Главному курортному управлению Наркомата здравоохранения СССР. В него входили лечебные группы Пятигорска, Ессентуков, Кисловодска, Железногорска и Кумагорска[388]. Среди высокопоставленных отдыхающих, которых довелось «опекать» Фомину, были Ф.Э. Дзержинский, В.Р. Менжинский, Н.К. Крупская, Л.Д. Троцкий, Л.Б. Каменев, В.В. Куйбышев, Г.Е. Зиновьев, А.И.Микоян и другие. Из тех, кто помогал в организации отдыха тогдашней партийно-советской элиты, Фомин упоминает директора Кавказских Минеральных Вод С.А. Мамушина. Это тот самый начальник Санитарного отдела УНКВД Ленинградской области Мамушин, который вместе с Фоминым служил в Ленинграде и 1 декабря 1934 года пытался оказать медицинскую помощь убитому С.М. Кирову.

    Крым еще не стал местом правительственных дач, тогдашнему руководству было как-то не с руки ехать на отдых в царские и великокняжеские дворцы. В 20-е годы руководство страны стремилось проводить свой отдых на Северном Кавказе. Еще одним местом в крае, где любила бывать партийно-советская элита, стала так называемая Кавказская Ривьера — Сочи, Мацеста и Геленджик. Сочи с его пальмами и другой субтропической растительностью (прекрасный летний, осенний и зимний курорт) особо полюбился Сталину. На Мацестинских серных источниках и в селении Хоста (Черноморский округ) часто отдыхали высокопоставленные сотрудники ОГПУ. Таким образом, Евдокимов и его чекисты стали как бы монополистами по внеслужебному общению и обслуживанию сильных мира сего. Ведь две главные курортные зоны страны — Черноморское побережье Кавказа и Кавказские Минеральные Воды входили в зону ответственности полпреда ОГПУ СКК.

    Так что напрасно беглый чекист А. Орлов (Л. Фельдбин) говорит о том, что «…несколько лет подряд Сталин брал с собой Евдокимова в отпуск». Сталин сам приезжал к Евдокимову на Северный Кавказ для отдыха в Сочи. И нет ничего странного в том, что они там встречались.

    В своих мемуарах Фомин не упомянул своего помощника по «оздоровлению» сановных курортников — заместителя начальника Терского окротдела ОГПУ И.Я. Дагина. Израиль Яковлевич Дагин сменил Фомина в качестве гостеприимного хозяина курортной зоны и пять лет с 1926 по 1931 год охранял покой советского руководства. Он работал вместе с Евдокимовым еще с Украины, и между ними сложились очень тесные отношения. Как отмечал А.И. Кауль, Дагин был неразлучен с Евдокимовым, для него полпред являлся самым непререкаемым авторитетом и близким другом[389]. Ефим Георгиевич же видел в Дагине любимого и ближайшего ученика, всегда выдвигал и продвигал его по карьерной лестнице. В 1937–1938 гг. Дагин возглавлял в Москве охрану партийно-советского руководства страны.

    После окончания операций по разоружению Чечни и Дагестана в крае наступило некоторое успокоение. Пользуясь этой передышкой, Евдокимов, который по должности уже входил в номенклатуру ЦК ВКП(б), решает дополнить свое политическое положение соответствующим образованием — поступает на курсы Социалистической академии в Москве. Вероятно, на этом настояло партийное руководство края, выпустив постановление «О теоретической подготовке партактива», в котором многим партийцам рекомендовалось заменить «верхоглядство, дилетантство… деловым серьезным изучением теории Маркса-Ленина»[390]. Одновременно с ним в 1926 году потянулись на учебу в Москву и его ближайшие сотрудники: М.П. Фриновский и Ф.Т. Фомин стали слушателями курсов Военной академии Генштаба РККА, секретарь ПП ОГПУ П.С. Долгопятов и командир-военком 5-го Донского полка войск ОГПУ В.В. Осокин были зачислены в Высшую пограничную школу ОГПУ СССР.

    Лично для Евдокимова его учеба в столице закончилась неожиданно и самым неприятным образом, о чем свидетельствует Ф.Т. Фомин в своих воспоминаниях: «Когда Вячеслав Рудольфович уже был председателем ОГПУ, сменив на этом посту Ф.Э. Дзержинского, из Ростова прибыли телеграмма с сообщением, что группа кубанских казаков в парадном обмундировании с трехцветным царским флагом и трубачами выехала встречать своего бывшего наказного атамана генерала Улагая, который должен был поднять восстание на Кубани. В телеграмме сообщалось, что казаки были оцеплены дивизионом войск ОГПУ и арестованы. Ознакомившись с содержанием телеграммы, Вячеслав Рудольфович немедленно вызвал к себе начальника ОГПУ Северо-Кавказского края, находившегося в то время на учебе в Москве. Он при мне дал ему прочесть телеграмму и приказал немедленно выехать на Кубань. «Я не верю в это дело, — сказал Вячеслав Рудольфович, немало обескуражив этим начальника ОГПУ края. — Прошу вас разобраться всесторонне и объективно. Скорее всего, казаков придется освободить, а виновных наказать». Как предполагал Вячеслав Рудольфович, так и оказалось на самом деле»[391].

    Обескураженный Евдокимов вернулся в Ростов-на-Дону и быстро нашел виновного в данной «липе», им оказался начальник Секретного отдела (СО) ПП ОГПУ по СКК П.В. Володзько, если бы дело не приобрело такой огласки, его можно было бы замять, но Москва настойчиво требовала наказания виновных… В ноябре 1926 года Володзько был с позором отстранен от должности и с понижением направлен в Смоленский губотдел ОГПУ. Четыре года, пока дело не забылось, он числился в «проштрафившихся» и лишь в конце 1930 года получил более-менее ответственную должность в ПП ОГПУ по Казахстану, «под крылом» у С.Н. Миронова-Короля[392]. Такого рода инциденты к концу 20-х годов сильно испортили отношения между Евдокимовым, с одной стороны, и Менжинским и Ягодой, с другой.

    1928 год стал переломным для советского государства, начался масштабный отход от принципов новой экономической политики, был взят курс на форсированное строительство социализма в стране. На это же время приходится и временный спад производства, совпавший с продовольственным, финансовым и товарным кризисом. Виновных в возникших проблемах стали искать не среди партийно-советского и хозяйственного руководства страны, а среди представителей «враждебных классов», главным образом из числа старых инженеров, начавших работать еще во времена «проклятого самодержавия».

    Сложным было и международное положение. По мнению высшего политического руководства, реальной возможностью в ближайшее время могла начаться интервенция и война с капиталистическим миром. В руководстве ОГПУ считали необходимым принять превентивные меры против возможных диверсий на предприятиях советской промышленности.

    В центральном аппарате ОГПУ предполагали действовать по старой схеме, путем легендирования своих агентов: «Создается группа из наших людей, выдающих себя за диверсантов. Эта группа посылается за рубеж с тем, чтобы там установить связи с действующими против нас диверсионными центрами эмиграции и таким путем раскрыть организаторов диверсии и их агентов в нашей стране, на наших предприятиях». Для присутствовавшего на совещании в Москве Евдокимова этот путь казался излишне долгим: «основные кадры диверсантов имеются внутри страны и сидят у нас непосредственно на предприятиях… диверсантов нужно искать среди людей, работающих на наших предприятиях»[393]. Таким образом, в отличие от Менжинского и Ягоды, Евдокимов думал начать «с другого конца» — со «спецов» на производстве, которым предстояло сыграть роль «агентов международного империализма — вредителей…».

    В декабре 1927 года после награждения третьим орденом Красного Знамени, Ефим Георгиевич чувствовал себя «на коне». Прибыв с совещания, полпред поставил перед местными чекистами задачу: заняться наиболее аварийными предприятиями промышленности и работающими на них служащими из числа «спецов» и «бывших». Ростовские чекисты понимали своего руководителя с полуслова и в самое короткое время обнаружили «среди работников этих предприятий (главным образом в Шахтинско-Донецком округе. — Прим. авт.) чуждых и враждебных людей, связанных с эмигрантскими кругами за границей». Проведя их аресты, чекисты быстро принялись стряпать обширное дело о «вредительстве». С кипой этих материалов Евдокимов явился в Москву к Менжинскому и Ягоде, но здесь его ждал холодный душ: его обвинили в головотяпстве, «методах 1918–1919 годов», чуть ли не в «липачестве»…

    Понимая, что этот афронт грозит ему самыми крупными неприятностями, Евдокимов решился на отчаянный шаг и явился с материалами прямо на дачу Сталина в Сочи. Изучив документы, Сталин объявил: «Для меня ясно, что мы имеем дело с людьми, сознательно срывающими производство, но для меня не ясно, кто ими руководит. Или это идет по линии штабов, в частности, Польского штаба, или в срыве производства заинтересованы фирмы, которым в прошлом принадлежали эти предприятия… Когда окончишь дело, пришли его в ЦК»[394]. Заручившись поддержкой Сталина и правом обращения в ЦК в обход ОГПУ, Евдокимов воспрянул духом и с удвоенной энергией взялся за продолжение следствия. Позднее он (в сопровождении начальника ЭКУ ПП К.И. Зонова и группы чекистов) выезжал в столицу для очередного доклада по «громкому делу в Шахтах».

    Надавил Сталин и на руководство ОГПУ СССР. Ягода и Менжинский были вынуждены признать правоту Евдокимова и прислать ему в помощь сотрудников Экономического управления ОГПУ. Позднее с Лубянки в Ростов-на-Дону ушла телеграмма следующего содержания: «Ввиду того, что означенное дело («Шахтинское». — Прим. авт.) вышло за рамки данного района (СКК. — Прим. авт.) и дальнейшее раскрытие упирается в необходимость производства следствия в Харькове, в Москве… нами дано распоряжение следствие по означенному делу сосредоточить в Москве». Так совместными усилиями ростовских, украинских и московских чекистов, при прямом покровительстве Сталина, и рождалось громкое «Шахтинское дело».

    Среди первых арестованных специалистов в Шахтинско-Донецком округе оказались А.К. Колодубов, Н.Н. Березовский, А.И. Казаринов, Н.Н. Горлецкий и другие. Всего было арестовано 53 инженера из Донецко-Горловского, Несветаевского, Власовского, Щербинского рудоуправлений, правления треста «Донуголь» и аппарата ВСНХ СССР. Арестованные сразу же заявили о своей невиновности и необъективном отношении к ним следствия.

    Материалы уголовного дела показывают, что большинство арестованных «спецов», особенно те, кто работал на шахтах еще с дореволюционного времени, не скрывали своего негативного отношения к советской власти и высказывали «сомнения в правильности политики партии и правительства в области камённоугольной промышленности», темпах и методах индустриализации страны. Такое поведение и их «насмешливое отношение к вере трудящихся в скорое построение общества социальной справедливости» рассматривались Евдокимовым и его сотрудниками не иначе как «вредительство». Особую роль сыграли и личные контакты ряда арестованных с бывшими владельцами шахт, эмигрировавшими после 1917 года за рубеж[395].

    Все это не могло объяснить причин, по которым на шахтах Шахтинско-Донецкого и других округов края постоянно происходили аварии, и снижалась добыча угля. Сотрудники ЭКУ ПП ОГПУ по СКК не желали видеть главного — постоянных нарушений правил техники безопасности и технологии добычи угля. Отметая реальное положение вещей, чекисты добивались от арестованных лишь одного — «чистосердечных признаний» в организации вредительской и диверсионной деятельности на шахтах Северо-Кавказского края.

    В ход шли разные способы давления на подследственных. Тут и применение физического воздействия (лишение сна до трех суток и более), использование «метода» беспрерывно повторяющегося чтения обвиняемому его будущих показаний на суде о якобы совершенных им «преступлениях», запугивание и угрозы репрессий в отношении семьи. Это приводило арестованных в состояние крайнего физического и нервного истощения, и они стали давать признательные показания в якобы совершенных ими преступлениях.

    О чекистских методах «поиска истины» свидетельствовали и сами арестованные специалисты. Инженер Ржепецкий заявлял: «Ужас, как в одиночной камере, так и здесь, преследует меня, не знаю, чем себя оправдать», Подследственный В.Я. Юсевич писал в одном из заявлений: «Я подписал признание по принуждению. Давно нахожусь в невменяемом состоянии». Горный техник С.А. Бабенко показал, что признательные показания дал после годичного заключения, когда едва понимал, что подписывает. Еще один участник «Шахтинского процесса» райуполномоченный Шахтинского района Г.А. Шадпун утверждал: «Признательные показания появились в результате незаконных методов следствия, не давали спать в течение десяти суток»[396].

    Сфальсифицированные показания рисовали масштабную картину вскрытого вредительства в Шахтах, это: а) саботаж и вредительство на шахтах и в составе рудоуправлений; б) срыв руководящей деятельности треста «Донуголь»; в) подрыв планового руководства угольной промышленностью в Москве. Схема вредительской организации, обрисованная северокавказскими чекистами включала в себя низовые группы вредителей на шахтах и рудоуправлениях в Шахтинском районе; директорат треста «Донуголь» в Харькове (среднее звено); руководящие работники угольной промышленности в Москве (высшее звено) с выходом на контакты с политическим руководством «Торгпрома» в Париже, Берлине и Варшаве.

    Отдельные московские политики, будучи хорошо осведомлены о методах работы ОГПУ, поначалу с большой осторожностью отнеслись к «Шахтинскому делу». Так, К.Е. Ворошилов вопрошал у члена Политбюро ЦК партии М.Е. Томского: «Миша, скажи откровенно, не вляпаемся мы при открытии суда в Шахтинском деле. Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности краевого ГПУ». Но лидер советских профсоюзов уверенно заявил: «Опасности нет. Это картина ясная. Главные персонажи в сознании. Мое отношение таково, что не мешало бы еще полдюжины коммунистов посадить»[397].

    Полпред ОГПУ Евдокимов также был уверен в успешном исходе дела. В своей речи на пленуме Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) (в мае 1928 года) главный краевой чекист заявлял уже о грядущих переменах в репрессивной политике: «В последнее время курс взят на смягчение репрессий. Надо будет взять противоположный курс, и сейчас надо сказать прямо, что, не расстрелявши несколько лиц, которые допустили грубейшие промахи, крупные растраты и бесхозяйственность, мы не достигнем соответствующих результатов в их искоренении… Значение «Шахтинского дела» заключается в том, что мы должны все участки нашего хозяйственного фронта посмотреть, проверить в свете этого «Шахтинского дела». «Шахтинское дело» — это наше поражение, а на поражениях надо учиться»[398].

    Шахтинские события стали первой ласточкой в веренице последующих громких судебных дел над вредителями во всех отраслях промышленности (на железнодорожном транспорте, в легкой, металлургической, военной и горнодобывающей промышленности и т. д.). И у истоков этого всесоюзного процесса стоял полпред ОГПУ Е.Г. Евдокимов.

    Разгром «вредителей» в Шахтах сделал Евдокимова и его чекистов героями «всесоюзного масштаба». В приказе ОГПУ СССР № 172 от 29 августа 1928 года сообщалось, что «за проделанную работу по раскрытию «Шахтинского дела» полпреда ОГПУ по СКК Евдокимова Е.Г. избрать почетным шахтером-отбойщиком шахты № 142. Эта шахта переименована в шахту Евдокимова. Сотрудники ПП ОГПУ по СКК — помощник полпреда Рудь П.Г., начальник ЭКУ Зонов К.И., помощник начальника ЭКУ Зверев Ю.Л., начальник Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ Медведев-Орлов П.Я., начальник ЭКО Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ Финаков П.Я., начальник КРО Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ Стрельников Т.Е., начальники отделений ЭКУ ПП Елиневич Е.П. и Яхонтов-Томицкий М.Д. избраны почетными забойщиками различных шахт Шахтинского округа…»[399]. Интересно то, что шахта № 142 не первая шахта, переименованная в честь Евдокимова. Еще в 1921 году в Харьковской губернии одна из угольных шахт стала носить имя Ефима Георгиевича[400].

    Из своих сотрудников, награжденных за участие в «Шахтинском деле» Евдокимов особо отмечал «работу» начальника Экономического управления Константина Ильича Зонова. Этот чекист, по мнению полпреда, «придал серьезное значение ряду технических дефектов, в результате коих происходили аварии затопления шахт», «почувствовав здесь наличие безусловной вредительской деятельности, [он]… начал длительную серьезную и сложнейшую агентурную проработку не только отдельных недочетов, но и всей деятельности Шахтинского рудоуправления и всего личного состава специалистов». Далее уже на основании собранных агентурно-оперативных материалов начальник ЭКУ пришел к устойчивому убеждению, что в Шахтах действует настоящая антисоветская диверсионно-вредительская организация. «Разработка» же связей и контактов «спецов» «вывела» чекистов на Харьковский, Московский и заграничные центры этой организации.

    Головной фигурой Зонов оставался и при проведении следственных действий. Именно он провел первые допросы арестованных, лично инструктировал чекистов, в каком направлении вести следствие, сумел «правильно» организовать работу экспертной комиссии, позволявшей «полностью раскрыть вредительские акты». Помимо него следует особо выделить начальника отделения ЭКУ ПП Е.П. Елиневича. Именно этот чекист провел большую часть «черновой работы» по «Шахтинскому делу». Он разительно отличался от большинства северокавказских чекистов. Слыл человеком въедливым и грамотным (для чекиста тех лет), хорошо разбирающимся в особенностях экономической жизни края.

    Но успехи в «Шахтинском деле» не двинули его по карьерной лестнице. Здесь свою роль, вероятно, сыграли некоторые черты характера Елиневича. Он слыл крайне скрупулезным и принципиальным до занудливости человеком, к тому же был медлителен в решениях и делах, неуживчив в личных отношениях с коллегами по работе. Постоянно строчил разные жалобы на сослуживцев, устраивал многочисленные «бумажные разборки». В итоге «за самоотверженную славную работу по раскрытию гнуснейшего контрреволюционного заговора против хозяйства каменноугольной промышленности Советского Союза, за непосредственное раскрытие шайки подлых контрреволюционеров» Елиневич был удостоен знаком «Почетный работник ВЧК-ГПУ» и почетной грамотой от Коллегии ОГПУ. Его также зачислили почетным шахтером шахты «Пролетарская диктатура» по специальности тягальщик. На торжественном собрании под гром оркестра Елиневичу выдали рабочий номер и расчетную книжку шахтера[401].

    После окончания судебного процесса в Шахтах А.А. Андреев, Г.К. Орджоникидзе, А.И. Микоян вышли в Политбюро ЦК ВКП(б) с предложением наградить Евдокимова и Зонова орденами Красного Знамени. По мере прохождения бумаг по инстанциям список возрос до 15 человек. В нем оказались В.А. Балицкий, А.А. Слуцкий, А.Б. Инсаров, Г.Е. Прокофьев и другие. 11 января 1929 года Президиум ЦИК СССР отклонил это предложение[402]. По всей вероятности, кто-то сильно сомневался в истинности громкого судебного процесса, и казалось, что «награды уже не найдут своих героев». Но покровители Ефима Георгиевича умели добиваться своего. В 1930 году он «за раскрытие Шахтинского и Грозненского дел по вредительству, ликвидацию остатков бандитизма на СКК, банды князя Темирхана Шипшева и борьбу с контрреволюцией» был награжден четвертым орденом Красного Знамени.

    В конце 80-х годов XX века Генеральная прокуратура СССР опротестовала решение Специального присутствия Верховного суда СССР от 13 мая — 5 июля 1928 года, и все лица, проходящие по «Шахтинскому процессу», были реабилитированы. Изучив весь массив оперативных и следственных материалов, прокурорские работники пришли к заключению: «В деле нет достаточных доказательств обвиняемых в подрыве каменноугольной промышленности… совершенных в контрреволюционных интересах бывших собственников или иных заинтересованных зарубежных организаций, передачи за границу каких-либо шпионских сведений, а равно получение за указанные действия денежного вознаграждения, а также организационной деятельности, направленной к подготовке или совершению террористических актов или иных контрреволюционных вредительских действий, а равно участия во вредительской организации»[403].

    В 1927–1928 гг. в Северо-Кавказском крае продолжалось уничтожение остатков бандитизма и мелких контрреволюционных групп. 27 марта 1928 года на территории Кабардино-Балкарии был «изъят» главарь крупной политической банды князь Темир-Хан Шипшев и его ближайшие сподвижники. Шипшев считался одним из «отцов» налетного бандитизма периода 20-х годов на Северном Кавказе. В его банде, действовавшей с 1919 года, насчитывалось до 600 всадников. Бандиты долгое время «оперировали» в Чечне в районе рек Терек и Сунжа (Урус-Мартановский район), откуда совершали налеты в Ингушетию, Кабардино-Балкарию, Грузию и Северную Осетию. Известность банда Шипшева получила после ограбления в 1924 году поезда, в котором ехали итальянские дипломаты. Главным лозунгом этого влиятельного разбойника стали слова: «Согласно Корану коммунистов не грех убивать и резать»[404]. Шипшев сумел избежать участи многих чеченских бандитов, пойманных в ходе августовско-сентябрьской операции 1925 года в Чечне. В разработке и проведении спецоперации отличились начальник Кабардино-Балкарского облотдела ОГПУ А.И. Михельсон, помощник начальника КРО ПП ОГПУ по СКК К.К. Мукке и сотрудник КРО ПП ОГПУ Н.И. Смирнов, которые лично принимали участие в захвате главаря шайки. Чекисты были награждены Коллегией ОГПУ золотыми часами[405].

    2 августа 1928 года вопрос о дальнейшей судьбе бандитского главаря и его пособников был поставлен на Политбюро ЦК ВКП(б).

    Вместе с членами Политбюро в обсуждении этого вопроса участвовали председатель ОГПУ В.Р. Менжинский, председатель Кабардино-Балкарского облисполкома Б.Э. Калмыков, помощник начальника СОУ ОГПУ А.Х. Артузов и начальник КРО ПП ОГПУ по СКК Н.Г. Николаев-Журид. Было принято решение: «Дело разрешить в порядке ГПУ… (т. е. не вносить в судебные инстанции, а ограничиться приговором «тройки». — Прим. авт.) высшую меру наказания применить к наиболее опасным элементам… высшую меру наказания ограничить приблизительно 50 (осужденными, в их числе был и Шипшев. — Прим. авг.)»[406].

    В марте 1929 года в крае была ликвидирована крупная монархическая организация «Имяславец». Эта организация делилась на две группы. Первая была построена по типу вооруженной банды, во главе которой стоял бывший белый офицер Григорович. Вторая группа носила характер тщательно законспирированной подпольной организации во главе с местным епископом Варлаамом. Члены этой группы вели активную антисоветскую пропаганду с религиозным уклоном. Для большего успеха церковники практиковали организацию «чудес» в виде слезоточивых икон, собирали масштабные религиозные собрания, где «…под видом проповедей велась антисоветская работа, направленная к срыву ударной зерновой кампании».

    Если «религиозное» ответвление организации «Имяславец» чекисты разгромили быстро, то с отрядом Григоровича им пришлось повозиться. Однако, несмотря «…на чрезвычайные трудности и лишения, связанные с большими переходами по горам, с риском для жизни, операция по ликвидации была проведена блестяще». Чекистами было изъято и изолировано 170 человек во главе с руководителями, отобрано большое количество огнестрельного оружия и проведена работа по разложению рядового состава организации[407]. Коллегия ОГПУ «за успешную ликвидацию контрреволюционной организации» наградила помощника начальника СО ПП ОГПУ Б.Д. Сарина, начальника 2-го отделения СО ПП Я.П. Нелиппу и начальника КПП Терского окротдела ОГПУ П.Г. Евдокимова (младший брат Евдокимова) золотыми часами. Еще шестеро чекистов — начальник КРО Черноморского окротдела ОГПУ П.В. Лацис, уполномоченный СО ПП ОГПУ С.В. Камфорин, помощник коменданта 32-го погранотряда ОГПУ М.Д. Яхонтов и другие были награждены именными пистолетами «Маузер»[408].

    Вообще к концу 20-х годов аппарат ПП ОГПУ по СКК был, пожалуй, самым «краснознаменным» в Союзе. Трое его сотрудников — Н.Г. Николаев-Журид, С.Н. Миронов-Король и А.Г. Абулян имели по два ордена, по одному ордену имели Ф.Т. Фомин, М. Курский, И.Я. Дагин, П.Г. Рудь, Я.М. Вейншток, Я.А. Дейч, А.И. Кауль, Л.А. Мамендос. М.П. Фриновский и Л.И. Коган тоже заслужили свои ордена у Евдокимова на Северном Кавказе.

    Об отношениях Евдокимова с этими людьми, суть его «кадровой политики», через много лет хорошо выразил один из северокавказских чекистов М.А. Листейгурт: «У Евдокимова есть свои, воспитанные им в течение многих лет люди, которые расставлены им на основных и решающих участках работы в крае. Анархизм Евдокимова в прошлом принял своеобразный характер батьковщины или атаманщины в настоящем, который выражается в том, что Евдокимов не дает в обиду своих людей, выручает их, когда попадают в беду, выдвигает, награждает их и тем самым приковывает их к себе, заставляет выполнять их свою волю…»[409].

    Ефим Георгиевич любил собирать у себя дома близких ему сотрудников. Эти застолья всегда имели «атмосферу батьковщины, атаманщины и взаимной поруки», где Евдокимова славословили, превозносили как руководителя, умевшего активно показать себя. Праздничные ужины нередко затягивались до поздней ночи. После «…окончания с тостами» вечеринки продолжались пением хоровых украинских и казачьих песен, русских частушек, «в которых запевалой был сам Евдокимов, а также пляской». Действительно, Ефим Георгиевич очень любил хоровые песни, пляски. Музыкантов на эти вечера не приглашали, «оркестр» обычно набирали из присутствующих чекистов. За пианино садился Николаев-Журид или Абулян, на балалайке либо гитаре играл младший брат Евдокимова Петр (за что, вероятно, и получил кличку Петрушка), и праздник продолжался[410].

    Там, за столом, за едой, выпивкой и тостами, во время пения песен и частушек, а также плясок укреплялись и срастались личные отношения Евдокимова с приближенными к нему чекистами. Теперь они вместе все больше и больше напоминали семью, а точнее, некий семейный клан. Частыми гостями подобных застолий были А.И. Кауль, Н.Г. Николаев-Журид, В.М. Курский, Я.А. Дейч, Н. Миронов-Король, B.C. Гофицкий, Я.М. Вейншток, П.С. Долгопятов, Э.Я. Грундман, А.И. Михельсон, И.А. Дубинин, К.К. Мукке, А.Г. Абулян, Л.А. Мамендос, Ф.Т. Фомин, М.Г. Раев-Каминский, М.П. Фриновский, К.А. Павлов, И.Я. Дагин, К.И. Зонов и другие.

    Любил собирать у себя застолья и один из заместителей Евдокимова — М.П. Фриновский. В отличие от евдокимовских «праздников жизни» здесь было меньше тостов и славословий. Все проходило скромно и даже немного официально, на вечеринки приходили с женами. Несмотря на это у Фриновского любил бывать и сам Евдокимов, а также его соратники — Кауль, Николаев-Журид, Зонов, Вейншток, Грундман, Коган, Дьяконов, Булах, Панин. Из всех вышеперечисленных чекистов у Михаила Петровича наиболее теплые и дружеские отношения сложились с Вейнштоком и Коганом, также он был дружен с Дьяконовым и Булахом[411].

    Будущий первый заместитель Ежова был в прекрасных отношениях с Евдокимовым. Он считал себя учеником и выдвиженцем Ефима Георгиевича, высоко ценил его. И, тем не менее, многие отмечали у Михаила Петровича отсутствие того «захлебывания евдокимовским авторитетом и успехами», коим так славились многие чекисты из украинского «хвоста» полпреда ОГПУ по СКК. На вечеринках у Евдокимова Фриновский всегда вел себя сдержанно, деловито и с большим достоинством[412]. Несомненно, одно: Михаил Петрович очень хотел пойти в служебной карьере дальше своего учителя, а для этого необходимо было сохранять некую дистанцию и постепенно выходить из тени Евдокимова. Тем не менее Фриновский всегда помнил, кто вывел его «из грязи в князи» и кому он обязан своими успехами по службе.

    Расцветить картину «времяпровождения» команды Евдокимова могут и свидетельства еще одного северокавказского чекиста — И.Я. Ильина: «…В аппарате Полномочного Представительства по СКК к моменту моего прихода… из числа руководящих работников Евдокимовым была сколочена крепкая группа, готовая на любые действия по его указаниям… Путем раздачи наград, устройства личного быта, поощрения бытовому разложению ряда работников, главным образом руководящего состава, Евдокимову удалось сколотить крепкое ядро чекистов, преданных ему до конца. В свою очередь эти работники в подведомственных им отделах, путем применения этого же принципа, сколачивали группы сотрудников, которые также были слепо преданы им»[413]. Рассказал чекист и о «бытовом разложении», царившем в среде чекистов из группы Евдокимова: «…Ни одно оперативное совещание не проходило без того, чтобы в конце, а зачастую и во время его не устраивалась грандиозная пьянка с полным разгулом, длившаяся иногда сутки и больше. Были случаи, когда отдельных работников разыскивали только на 3 или 4 день, где-нибудь в кабаках или у проститутки…»[414].

    За шесть лет пребывания Евдокимова на Северном Кавказе ряды его рьяных приверженцев среди местных чекистов выросли в геометрической прогрессии. Только из фигур «второй шеренги» можно назвать: Н.Ф. Еремина, И.П. Попашенко, А.И. Михельсона, А.Д. Соболева, О.Я. Нодева, Ю.Л. Зверева, С.А. Тарасюка, Г.Ф. Горбача, В.В. Хворостяна, И.Я. Лаврушина, Г.Г. Телешева.

    Решающий поворот в судьбе самого Евдокимова произошел в конце 1929 года, когда в Москве, в центральном аппарате ОГПУ разразился скандал так называемого «беспринципного центра», якобы сложившегося в среде московских чекистов на почве их «бытового разложения». Главными «героями» скандала стали Г.Г. Ягода, М.А. Трилиссер, Т.Д. Дерибас, а среди прочих — комендант Москвы П.П.Ткапун, помощник начальника Особого отдела Московского военного округа М.С. Погребинский и командир- военком Дивизии ОСНАЗ при Коллегии ОГПУ имени Ф.Э.Дзержинского М.П. Фриновский.

    Фриновский, по окончании курса Военной академии Генштаба РККА с июня 1927 года уже делал карьеру вполне самостоятельно, без прямой помощи Евдокимова. Он отличился в преследовании террористов, бросивших 6 июля 1928 года бомбу в бюро пропусков ОГПУ, когда «вследствие бдительности группы ОГПУ под руководством помощника начальника Особого отдела ОГПУ МВО Фриновского скрывшиеся террористы были обнаружены на двадцать третьей версте по Серпуховскому шоссе». Михаил Петрович сумел войти в доверие к Ягоде и в ноябре 1928 года стал командовать дивизией «преторианской гвардии Кремля»[415]. В наказание за потворство «сладкой жизни» руководству ОГПУ СССР Фриновский расстался с Дивизией особого назначения ОГПУ и был отправлен в Баку руководить ГПУ Азербайджана.

    Еще в сентябре 1929 года Сталин предупреждал Менжинского «о некоторых болезненных явлениях в организациях ГПУ», заявив председателю ОГПУ: «Оказывается у вас (у чекистов) взят теперь курс на развернутую самокритику внутри ГПУ… чекисты допускают те же ошибки, которые недавно допущены в военведе… Это грозит развалом чекистской дисциплины. Не забудьте, что ГПУ не менее военная организация, чем военвед… Нельзя ли принять решительные меры против этого зла»[416].

    И как мы видим, меры были приняты, почти всех участников «сокольнического» скандала «раскассировали» по разным местам. Одновременно Сталин использовал этот скандал и для того, чтобы сбить спесь с Ягоды и его людей, забравших слишком много власти в ОГПУ при больном Менжинском. Сам Г.Г. Ягода, хоть и остался членом Коллегии и зампредом ОГПУ СССР, лишился руководства Секретно-оперативным управлением (СОУ) и Особым отделом ОГПУ.

    В этой же записке (от 16 сентября 1929 года) Сталин намекает Менжинскому о возможных кадровых перестановках в аппарате ОГПУ: «Слыхал, что Евдокимов переводится в Москву на секретно-оперативную работу (кажется вместо Дерибаса). Не следует ли одновременно провести его членом Коллегии. Мне кажется, что следует»[417]. И действительно, вскоре Евдокимову пришлось перебираться на жительство в столицу. 10 октября 1929 года его назначают членом Коллегии ОГПУ, а спустя 19 дней он становится начальником Секретно-оперативного управления ОГПУ СССР. В руках бывшего полпреда оказались рычаги управления практически всей оперативной деятельностью органов государственной безопасности. На тот момент в СОУ входило семь оперативных подразделений ОГПУ: Секретный, Контрразведывательный, Особый, Информационный, Восточный, Оперативный отделы и Отдел центральной регистрации.

    Получив властные полномочия, Евдокимов начал постепенно перетаскивать из Ростова-на-Дону своих ближайших соратников. Это стало большой неожиданностью для работников центрального аппарата ОГПУ. Они никак не ждали, что Евдокимов в кратчайший срок обрастет «командой» «северокавказцев», готовых выполнить любое приказание своего «батьки-атамана». Начальник СОУ сумел пристроить своих людей практически в каждом отделе ОГПУ. В основном чекисты Евдокимова осели в Особом и Контрразведывательном отделах. В Особом отделе начали работать Н.Г. Николаев-Журид и М.С. Алехин, в Контрразведывательном — М.Н. Коста и К.К. Мукке, в Информационном — Ю.К. Иванов-Бородин и И.А. Дубинин, в Восточном — А.Д. Соболев (затем он перешел на работу в ОО ОГПУ), в Оперативном — Э.Я. Грундман, в Дивизии особого назначения ОГПУ — А.А.Масловский (ставший начальником штаба дивизии). В аппарате Секретно-Оперативного Управления Ефима Георгиевича также окружали сплошь свои люди. Сотрудниками для особых поручений были П.С. Долгопятов и Б.Я. Калнинг, секретарем СОУ В.В.Хворостян. А.И. Кауль стал помощником Евдокимова по СОУ, наравне с известным чекистом, бывшим начальником КРО ОГПУ А.Х. Артузовым-Фраучи.

    Не брезговали «северокавказцы» и неоперативными подразделениями ОГПУ. Так, например, Я.М. Вейншток был посажен «на кадры», став начальником административного отдела АОУ, ведавшего всеми штатами и перемещениями с должности на должность. Здесь он проработал с небольшим перерывом целых шесть лет. До июля 1931 года Вейншток совмещал работу в АОУ с должностями начальника части по охране границ ГУПО и заместителя начальника Центральной школы ОГПУ. Рядом с Вейнштоком трудился и бывший начальник СОУ и заместитель ПП ОГПУ по СКК Н.Ф. Еремин, занимая должность заместителя начальника организационного отдела АОУ ОГПУ. Недолго задержался в Особом Отделе ОГПУ еще один «северокавказец» — Л.И. Коган, спустя короткое время он возглавил Управление лагерей (УЛАГ) ОГПУ — эмбрион будущего ГУЛАГА. Словом было от чего беситься чекистам Ягоды. Недаром один из них А.Г. Орлов (Л.Фельдбин) видел в Евдокимове «странную личность с застывшим точно окаменевшим лицом, сторонившимся своих коллег…»[418]. Людей Ягоды Евдокимов действительно недолюбливал и держался от них подальше.

    Не забыл Евдокимов и Ф.Т. Фомина с С.С. Дукельским. Первый был направлен на службу начальником Управления погранохраны и войск ОГПУ в «престижный» Ленинградский военный округ, а второй отозван с хозяйственной работы в тресте «Донбассток» и назначен заместителем полпреда ОГПУ по Центрально-Черноземной области в Воронеж. Бывший начальник Владикавказского объединенного отдела ОГПУ А.Г. Абулян был «проведен» в председатели ГПУ Армении[419].Из ГПУ УССР были вызваны чекисты Л.И. Иванов и В.М. Горожанин, ранее служившие с Евдокимовым на Правобережье, и теперь получившие работу в Особом и Секретном отделах ОГПУ.

    Когда провести такие перемещения напрямую было неудобно, то в Москву попадали окольным путем: начальник ДТО ОГПУ Северо-Кавказской железной дороги Л.А. Мамендос в декабре 1929 года прибыл «на курсы марксизма-ленинизма при Комакадемии», а затем «всплыл» в Москве в качестве начальника ДТО ОГПУ Московско-Белорусско-Балтийской железной дороги[420].

    Наплыв «северокавказцев» в Москву был связан не только с переводом Евдокимова, но и с тем, что в Ростове-на-Дону полным ходом шло формирование новой «команды» под вновь прибывшего полпреда Р.А. Пилляра. В столицу Северо-Кавказского края спешно прибывали бывшие сотрудники ПП ОГПУ по Белорусскому ВО. Так, бывший начальник специального отделения ПП ОГПУ БВО М.С. Дейков возглавил административный и общий отделы, став по совместительству еще и помощником начальника АОУ ПП ОГПУ СКК. Его начальником (по АОУ), одновременно и начальником УПО и войск ПП края стал бывший помощник начальника УПО и войск ПП ОГПУ по БВО В.Т. Радецкий. Восточный отдел краевого ПП возглавил бывший начальник ИРО ПП ОГПУ по БВО Н.В. Емец. Определился Пилляр и с руководителями оперсекторов ОГПУ на Кубани и Дону, а также облотдела ОГПУ в Чечне, ими соответственно стали приехавшие из Минска А.Т. Корявин, Я К. Бергман и В.Г. Ломоносов. Укрепили краевое полпредство и прибывшие из Москвы чекисты. Ими оказались — приятель Пилляра и его давний знакомец еще по виленскому подполью В.Ф. Высоцкий (он занял посты секретаря полпреда и начальника СПО ПП) и бывший помощник начальника КРО ОГПУ С.В. Пузицкий, который стал заместителем Пилляра.

    Находясь в Москве, Евдокимову довелось вместе с начальником Секретного отдела Я.С. Аграновым и начальником Экономического управления ОГПУ Г.Е. Прокофьевым готовить еще два открытых политических процесса — «Союзного бюро меньшевиков» (1930) и «Промпартии» (1930). Рос авторитет Евдокимова и в глазах партии, на XVI съезде ВКП(б) он был избран в состав Центральной контрольной комиссии. В столице он стремился держаться вместе с недавно назначенным полпредом ОГПУ по Московской области Л.Н. Бельским. Тот тоже был «с периферии» — семь лет руководил органами в Средней Азии, и также недолюбливал Ягоду.

    Евдокимов, будучи человеком властолюбивым, с большими карьерными устремлениями (а новая должность давала реальные возможности для быстрого продвижения по службе), не желал признавать оперативного руководства Ягоды. Бывший полпред ОГПУ по СКК низко оценивал оперативные таланты Генриха Григорьевича, прекрасно зная, за счет каких способностей тот держался на верхушке власти в ОГПУ[421]. Казалось, что сковырнуть первого заместителя Менжинского ничего не будет стоить, надо лишь приложить некие усилия, поддержанные новыми назначенцами в ОГПУ — Мессингом, Вельским и другими.

    Начавшаяся коллективизация деревни потребовала «чекистского обеспечения», потому в специальную Комиссию ЦК, помимо А.А. Андреева и П.П. Постышева, ввели и заместителя председателя ОГПУ Ягоду. В постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 года «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» устанавливались конкретные категории раскулачиваемых и количественные «нормы». Начальник СОУ ОГПУ Евдокимов, как и входящий в комиссию ЦК Ягода, непосредственно отвечали за выполнение этого партийного постановления. Немедленное раскулачивание нескольких сотен тысяч крестьянских хозяйств создавало массу проблем, как для центральных, так и местных органов ОГПУ.

    Значительная часть местных органов ОГПУ подошла к проведению операции чисто механически. Среди арестованных в конце января — феврале 1930 года чекистами оказалось немало тех, кто никак не попадал под категорию «кулацкие элементы». Это и бывшие торговцы, служители религиозных культов, представители сельской интеллигенции. Реакция на эти действия руководства ОГПУ в лице Ягоды носила характер начальственного разноса: «…это совсем не то, что надо… немедленно дать указания»; «…не поняли наших указаний или не хотят понять — надо заставить понять»; «…брать по делам, не обязательно взять норму, можно меньше»[422]. Заместителю председателя ОГПУ вторил и Евдокимов, видевший устремления некоторых руководителей чекорга- нов «…превратить операцию в общую чистку района от антисоветских элементов». Все это, по мнению начальника СОУ, не что иное, как «грубое и совершенно недопустимое искажение основного смысла операции».

    Ягода и Евдокимов понимали, что сроки раскулачивания крайне «революционные» и, как результат, десятки тысяч крестьянских семей обречены на бедствия и гибель. Но тем не менее «машина» ОГПУ все поставленные задачи «по ликвидации кулачества» выполнила и даже перевыполнила. Значительную роль в этом играла и команда чекистов, привезенных Евдокимовым с Северного Кавказа. «Северокавказцы» работали четко: от заблаговременной «ликвидации всех действующих контрреволюционных организаций, группировок, активных одиночек и банд», чем занимался помощник начальника КРО ОГПУ Н.Г. Николаев-Журид, до регулирования потоков высланных спецпереселенцев начальником Управления лагерей ОГПУ Л.И. Коганом.

    Руководство ОГПУ осознавало, что при проведении столь масштабной операции нельзя не «наломать дров», а потому стремилось всячески застраховать себя от обвинений во всевозможных «перегибах и нарушениях». Тем более что распоряжения, поступавшие из ЦК партии (а это и знаменитая статья Сталина «Головокружение от успехов», и последующие за ней постановления, приказы и решения партийных и советских органов), свидетельствовали о стремлении высшего руководства страны, все «перегибы» и «извращения» списать на конкретных исполнителей. Отсюда и желание ряда представителей ОГПУ (в том числе и Евдокимова) внести некие коррективы в проводимую политику в «крестьянском» вопросе, но не в сторону изменения генеральной линии, а лишь для более реального и практического осуществления поставленных задач.

    Особо это проявилось при разработке второй волны раскулачивания (май 1931 года). Сталин планировал к концу мая 1931 года выселить на Урал и в Казахстан более 150 тысяч крестьянских семей и провести это мероприятие в самые короткие сроки. Было ясно, подобная операция, как и первая волна раскулачивания, будет носить бесчеловечный характер и приведет к неизбежной гибели большинства выселяемых крестьян. Из ОГПУ в Кремль ушло несколько оперативных документов с указанием возможных нежелательных последствий готовившейся операции. Практически все эти материалы были подготовлены в аппарате Евдокимова.

    Устремления Ефима Георгиевича были поддержаны Мессингом, Вельским, в то время как осторожный Ягода выступил в роли более последовательного исполнителя сталинских распоряжений.

    Но подавить этот «бунт на корабле» (т. е. в ОГПУ) ему оказалось не под силу, за что он впоследствии и понесет наказание. Действия Евдокимова, Вельского и Мессинга привели к реальным изменениям в масштабах и сроках майской операции 1931 года. Так вместо 150 тысяч крестьянских семей решили выселить всего 110 тысяч, одновременно сделав этот процесс более длительным, растянув его до конца 1931 года[423].

    Но не только «крестьянскими» вопросами приходилось заниматься Евдокимову. Приобщился он и к борьбе с зарубежными белоэмигрантскими организациями, в частности с РОВСом. Евдокимов лично инструктировал агентов ОГПУ — бывших белых офицеров А.Н. Попова и Н.А. де Роберти, отправляемых в командировку в Берлин и Париж. Эти представители «организации, якобы возникшей в недрах Красной Армии» и именовавшей себя «Внутренней российской национальной организацией» (ВРИО), должны были выйти на контакт с руководителем РОВСа генералом А.П. Кутеповым и склонить его к «скорейшей отправке в Россию нескольких групп преданных офицеров для подготовки восстаний весной 1930 года».

    Нужно отметить, что агентурная разработка «Синдикат-4» (связанная с легендированием «ВРНО») тянулась уже с 1924 года. Вначале в сферу интересов разработчиков этой операции попали представители берлинского объединения монархистов-кирилловцев (великий князь Кирилл Владимирович претендовал на царский престол и даже объявил себя за границей русским императором).

    Когда выявилась политическая и организационная несостоятельность этого эмигрантского направления, то все усилия контрразведчиков переключились на установление контактов с английской и немецкой разведками. Но дальше переговоров дело не пошло, в Берлине и Лондоне фактически отказались от сотрудничества с «ВРНО». К 1928 году агентура ОГПУ, участвовавшая в разработке «Синдикат-4», была переведена на установление оперативных связей с РОВС. На руководителя Союза генерала А.П. Кутепова решили выйти через редактора журнала «Борьба за Россию» С.П. Мельгунова, тот постоянно встречался с начальником канцелярии Кутепова С.Е. Трубецким, переправлял в СССР через каналы РОВС свой журнал[424].

    Уже первые материалы о деятельности «ВРНО», оказавшиеся в руках кутеповцев, вызвали весомое предположение, что это фактически повторение чекистами агентурной игры «Трест». Руководство РОВС решило внимательно изучить и проанализировать всю поступавшую информацию о работе этой «антисоветской» организации. 18 января 1930 года Кутепов обедал в парижском ресторане с представителями «ВРНО» — Н.А. де Роберти (оперативный псевдоним Клямар и его коллегой А.Н. Поповым (Фотограф). Вот как сам Н.А. де Роберти рассказывал в дальнейшем об этой встрече. Оставшись один на один с генералом (Попов временно отлучился) он «…под влиянием чувства личного расположения ко мне со стороны Кутепова… предупредил его о необходимости принять меры личной безопасности, т. к. Кутепова могут убить»[425]. Слова «ОГПУ» он не произносил, однако в дальнейшем признал, что из разговора генерал мог понять, что его собеседники (де Роберти и Попов) имеют прямое отношение к ОГПУ. Как Кутепов отнесся к этой информации, неясно, однако через неделю (26 января 1930 года) он был похищен советскими агентами. Эту операцию осуществили сотрудники Особой группы при председателе ОГПУ под руководством Я.И. Серебрянского.

    Вероятно, успехи «на фронте борьбы с белоэмигрантским движением» позволили заявить одному из сподвижников Евдокимова Николаеву-Журиду (курировавшему в Особом отделе вопросы борьбы с РОВСом), что «белое движение выдохлось, не имеет никаких связей внутри страны, не представляет никакой опасности». И для таких утверждений у помощника начальника ОО ОГПУ были веские основания, он-то знал, что контрразведка ОГПУ располагает внутри РОВСа «весьма ценной агентурой, обеспечивающей выявление малейших попыток РОВСа что-либо предпринять против СССР»[426]. Оперативные дела, связанные с деятельностью белоэмигрантских организаций, отошли на второй план, когда Евдокимову и его помощникам пришлось ознакомиться с масштабным делом «Весна», по которому Ягода планировал подвергнуть репрессиям сотни командиров Красной Армии из числа бывших царских и белых офицеров. В 1930 году ГПУ УССР была начата агентурная разработка «Весна», которая к 1931 году привела к раскрытию «Всесоюзной контрреволюционной военно-офицерской организации», ставившей своей целью подготовку вооруженного восстания в Москве, Харькове, Днепропетровске, Киеве, Виннице, Житомире, Севастополе, Донецке, Кременчуге, Ленинграде и других городах СССР. Председатель ГПУ В.А. Балицкий постоянно информировал руководство ОГПУ СССР о ходе следствия. По этим материалам выходило, что в Московский центр этой контрреволюционной организации входили бывшие царские генералы и офицеры А.И. Верховский, М.Д. Бонч-Бруевич, С.С. Каменев, А.А. Свечин, Н.Е. Какурин, А.Е. Снесарев и другие. Украинские чекисты, имея поддержку в верхах ОГПУ (в лице Ягоды), пытались довести дело «Весна» до масштабов знаменитого процесса над т. н. Промпартией[427].

    В ряде циркуляров ОГПУ начальник СОУ Евдокимов и начальник ОО ОГПУ Ольский признавали, что в результате проведенной агентурно-оперативной разработки «Весна» были нанесены «…значительные удары по белогвардейским кадрам городской и деревенской контрреволюции». По мнению Евдокимова и Ольского бывшие царские и белые офицеры, участвовавшие в работе этой антисоветской организации, являлись не только ведущей силой, но и «…основной базой для работы на нашей территории агентов зарубежной белоэмигрантской контрреволюции»[428].

    Арестованные по делу «Весна» преподаватели Военной академии РККА Н.Е. Какурин и И.А. Троицкий дали развернутые показания об участии в организации части высшего командного состава РККА. Так под чекистским подозрением оказались С.С. Каменев, Ф.Ф. Новицкий, Б.М. Шапошников, М.Н. Тухачевский, С.А. Пугачев и другие командиры Красной Армии. Об этом было доложено Менжинскому, который вскоре проинформировал Сталина. Тот воспринял эти сведения без должной критической оценки и фактически поддержал мысль о политической нелояльности части высшего командного состава армии.

    Сталин считал, что «…покончить с этим делом (немедленно арестовать и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело»[429]. Позднее было принято решение все же проверить истинность показаний ряда арестованных по делу «Весна». После проведения очных ставок Тухачевского с Какуриным и Троицким и полученных от ряда военных деятелей (Я.Б. Гамарника, И.Э. Якира и других) положительных характеристик, арестов среди высших командиров РККА решено было не проводить[430]. В основном дело «Весна» закончилось масштабными арестами бывших царских и белых офицеров в Украинском военном округе и ряде других округов.

    Возможно, что Евдокимов, Мессинг, Ольский решили использовать сбой с арестами видных военачальников (Каменева, Шапошникова, Бонч-Бруевича, Тухачевского и других) в междоусобной «войне» в руководстве ОГПУ. Они стали утверждать, что Ягода и Балицкий виновны в создании «дутых» дел на военных специалистов, что следствие ведется неправильно, от подследственных настоятельно требуют дать ложные показания. Таким образом, Евдокимов и его команда, подводили базу под банальную «борьбу за портфели» якобы принципиальную основу для своих расхождений с Ягодой[431].

    Одновременно Евдокимов добивался пересмотра ряда дел «о перегибах и извращениях» в ПП ОГПУ по Уралу и Казахстану. Руководство этих полпредств (в том числе и любимец Ягоды полпред ОГПУ по Уралу Г.П. Матсон), хорошо знавшее о широком применении «нечекистских» методов допроса арестованных (рукоприкладство, пытки, т. н. «выстойки», многочасовой бег на месте и т. д.), не приняло решительных мер к прекращению массовых нарушений. Начальник СОУ ОГПУ дважды высылал в Свердловск и Алма-Ату комиссии (вначале под руководством К.К. Мукке, затем А.И. Кауля), целью которых было «основательно фиксировать все факты извращений и перегибов», чтобы в дальнейшем использовать этот «компромат» против Ягоды. Вот как характеризовал деятельность комиссии Кауля один из очевидцев: «Он (Кауль. — Прим. авт.) ходил по камерам и спрашивал каждого арестованного — как и сколько часов его допрашивали, ему несколько арестованных пожаловались о допросе их по 5 и более часов, некоторые из них заявили, что их допрашивали в жаркой комнате, полковник Курочкин заявил, что после попытки бежать, а после неудачи побега — отравиться ему связали на два часа назад руки»[432].

    Другая же московская комиссия (во главе с «ягодинцами» A.M. Шаниным и Б.А. Бердичевским) фактически спустила эти дела на тормозах. Арестованные чекисты были освобождены, понижены в должности, а затем «раскассированы» по отдаленным районам Советского Союза[433]. Евдокимов же, наоборот, добивался самого жесточайшего наказания проштрафившихся сотрудников ОГПУ.

    Вероятно, истинными причинами столь настойчивых действий Евдокимова (вспомним еще и дело «Весна») были отнюдь не сомнения в законности методов уральских, украинских и казахстанских чекистов. Ни Евдокимов, ни Ольский никогда не были ярыми приверженцами соблюдения законности в оперативной деятельности. Сам Ефим Георгиевич известен как один из главных инициаторов фабрикации знаменитого «Шахтинского дела». Начальник ОО ОГПУ Ольский, при прямой поддержке Евдокимова, «умело слепил» громкое дело «о вредительской контрреволюционной организации среди микробиологов», с обвинениями выдающихся ученых «…ни больше ни меньше, как в подготовке по заданию германской разведки бактериологической диверсии»[434].

    Начальник СОУ ОГПУ и поддержавшие его Мессинг, Ольский и Вельский стремились таким образом (обвинениями в нарушении социалистической законности и т. д.) лишить Г.Г. Ягоду власти, укрепив тем самым свои позиции в руководстве чекистским ведомством. Тем более что в этой «клановой войне» они, а особенно Евдокимов, надеялись на поддержку Сталина. Но время для «разборки» было выбрано крайне неудачно, отсюда и результат, оказавшийся совершенно иным, чем это могли себе представить Евдокимов и его сторонники.

    Политика массовой коллективизации и раскулачивания вызвали резкий всплеск антисоветских выступлений в большинстве регионов страны. Забурлил и Северный Кавказ, еще вчера, как казалось, умиротворенный Евдокимовым. Массовые выступления населения в СКК носили самый разнообразный характер: митинги, «волынки», вооруженные стычки, налеты и восстания, террористические акты, рост бандитских проявлений. Стол Евдокимова был завален телеграфными сводками из Ростова-на-Дону, гласящими, что в крае «на фоне значительного обострения классовой борьбы в деревне, общего бурного роста контрреволюционного кулацкого элемента, чрезвычайно обактивил свою работу контрреволюционный элемент всех оттенков и направлений».

    Насколько сложной была ситуация в крае, можно судить по положению сложившемуся в Чеченской автономной области. С конца 1929 года в регионе началась череда массовых вооруженных выступлений и мятежей. В декабре 1929 года в Чечне было подавлено контрреволюционное выступление горцев, вызванное сельскохозяйственной заготовительной компанией. Центром восстания стали селения Гойты, Шали, Веной, Автуры, а также аулы в районе Дамабука и Самби (южнее Грозного). Восставшие взорвали здание сельсовета в Гойтах, обстреляли бригаду уполномоченных, прибывших из Грозного. В селениях была учреждена «народная власть», восставшие потребовали от грозненских властей прекращения незаконных конфискаций и произвольных арестов, восстановления шариатских судов, отзыва начальников местных отделений ГПУ и замены их «выборными гражданскими лицами из самих чеченцев»[435].

    Властям пришлось спешно перебрасывать в район выступления войсковые части (из 28-й стрелковой дивизии и 26-го Белозерского кавполка) и отряды ВОХР ОГПУ, усиленные авиацией. После подавления мятежа у повстанцев и мирного населения было изъято более 700 единиц огнестрельного оружия, и около 2 тысяч сабель, шашек и кинжалов. Насть повстанцев, возглавляемая бывшим военным министром Северо-Кавказского змирства «генерал-майором» Шити Истамуловым прорвалась сквозь окружение и ушла в Горную Чечню.

    В феврале — марте 1930 года в Чечню вновь были выдвинуты крупные войсковые подразделения. Цель — проведение масштабной операции «…по изъятию контрреволюционных и кулацко-мульских элементов». Самое ожесточенное сопротивление чекисты и военные встретили в Галончожском районе. Здесь чекистскому отряду под руководством Г.Г. Крафта пришлось вести упорный бой с повстанцами на горе Болай-Лам. В результате боя чекисты были вынуждены закрепиться на своих позициях, и лишь с приходом подкрепления им удалось сбить повстанцев с горы. Ожесточенный бой произошел и около аула Мереждой, где погиб начальник чекистско-войсковой группы Чигирин. Здесь чекистам и военным противостояло более 900 повстанцев, вооруженных в основном холодным оружием (саблями, шашками и кинжалами)[436]. В конце марта 1930 года полпред ОГПУ СКК Р.А. Пилляр доносил в Москву: «В результате нанесенных бандам решительных ударов, проведенной агентурно-разложенческой работы удалось добиться определенного перелома в сторону борьбы и добровольной явки». Чекисты сумели обезвредить часть видных организаторов-идеологов повстанческого движения в Чечне. Чудом ушел от чекистской погони и один из лидеров чеченских мятежников Шита Истамулов. Он еще некоторое время прятался в горной местности, пока в июне 1930 года не попал в засаду близ аула Шали и не погиб в перестрелке[437].

    Рассеянные по горным районам Чечни мятежники сорганизовались в небольшие банды и постоянно совершали налеты на железную дорогу на перегонах Гудермес — Хасавюрт, Слепцовская — Карабулакская. В этом районе бандиты организовали крушение скорого поезда, постоянно вели обстрел бригад железнодорожных ремонтников и стрелочников. Также мелкие банды оперировали в Урус-Мартановском, Шалинском, Гудермесском, Ножай-Юртовском, Веденском районах Чечни. В феврале 1930 года по дороге из селения Галашки у Нальчиевских хуторов в бандитскую засаду попала машина, в которой ехали секретарь Ингушского обкома ВКП(б) И.М. Черноглаз, инструктор крайкома ВКП(б) Жуковский и председатель Пригородского окрисполкома Оруханов. В итоге Черноглаз, Жуковский и шофер Сувортов были убиты, а Оруханов тяжело ранен[438].

    Неспокойно было и в большинстве районов Дагестана. В марте-апреле 1930 года «заполыхали» Табасаранский, Касум-Кентский, Курахский, Кухумский районы и Андийский округ. Чекистская разведка докладывала в Махачкалу и Ростов-на-Дону: «В селениях Советская власть, как таковая не существует, сельсоветы разгромлены, хозяйничают бандитские главари…». Восставшие выступили с требованиями восстановить шариатские суды, исламские школы, ликвидировать окружные Советы и восстановить прежнюю (еще дореволюционную) систему старшин, возвратить все изъятое имущество, отобранное у мечетей, освободить мулл от налогов[439].

    Из Ростова-на-Дону и Махачкалы в мятежные районы Дагестана были переброшены части 5-го полка ВОХР ОГПУ и спешно сформированные оперативные группы, состоявшие из чекистов, милиционеров и советско-партийного актива. К началу мая 1930 года все аулы, занятые повстанцами были освобождены, но для окончательного «умиротворения» в ряде округов продолжало действовать военное положение.

    Мятежами была охвачена и Карачаевская автономная область. Вначале взбунтовался аул Учкенен, слывший «меккой» для т. н. «бывших людей». Здесь селились в основном бывшие князья, кулаки и торговцы. Все началось с провокационных слухов о том, что скоро большевики начнут проводить облавы, забирать всех женщин и девушек для отправки их… в Китай. Вскоре мятеж охватил уже два района автономной области — Батапташинский и Учкульский. Дело дошло до создания крупных вооруженных отрядов по типу войсковых соединений (так был организован Кумско-Лоовский шариатский полк). Под зеленые знамена ислама встали до двух тысяч вооруженных огнестрельным и холодным оружием повстанцев[440].

    К 19 марта 1930 года в районах, охваченных мятежом, были разгромлены военный лагерь, большинство аулсоветов, школа и изба-читальня. Мятежники действовали тремя основными группами, главной своей целью они ставили захват городов Микоян-Шахара (ныне Карачаевск) и Кисловодска. Осада Микоян-Шахара продолжалась три дня (с 18 по 21 марта 1930 года). Все попытки штурма были отбиты. Повстанцы неоднократно предлагали сдать город, заявляя, что, несмотря на большие жертвы, они будут продолжать осаду: «Если вы не отдадите город, мы будем продолжать борьбу, даже если мы погибнем все до одного. Нам нечего терять, наши прежние хозяйства разорены, религия поругана, мечеть закрыта, нам нечего терять»[441].

    Пока шел штурм Микоян-Шахара, часть мятежников (более 400 сабель) выдвинулась в район Кисловодска. Но здесь повстанцы наткнулись на мощный заслон из войск ОГПУ и РККА, и, понеся большие потери, были вынуждены отступить к своим аулам. Туда уже были направлены из Владикавказа, Пятигорска, Грозного и Махачкалы воинские части и отряды ОГПУ. К концу дня 22 марта 1930 года в Ростов-на-Дону было доложено, что вооруженный мятеж в Карачае подавлен[442].

    События, разворачивающиеся на Северном Кавказе, показали, что новый полпред ОГПУ, один из близких людей Ягоды и двоюродный племянник Ф.Э. Дзержинского Р.А. Пилляр был явно не готов к столь бурному развитию событий. В этой сложной обстановке, после более благополучной (по уровню бандитско-повстанческого движения) Белоруссии, Пилляру приходилось все больше и больше опираться на тех «северокавказцев», кто остался в регионе после отъезда Евдокимова. Об этом можно судить и по приказам ОГПУ того периода, отражающим процесс награждения отличившихся чекистов. По Северному Кавказу это в основном выходцы из «гнезда» Ефима Георгиевича.

    Так, в сентябре 1930 года за успешно проведенные в округах и областях Северного Кавказа массовые операции «по ликвидации контрреволюционных бандитско-повстанческих выступлений» золотыми часами от Коллегии ОГПУ были награждены старший уполномоченный СО ПП С.В. Камфорин, помощник начальника Майкопского окротдела ОГПУ П.С. Панов, старший уполномоченный КРО Майкопского окротдела ОГПУ И.И. Сташевский, начальник СО Чеченского облотдела ОГПУ М.Г. Сербинов, уполномоченный КРО Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ П.П. Даношайтис. В январе 1931 года Коллегией ОГПУ «…за успешное окончание операций по ликвидации банд Гасиева и Штульского, а также контрреволюционных выступлений в Чеченской автономной области» были награждены золотыми часами с надписью «За беспощадную борьбу с контрреволюцией» начальник КРО Владикавказского окротдела ОГПУ В.Ф. Дементьев и его помощник А.Я. Спаринский[443].

    1931 год, как и предыдущий 1930-й, мало что изменил в положении дел на Северном Кавказе. Вообще этот год начался для Евдокимова крайне скверно: в ночь с 29 на 30 марта покончила с собой при невыясненных обстоятельствах Э.Я. Грундман, в лице которой он потерял верного товарища и друга[444]. Спустя три месяца из Ростова-на-Дону поступила еще одна трагическая для Евдокимова весть: в стычке с бандитами погиб его верный соратник по совместной работе на Украине и Северном Кавказе Виктор Оскарович Гофицкий.

    16 июня 1931 года на территорию Ставрополя прорвалась банда Ключника. Пополняясь недовольными крестьянами и казаками, банда грабила на своем пути колхозы и убивала партийных и советских работников. Оперативная группа под руководством начальника Ставропольского оперсектора ОГПУ B.C. Гофицкого настигла банду и после ожесточенного полуторачасового боя разбила ее, уничтожив главарей и основной состав. В этом бою и погиб Гофицкий — еще один старый товарищ Евдокимова[445].

    Так события позднего вечера 16 июня были изложены в приказе ОГПУ № 332 от 21 июня 1931 года, подписанном Г.Г. Ягодой. Лишь знакомство с архивными документами позволяет обрисовать истинную картину произошедшего в июне 1931 года в Ставропольском округе. Банда местного крестьянина Ивана Ключника в течение последних двух лет оперировала в Петровском и Советском районах Ставрополья. Банда была малочисленной (всего 20–25 сабель), но довольно активной и боеспособной — налеты на села и станицы, стычки с милицией следовали одни за другими. Бандиты не пытались покинуть родные места, здесь они имели массу пособников и при реальной угрозе разгрома всегда могли найти укрытие. Иван Ключник, опасаясь чекистских агентов, не принимал в банду новых бойцов, опору делал лишь на своих старых и проверенных сторонников. Все это способствовало тому, что банда Ключника слыла неуловимой.

    15 июня 1931 года бандиты совершили налет на село Петровское (ныне г. Светлоград Ставропольского края). Были разгромлены почта, кооперативная лавка и сельсовет. Информация о бандитском погроме вскоре поступила в Ставропольский оперсектор ОГПУ. B.C. Гофицкий решил, используя лишь чекистов-оперативников, догнать банду по горячим следам и уничтожить ее. В район Петровского спешно выдвинулась чекистская опергруппа, которую лично возглавили Гофицкий и начальник СПО ПП ОГПУ И.Я. Ельшин. Уже на марше поступили новые данные: банда Ключника совершила налет на село Медведка и уходит на северо-восток в сторону Калмыкии. Моментально принимается решение — наиболее боеспособную часть группы направить на перехват, а Гофицкий с оставшимися сотрудниками продолжил преследование уходящих бандитов[446].

    Далее произошло невероятное: двигавшийся вслед за бандой Гофицкий (а он был на автомобиле) вырвался вперед и сумел нагнать Ключника и его сторонников. Врезавшись в конную массу ключниковцев, он скомандовал: «Руки вверх, бросайте оружие, вы окружены». В ответ прозвучали выстрелы. Во вспыхнувшей перестрелке Гофицкий был смертельно ранен, ранили и шофера Б. Водяницкого. Сидевший рядом с Гофицким Ельшин успел выскочить из автомобиля и укрыться в ближайших зарослях. Тем временем к месту перестрелки подошла основные силы чекистов. Стрельба лишь усилилась. Но бандиты, пользуясь темнотой (все случилось в девять часов вечера), сумели скрыться в степи. Несколько бандитов было убито, еще несколько сдалось в плен. Отряд ОГПУ, обескураженный смертью своего командира, даже не стал преследовать отступающую банду. Позднее ее разгром довершил прибывший из Ставрополя усиленный отряд ОГПУ[447].

    Все эти события (а бунты и восстания прокатились не только по Северному Кавказу, но и по Сибири, Дальнему Востоку, регионам Центральной России) происходили на фоне углубляющейся «войны за портфели» в руководстве ОГПУ. В условиях разворачивающегося кризиса в стране, ставившего под вопрос всю прочность власти, Кремлю было уже не до мелких драчек и интриг Евдокимова, Ягоды, Мессинга и Ольского. Теперь во главу угла ставился вопрос сплочения вокруг руководства страны и ужесточения репрессивной политики.

    Сталин, внимательно следивший за борьбой и балансом сил в руководстве ОГПУ, не поддержал Евдокимова и других в атаке на Ягоду. Все было сделано в лучших традициях «тайн мадридского двора»: 15 июля 1931 года Евдокимова отправили в отпуск, а через десять дней грянуло постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О кадрах ОГПУ». Этим документом руководство страны провело кадровые перестановки в ведомстве Менжинского: первым заместителем председателя ОГПУ (вместо Ягоды) стал бывший заместитель наркома РКИ СССР И.А. Акулов, вторым заместителем председателя ОГПУ — Ягода, а третьим заместителем — председатель ГПУ Украины В.А. Балицкий.

    Освобождались от работы в ОГПУ С.А. Мессинг и Я.К. Ольский. Евдокимова сняли с поста начальника СОУ ОГПУ и с подачи Менжинского выдвинули на должность полпреда ОГПУ по Ленинградскому ВО. На этом чистка не закончились, вскоре органы госбезопасности покинули И.А. Воронцов и Л.Н. Бельский. Этими кадровыми чистками Сталин стремился прекратить любые попытки «межклановой войны», ведущие в той или иной мере к критике руководства ОГПУ и, как результат, к его ослаблению. Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) (куда вошли Сталин, Каганович, Орджоникидзе, Андреев и Менжинский) подготовила обширный комментарий к решению о кадровых перестановках. В данном документе говорилось:

    «…а) эти товарищи вели внутри ОГПУ совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ,

    б) они распространяли среди работников ОГПУ совершенно несоответствующие действительности, разлагающие слухи о том, нто дело о вредительстве в военном ведомстве является «дутым» делом,

    в) они расшатывали тем самым железную дисциплину среди работников ОГПУ,

    …3. ЦК отметает разговоры и шушуканья о «внутренней слабости» органов ОГПУ и «неправильности» линии их практической работы, как слухи, идущие без сомнения из враждебного лагеря и подхваченные по глупости некоторыми «горе»-коммунистами…»[448].

    Для Евдокимова решение Политбюро ЦК стало полной неожиданностью, известие об отставке застало его в Кисловодске, на отдыхе. И хотя в отличие от других он был оставлен на чекистской работе и даже получил вполне престижный пост в Ленинграде, новое назначение никоим образом не радовало его. В разговоре со своим бывшим помощником Ю.К. Ивановым-Бородиным Евдокимов бросил фразу: «Я им таких дел наковыряю, что Москве тошно станет»[449]. Возможно, что такие настроения Евдокимова дошли до первого секретаря Ленинградского обкома партии С.М. Кирова, который в личном разговоре со Сталиным добился отмены назначения Евдокимова в «город трех революций». Гнев сыграл с бывшим начальником СОУ злую шутку, вместо Ленинграда он направился в Среднюю Азию воевать с басмачами.

    Это решение предваряло постановление ЦК ВКП(б) «О кадрах и деятельности ОГПУ». Менжинский, Акулов и Ягода предложили перебросить Ефима Георгиевича на работу полпредом ОГПУ по Средней Азии, дав ему специальное поручение о разоружении банд в Таджикистане, а прежде всего в Туркмении. Этим же постановлением был нанесен еще один удар по Евдокимову: ему запретили «…брать с собой кого бы то ни было из близких… работников»[450]. Аналогичный запрет ЦК ВКП(б) наложил и на Реденса, Балицкого и других чекистов-руководителей.

    Но этот запрет фактически «повис в воздухе», все перечисленные в постановлении чекисты (Балицкий, Реденс, Евдокимов) все-таки сумели пробить перевод своих сторонников в Москву, Минск и Ташкент. В свою очередь Евдокимову удалось собрать близ себя лишь остатки своего многочисленного аппарата.

    К концу 1931 года в ПП ОГПУ в Ташкенте уже работали И.П. Попашенко (начальником Особого отдела), А.Д. Соболев (заместителем начальника ОО), Б.Я. Калнинг (особоуполномоченным), Ю.К. Иванов-Бородин (начальником Оперода), И.Р. Баркан (начальником общего отдела), А.А.Масловский (помощником начальника УПО и войск ОГПУ), К.К. Мукке (вначале начальником Кулябского оперсектора ОГПУ, а затем заместителем председателя ГПУ Таджикистана).

    Большинство же «евдокимовцев» было «раскассировано» Акуловым и Ягодой по городам и весям Союза. Лишь немногим из них удалось усидеть в Москве, но за эту «удачу» пришлось дорого заплатить. Так, начальник административного отдела АОУ ОГПУ Я.М. Вейншток, по указанию Ягоды, лично руководил выселением из московской квартиры семьи Евдокимова. Процесс выселения носил довольно бесцеремонный и наглый характер. Из-за этого у Евдокимова с Вейнштоком в дальнейшем сложились довольно неприязненные отношения. «Батька-атаман» так никогда и не простил своему подчиненному этого поступка[451].

    Оказавшись на периферии, Ефим Георгиевич не стал как отдельные работники считать свое пребывание временным, не выказывал «гастрольных» настроений и нежелания вникать в специфические стороны местной жизни. Он, наоборот, старался как можно лучше изучить обстановку, сложившуюся в среднеазиатских республиках.

    А в Средней Азии, как и на Северном Кавказе, сталинская коллективизация вызвала ожесточенное сопротивление населения. Главной проблемой, с которой пришлось столкнуться Евдокимову на новом месте службы, было возродившееся массовое басмаческое движение (слово «басмач» произошло от тюркского глагола «басмак» — давить, насиловать, совершать набеги). Основными регионами распространения басмачества стали полупустынные районы Туркмении и горы Таджикистана. Подводя итоги внутренней политики в Средней Азии, Евдокимов как-то ядовито заметил И.П. Попашенко: «Им там хорошо в Москве, натворили дел с этой коллективизацией и успокоились. А ты тут за них расхлебывай и пропадай себе в трущобе»[452].

    Прибыв в Ташкент, он незамедлительно вошел в новую работу, подчиняя, как всегда, все решению поставленной задачи, находя силы и средства, нужных для дела людей. Помимо ветеранов с Северного Кавказа, одним из таких людей стал председатель ГПУ Туркмении А.И. Горбунов, имевший богатый опыт борьбы с басмачеством в этих местах. К месту пришлись и другие ветераны — начальник Ташаузского оперсектора ОГПУ В.М. Розенфельд, начальник Особой инспекции милиции при ПП ОГПУ по Средней Азии М.В. Севергин и другие.

    Больше всего Москву беспокоила ситуация, сложившаяся в Туркменской ССР, где басмачество приняло угрожающие формы. К началу 1931 года на территории этой республики действовало несколько десятков басмаческих отрядов. В 1928, 1929 и 1930 годах местные власти, стремясь уничтожить басмаческое движение, провели серию чекистско-войсковых операций. Отдельные банды басмачей были разгромлены или выдавлены на территорию сопредельных государств (в Афганистан и Персию). Но окончательно эту проблему так и не решили. И в Ташкенте, и в Ашхабаде (столица Туркменской ССР) представители военных и чекистов упирали на то, что в республике существуют «корни, питающие басмачество, байство, а пески Каракумы остались базой действия басмаческих банд».

    Основной базой для басмаческих отрядов стала пустыня Каракумы. Эта огромная территория в 1000 километров с севера на юг и 600 километров с запада на восток, фактически заняла всю центральную часть Туркменской ССР. Эта открытая местность с большим количеством барханных песков и солончаков, где отсутствовали какие-либо дороги (имелись лишь верблюжьи тропы, соединяющие между собой отдельные кочевья и колодцы), бедная водными источниками, стала главным местом укрытия для большинства басмаческих отрядов. Летом температура здесь доходила до 50 градусов в тени, частыми были сильные песчаные бури, когда скорость ветра достигала 20–30 метров в секунду.

    Проживавшие в пустыне и в районах, прилегающих к ней, иомудские племена (одно из наиболее многочисленных туркменских племен) издавна были известны своей воинственностью. Еще в источниках XVIII–XIX веков отмечалось, что иомуды «предпочитают заниматься легким и прибыльным промыслом — «аламаном» — грабежом торговых караванов и оседлого земледельческого населения. «Аламан» в глазах туркмен считался естественным и почетным промыслом. Иомудские всадники, составляющие основу басмаческих отрядов, на отличных конях (знаменитой иомудской породы) быстро и легко передвигались по пустыне, были известны умением совершать внезапные налеты и набеги, а также неудержимым натиском в конном бою и искусством владения холодным оружием[453].

    В августе 1931 года в ПП ОГПУ широким потоком шли сообщения о бесчинствах басмачей в Красноводском, Казанджикском, Бахардокском, Геок-Тепинском, Тедженском, Мервском, Дарганатском, Ташаузском, Ильяинском, Таахтинском, Порсинском районах Туркмении. По республике распространялись слухи о том, что советская власть доживает свои последние дни, уже оккупированы иностранными войсками Дальний Восток и Закавказье, «король» Каракумской пустыни Джунаид-хан взял под свой контроль весь Хивинский оазис.

    Набросаем краткую характеристику басмаческого движения в Туркмении. Самой агрессивной и боеспособной была иомудо-казахская басмаческая группировка, оперировавшая на северо-западе Туркмении (Красноводский и Казанджинкский районы). Основу ее отрядов составляли всадники из казахских племен, откочевавших из-за коллективизации в Туркмению и мигрирующих в сторону Афганистана и Персии. Позднее к ним присоединились туркменские всадники.

    В апреле 1931 года казаки-кочевники подняли вооруженное восстание. В форте Александровск ими был захвачен исправдом (откуда освободили 200 арестованных баев), разоружен отряд милиции, убито несколько советских и партийных работников. Подошедшие отряды РККА и ОГПУ разгромили восставших. Отступившие и рассеянные по пустыне повстанцы вскоре вновь сформировались и продолжили нападения. В Красноводский район был спешно переброшен отряд 85-го дивизиона войск ОГПУ. В боях близ колодца Коймот этот отряд, оставшийся без воды и боеприпасов, был разгромлен басмачами[454].

    Вскоре набеги басмачей приняли масштабный характер. 22 апреля 1931 года — налет на поселок Ходжу-Су (сожжены все постройки, разгромлены и разграблены склады с мануфактурой), 27 апреля 1931 года — на промыслы треста «Карабогазсульфат» близ поселка Кизил-Купе, 29 апреля 1931 года — на склады у колодца Соили (разграблены и сожжены склады с товаром почти на 40 тысяч рублей). В последующие два месяца отряды иомудско-казахской группировки совершили еще 17 налетов, разграбили восемь кооперативов, сожгли здание школы, аулсовета и детского дома, захватили станцию Казанджик, организовали крушение двух железнодорожных составов. Лишь один налет на Ямганские угольные копи нанес убыток в 32 тысячи рублей[455].

    В июле-августе 1931 года отряды иомудо-казахской группировки фактически вытеснили с северо-востока Красноводского района подразделения ОГПУ и РККА, разгромили промыслы, фактории и поселки, как в районе Николаевского пальца, так и по всему побережью Каспийского моря. На три месяца в Красноводском и Казанджикском районах прекратилась работа практически всех промышленных предприятий, жизнь в большинстве аулов замерла. К сентябрю 1931 года численность иомудско-казахской группировки уже достигала более тысячи всадников. Одновременно лидеры повстанцев установили контакты с эмигрантскими организациями в Персии, именно оттуда стали поступать оружие и боеприпасы[456].

    Другая крупная басмаческая группировка оперировала в Тедженском и Мервском районах. Ею руководил бывший крупный контрабандист Ораз-Гельды Канджик, объявивший себя «ханом Тедженского района». Костяк его банды (почти 600 всадников) составляли бывшие контрабандисты, еще недавно снабжавшие рынки республики персидскими товарами (зеленым и байховым чаем, мануфактурой) и терьяком (опием). Ораз-Гельды Канджик умело использовал старые связи, наладив снабжение своих отрядов боеприпасами, шедшими из Персии. Басмачи совершили несколько налетов на местные гарнизоны и населенные пункты, фактически сорвали заготовку хлеба, ограбив большинство ссыпных пунктов[457].

    Повстанцы вели «энергичную выкачку» оружия и боеприпасов у местных скотоводов, совершали погромы советских учреждений и факторий в культурной полосе (территория, вблизи границы пустыни, заселенная людьми). 24 июня 1931 года отряд в 400 всадников произвел напет на город Куня-Ургенч. В итоге были сожжены больница, мельница, почта и ряд других построек, погибли советские и партийные работники, ученые из исследовательской экспедиции «Средазхлопка».

    Активно действовали текинская (Бахардокский и Геок-Тепинский районы) и дарганатинская басмаческие группировки. Тактика басмачей напоминала старые приемы туркменских «аламанщиков» (от слова «аламан» — набег, совершенный отрядом всадников). «Аламан», как и налет басмачей, состоял из нескольких этапов: а) сбор отряда вдали от населенных пунктов; б) движение отряда в район набега происходило скрытно, нередкими были ночные переходы, басмачи могли за сутки пройти по пустыне 60–70 километров; в) при подходе к месту налета (чаще выбирались мирные объекты — города, поселки, фактории, склады) проводилась конная разведка, захват «языка» для окончательного выбора объекта нападения; г) после нападения и захвата добычи налетчики всегда стремились избежать боя и уйти к месту постоянной стоянки в песках.

    По всему маршруту отступления басмачи выставляли боевое охранение, засыпали колодцы с водой, устраивали засады. Случалось, преследователей специально заманивали в пески, где те гибли от жары и жажды, либо специально наводили на засады. Стремясь раззадорить и увлечь погоню глубже в пустыню, басмачи применяли старый способ «аламанщиков» — в песок лили растительное масло, которое при жаре создавало иллюзию конской мочи. Преследователи ускоряли темп движения, ожидая, что вот-вот наткнутся на уходящих от погони басмачей, а в действительности лишь глубже уходили в Каракумы[458].

    Действовавшие в разных районах республики басмаческие отряды не смогли выработать общего плана действий против властей. Чаще всего между басмаческими отрядами наблюдалась постоянная или временная вражда, где главными были соображения «престижного порядка», стремления подчинить себе другие отряды и межплеменная вражда.

    Для ликвидации басмачества в Туркмению прибыл Евдокимов с группой ответственных работников ОГПУ. Позднее к чекистам присоединились и военные во главе с командующим САВО П.Е. Дыбенко. Была определена и основная цель: «Комбинированными действиями конницы и пехоты… нанести удар по основным группировкам басмаческих банд, ликвидировать бандитизм в Каракумских песках». Для руководства и выполнения указанных задач была организована Центральная оперативная группа (ЦОГ), которую возглавил сам Евдокимов. Вместе с полпредом ОГПУ в ЦОГ вошли председатель ГПУ Туркмении А.И. Горбунов и начальник УПО и войск ПП ОГПУ по Средней Азии А.Д. Давыдов. Вскоре штаб группы перебрался в Кзыл-Арват, поближе к зонам оперирования басмаческих отрядов[459].

    Перед началом чекистско-войсковой операции в Каракумах в республике было проведено изъятие социально опасного и социально вредного элемента. Председатель ГПУ Туркменской ССР А.И. Горбунов отмечал в одном из оперативных приказов: «Если раньше брали лишь баев и духовенство при малейших данных, а бедняка только уговаривали и изымали лишь злостных рецидивистов, то сегодня намечается изъятие социально чуждого элемента (баи, ишаны, духовенство), изъятие всех пособников без различия соцположения, выселения всех басмаческих семей, как внутренних, так и закордонных (т. е. родственники которых находятся за границей. — Прим. авт.) в другие районы… активнейшая чистка колхозно-советского аппарата (хищников, растратчиков, перегибщиков, бездельников немедленно судить). Дать ряд показательных процессов…». В итоге лишь из Ташаузского района на Северный Кавказ, в Казахстан и Узбекистан было выселено свыше трех тысяч басмаческих семей. Так же активно чистились Тедженский, Мервский, Красноводский, Казанджикский и Геок-Текинский районы республики.

    Для проведения операции в пустынные районы республики были переброшены значительные силы: Узбекский кавалерийский полк, 82-й и 83-й кавалерийские полки, курсантские отряды Объединенной среднеазиатской войсковой школы имени В.И.Ленина, несколько спецотрядов и дивизионов войск ОГПУ.

    Начало операции — 9 сентября 1931 года. Главными ее целями стали полная ликвидация басмаческих банд и масштабное изъятие в районах, пораженных басмачеством оружия. Из-за возросшей активности басмаческих отрядов Евдокимов и Дыбенко перенесли дату начала операции на более ранний период — с 9 на 5 сентября. Причина — возросшая активность басмаческих отрядов. Основной удар был направлен против отрядов иомудо-казахской басмаческой группировки и банд, оперирующих в пустынных районах республики[460].

    В течение всего сентября 1931 года близ колодцев в Каракумах (главных мест стоянок басмачей) шли ожесточенные бои.

    Боевые действия в пустыне проходили в тяжелейших условиях. Караваны с продовольствием, запасами воды, фуража и боеприпасов (транспорт нередко доходил до 100 верблюдов) могли двигаться лишь со скоростью 3–4 километра в час. Басмачи же уходили от погони форсированным маршем. Чекисты и красноармейцы также были вынуждены продвигаться ускоренным порядком, стремясь настигать басмачей на стоянках у колодцев. Быстрое продвижение войск лишало басмачей возможности делать запасы воды, отравлять или засыпать песком колодцы, увозить продовольствие и фураж. Большинству отрядов ОГПУ и РККА пришлось бросить караваны и двигаться вперед. Жара в пустыне доходила до 50 градусов, частыми были сильные песчаные бури. Песок проникал всюду, ослеплял глаза, причиняя страдания людям и животным[461].

    Оперативные донесения с мест, шедшие в адрес Евдокимова и Дыбенко, были краткими, но говорили о многом: «Идем через пустыню по сыпучим барханам… Эскадроны ищут следы басмачей руками на ощупь… Колодцы засыпаны… Отрываем по два колодца на эскадрон… На коня и всадника приходится по полведра воды… По ночам холодно, днем зной…».

    13 сентября 1931 года в бою у колодца Чатыл погибли помощник начальника УПО и войск ПП ОГПУ по Средней Азии И.И. Ламанов, преподаватель тактики (в начале 20-х гг. командующий Закаспийским фронтом) Объединенной среднеазиатской военной школы имени В.И. Ленина А.П. Соколов и другие. 17 сентября 1931 года в бою близ колодца Дажлы отряды иомудо-казахской группировки были окончательно разбиты. Бой продолжался 10 часов. Активное участие в перестрелках принимали жены и дети басмачей. После значительных потерь и полного исхода боеприпасов всадники иомудо-казахской группировки были разбиты и рассеяны по пустыне[462].

    Тогда же ожесточенные стычки шли и в бывшем Ташаузском округе. В сентябре 1931 года здесь произошло более 26 боестолкновений отрядов РККА и ОГПУ с басмаческими шайками. К началу октября 1931 года были разгромлены и рассеяны басмаческие отряды Язан-Укуза, Ораз-Бали, Анна-Кули, Ахмет-бека и других.

    Во время осенней кампании 1931 года по приказу Евдокимова аппарат ГПУ Туркмении активизировал оперативную работу: засылалась агентура в басмаческие отряды, для своевременного и точного получения сведений, из числа сдавшихся «джигитов-басмачей» формировались отряды и группы, специализирующиеся на уничтожении отдельных главарей шаек, устраивались выводы басмаческих отрядов на чекистские засады. В результате чекистских операций был уничтожен отряд «хана Тедженского района» Ораз-Гельды Канджика (сам главарь был убит), разгромлены шайки Хан-Мурада, Мешед-Кули, Рахман-хана и других.

    Второй этап операции характеризовался «ликвидацией оставшихся и рассеянных по пустыне басмаческих отрядов, недопущением их прорыва за границу и повсеместным изъятием оружия у местного населения». В начале октября 1931 года Евдокимов докладывал в Москву: «Разгром крупных басмаческих отрядов ускорил процесс разложения басмаческих шаек, вследствие чего началась сдача не только рядовых басмачей, но и главарей, а слухи о разгроме басмаческих шаек уже более усилили разложение и добровольную сдачу басмачей».

    К середине октября 1931 года 1043 басмача добровольно сдались в плен (среди них 17 курбаши), 84 басмача были убиты. В туркменских и казахских аулах было изъято более 4 тысяч винтовок и револьверов, 137 единиц холодного оружия и 3529 патронов[463].

    Вернувшись в Ташкент, после командировки в Туркмению Евдокимов занялся обновлением аппарата полпредства. Он решительно избавлялся от чекистов, кто «не соответствовал требованиям реальной обстановки» в регионе. В число таких «счастливцев» попал председатель ГПУ Таджикистана И.А. Дорофеев. По распоряжению Евдокимова начальник СОУ ПП Н.М. Райский составил на него обстоятельную характеристику. Выяснилось, что Дорофеев «…как оперативный руководитель авторитетом не пользуется… работоспособность недостаточная. Состояние работы исполнения заданий ПП весьма низкого качества… Аппаратом руководит в недостаточной мере. Личным примером работоспособность не поднимает. Приучил аппарат к бесконтрольности, не знает важнейших дел ГПУ Таджикистана… Проглядел неправильные и незаконные методы и формы ведения следствия, несмотря на многократные предупреждения ПП. Не вникает в состояние работы в районах, ни разу не обследовал таковые, даже ближайшие, несмотря на то, что в них бывал по многим делам (охота, прогулки в выходные дни)… Должности председателя ГПУ… и вообще самостоятельной работе не соответствует»[464].

    Ознакомившись с документом, Евдокимов наложил резолюцию: «Должности не соответствует». По мнению полпреда Дорофеева, можно было назначить лишь «на маленький оперсектор в центральном ПП и в несложной (политической, национальной и т. п.) обстановке». Тот остался недоволен столь резкой оценкой своей деятельности и как мог пытался защититься. Он заявил, что вел серьезную оперативную работу и результаты были неплохими. При этом председатель ГПУ попытался опереться на авторитет бывшего полпреда ОГПУ по Средней Азии Вельского, от которого он якобы неоднократно слышал одобрение своей работы. Но это никоим образом не повлияло на окончательное решение Евдокимова. Дорофеев, проработавший в Средней Азии более девяти лет (с 1922 года), покинул Душанбе и уехал в Чебоксары, где возглавил работу Чувашского облотдела ОГПУ[465]. В том же 1932 году оставил свой пост и председатель ГПУ Каракалпакской АССР Н.Н. Лопухов, его спешно перевели на Украину, в Кременчугский горотдел ГПУ.

    В августе 1932 года было полностью сменено руководство органов ГПУ в Ферганской долине. Евдокимов, находясь в служебной командировке в этом районе, обнаружил большие просчеты в работе местных чекистов. Одним из выдвиженцев Евдокимова, занявшим пост начальника Ферганского горрайотделения ГПУ, стал С.В. Калмыков (бывший начальник отдела по борьбе с бандитизмом Грозненского окротдела ГПУ). В Средней Азии Калмыков обосновался еще в 1923 году[466].

    Его переезд был связан с одним из «темных» дел — убийством бывшего визиря Северо-Кавказского эмирства князя Дышнинского (он же Иналук Арсанукаев). Этот бывший тифлисский пристав, в 1919 году вернулся на родину в Чечню. Привез с собой якобы грамоту турецкого султана, заявляя, что он теперь будет представлять интересы турков в Чечне и Ингушетии. Вскоре Арсанукаев занял ряд высших постов в Северо-Кавказском эмирстве — стал премьер-министром (визирем), главнокомандующим, министром иностранных дел, юстиции, народного просвещения, вакуфных дел и имущества — и даже придумал себе громкое воинское звание — воен-юрид-академ-ротмистр.

    Дышинский попытался прибрать к своим рукам всю власть в эмирстве, благо, что дряхлеющий глава государства Узун-хаджи (старцу было 110 лет) не мог препятствовать амбициям молодого «воен-юрид-академ-ротмистра». Но его намерения пересеклись с интересами большевиков, которые также имели своих влиятельных представителей в эмирстве. Под давлением «красных» министров Хабила Бесланеева и Маздака Ушаева Дышинский был отстранен от должности великого визиря[467].

    После развала эмирства он не бежал в горы, а спокойно продолжал проживать в Грозном. В 1921 году тело бывшего визиря было найдено на одной из улиц чеченской столицы. Вначале это убийство свалили на местных бандитов, но со временем выяснилась причастность к этому сотрудников Грозненской ЧК. Но дело раздувать не стали, а что называется, спустили на тормозах, ведь убили хотя и бывшего союзника, но все-таки противника большевиков, а потому дело свалили на проделки местных бандитов.

    Участников убийства (чекистов С.В. Калмыкова, И.А. Гилева и Сучкова) быстро «раскассировали» по городам и весям страны. В Москву выслали и начальника Грозненского окротдела ГПУ И.И. Тениса, не усмотревшего за своими излишне прыткими подчиненными.

    На новом месте Калмыков был вынужден заново начинать свою карьеру в органах госбезопасности. Его первой должностью стала должность сводчика-дислокатора ОО ГПУ Ферганской долины. И лишь через десять лет, с подачи Евдокимова, он сумел занять руководящий пост, ставший для него фактическим карьерным трамплином. В 1944 году Калмыков уже занимал должность заместителя наркома внутренних дел Узбекской ССР[468].

    В 1931–1932 гг. в Таджикистане и в южных районах Узбекистана продолжали действовать басмаческие отряды. Сложным оставалось положение и в Туркмении. Руководство ПП ОГПУ по Средней Азии (Евдокимов и Райский) прилагало массу усилий для окончательной очистки республики от остатков басмаческих банд, укрывшихся в Каракумах. Особо досаждала чекистам банда Ахмет-бека. Этот отряд численностью в 150–200 сабель осел в районе колодцев Кара-Кую и Аджи-Кую. Басмачи постоянно совершали налеты на селения, находящиеся в культурной полосе, грабили местных жителей, пополняя запасы фуража и продовольствия.

    В декабре 1931 года Евдокимов приказал ликвидировать банду Ахмет-бека. К месту стоянки басмачей выдвинулся отряд во главе с заместителем начальника ОО ПП ОГПУ по Средней Азии А.Д. Соболевым. Через пять дней чекисты достигли становища банды и установили, что басмачи уже ушли. Соболев немедленно организовал преследование Ахмет-бека.

    Вскоре чекистский отряд нагнал арьергард в 30 сабель, прикрывавший отход банды. После короткого боя басмачи бросились в бегство, и вскоре преследование отступающего арьергарда превратилось в преследование всей банды Ахмет-бека. Погоня за басмачами продолжилась до поздней ночи. С наступлением темноты басмачи, хорошо знавшие местность, сумели оторваться от чекистов. Утром преследование продолжилось, но вскоре иссяк запас воды (осталось по полкотелка на лошадь), и Соболев принял решение — вернуться на стоянку отряда вблизи колодца Кара-Кую.

    Спустя некоторое время была предпринята еще одна попытка разгромить Ахмет-бека. После обнаружения басмачей отряд Соболева бросился в погоню. Покружив по пустыне за ускользающими басмачами, истратив весь запас воды и продовольствия, чекисты вновь были вынуждены вернуться к месту своей основной стоянки.

    Лишь в третий раз Соболева ждала удача. 19 января 1932 года ему удалось настигнуть Ахмет-бека. Басмачи оказали ожесточенное сопротивление. Уходя от погони, они устроили нагоняющим их чекистам засаду по всем правилам военной науки. На гребне песчаного бархана (подъем в 30–40 градусов), поросшего саксаулом, были вырыты окопы. Укрывшиеся в них басмачи имели прекрасный обзор для обстрела. Чекисты и красноармейцы сделали попытку в атаке выбить басмачей из укрытия, но, понеся потери, были вынуждены отступить. Ночью басмачи вновь скрытно снялись с боевых позиций, и ушли в пустыню. Утром начались активные поиски отряда Ахмет-бека.

    Чекистам помог авиационный отряд Среднеазиатского ВО. Самолеты, обнаружив в песках стоянку басмачей, сбросили на них весь запас бомб. Хотя бомбардировка и не нанесла серьезного урона банде, басмачи «окончательно растерялись, потеряли управление и в полном беспорядке стали убегать». Подоспевший отряд Соболева довершил окончательный разгром банды. О разгроме басмачей по радио была оповещена Ташаузская опергруппа ОГПУ, немедленно перекрывшая все пути отхода бандитам. Вскоре в Ташауз были доставлены более 50 плененных басмачей, уйти сумел лишь раненый главарь банды — Ахмет-бек.

    После разгрома банды Ахмет-бека заместителя начальника ОО ПП ОГПУ по Средней Азии А.Д.Соболева за «…отличное знание особенностей борьбы с организованной контрреволюцией на Востоке, личную находчивость, инициативу, храбрость и умелое руководство» наградили орденом Трудового Красного Знамени Туркменской ССР и орденом Красной Звезды[469]. В это же время «за успешный разгром басмаческих формирований» был удостоен его прямой начальник. «Иконостас» наград Евдокимова пополнился орденами Трудового Красного Знамени Туркменской и Таджикской ССР.

    К слову сказать, Евдокимову и его команде так и не удалось окончательно ликвидировать туркменское басмачество. К марту 1933 года в каракумских песках еще оперировали 28 банд (всего 612 сабель). Крупными по численности, боеспособными и агрессивными были отряды Ахмет-бека (недобитого соратником Евдокимова А.Д. Соболевым) и Дурды-Мурата. В апреле 1933 года началась очередная операция по ликвидации басмачества осевшего в Каракумах. Руководили операцией начальник УПО и войск ПП ОГПУ по Средней Азии А.И. Горбунов и председатель ГПУ Туркменской ССР П.П. Бабкевич[470]. К басмаческим стоянкам в пустыне выдвинулось несколько оперативных групп ОГПУ. Значительную роль в разгроме басмаческих отрядов сыграла авиация. Летчики обнаруживали укрывавшихся в пустыне басмачей, обеспечивали постоянную связь между оперативными группами ОГПУ, вели пулеметный обстрел и бомбардировку басмаческих отрядов.

    К маю 1933 года маневровые группы чекистов и 11-го Хорезмского полка ОГПУ после серии ожесточенных стычек окончательно разгромили басмаческие отряды. В перестрелках погибло 96 басмачей, среди убитых были и главари банд — Ахмет-Бек, Дурды-Мурат и Бады-Дуз. С басмачеством в Туркмении было покончено окончательно[471]. Но это произошло уже после того, как Евдокимов покинул Ташкент и перебрался в кресло полпреда ОГПУ по Северо-Кавказскому краю.

    На 15-м году Советской власти Северный Кавказ продолжал оставаться одним из самых неспокойных регионов страны. В 1931–1932 гг. по национальным районам региона прокатилась волна антисоветских выступлений. Особо бурно события развивались в Чеченской автономной области. 23 февраля 1932 года в селе Веной Ножай-Юртовского района вспыхнуло вооруженное восстание. Вскоре повстанцы захватили почти всю территорию района, позднее к восставшим присоединилось и жители Веденского района. Но на этом успехи восставших закончились. Повстанцам не удалось захватить нефтяные промыслы в районе селения СтерчКертч. Оборону на промыслах держал красноармейский отряд (всего 18 солдат) и группа вооруженных рабочих[472].

    В район восстания спешно выдвинулась оперативная группа чекистов (с приданным ей крупным воинским отрядом) во главе с начальником Чеченского областного отдела ОГПУ Г.Г. Крафтом. Генрих Генрихович являлся опытным чекистом, проработавшим на Северном Кавказе более десяти лет, «за храбрость и решительность в борьбе с бандитизмом» был награжден орденом Красного Знамени, почетным оружием и знаком «Почетный работник ВЧК-ГПУ». Отряд Крафта после серии вооруженных стычек «рассеял контрреволюционные банды, основные массы населения… отошли от главарей и от вооруженной борьбы»[473].

    Сообщая о подавлении восстания, начальник Чеченского облотдела ОГПУ отмечал организованность и исключительную ожесточенность повстанцев. Несмотря на большие людские потери, чеченцы постоянно устраивали контратаки, в атаку шли с пением религиозных песен, в боевых действиях активно участвовали жены и дети восставших горцев. Несмотря на разгром почти двухтысячного отряда повстанцев в Ножай-Юртовском районе Чечни, руководство ПП ОГПУ по СКК было вынуждено признать, что теперь следует «…ожидать действий мелких банд против местного партийно-советского актива, отдельных красноармейцев и мелких воинских отрядов». Для ликвидации «повстанческого движения в Чеченской АО и в смежных с Чечней областях — Дагестане, Ингушетии и в целом на Тереке» по приказу полпреда ОГПУ Р.А. Пилляра была организована Центральная оперативная группа (ЦОГ), которую возглавил старый «евдокимовец» начальник ОО ПП В.М. Курский[474].

    К событиям в Чечне и вооруженному сопротивлению в национальных районах края прибавились массовые выступления в казачьих станицах Дона и Кубани. Начавшийся в крае «кулацкий саботаж» подвиг Москву к кадровой чистке среди местного партийно-советского аппарата. Перемены коснулись и полпредства ОГПУ. В Центре полагали, что полпред ОГПУ Р.А. Пилляр работник «излишне мягкий», он растерялся перед лицом массового протеста «коллективизированного» крестьянства, поддержанного низовым партаппаратом и волной вооруженных выступлений в горских республиках и областях края.

    Это мнение утвердилось после визита в Ростов-на-Дону влиятельной комиссии ЦК ВКП(б) под началом Л.М. Кагановича. Он направил в адрес Сталина письмо, в котором подробно обрисовал положение дел в крае: «Должен Вам сказать, что расхлябанность, мягкотелость здесь исключительная во всех отраслях работы… либерализм, бездействие и оппортунизм благоприятствуют созданию антисоветских организаций. Теперь приходится возмещать то, что пропущено»[475]. Основной задачей на Северном Кавказе Каганович считал: «Сломить саботаж, несомненно, организованный и руководимый из единого центра». От местных руководителей требовалось лишь одно — резкое ужесточение карательной политики. В создавшейся ситуации Пилляр оказался не способен сломить сопротивление «саботажников». Место полпреда должен был занять более жесткий и решительный чекист, лишенный и тени либерализма и мягкотелости. 27 ноября 1932 года Р.А. Пилляр был снят «как не справившийся». Вопреки устоявшемуся мнению, что «у нас незаменимых людей нет», на его место был срочно назначен Е.Г. Евдокимов.

    Прибыв в Ростов-на-Дону, Ефим Георгиевич развил кипучую деятельность: незамедлительно создал шесть оперативных групп ПП ОГПУ — Курганскую, Незамаевскую, Полтавскую, Армавирскую, Майкопскую и Медведевскую, которые приступили «к ликвидации всех контрреволюционных групп в СКК» по городам и станицам края[476]. После изъятия чекистами самых «злостных» группировок, от которых можно было ждать активного вооруженного сопротивления, приступили к более масштабным операциям, с привлечением войск ОГПУ. В декабре 1932 — январе 1933 гг., после оцепления района усиленным контингентом войск ОГПУ, было проведено поголовное выселение четырех станиц — Полтавской, Медведевской, Урюпинской и Уманской — общей численностью около 50 тысяч человек[477]. Пока несчастные тянулись в эшелонах на Север, сами имена непокорных станиц были преданы забвению: так на картах появились станицы Красноармейская (Полтавская), Советская (Урюпинская), Ленинградская (Уманская).

    В феврале 1933 года Евдокимов докладывал в Центр: «В результате отличной организации агентурно-оперативных мероприятий, благодаря четкому, быстрому проведению их в жизнь очаги и активно действующие кулацко-белогвардейские элементы были решительно разгромлены и сломлены массовые саботажнические мероприятия». За четыре месяца «ударной работы» ПП ОГПУ края были ликвидированы десятки контрреволюционных образований и сотни активных контрреволюционных одиночек (всего свыше 2 тысяч человек)[478]. За это время чекисты «…разгромили крупнейшую кулацкую белогвардейскую вредительско-диверсионную организацию, действовавшую в северных районах Дона и на предприятиях Северо-Кавказского узла». Во главе организации стоял прибывший из-за границы бывший белогвардейский полковник Семерников. Всего по этому «делу» было арестовано 504 человека, из них 250 человек по решению «тройки» ПП ОГПУ приговорены к длительным срокам лишения свободы. В том же 1933 году сотрудники ПП ОГПУ в г. Шахты раскрыли контрреволюционную организацию, члены которой «…готовили террористический акт против т. Сталина и т. Кагановича и пытались осуществить террористический акт во время приезда т. Кагановича на Северный Кавказ»[479].

    Настоящая «малая» война велась чекистами из команды Евдокимова в национальных районах Северо-Кавказского края. Здесь им пришлось столкнуться с самым упорным сопротивлением бандитских и повстанческих элементов. Полпреду ежедневно сообщались оперативные данные о разгроме той или иной бандитской шайки, об аресте или ликвидации главарей бандитов.

    Так, 18 октября 1933 года в районе Нойберды (Гудермесский район) оперативная группа Чеченского облотдела ОГПУ на дороге столкнулась с бандой Макала Газриеева. В перестрелке были ранены два сотрудника оперативной группы. Бандиты, воспользовавшись темнотой (было около 10 часов вечера) скрылись в расположенном рядом густом лесу. В этот же день в Итум-Калинском районе был изъят активный участник бандгруппы Дебир Мизаев. 19 октября 1933 года в Урус-Мартановском районе Чеченской АО чекисты предприняли попытку ареста главарей банды братьев Магомеда и Вахиба Вакуевых. Те оказали ожесточенное вооруженное сопротивление. В перестрелке один из братьев был убит, а другому удалось скрыться. У схрона, где прятались бандиты, было найдено более 700 стреляных гильз[480].

    Архивные документы показывают, что «малая война» в Северо-Кавказском регионе постепенно утрачивала формы крупных и открытых вооруженных выступлений, все более приобретая характер индивидуального террора в отношении представителей местной власти. Особенно это было характерно для Чечни и Ингушетии. Масштабы «террористической войны» впечатляют, даже если только открыть подшивку газеты «Грозненский рабочий» за 1933 год и обратить внимание на некрологи партийно-советских работников. 16 мая — «погиб на посту от руки классового врага» заведующий Чеченским облоно, 7 июля — «безвременно ушел» (в возрасте 31 года) председатель районного исполкома, 10 июля — «погиб от руки классового врага» секретарь партячейки селения, 30 июля — «погиб от руки классового врага» директор МТС, 15 августа — «преждевременно умер» (в возрасте 25 лет) заведующий Чеченским облоно.

    Всю работу по ликвидации очагов бандитизма в Чечне, Дагестане, Ингушетии, Карачаево-Черкесии, Кабарде и Бапкарии вели сотрудники Особого отдела ПП, которыми руководил давний соратник Евдокимова В.М. Курский. Чаще других в документах, отражающих борьбу с политическим и уголовным бандитизмом, упоминались чекисты — заместитель начальника ОО ПП П.Ф. Булах, начальник отделения ОО ПП П.П. Вольнов, помощник начальника отделения ОО ПП П.И. Погиба, начальник ОО Чеченского облотдела ОГПУ Г.А. Саламов, помощник начальника ОО ПП А.Д. Соболев. Последний, особо отличился при ликвидации неуязвимой на протяжении 1931–1934 гг. известной чеченской банды Муссы Хадисова. Большинство бандитов погибло в перестрелке, а сам главарь и ряд его ближайших помощников были захвачены живыми[481].

    Похоже, что теперь, после «решающего разгрома на Северном Кавказе контрреволюционных организаций, политического и уголовного бандитизма», Евдокимов окончательно был реабилитирован в глазах Сталина за свою свару с Ягодой в 1931 году.

    Один интересный документ, описывающий ожесточенное противостояние на Северном Кавказе, но уже совершенно с иной стороны, был обнаружен авторами в архивном личном деле начальника Черкесского облотдела ОГПУ И.Ф. Шиперова. В январе 1934 года он сообщал начальнику ОК ПП ОГПУ по СКК Авдакову, что 25 декабря 1933 года им с улицы был подобран беспризорный мальчик. Это был 8-летний Хамзат, сын Хаджидаута Таашева, участника банды Шаова. Мальчик жил на улице с 1930 года, когда его отец ушел в банду, а мать была выслана на Север. Шиперов усыновил ребенка, и он писал, что мальчик «..живет при мне, как родной сын, одет, обут и т. д.». Чекист дал усыновленному ребенку новое имя — Марат, в память «вождя Великой французской революции — Марата». Шиперов просил ОК ПП: «Моего сына Шиперова Марата Ивановича рождения 1925 года зачислить приказом в послужной список и считать его с 25/XII-33 г. на моем иждивении»[482].

    В январе 1934 года Северо-Кавказский край был разделен на две части — Азово-Черноморский край (г. Ростов-на-Дону) и вновь образованный Северо-Кавказский (позднее Орджоникидзевский) край с центром в Пятигорске. Б.П. Шеболдаев был оставлен первым секретарем Азово-Черноморского крайкома (АЧК) партии, а первым секретарем Северо-Кавказского крайкома (СКК) был назначен переведенный на партийную работу Евдокимов. В связи с этим произошло разделение и «чекистского удела» Евдокимова на два аппарата ОГПУ — в АЧК и в СКК. Для соответствующего оформления этого прибыл из Москвы заместитель начальника отдела кадров ОГПУ СССР Я.М. Вейншток, но «…по существу он ничего не делал, а отбирал людей Евдокимов»[483].

    Как и следовало ожидать, под влиянием Евдокимова произошло следующее разделение его «чекистского наследства»: полпредом ОГПУ по АЧК стал П.Г. Рудь, а полпредом по СКК — И.Я. Дагин, оба сохранившие под своим началом наиболее близких людей аппарата. С этого момента, исполнив роль этакого короля Лира, Евдокимов как бы уходит в тень — в связи с переходом на партийную работу он не имеет прямого отношения к чекистскому ведомству, оставаясь в положении ушедшего на покой «патриарха». Впрочем, как показало будущее, он всегда готов тряхнуть стариной и дать соответствующие консультации.

    В первой половине 1934 года в Чечне и Ингушетии начался массовый выход горцев из ТОЗов (товариществ по обработке земли). Почти в каждом селении таких заявлений было подано несколько десятков, а в крупных селениях и больше. Горцы были недовольны тем, что руководство товариществ, местное советское и партийное руководство расхищали урожай и денежные средства, выдавали деньги от продажи зерна и сена лишь своим близким и родственникам.

    Для исправления ситуации в республику прибыла влиятельная бригада «партийцев» и чекистов во главе с Евдокимовым. Проведя широкую разъяснительную работу, новому 1-му секретарю крайкома удалось добиться восстановления деятельности ТОЗов. Знакомясь с обстановкой в Чечне и Ингушетии Евдокимов пришел к мнению, что без руки классового врага тут не обошлось и без «борьбы с кулаками и муллами успеха не добиться», тем более «кулацко-мульско-бандитский элемент захватил своим влиянием и своими представителями советский кооперативный и даже партийный аппарат и захватил в свои руки селькоровское движение»[484]. Именно это и подтолкнуло на проведение широкомасштабного переселения из края «кулацких элементов», уцелевших после массовой коллективизации 1930–1932 гг. В большей мере эта акция коснулась районов Чечни, Дагестана и Ингушетии.

    Кампанией по переселению руководили Евдокимов, Дагин и председатель крайисполкома П.М. Пивоваров, а также прибывшие из Центра чекисты сотрудники СПО ГУГБ НКВД М.А. Герасимова и П.В. Федотов. По итогам было заявлено, что операция была хорошо подготовлена и успешно проведена, а причиной этого стала «длительная кропотливая агентурно-следственная работа по оформлению кулацких дел». Одновременно органами УНКВД было изъято до ста белогвардейских контрреволюционных групп в других районах края. Зонами их «глубинного оседания» оказались курортные города, а также Невинномысский, Моздокский, Наурский, Воронцово-Александровский, Аполлоновский районы. Среди разгромленных групп была и «…серьезнейшая террористическая организация с установкой на центральный террор». Члены этой организации были задержаны в Кисловодске, Владикавказе, Ставрополе и Пятигорске[485].

    Знакомясь с чекистскими донесениями «батька-атаман» указывал на «узкие» места в работе чекистского аппарата края. Если по русским городам и районам агентурно-оперативная работа проводилась неплохо, то разработки по «национальной контрреволюции» оставались слабым местом в деятельности местных чекистов. Среди отстающих оказались чекистские подразделения в Дагестане, Ингушетии и Чечне[486]. Евдокимов рекомендовал руководству УНКВД края обратить особое внимание на усиление работы в этом направлении.

    В феврале 1934 года политический статус Евдокимова достигает пика, на XVII съезде ВКП(б), «съезде победителей», он был избран членом ЦК. К тому времени в наиболее выгодном положении оказался один из наиболее толковых и самостоятельных учеников Евдокимова — М.П. Фриновский. Хотя его имя в 20-х годах было тесно связано с именем «патриарха» северокавказских чекистов, впоследствии он делал карьеру вполне самостоятельно, был близок к Ягоде и даже пострадал из-за «беспринципного центра» в 1929 году. Откомандированный в Азербайджан, он не успел, что называется, намозолить глаза в центральном аппарате ОГПУ во время «засилья» там Евдокимова и его людей. Ягода, по-видимому, с симпатией относился к Фриновскому, да и с формальной точки зрения тот выглядел вполне достойно: навел порядок в ГПУ Азербайджана, имел два ордена Красного Знамени и ордена Трудового Красного Знамени Азербайджанской ССР и Закавказской СФСР. В апреле 1933 года он был назначен начальником Главного управления погранохраны и войск ОГПУ,[487] достигнув наибольшего успеха из всех бывших соратников и «учеников» Евдокимова. Уверенный в прочности своего положения, Ягода допустил еще один кадровый просчет. Участник выступления чекистов против Ягоды в 1931 году Л.Н. Вельский был возвращен на чекистскую работу и в январе 1934 года возглавил Главное управление рабоче-крестьянской милиции (ГУРКМ) при ОГПУ СССР. В то же время близкий к Вельскому по совместной работе в Забайкалье и Средней Азии М.Д. Берман оставался начальником ГУЛАГа ОГПУ. Сам Ягода находился в полной уверенности, что переход формальной власти в ОГПУ от больного Менжинского в его руки дело ближайшего времени. Одновременно он поддался искушению связать свое имя с гигантоманией «великих строек» ГУЛАГа, уделял им больше внимания и сил, чем руководству оперативной работой ОГПУ.

    В мае 1934 года умер В.Р. Менжинский, и Ягода стал фактическим руководителем органов госбезопасности. 10 июля 1934 года ОГПУ было реорганизовано в НКВД СССР. Новый наркомат включал четыре основных главка: ГУРКМ (Л.Н. Вельский), ГУПВО (М.П. Фриновский), ГУЛАГ (М.Д. Берман) и Главное управление государственной безопасности (ГУГБ). Как ни странно, последнее, самое важное из всех, оказалось наиболее «бесхозным»: формально его начальником числился первый заместитель наркома Я.С.Агранов, но он так и не был утвержден ЦК… Ягода не оправдал доверия Сталина на посту наркома. В 1934–1936 гг. он лишь под давлением Сталина и Ежова повернул следствие по убийству Кирова в сторону «зиновьевцев», его чекисты без особого энтузиазма готовили процесс по делу «Троцкистско-зиновьевского объединенного центра», стоивший жизни старым большевикам Г.Е. Зиновьеву и Л.Б. Каменеву. Словом, на новом этапе подковерной политической борьбы Ягода становился все менее и менее удобен.

    Удивительно не то, что Сталин решил избавиться от Ягоды, а то, что на его место он выдвинул такого далекого от чекистской работы партийного аппаратчика как Николай Иванович Ежов — секретарь ЦК, заведующий отделом кадров ЦК и председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). Именно это озадачивало историка-эмигранта и советолога А. Авторханова: «…сам Ежов все-таки не был по профессии чекистом, весь аппарат НКВД был сверху донизу разгромлен после ареста Ягоды в порядке чистки от его людей, новые работники из аппарата партии и из школ были малоопытными в полицейской технике. Тем не менее Ежов… развернул такой террор, какого не разворачивали ЧК-ОГПУ-НКВД за двадцать лет своего существования»[488].

    Реально в сентябре 1936 года у Сталина было три кандидатуры на место Ягоды, все члены ЦК ВКП партии. Первым был нарком внутренних Дел УССР комиссар госбезопасности 1-го ранга В.А. Балицкий, уже работавший в 1931–1932 годах 3-м зампредом ОГПУ и вытесненный Ягодой обратно на Украину. Другим — 1-й секретарь Закавказского крайкома партии Л.П. Берия, опытный чекист, ушедший из органов пять лет назад.

    Третьим и последним кандидатом являлся Е.Г. Евдокимов, которого можно было вернуть на чекистскую работу. И все же Сталин остановил свой выбор на Н.Н. Ежове. Во всех трех перечисленных кандидатах он чувствовал волевые качества, могущие перерасти в политические амбиции. По сравнению с ними Ежов обладал только одним преимуществом — полным ничтожеством собственной воли, качеством, приобретенным многолетним существованием в аппарате. Это был даже не «идеальный исполнитель», а «идеальный проводник» директив без какой-либо потери их «заряда», каким является серебряный провод по отношению к электрическому току. Кроме того, как секретарь ЦК и председатель КПК («совесть партии») Ежов как бы «освящал» и морально политически оправдывал любые директивы, спускаемые вниз по каналам НКВД к их непосредственным исполнителям.

    Ежов, хорошо зная Ефима Георгиевича как волевого человека и большого организатора, просил в ЦК партии прислать Евдокимова на работу в Наркомвнуделе. Наш герой и сам обращался к Ежову с предложением: «Бери, Николай Иванович, в НКВД и меня. На пару рванем так, что чертям станет тошно».

    Для бывшего полпреда ОГПУ по СКК в наркомате была лишь одна реальная должность — первый заместитель наркома внутренних дел и начальник ГУГБ НКВД СССР. Но Евдокимова трудно назвать «идеальным исполнителем». Скорее всего, при непрофессиональном наркоме, коим являлся Ежов, Евдокимов фактически стал бы верховодить в НКВД, формально оставаясь заместителем наркома. Вероятно, потому-то из Кремля и поступил отказ на «триумфальное возвращение» нашего героя в НКВД.

    «Идеальный исполнитель» будет вскоре найден. Летом 1936 года, когда в высших кругах власти еще зрел вопрос о возможной смене Ягоды, Ежов пригласил к себе в гости Евдокимова и Фриновского. Сидя за «рюмкой чая», конечно, коснулись и вопросов, относящихся к НКВД, Ежов неожиданно высказался в том духе, что если бы он занял место Ягоды, то взял бы в замы Фриновского, а всех людей Ягоды заменил бы северокавказцами.

    После назначения в НКВД Ежов стал приближать к себе Фриновского (часто звал на обед в свою квартиру, советовался по отдельным оперативным и кадровым вопросам, приглашал на совещания по вопросам ГУГБ НКВД). В начале 1937 года он уже напрямую предложил ему занять пост первого заместителя наркома, осталось лишь согласовать этот вопрос со Сталиным. Но это не проблема, по словам Ежова, Сталин обязательно поддержит его кандидатуру. Но Фриновский, возможно неожиданно для своего начальника, стал отказываться от столь высокой должности. При этом он ссылался на то, что значительный период своей работы в ВЧК-ОГПУ-НКВД провел на командных должностях в войсках, а потому неважно разбирается в оперативной работе. Но отказ Фриновского был проигнорирован Ежовым. После февральских событий 1937 года Михаила Петровича вновь вызвали к наркому, где ему было сообщено об окончательном решении по поводу его выдвижения на должность руководителя ГУГБ и 1-го заместителя наркома внутренних дел. Лишь тогда Фриновский дал свое согласие[489].

    Тем временем в Пятигорске Евдокимов отметил свое сорокапятилетие. В таком возрасте уже можно подводить определенные итоги: жизнь вполне удалась — знаменитый чекист, вся грудь в орденах, партийный лидер края, да и в 1936 году «за успехи в социалистическом строительстве» получен орден Ленина, как признание успехов на новом поприще. Жизнь удалась: и сам — член «сталинского ЦК», и верных товарищей — Фриновского, Дагина, Рудя «вывел в люди».

    Газеты края наперебой печатали огромные статьи, где имя Евдокимова направо и налево склонялось со словосочетаниями «подлинный сын народа», «твердокаменный большевик», «ленинец-сталинец». Стало повсеместной практикой развешивать в горкомах и райкомах партии и во многих присутственных местах портреты Евдокимова. Ряд МТС, колхозов и школ стали носить имя Ефима Георгиевича. Спешно переименовали в Евдокимовский один из районов края. В том же 1936 году дагестанский ашуг Сулейман Стальский сочинил свою «Песнь о большевике Ефиме Евдокимове»:

    Он среди ярких звезд в кругу.
    О нем в народе песен гул.
    Он не прощал обид врагу
    В боях за эту жизнь, друзья…

    Другой представитель советской литературы И.Э. Бабель был близким другом Евдокимова еще с Гражданской войны. Евдокимов устроил для матери Бабеля в 1926 году заграничный паспорт[490]. В одном из своих писем Бабель жаловался, что слишком заскучал в окружении интеллигентов и только «среди диких людей я оживаю». Писателя всегда тянуло к людям-легендам, выпадающим из общепринятых норм, бесшабашным, как бы сказал поэт, «лица необщим выраженьем», а таким, несомненно, был Евдокимов и многие из его чекистского окружения.

    В 1933 году писатель посетил Северный Кавказ. Бабель и Евдокимов вместе ездили на охоту в горы Кабардино-Балкарии (как писал в одном из своих писем автор «Первой Конной» «…убили несколько кабанов (без моего участия, конечно), на высоте 2000 метров, среди альпийских пастбищ») знакомились со строительством «Ростсельмаша» и крупным, известным на всю страну зерносовхозом «Гигант»[491]. Вероятно, тогда Бабель, задумавший «книгу о чекистах», расспрашивал Евдокимова о деталях операции против холодноярских атаманов. И еще один интересный момент: Бабель, вхожий в дом Ежова через знакомство с его женой, возможно, способствовал сближению Евдокимова с набирающим силу секретарем ЦК партии.

    В январе 1937 года, незадолго до февральско-мартовского пленума ЦК, Евдокимов покинул кресло первого секретаря Северо-Кавказского крайкома партии. В ноябре 1936 года ЦК ВКП(б) осудил «формально-бюрократические методы» руководства ряда парторганизаций АПК и указал на то, что местный крайком вместо исправления ошибок лишь «захваливал их работу».

    В начале 1937 года «за неудовлетворительное политическое руководство крайкомом» сняли с должности руководителя Азово-Черноморской парторганизации Б.П. Шеболдаева. В Постановлении ЦК партии от 2 января 1937 года отмечалось, что первый секретарь «проявил совершенно неудовлетворительную для большевиков близорукость по отношению к врагам партии… в результате чего на основных постах в ряде крупнейших городских и районных парторганизаций края до самого последнего времени сидели и безнаказанно вели подрывную работу заклятые враги партии, шпионы и вредители». 6 января 1937 года в Ростове-на-Дону прошел пленум крайкома партии, на котором присутствовал секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Андреев, где большинством голосов новым секретарем Азово-Черноморского крайкома был избран Е.Г. Евдокимов[492].

    На февральско-мартовский пленум 1937 года Евдокимов прибыл в новой должности, и стал на этом главном партсобрании страны той «тяжелой артиллерией», которая громила и уничтожала Ягоду. Помимо извращений в «кадровой политике» в НКВД последнего обвинили в попустительстве возникновения измены в ГУГБ по двум линиям — «польскому шпионажу», якобы возглавляемом бывшим заместителем начальника Особого отдела И.И. Сосновским, и «предательстве» бывшего начальника Секретно-политического отдела Г.А. Молчанова, якобы выдававшего планы чекистов троцкистам. Именно Евдокимов назвал Ягоду «главным виновником» и предложил пленуму ЦК «…привлечь Ягоду к ответственности… подумать о возможности его пребывания в ЦК… снять с него звание Генерального комиссара Государственной безопасности». В ответ на все это Ягода только испуганно вскрикнул: «Что вы, с ума сошли?!»[493].

    В своем выступлении Евдокимов был неодинок. Его активно поддержали в «атаке» на снятого наркомвнудела бывший заместитель председателя ОГПУ И.А. Акулов и нарком здравоохранения СССР Г.Н. Каминский.

    Третий пункт резолюции пленума ЦК по докладу Ежова гласил: «Одобрить мероприятия ЦК ВКП (б), направленные к оздоровлению аппарата органов государственной безопасности за счет выдвижения на руководящую работу новых большевистски проверенных чекистов и удаления из аппарата разложившихся бюрократов, потерявших всякую большевистскую остроту и бдительность в борьбе с классовым врагом и позорящих славное имя чекистов»[494]. Это было смертным приговором «людям Ягоды» и звуком боевой трубы для чекистов Евдокимова.

    Впоследствии, уже на скамье подсудимых в 1940 году, Ежов вспоминал о тех «большевистски проверенных чекистах», на которых он решил опереться в своей работе: «…Кругом меня были враги народа, мои враги. Везде я чистил чекистов. Не чистил их только лишь в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными…»[495].

    Москва — это, разумеется, УНКВД Московской области, руководимое Станиславом Францевичем Реденсом, женатым на родной сестре Надежды Аллилуевой, покойной жены Сталина. Ленинград — старый чекист Леонид Михайлович Заковский, назначенный начальником УНКВД после убийства Кирова по инициативе Сталина и Ежова.

    Северный Кавказ… Ежов, лишенный возможности вернуть в органы госбезопасности Евдокимова, стал активно подбирать в руководство Наркомата «…людей… из кадров Евдокимова». Первым «честным чекистом» с Северного Кавказа стал В.М. Курский. Его назначили 28 ноября 1936 года начальником Секретно-политического отдела ГУГБ на место «разоблаченного» Г.А. Молчанова. Будучи начальником УНКВД по Западно-Сибирскому краю, тот осенью 1936 года вскрыл «вредительский заговор» в местной горно-угольной промышленности, корни которого уходили в Москву. Несколько этих «заговорщиков» были использованы Ежовым на процессе «Антисоветского троцкистского центра» в январе 1937 года, а Курский переведен в Москву. 11 декабря 1936 года еще Н.Г. Николаев-Журид (он хорошо зарекомендовал себя в Ленинграде у Заковского) появился в ГУГБ в качестве нового начальника Оперативного отдела.

    Я.М. Вейншток, хоть и был косвенно причастен, как начальник отдела кадров НКВД, к кадровым «проколам» Ягоды, отделался лишь переводом на должность начальника Тюремного отдела ГУГБ. От ареста его спас Фриновский. Зная «о его связях с Ягодой», заместитель наркома внутренних дел добился того, чтобы следователи не брали от арестованных «ягодинцев» показаний на Вейнштока[496]. И Яков Маркович как мог пытался оправдать оказанное ему доверие. На новом месте он стал ужесточать режим в политизоляторах «…в отношении осужденных, наиболее злостных врагов Советской власти — троцкистов, зиновьевцев, правых, эсеров и других».

    Вернувшись в свою старую чекистскую «штаб-квартиру» в Ростове-на-Дону, Евдокимов сделал одно неприятное открытие. Вместо его соратника П.Г. Рудя начальником краевого УНКВД был комиссар госбезопасности 3-го ранга Генрих Самойлович Люшков — человек совершенно чуждый и ему, и местному партруководству, и чекистскому аппарату края. К началу 1937 года Люшков уже арестовал в крае около двухсот «троцкистов и зиновьевцев», среди которых оказалось несколько знакомых Евдокимова. Более того, Люшков не только способствовал смещению бывшего секретаря крайкома партии Шеболдаева, но разошелся настолько, что арестовал начальника Таганрогского горотдела НКВД Е.Н. Баланюка и начальника Новочеркасского райотдела НКВД Д.И. Шаповалова, начальника Армавирского горотдела НКВД Н.Н. Лебедева-Никонорченко, начальника АХО УНКВД АЧК Л.М. Масальского, начальника Кисловодского горотдела НКВД А.Р. Бранденбурга якобы за пособничество «троцкистам». Такая «измена» в УНКВД АЧК, обнаруженная Люшковым, ставила под удар одного из ближайших людей Евдокимова П.Г. Рудя, недавно переведенного начальником УНКВД по Татарской АССР, а в перспективе — и многих других ростовских чекистов. Все это несколько беспокоило Евдокимова.

    Но новому секретарю крайкома пришлось срабатываться с начальником УНКВД. Генрих Самойлович считался любимцем нового наркома. С Ежовым он познакомился еще в декабре 1934 года, в период расследования убийства С.М. Кирова. Про Люшкова и Евдокимова нельзя сказать, что они выступали единой и сплоченной командой, но тем не менее особых трений между ними (за некоторым исключением) не было.

    С первых же дней своего пребывания на новом посту Ефим Георгиевич взял жесткую линию на чистку краевых партийных и советских организаций от «окопавшихся там троцкистов и правых». О том, что в крае много «врагов народа» Евдокимов заявил еще на февральско-мартовском пленуме ЦК партии. Эта часть выступления, где он коснулся положения дел в крае, стала его «программным документом» фактически на весь 1937 год: «Везде в руководстве сидели враги партии — первые и вторые секретари… Почти все звенья затронуты, начиная с наркомзема, наркомсовхозов, крайвнуторга и так далее… Крепко, оказалось, засели и в краевой прокуратуре… Две организации чекистов возглавлялись врагами партии. Весь огонь враги сосредоточили на захвате городских партийных организаций»[497].

    Евдокимов чуть ли не ежедневно испрашивал разрешения на снятие с должности, арест и осуждение того или иного члена партии. В феврале 1937 года он пишет на имя Сталина записку, в которой вторично просит об освобождении с должности начальника политсектора одного из отделений Северо-Кавказской железной дороги Ц.К. Аматуни. На того уже имелись показания об участии «в обсуждении подготовки террористических актов против руководства партии и правительства». Сталин написал на запросе Евдокимова: «Какой это Аматуни. Где работает?»[498]. Вероятно, он посчитал, что речь может идти о А.С. Аматуни — первом секретаре ЦК КП(б) Армении.

    В июле 1937 года Евдокимов вошел в состав «тройки» по проверке антисоветских элементов в крае. Помимо него туда вошел начальник краевого УНКВД Люшков и председатель крайисполкома И.У. Иванов. «Тройка» должна была утвердить расстрельные приговоры на 5721 кулака и 923 уголовника, еще 6962 человека были приговорены к высылке за территории края. В августе 1937 года Евдокимов вошел в состав тройки по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов (знаменитый приказ № 00 447)[499].

    После арестов представителей «команды» Шеболдаева Ефим Георгиевич «озаботился» судьбой членов их семей. Он запросил у Сталина разрешения местному Управлению НКВД произвести массовое выселение семей арестованных «двурушников». Особое внимание, по мнению первого секретаря крайкома, следовало бы обратить на Сочи и Ростов-на-Дону, где родных и близких «врагов народа» оказалось очень много и все они «шипят, как змеи, и занимают квартиры в советских домах». Получив «добро» из столицы, чекисты спешно выселили из края в Казахстан и Среднюю Азию свыше тысячи членов семей репрессированных «троцкистов» и «правых»[500]. Возможно, что в освободившиеся квартиры «в советских домах» въехали ближайшие помощники Евдокимова, привезенные им из Пятигорска, — И.А. Дубинин, П.И. Магнитчиков, А.Г. Шацкий и другие.

    Тем временем в Москве для Евдокимова все складывалось самым лучшим образом: 15 апреля 1937 года первым заместителем наркома НКВД и начальником ГУГБ НКВД стал комкор М.П. Фриновский. «Рубаха-парень», как его характеризовал Ежов, теперь как мог помогал продвижению своих друзей и приятелей по органам Северного Кавказа, благо этот «аппарат» скрупулезно подбирался Евдокимовым в течение многих лет. Так, начальником Секретариата НКВД СССР стал комиссар госбезопасности 3-го ранга Я.А. Дейч, начальником 3-го (Контрразведывательного) отдела ГУГБ — комиссар госбезопасности 3-го ранга A.M. Минаев-Цикановский, начальником 1-го отдела (охраны членов правительства) — комиссар госбезопасности 3-го ранга В.М. Курский и т. д.

    Уже в самом начале своей работы в НКВД Ежов стал выказывать стремление насытить аппарат чекистами, выходцами с Северного Кавказа. Вот лишь один из примеров, рассказанных Дагиным. Находясь в приемной наркома, он встретился там с Мироновым, Дейчем и Курским, чуть позже к ним вышел Ежов. Поздоровавшись с Дагиным, он, указывая на последнего, заявил: «Вот кто не выполняет указания вождя, вот где, как говорят они (Ежов показал рукой на Дейча, Курского и Миронова. — Прим. авт.), застоялись кадры. Сколько можно взять у вас ответственных работников в центральный аппарат и на периферию?». Все в один голос ответили: «Много, много, Николай Иванович!». Дагин попытался заявить, что столь масштабный опок кадров ослабит УНКВД по СКК, откуда и так уже много чекистов было направлено на укрепление Центра и периферии. Но Ежов прервал его словами: «Нужны люди, и у вас их много». Дейч и Курский тут же поддержали наркома, заявив о возможности выделить «человек двадцать северокавказцев… на работу начальниками УНКВД или их заместителями»[501].

    В этом разговоре следует обратить особое внимание на слова Ежова: «Не выполняет указания вождя». Нарком обозначил главного проводника политики «наплыва» «северокавказцев» в руководство НКВД, самого Сталина. Ежов же лишь послушно выполнял распоряжения из Кремля. Сталин, по-видимому, полагал, что поддержка «северокавказцев», не даст сотворить с Ежовым того, что произошло в 1931–1932 гг. с другими сталинскими ставленниками в ОГПУ — Акуловым и Булатовым.

    И это явилось одной из причин восхождения «северокавказской» группы на чекистский Олимп. Другая причина видится в том, что «северокавказцы», как никакая иная чекистская «неформальная группа», были готовы к развязыванию террора в стране. За их плечами была ожесточенная гражданская война (именно в тех местах, где бои были самыми кровопролитными), подавление восстаний и выступлений на Северном Кавказе и Средней Азии. Эти чекисты еще не вышли из состояния «кровавой бойни», как это было у их коллег из центрального аппарата и ряда региональных управлений НКВД. Оттого они и были лучше всех подготовлены к проведению политики «Большого террора» 1937–1938 гг.

    В марте — мае 1937 года начинаются массовые аресты сотрудников ГУГБ НКВД, долгое время работавших с Ягодой: комиссара госбезопасности 2-го ранга К.В. Паукера, комиссара госбезопасности 2-го ранга A.M. Шанина, корпусного комиссара А.Х.Артузова-Фраучи, комиссара госбезопасности 3-го ранга Г.И. Бокия и других. Как правило, их дела попадали в 3-й отдел ГУГБ к Минаеву-Цикановскому, который умело вел их в «нужном русле» и подводил обвиняемых под расстрел «в особом порядке» или по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

    Кадровые перемены усложнили ситуацию в Наркомате внутренних дел. Новые требования руководства страны, клановая борьба в аппарате НКВД, аресты среди руководящих сотрудников НКВД — все это привело к слому карательной машины, отлаженной Ягодой и его сторонниками. Отладка же нового «механизма» требовала времени и сил.

    Многие из начальников отделов и отделений центрального аппарата НКВД жаловались: дела в Наркомвнуделе идут «в порядке самотека», все предоставлены самим себе, многое приходится делать по своему уразумению, так как оперативных совещаний (столь привычных при Ягоде) у наркома почти не проводилось, а если их и созывали, то всего на 20–30 минут. На этих «пятиминутках» нарком требовал от своих подчиненных лишь одного: «Искать новые центры с врагами народа». От самого Ежова было невозможно получить ответа на целый ряд серьезных вопросов, возникающих в ходе следственной и агентурно-оперативной работы. Не лучшим образом показал себя в отладке нового «механизма управления» Наркомвнуделом и Фриновский. Справки на аресты большей частью санкционировал лично он. Эти документы могли лежать у первого зама Ежова месяцами. Его секретариат (под руководством комбрига В.А. Ульмера) «…работал беспорядочно, да так, что нужный документ приходилось искать целый день, а иногда его и совсем не находили»[502].

    Отсутствие во главе «северокавказцев» настоящего лидера, патриарха в лице Евдокимова ослабило эту группировку. В ней наметился ряд фигур, претендующих на лидерство. Кроме Фриновского, с претензией на роль «вождя» выступил и начальник Секретариата НКВД СССР, старый «евдокимовец» Я.А. Дейч. Он благодаря своему влиянию на нового наркома пытался потеснить заместителей Ежова — Фриновского и Вельского. Исправить ситуацию удалось лишь в середине 1937 года, когда Дейч по приказу Ежова убыл руководить работой УНКВД в Ростове-на-Дону.

    Несмотря на эти сложности, Фриновский, как и Евдокимов в 20-е годы, продолжал расставлять «своих людей на ключевые посты» и вне Москвы. В апреле 1937 года в своем служебном кабинете застрелился начальник УНКВД Горьковской области комиссар госбезопасности 3-го ранга М.С. Погребинский. Как говорили, причиной этому послужило известие об аресте Ягоды. На неожиданно открывшуюся «вакансию» Фриновский спешно направил комиссара госбезопасности 3-го ранга И.Я. Дагина, который прибыл в Горький в сопровождении А.И. Михельсона и И.Я. Лаврушина. Уже через два месяца Дагин отбыл на работу в Москву, сдав дела в УНКВД Лаврушину, а Михельсон уехал в Симферополь, где его ждал пост наркома внутренних дел Крымской АССР.

    И.Я. Лаврушин работал на Северном Кавказе с июля 1921 года, начинал с должности уполномоченного ОО ПП ВЧК по ЮВР. В 1920-е и начале 1930-х гг. он участвовал в разоружении Северной Осетии и Ингушетии, в операциях по массовому выселению кулачества в Кубанском округе, в ликвидации контрреволюционных организаций «Месть» и «Верден» (чекисты арестовали по этим делам более 300 человек). Евдокимов характеризовал молодого оперативника только с положительной стороны: «Один из немногих вполне способных работников. Старый работник информации, с большим опытом в этой работе. Вместе с тем достаточно ориентируется вообще во всех отраслях работы наших органов, обладает большим кругозором и инициативой. Хорошо разбирается в обстановке, умеет подбирать и руководить работниками. Интенсивен в работе. Добросовестный и трудолюбивый работник»[503]. Вообще, Лаврушины создали в полпредстве ОГПУ настоящую «чекистскую семью». Вместе с Иваном в органах ОГПУ работали и его братья: Михаил дослужился до должности коменданта Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ, Леонид — до должности уполномоченного ОО Кубанского оперсектора ОГПУ.

    В июле 1937 года майор ГБ И.Я. Лаврушин обосновался в кресле начальника Управления НКВД Горьковской области. О том, что творил новый руководитель Управления в области, можно узнать из его собственного рассказа в журнале «Горьковская область» за 1937 год, где он поведал о разгроме «церковно-монархической организации»: «…Во главе преступной деятельности церковников нашей области стоял митрополит Феофан. Давая отцам духовным предписания о диверсиях, митрополит и сам непосредственно организовывал их. Он поджег 10 крупных колхозных построек, 85 дворов сельского и колхозного актива, он организовывал поджоги промышленных предприятий. Вместо Евангелия и икон у митрополита хранились в изрядном количестве обрезы, револьверы и другие предметы, отнюдь не приписанные к инвентарю алтаря святого…. В Пильненском районе, например, арестован бродяга, выдававший себя за «великого князя Михаила Романова». Являясь участником церковно-монархической организации, этот бродяга создал контрреволюционную группу, имевшую в запасе и монархические флаги, и точный план расправы с советским активом»[504].

    В целом «смена руководящих кадров» органов НКВД в центре и на местах шла стахановскими темпами: с середины лета Ежов и Фриновский приступили к чистке руководства НКВД союзных и автономных республик, УНКВД краев и областей.

    Но Фриновского сильно беспокоил «неуправляемый» Люшков, сидевший как заноза в Ростове-на-Дону, все чаще и чаще игнорирующий указания Евдокимова и плетущий интриги против местных чекистов. Все это ему сходило с рук из-за расположения к нему Ежова. По показаниям арестованных Люшковым «троцкистов», как их соучастник был арестован в Казани П.Г. Рудь. Он настолько оказался запутан в этих показаниях, что его не удалось отстоять даже Фриновскому — Рудь был осужден и расстрелян. Под арестом оказался и чекист, долгое время входящий в близкое окружение Рудя, — Борис Сарин.

    Примером интриг Люшкова и его помощников М.А. Когана и Г.М. Осинина-Винницкого против ростовских чекистов может служить «дело» бывшего начальника 4-го отдела УГБ УНКВД АЧК А.А. Волкова. Последний был арестован в июне 1937 года, уже находясь на работе в Днепропетровске. На него Люшков получил показания от арестованных Шеболдаева, Белобородова и Малинина как на участника «антисоветской террористической организации правых на Северном Кавказе». По заявлениям арестованных «врагов народа» выходило, что Волков «регулярно информировал… обо всех материалах НКВД… о состоянии дел… разделял установки… антисоветской организации».

    Взятый под стражу чекист все эти обвинения отрицал. В письме Ежову (от 26 июля 1937 года) он писал: «Моя преданность партии подтверждается… тем, что я неоднократно участвовал и отвечал за охрану вождя партии и народа Сталина… Я очень хорошо понимал, какую ценность Сталин представляет для нашей партии, страны и революционного движения всего мира. Я готов был на допросах глотку перегрызть тем, кто помышлял злодейское убийство вождя народа Сталина…». В этом письме бывший начальник СПО УГБ УНКВД указал и те причины, которые привели его в тюремную камеру: «Я попал в краевой аппарат НКВД в Ростове и не понял всей механики взаимоотношений аппаратных людей, избалованных культурой города, — я пошел напролом, честно желая добиться успехов в работе… Я склонен все причины искать только в том, что мои ненормальные отношения с Пом. Нач. УНКВД АЧК Коганом позволили принять на меня показания от врагов и без проверки…» Волков настаивал, чтобы его дело вели следователи из НКВД Украинской ССР либо из центрального аппарата НКВД СССР[505].

    Против Волкова были настроены отельные местные чекисты. Вот как характеризовал Волкова один из его бывших подчиненных: «В отношении к сотрудникам был страшилищем, оперативных сотрудников подвергал разным вульгарным оскорблениям, держал себя с вызовом… По отношению к чекистам напоминал наймита из гестапо. Да и все его черты имели характер настоящего фашиста». Судя по всему, для начальника СПО не было авторитетов, кроме двух-трех руководящих работников краевого Управления НКВД. Частично заявления рядовых сотрудников подтверждали аттестационные документы из личного дела Волкова: «Проявляет карьеризм и склонность к афишированию себя… болезненно самолюбив, болезненно реагирует на замечания товарищей, ошибки признает тяжело»[506]. Несмотря на «скверный характер» Волкова, прежнее руководство УНКВД (П.Г. Рудь) считало, что начальник СПО очень способный сотрудник, правда, сильно себя переоценивающий[507].

    По показаниям арестованных в Ростове-на-Дону чекистов проходили как «участники контрреволюционной организации» крупные чекисты — выходцы из северокавказской группы — И.П. Попашенко (заместитель начальника УНКВД), М.Л. Гатов (бывший начальник СПО) и другие[508].

    После самоубийства в Москве В.М. Курского, на которого Люшков тоже имел «материалы», терпение Фриновского лопнуло, и он уговорил Ежова перевести Люшкова из Ростова на Дальний Восток. На его место был направлен вполне удобный для Фриновского и Евдокимова новый начальник УНКВД — Я.А. Дейч.

    13 сентября 1937 года ЦИК СССР принял решение о разделе Азово-Черноморского края на Ростовскую область и Краснодарский край. В состав Ростовской области вошло 7 городов и 61] сельский район. По предложению ЦК первым секретарем Ростовского обкома партии был назначен Е.Г. Евдокимов[509]. В Ростове-на-Дону, при разделе краевого партаппарата Ефим Георгиевич оставил и свою «команду» — П.И. Магничкина, И.А. Дубинина, А.Г. Шацкого и других. Здесь ему и его помощникам пришлось участвовать в «чистке» области от «врагов народа».

    Тем временем из г. Ворошиловска (старое название Ставрополя) приходили плохие вести. 10 августа 1937 года в Минусинске был арестован бывший начальник ЭКО Шахтинско-Донецкого окротдела ОГПУ П.Е. Финаков (стоящий у истоков фабрикации «Шахтинского дела»). Его немедленно этапировали в распоряжение УНКВД Орджоникидзевского края.

    Основанием для ареста послужили показания бывшего заместителя начальника управления трестом «Грознефть» Н.И. Нюренберга. Он утверждал — Финаков его личный информатор, передававший ему «..секретные сведения о работе НКВД, предупреждал об арестах троцкистов… за это и получал деньги». До 1935 года Финаков занимал должность начальника ЭКО УНКВД по Чечено-Ингушской АО. Эти показания у арестанта выбили начальник краевого УНКВД Булах и начальник отделения 3-го отдела УГБ УНКВД Елиневич. В качестве доказательства «вины» Финакова чекисты якобы обнаружили в бумагах Нюренберга агентурное донесение осведомителя «Тверского». Нюренберг получил эту «бумагу» от арестованного чекиста[510]. Интересный факт — получив вожделенные протоколы допросов, в краевом УНКВД отчего-то не стали направлять их копии в Москву, хотя и обязаны были это сделать.

    Одновременно были подобраны архивные материалы, компрометировавшие Финакова. А биография последнего оказалась богата на разные проступки и прегрешения. Так в 1919 году «…за подделку денежных документов» он был осужден на пять лет лишения свободы, но через три месяца «по кассации приговора» получил освобождение; будучи начальником ЭКО Донецкого оперсектора ОГПУ участвовал в валютных махинациях (покупал на торгсиновские боны папиросы для своих чекистских руководителей), за что в 1933 году арестован и осужден Коллегией ОГПУ на три года лишения свободы условно, с лишением права работать в органах ОГПУ. Через два месяца Финакова восстановили на работе в ОГПУ, для чего потребовалось особое решение Коллегии ОГПУ[511]. По всей вероятности, что за него вступился лично Евдокимов.

    Казалось бы, нужно остановиться, но шлейф махинатора продолжал тянуться за ним. В 1937 году уже в Минусинске его исключили из партии. Причины — выпивка, попытка вступить в половую связь с женщиной из агентуры, недопустимые разговоры с арестованными, присваивание денег ссыльных и арестованных, подделка расписок о выдаче денежных пособий.

    Спустя некоторое время в УНКВД по Орджоникидзевскому краю поняли, что перегнули папку с арестом, и спешно отфутболили дело Финакова «по географической принадлежности» — в НКВД Чечено-Ингушской АССР. Возможно, он так бы и сгинул в подвалах Грозненской тюрьмы, но его спасла принадлежность к «северокавказцам».

    Начальник 3-го отдела УГБ НКВД А.И. Порубай передопросив Нюренберга, выяснил, что тот не знает Финакова лично, а показания дал под давлением Бупаха и Елиневича. Он даже не смог в представленной ему группе заключенных указать Финакова, хотя по протоколам лично передавал ему деньги. Протокол «опознания» выслали в Ворошиловск, где должны были принять окончательное решение по делу. Но краевое УНКВД хранило молчание, тогда Порубай выехал в Москву, где и сообщил Фриновскому о всех странностях этого дела.

    Финакова этапировали в столицу, где начальник 14-го отделения 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР капитан ГБ А.Ю. Даганский изучив весь собранный материал, вынес окончательное решение — прекратить следствие и представить «…вопрос о дальнейшем использовании [Финакова] на работе в органах» на усмотрение руководства ГУГБ НКВД. Вскоре бывший арестант всплыл на работе в 3-м (оперативно-чекистском) отделе Самарского ИТЛ НКВД[512].

    Тогда же разворачивалось дело еще одного «северокавказца», бывшего заместителя Евдокимова — А.И. Кауля. После ареста 19 октября 1937 года ему предъявили обвинение в активном участии в антисоветской правотроцкистской организации. Тот отверг не только факт вербовки «…в правотроцкистскую организацию, но и малейшую попытку… хотя бы каким-либо намеком указать на существование такой в крае». Кауль признал лишь одно, он «…допускал и проявил идиотскую политическую близорукость»[513]. Не помогли и очные ставки с арестованными «троцкистами», арестант твердо стоял на своем.

    Арест Кауля, входившего в ближний круг Евдокимова напугал многих «северокавказцев», осевших в Центре. 2 декабря 1937 года в адрес Булаха ушло распоряжение Фриновского: «Направить Кауля отдельным вагонзаком вместе со следственным делом в распоряжение 4-го отдела ГУГБ НКВД в Москву»[514]. После прибытия в столицу Кауля не освободили, а отправили «на сидение» во Внутреннюю тюрьму ГУГБ НКВД. Допросов и очных ставок больше не проводили. Вероятно, Фриновский и его сторонники искали способ, как вывести из-под удара своего бывшего коллегу.

    Вновь на допросе Кауль оказался лишь 31 октября 1938 года, когда к власти в Наркомвнуделе пришел Берия. Теперь никто с бывшим соратником Евдокимова церемониться не собирался. Уже на первом допросе Кауль заявил: «Решил прекратить запирательство и дать чистосердечные показания о своем участии в преступной организации»[515].

    С арестами Финакова, Кауля и других был связан приезд в УНКВД по Орджоникидзевскому краю верного соратника Ежова, начальника 4-го отдела ГУГБ НКВД М.И. Литвина. Своими впечатлениями от этой поездки он поделился не только с Ежовым и Фриновским, но и с Дагиным. Вот небольшая выдержка показаний Дагина: «Я застал Литвина… в кабинете Фриновского… Литвин, смеясь, встретил мое появление словами: «Вот еще один член организации», и тут же, перебивая друг друга, Фриновский и Литвин стали мне рассказывать, что Булах от арестованного бывшего секретаря крайкома Рябоконя получил показания об участии в антисоветской организации Горбача (начальник Новосибирского УНКВД) и Михельсона (нарком внутренних дел Крымской АССР), а от арестованного бывшего заведующего промышленным отделом крайкома Часовникова получил показания об участии в антисоветской организации Лаврушина (начальник Горьковского УНКВД) и Дементьева (начальник Архангельского УНКВД)… Помню, Литвин в этом же разговоре мне передал, что Часовников в своем заявлении назвал и меня, но от него этого заявления ни приняли: Булах не поверил Часовникову»[516]. Литвин прямо на месте проверил все материалы, а по прибытии приказал этапировать Часовникова и Рябоконя на передопрос в Москву. Оказавшись в столичных кабинетах, они немедленно отказались от показаний, заявив, что такие показания от них требовали следователи.

    Несмотря на аресты отдельных «северокавказцев» и появление серьезного компромата, к концу 1937 года значительное число республиканских, краевых, автономных и областных органов НКВД уже возглавили чекисты с Северного Кавказа: П.С. Долгопятов (Адыгейская АО), Я.А. Дейч (Ростовская область), В.В. Хворостян (Армянская ССР), В.Ф. Дементьев (Архангельская область), И.Я. Лаврушин (Горьковская область), Г.Ф. Горбач (Новосибирская область), Н.И.Антонов-Грицюк (Кабардино-Балкарская АССР), И.П. Малкин (Краснодарский край), А.И.Михельсон (Крымская АССР), К.Н. Валухин (Омская область), П.Ф. Булах (Орджоникидзевский край), С.З. Миркин (Северо-Осетинская АССР), М.Г. РаевКаминский (Сталинградская область), Г.Г. Телешов (Тамбовская область), О.Я. Нодев (Туркменская ССР), Н.И. Иванов (Чечено-Ингушская АССР).

    В январе 1938 года прошел пленум ЦК партии, на котором представители нового поколения сталинской номенклатуры, выдвинувшиеся на позиции руководства за последние месяцы чистки, подали сигнал Сталину о необходимости поставить террор НКВД в какие-то рамки здравого смысла.

    Пленум обсудил вопрос «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б)…». Так, было заявлено, что среди партийных руководителей краев и областей имеются «отдельные карьеристы — коммунисты, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающиеся застраховать себя от возможных обвинений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий против членов партии»[517].

    В числе таких оказался и Ростовский обком партии. Выяснилось, что в Ростове-на-Дону имелись отдельные руководящие работники, выносящие заведомо неправильные взыскания, чем озлобляли коммунистов, одновременно совершая все возможное, чтобы сохранить в партии «свои контрреволюционные кадры». Этими «двурушниками» оказались близкие к Ефиму Георгиевичу люди — заведующие отделами обкома ВКП(б) А.Г. Шацкий и Л.И. Шестова. После этого последовали обвинения в «политической близорукости» Евдокимова. Как писала газета «Правда», он не пожелал увидеть под маской «партийных подхалимов», настоящих «контрреволюционеров», стремящихся расправиться со всеми, кто пытался критиковать руководство области[518].

    Надо сказать, что именно весной 1938 года Ежов делал попытки вернуть Евдокимова на работу в НКВД. Под видом насыщения руководства НКВД опытными профессионалами он пытался ввести его во вновь создаваемую коллегию наркомата. Но претворить в жизнь этот план так и не удалось. Все уперлось в Сталина, тот идею восстановления коллегии в Наркомвнуделе, что называется, зарубил на корню.

    И Фриновский, и сам Ежов проявили явное беспокойство о судьбе Евдокимова. Весной 1938 года Ежов откомандировал в Ростов-на-Дону для разбирательства «дела» Евдокимова своего многолетнего ближайшего сотрудника и приятеля комиссара госбезопасности 3-го ранга М.И. Литвина. Последний в то время уже работал начальником УНКВД Ленинградской области и формально не имел никакого отношения к тому, что происходило на другом конце страны. Миссия Литвина удалась: «пожар» был погашен — Евдокимов снят с занимаемой должности, но арестован не был и остался в рядах партии.

    Зато пострадали Дейч и Булах. Первый, несмотря на свою прежнюю близость к патриарху «северокавказцев», к 1937 году охладел к своему бывшему патрону. Находясь в Ростове, он особенно не стеснялся в методах следственной работы и масштабах репрессий. Ведя допросы арестованных работников местного обкома партии, Дейч и его помощники получили данные о том, что и Евдокимов является членом антисоветского подполья. Эти материалы были направлены в Москву. Ознакомление с протоколами допросов вызвали у Ежова и Фриновского настоящий шок. По словам бывшего наркома внутренних дел Украинской ССР Успенского: «Ежов и Фриновский… так озлились за это на Дейча, что Фриновский заявил мне лично, что он Дейча расстреляет»[519].

    В отношении Булаха, Ежов был вынужден признать, что тот «…хороший и наш парень», но «не по разуму переусердствовал в крае». Аресты в крае шли по непроверенным, зачастую случайным материалам, по ложным показаниям подследственных, вместе с «…действительными врагами арестовывались ни в чем не повинные честные советские люди, лучшие колхозники, честные партийцы»[520]. В изменившейся политической обстановке на подобные «шалости» стали смотреть как на сознательную дискредитацию органов НКВД. В апреле 1938 года Булаха арестовали, но расстреляли лишь в июле 1940 года, уже при другом наркоме — Л.П. Берия.

    «Первым звонком» к грядущей отставке Ежова обычно называют дату 22 августа 1938 года, когда одним из его заместителей в НКВД СССР был назначен Л П. Берия. Говорили о слухах, гуляющих по коридорам Кремля и Лубянки, о том, что такой заместитель, в ранге члена ЦК ВКП(б) не мог долго оставаться подчиненным и выглядел, скорее всего, для Ежова скорее его ближайшим преемником, чем первым замом. Однако по-настоящему «знаковым явлением» стал более мелкий факт — назначение 8 апреля 1938 года наркома внутренних дел Ежова по совместительству и наркомом водного транспорта СССР. Новый пост «железного наркома» говорил о начале постепенного свертывания репрессивного курса и последующей отставки Ежова. Но как обычно, Сталин начал этот процесс издалека, медленно дозируя и тщательно скрывая его.

    Так, в 1924 году председатель ОГПУ Ф.Э. Дзержинский был одновременно назначен председателем ВСНХ СССР и с головой погрузился в решение хозяйственных вопросов. После этого, по воспоминаниям современников, на заседаниях Коллегии ОГПУ он часто шепотом наводил справки у знакомых чекистов относительно выступающих начальников отделов и отделений ОГПУ, так как видел тех впервые в жизни.

    В сентябре 1931 года торжествующему после победы над «склочниками» — Евдокимовым, Ольским, Мессингом и др. Ягоде была подброшена идея гигантских строек ГУЛАГа. Ягода с энтузиазмом ухватился за нее, забросил работу в ОГПУ-НКВД, а потом выяснилось, что он «опоздал на четыре года с разоблачением троцкистско-зиновьевских террористов», а аппарат ГУГБ кишит «польско-германскими шпионами» и пособниками внутрипартийной оппозиции. Это был старый тактический ход — усыпить бдительность высокопоставленного бюрократа чинами, наградами и публичными восхвалениями, — внушить ему чувство собственной незаменимости и универсальности деловых качеств, — дать «неподъемные» дополнительные обязанности, а когда он утратит реальный контроль за ходом многочисленных дел, — с позором снять его как «не справившегося».

    Что касается Ежова, то с его появлением в Наркомате водного транспорта СССР начался и «размыв» сложившегося при нем аппарата НКВД и ГУГБ НКВД СССР путем номенклатурного «кадрового пасьянса». Проводился он за спиной Ежова и Фриновского посредством переброски наиболее преданных им чекистов на хозяйственную, партийную и советскую работу.

    Так, в апреле 1938 года заместителем Ежова в Наркомате водного транспорта стал бывший начальник Тюремного отдела ГУГБ Я.М. Вейншток. Сотрудник для особых поручений при наркоме НКВД СССР С.С. Дукельский был назначен председателем Комитета по делам кинематографии при СНК СССР. Замнаркома НКВД СССР Л.Н. Вельский и бывший начальник ГУШОСДОРа НКВД М.А. Волков-Вайнер были переведены в Наркомат путей сообщения, заместителями к Л.М. Кагановичу. Начальник 3-го (Контрразведывательного) отдела ГУГБ A.M.Минаев-Цикановский оказался заместителем наркома тяжелой промышленности СССР. С.Н.Миронов-Король ушел на дипломатическую работу — заведующим 2-м Восточным отделом НКИД СССР. И этот список можно продолжать долго…

    Перед новым наркомом была поставлена конкретная задача: «Быстрее снять водный транспорт с той позорной «мели», на которой он сидит». Оказавшийся не у дел Евдокимов тоже нашел себе «тихую гавань» — у Ежова в Наркомате водного транспорта, куда вскоре стали перебираться и «северокавказцы» — К.К. Мукке, А.И. Михельсон, Р.А. Листенгурт, И.П. Ушаев, А.Я. Спаринский и другие. 3 мая 1938 года Политбюро приняло решение о назначении Евдокимова на пост 1-го заместителя наркома водного транспорта. На следующий день на свет появился приказ о его назначении на должность.

    В аппарате Наркомвода к лету 1938 года сложилась мощная чекистская группировка, куда помимо «северокавказцев» вошли начальник Камского пароходства Д.Я. Каплан (бывший начальник УНКВД по Витебской области), начальник Центрального управления морского флота и портов В.М.Лазебный (бывший начальник отделения 1-го отдела ГУГБ НКВД СССР), начальник пароходства «Рейдтанкер» Н.Т. Приходько (бывший начальник отдела 3-го Управления НКВД СССР), начальник Центрального управления нефтеналивного флота Д.М. Соколинский (бывший начальник УНКВД по Челябинской области), начальник пароходства «Каспийтанкер» А.С. Гребенщиков (бывший начальник Мурманского окротдела НКВД), начальник планового отдела Наркомвода Л.И. Берензон (совмещал эту должность с работой в НКВД СССР), начальник пароходства «Волготанкер» А.Г.Хайт (бывший заместитель начальника УРКМ УНКВД по Новосибирской области).

    На новом посту Ежов тут же занялся «разоблачением и выкорчевыванием остатков вредительских элементов». Приказы нового наркома «призывали всех водников к бдительности, к дальнейшему разоблачению вредительских элементов», одновременно став «грозным предупреждением для всех тех, кто своей расхлябанностью, недисциплинированностью и политической беспечностью вольно или невольно играет на руку врагам социалистической Родины».

    Так, приказом № 203 от 23 апреля 1938 года нарком снял с должности начальника Центрального строительного управления Г.П. Лаписова. Тот, доведший работу управления до полного развала, систематически не выполнявший заданий по капитальному строительству и сорвавший строительство ряда крупных объектов, был немедленно арестован и предан суду. Приказ был объявлен всем начальникам управлений, отделов и секторов Наркомвода и пароходств[521].

    Именно такая формулировка «снять с работы, немедленно арестовать и предать суду» фигурировала в вышеуказанном приказе Ежова. Судя по всему, Николай Иванович уже не различал, где он находится — то ли на Лубянке, то ли в здании Наркомата водного транспорта. Позднее Ежовым были сняты с работы и отданы под суд начальник треста «Москварекстрой» И.Ф. Коваль, главный инженер этого же треста П.А. Осипов, начальник Центрального управления морского флота Г.И. Голуб, начальник Центрального управления снабжения М.С. Курин и другие.

    Угрозы неслись и в адрес руководителей пароходства канала «Москва — Волга», те не сумели создать «…четкую организацию пассажироперевозок и образцовое обслуживание пассажиров». Начальника пароходства Карпова обязали в трехдневный срок навести порядок в своем ведомстве. Точнее, не позднее 25 мая 1938 года окончить строительство дебаркадера на Городецкой верфи и ремонт пароходов «Радищев» и «Шевченко», далее шел длинный перечень поручений. Все это требовалось выполнить в трехдневный срок (в приказе указана конечная дата исполнения — 25 мая 1938 года). Удивляет другое, дата подписания приказа — 31 мая 1938 года, то есть к моменту выхода этого документа Карпов должен был уже исправить все недостатки, а не то… снятие с работы, арест и предание суду[522].

    31 мая 1938 года Ежов подписал приказ, требующий ежедневно информировать руководство Наркомвода о выполнении плана всех грузовых перевозок, с указанием данных по отдельным параметрам. Наркома интересовали сведения о перевозке нефти, леса, хлеба, угля, соли, цемента, руды и рыбы. Спецсводки должны были представляться каждый день, к 8 часам утра. Один из пунктов приказа касался и Евдокимова. Именно он обязан был делать ежедневную оценку работы всех пароходств, морских и речных портов, пристаней 1-й категории[523].

    После июньских событий 1938 года (побег Люшкова) «на хозяйстве» в Наркомводе остался Евдокимов. С этого времени Ежов появлялся в Наркомате не более 8–10 раз, по два-три часа, при этом решая по большей части лишь текущие вопросы. Решение основных проблем сваливались на первого заместителя. Тот готовил материалы по тем или иным вопросам, но окончательного решения не принимал, опасался, отчего все списывал на отсутствие наркома. По сути, мартовское решение СНК СССР об улучшении работы водного транспорта стопорилось.

    Поначалу Евдокимов с вниманием относился к своим подчиненным, чем явил собой полную противоположность «железному наркому». Он редко прибегал к начальственным разносам, угрозам снятия с работы, обещаниям ареста и отдания под суд. Так, начальнику пристани Рыбинск Верхневолжского пароходства Бахтину, за полный срыв работ (было выполнено лишь 38,7 процента от плана), а также за «…преступную халатность, безответственность и распущенность среди судовых команд и отсутствие борьбы со стороны командного состава за твердую большевистскую дисциплину» Евдокимов предписал лишь «…обратить внимание на недопустимость такого положения (и) под личную ответственность принять решительные меры к выправлению создавшегося положения». Еще мягче заместитель Ежова обошелся с начальником Верхневолжского речного пароходства Листенгуртом (непосредственным начальником Бахтина), порекомендовав тому принять «…конкретные меры к исправлению замеченных мною недостатков»[524].

    Столь мягкие формы воздействия удивляли его подчиненных. Об этом можно судить по одному случаю, произошедшему в Наркомате водного транспорта, в начале лета 1938 года. 21 мая 1938 года Евдокимов, за своей подписью, дал срочную телеграмму начальнику Селенчинского пароходства Соколову, а ответ получил лишь в начале июня. И вот реакция первого заместителя наркома на откровенное невыполнение своих распоряжений: «т. Соколову. Обращаю ваше внимание на недопустимость такого порядка, когда на срочный запрос, посланный вам… вы удосужились ответить только в июне. Так работать нельзя. С таким обычаем, практиковавшимся до сих пор в системе Наркомвода пора кончать, чтобы ликвидировать недисциплинированность, прекратить расхлябанность… это будет залогом того, что планы правительства будут нами выполняться. Требуется дисциплинированность в первую очередь командного состава, что в данном случае констатировать не могу. Прошу принять к сведению. Евдокимов»[525].

    Особо умиляет, это «прошу принять к сведению», создается впечатление, что мы наблюдаем ситуацию, как старый добрый учитель отчитывает своего слишком уже расшалившегося ученика. Картина совершенно не характерная для советской системы управления, а тем более для 1938 года. Сразу же вспоминается характеристика Евдокимова, данная бывшим полпредом ОГПУ по ДВК Т.Д. Дерибасом: «Доброе отношение к людям, решительность, железная настойчивость в проведении в жизнь намеченного»[526].

    Но со временем доброта Ефима Георгиевича стала сходить, что называется, на нет. Возможно, игра в старого и мудрого правителя, стремившегося наставить на путь истинный своих неразумных подданных, стала надоедать первому заму Ежова. Архивные документы свидетельствуют, что в правила Евдокимова вошли грозные поношения в адрес провинившихся подчиненных. Так, приказом № 427 от 21 июля 1938 года Евдокимов «за развал работы, создание затруднений с перевозкой хлебных грузов в первой половине июля этого года и за сообщение ложных сведений о зараженности муки» отдал под суд бывшего начальника Феодосийского порта Гивентаря. Позднее пострадал и Соколов, тот самый начальник пароходства, которого столь беззлобно отчитывал в письме первый заместитель наркома. Его сняли с работы и предали суду «…за неприятие должных мер к организации работы и невыполнения… плана перевозок»[527].

    Добродушное отношение у Евдокимова сохранилось лишь в отношениях с бывшими чекистами, хотя те нередко проваливали исполнение приказов. В сентябре 1938 года начальник пароходства «Волготанкер» Хайт сорвал план перевозок нефти. Пароходство выполнило лишь 65 процентов от заданного правительством плана. Этот «позорный провал», по словам Евдокимова, не мог быть объяснен условиями исключительного мелководья, не наблюдавшегося на Волге уже несколько лет, главным стало отсутствие «…фактического командования флотом», наличие недисциплинированности и расхлябанности, безответственного отношения к порученному делу.

    Однако Хайт отделался лишь очередным предупреждением. Ему указали, что «…работа, подобная итогам сентября, является сигналом недостаточной активности в принятии всех мер, для обеспечения плана». И никаких выговоров, угроз снятия с работы и обещаний ареста. В «Волготанкер» была направлена специальная бригада из аппарата Наркомвода, для выправления сложного положения в пароходстве. Основу этой бригады составили бывшие северокавказские чекисты — Ушаев, Мукке, Баланин. Работы для них было много, в результате чекистского «руководства» порт Астрахань оказался забит скопившимися там судами и танкерами[528].

    Казалось, что успешная работа в Наркомводе вскоре снимет все подозрения с Ефима Георгиевича. Но перемен к лучшему не наблюдалось. Ему оставалось лишь исправно являться на службу, наблюдать все чаще и чаще уходящего в запои Ежова и с тревогой ждать будущего, которое ничего хорошего не сулило. Вероятно, эти тревожные ожидания подвигли Евдокимова начать, как говорится, заглядывать на дно бутылки с такими же, как он, чекистами-неудачниками, осевшими в Наркомате водного транспорта.

    8 сентября 1938 года комкор Фриновский был снят с должности первого заместителя наркома внутренних дел СССР, а вскоре и начальника 1-го Управления НКВД, объединявшего все наиболее важные в оперативном отношении отделы. Это лишило поддержки всех его ставленников в центральном аппарате и на местах. С этого момента Берия мог свободно вести чистку людей Ежова и Фриновского, подводя тех под арест или до поры до времени отодвигая их в сторону.

    В ближайшие несколько недель сентября — октября были проведены аресты М.С. Алехина, Н.Г. Николаева-Журида, Н.И. Антонова-Грицюка, A.M. Минаева-Цикановского, Б.Я. Гулько и многих других. Фриновский теперь был бессилен им помочь, «замять дело» или направить следствие в наиболее безопасное русло. Он сам был отправлен в почетную отставку — наркомом Военно-морского флота СССР с присвоением новоявленному «красному флотоводцу» звания командарма 1-го ранга.

    Ситуация круто изменилась к худшему, когда в канун ноябрьских праздников 1938 года, по прямой инициативе Берия были проведены аресты группы руководящих работников 1-го отдела ГУГБ — И.Я. Дагина, Д.В. Усова, И.Р. Баркана, Б.А. Комарова, В.А. Павлова, В.М. Тихонова и других. Все они обвинялись в попытке организации 7 ноября террористического покушения на руководителей Советского правительства, что явно было заявкой следствия на существование крупномасштабного «заговора» в органах НКВД СССР.

    Активному участнику Октябрьской революции в Москве Евдокимову Берия дал возможность встретить ее 21-ю годовщину на свободе, а через два дня, 9 ноября, за ним пришли. Вместе с ним на квартире (Большой Кисельный переулок, дом 5, квартира 1) была арестована и его жена, Марина Карловна Евдокимова. Восемнадцатилетнего сына, учащегося московской школы № 204 (экспериментальная школа Наркомпроса РСФСР) Юрия Евдокимова выселили из квартиры на окраину Москвы.

    Бериевское следствие двинулось парадоксальным путем: до ареста на Евдокимова в НКВД не было никаких материалов о его! якобы преступной деятельности, в то же время главные механики кровавой мясорубки «ежовщины» — Ежов и Фриновский, гуляли на свободе (первого арестовали 10 апреля 1939 года, второго — 6 апреля 1939 года) А тем временем, уже не имевший отношения к органам, заместитель наркома водного транспорта подвергался чудовищным пыткам. В течение пяти месяцев Евдокимов категорически отказывался признавать свою вину.

    Из камеры Бутырской тюрьмы он писал новому руководству НКВД: «Предъявленное мне следствием обвинение в измене Родине я признать не могу. Я Родине никогда не изменял, ни в каких контрреволюционных и антисоветских организациях или группах не состоял. Наоборот, за время пребывания в рядах партии и на работе в органах ВЧК-ОГПУ вел решительную борьбу со всеми проявлениями контрреволюционной и антисоветской деятельности. Я признаю, что в своей работе с врагами народа я допускал 1 грубейшие политические ошибки… Для меня теперь совершенно ясно, что я жил и работал и дрался не так, как надлежало по-настоящему бороться большевику вообще и особенно после указаний, данных Сталиным на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП (б) 1937 года. Но, повторяю, предателем партии я не был и против партии и советской власти борьбы не вел, и ни в каких и нигде заговорах не участвовал…»[529].;

    Но следователи продолжали требовать от него признаний в преступной деятельности. На очных ставках, которые шли беспрерывным потоком, Дагин, Николаев-Журид, Кауль, Ежов и другие бывшие соратники стремились изобличить Евдокимова в причастности к делам заговорщиков из Наркомвнудела. Но тот все категорически отрицал. После одной из очных ставок следователь был вынужден занести в протокол: «Ввиду того, что арестованный Евдокимов, несмотря на предупреждения, ведет себя вызывающе и мешает арестованному Николаеву-Журиду давать показания по существу дела — очная ставка прерывается». Сам Евдокимов отказался подписывать этот протокол[530].

    Непокорного подследственного пытались сломать и с помощью внутрикамерной агентуры. К нему подсадили бывшего чекиста С.С. Шварца и тот «по-товарищески» стал советовать, какие нужно давать показания. Но упрямый Евдокимов лишь ругал следователей, называя их «гадами», а все дело «о заговоре в НКВД» настоящей «липой»[531].

    После чудовищных пыток (во время одного из допросов ему поломали больные ноги) бывшего замнаркома определили в больницу Бутырской тюрьмы. Но и здесь он оказался «под колпаком». Рядом положили «на лечение» бывшего помощника начальника ОО УГБ УНКВД Ленинградской области П.М. Лобова, активно сотрудничающего с чекистами. Сексот сообщал своему начальству: «За время моего совместного пребывания… с Евдокимовым он говорил, что ему хотелось бы сейчас одного, — это иметь бомбу, чтобы взорвать весь следственный аппарат теперешнего НКВД и самому взлететь с ним на воздух, что такой аппарат, который так калечит и разрушает невинных людей, можно только назвать фашистским… В бреду Евдокимов говорил: «Сашка (вероятно — А.И. Кауль. — Прим. авт.), сволочь, зачем предаешь… какой кошмар, какой кошмар…»[532].

    Из больницы Евдокимов вышел с убеждением не сдаваться, а лучше умереть, независимо от мучений, которые предстояли ему впереди. Он полагал, что его гибель в тюремных застенках заставит задуматься многих в ЦК ВКП(б) о причинах «…такой героической смерти неразоружившегося «врага». Однако чудовищные и систематические пытки сделали свое дело. После длительного «физического воздействия» патриарх северокавказских чекистов заявил: «Я действительно в течение семи месяцев вплоть до момента очной ставки с Ежовым и Фриновским, которые изобличили меня, обманывал следствие». 13 апреля 1939 года Евдокимов согласился «сотрудничать» со следствием. Первый протокол с «чистосердечными признаниями» составил лично первый заместитель наркома внутренних дел СССР В.Н. Меркулов[533]. Следствие по делу Евдокимова затянулось на целых четырнадцать месяцев.

    Но не только Евдокимов стойко держался на допросах. Начальник 3-го Спецотдела НКВД ССССР И.П. Попашенко, арестованный 4 ноября 1938 года, до 19 февраля 1939 года отказывался признавать себя виновным в принадлежности к «антисоветской заговорщической группе в НКВД». После «особых» методов допроса он подписал сфальсифицированные протоколы, но уже 22 марта 1939 года на допросе у следователя Бабича вновь отказался от своих признаний, заявив, что «…показания ложные, никогда ни в какой организации не состоял». Через две недели его вернули в «прежнее состояние», и 11 апреля 1939 года появилось «покаянное» письмо наркому внутренних дел Берия, где Попашенко вновь подтверждает ранее данные показания. Во время следствия он еще несколько раз выказывал свое упрямство, на очных ставках с Николаевым-Журидом, Ивановым, Урицким, Дагиным, Евдокимовым, Акимовым он заявлял: «Участником антисоветской организации не являюсь, никакой антисоветской работы не вел». Это же Попашенко подтвердил 19 января 1940 года на судебном заседании ВК ВС СССР, заявив, что все его показания были подтасованы, и он «…был вынужден их подписать после применения к нему особых мер следствия»[534].

    Тем временем следователи Наркомвнудела активно «распутывали» дело «об антисоветском заговоре в органах НКВД». Оказалось, что щупальца этого «заговора» тянулись во многие города и веси Советского Союза. 29 декабря 1938 года прямо в кабинете Берия был арестован «северокавказец», начальник УНКВД по Тамбовской области М.И. Малыгин. Его обвинили в участии в антисоветской заговорщической организации внутри НКВД, а также в нарушении социалистической законности.

    Малыгин же утверждал, что «заговорщики» (Дагин, Горбач, Малышев и другие) никогда не были близки с ним, с большинством из них у него сложились чисто служебные отношения. И действительно, многие «северокавказцы» относилось к Максу Ивановичу очень прохладно. Он никогда «не чувствовал расположения к себе, никто из них («северокавказцев». — Прим. авт.) не приглашал к себе на квартиру, (его) присутствие… у кого-нибудь из них в кабинете заметно стесняло их»[535].

    Один пример таких взаимоотношений. В июле 1938 года Малыгин зашел к помощнику начальника 1-го отдела ГУГБ НКВД Н.Т. Зарифову (с просьбой оформить разовый пропуск своей жене на посещение сессии Верховного Совета РСФСР в Кремле), где встретил большую компанию «северокавказцев» — В.Ф. Дементьева, Б.А. Малышева, М.Г. Раева, А.И. Михельсона и других. Те собрались отмечать новое назначение Дементьева во Владивосток, однако никто не пожелал пригласить за праздничный стол своего коллегу по Северному Кавказу. Малыгин быстро получил пропуск и покинул кабинет.

    Из столицы Малыгина этапировали в Тамбов, где им занялись следователи военной прокуратуры войск НКВД Московского округа. Во время следствия он предпринял попытку покончить жизнь самоубийством. 4 ноября 1940 года его привели в комнату для ознакомления с материалами уголовного дела. Там сидели его подельщики Браиловский и Ионов. Малыгин, прочитав большую часть последнего (пятого) тома уголовного дела, поднялся со стула и попросил у сидевшего рядом Ионова бумаги для папиросы, затем достал из кармана брюк табачной пыли, неожиданно бросил ее в глаза Ионову и выбежал в соседнюю комнату. Там, подбежав к окну, он сорвал верхний металлический прут предохранителя, вскочил на подоконник, выбил стекло, просунул правую сторону туловища в выбитый створ окна и попытался выпрыгнуть[536].

    Но сделать это ему помешал Браиловский, он успел схватить Малыгина за ногу. Эта попытка дорого обошлась Браиловскому, он получил несколько сильных ударов ногой в грудь. Досталось и военному следователю Сиротину, который вместе с надзирателями вытаскивал Малыгина из выбитого окна. Некист порезал ему осколком стекла плечо.

    Трудно сказать, чего больше было в этом поступке — отчаяния от безысходности (ведь Малыгину грозил расстрел) либо горечи оттого, что так оценили его активную «работу на поприще защиты интересов социалистического государства». На следствии он неоднократно говорил, он не преступник, а лишь «… рабочая лошадь, которая тянула до тех пор, пока на нее не переложили. Переложили —… не потянул, за это отдали под суд»[537].

    В конце 1938 — начале 1939 г. было арестовано много таких «рабочих лошадок» «Большого террора». Среди арестованных, состоящих под следствием, осужденных и расстрелянных оказались десятки, если не сотни чекистов, начинавших свою службу у Евдокимова: Я.М. Вейншток, А.А. Алексеенко (начальник УНКВД Красноярского края), П.П. Бабкевич (нарком внутренних дел Бурято-Монгольской АССР), П.Ф. Булах (начальник УНКВД Орджоникидзевского края), А.А. Волков (начальник УНКВД Полтавской области), П.В. Володзько (замнаркома внутренних дел Казахской ССР), Г.Ф. Горбач (начальник УНКВД Хабаровского края), В.Ф. Дементьев (начальник УНКВД Архангельской области), П.С. Долгопятов (начальник УНКВД Адыгейской АО), Е.А. Евгеньев-Шептицкий (заместитель начальника 2-го отдела ГУГБ НКВД), Н.В. Емец (начальник Московского управления «Дальстроя» НКВД), A.M. Ершов-Лурье (начальник УНКВД Ярославской области), С.Г. Жупахин (начальник УНКВД Вологодской области), Н.И. Иванов (нарком внутренних дел Чечено-Ингушской АССР), Л.И. Коган (замнаркома лесной промышленности СССР), И.Я. Лаврушин (начальник УНКВД Горьковской области), В.Г. Ломоносов (нарком внутренних дел Дагестанской АССР), И.П. Малкин (начальник УНКВД Краснодарского края), М.И. Малыгин (начальник УНКВД Тамбовской области), А.М. Минаев-Цикановский, С.З. Миркин (нарком внутренних дел Северо-Осетинской АССР), С.Н. Миронов-Король, А.И. Михельсон (начальник Управления Московского речного пароходства), К.К. Мукке (старший инспектор Наркомвода СССР), И.П. Попашенко (начальник 3-го спецотдела НКВД СССР), М.Г. Раев-Каминский (нарком внутренних дел Азербайджанской ССР), М.П. Фриновский, В.В. Хворостян (нарком внутренних дел Армянской ССР), М.С. Ямницкий (заместитель начальника УНКВД Дальневосточного края). Это только «первые лица» из тех, кто в разной степени оказался причастен к «заговору в органах НКВД, во главе которого стали Ежов, Фриновский и Евдокимов».

    Характерная особенность — большинство «северокавказцев» безжалостно приговаривалось к расстрелу. Для остальных осужденных чекистов — «ежовцев» была возможность за аналогичные преступления получить 8–15 лет исправительно-трудовых лагерей и, дожив там до начала Великой Отечественной войны, получить помилование и отправиться «искупить кровью» в составе опергрупп НКВД — НКГБ в немецкий тыл. Иное дело «северо-кавказцы» — их рубили под корень…

    К январю 1940 года закончилось следствие в отношении жены и сына Евдокимова. По мнению следствия, Марина Карловна знала об антисоветской деятельности мужа и оказывала ему содействие в установлении преступных связей с «врагами народа», но скрывала этот факт от органов НКВД. Евдокимова не отрицала того, что их квартиру и дачу часто посещали бывшие сослуживцы и знакомые мужа, они и сами ходили в гости ко многим чекистам-«заговорщикам». Но при ней никто (в том числе и ее муж Ефим Георгиевич) никаких антисоветских разговоров не вел, и вообще она ничего не знает об активном участии мужа «в заговоре в органах НКВД».

    В обвинении Юрия бериевские следователи пошли дальше.

    Евдокимов-младший якобы еще в 1937 году вошел в состав молодежной антисоветской группы, проводившей контрреволюционную агитацию среди учащихся экспериментальной школы Наркомпроса РСФСР. Он и его «подельники» — сын первого заместителя наркома внутренних дел СССР Олег Фриновский и их общий приятель Георгий Гаврилов — постоянно выражали недовольство «…проводившимися в стране арестами работников центрального аппарата». Особенно они «озлобились против Советской власти» после ареста своих отцов. Юрий Евдокимов и Олег Фриновский готовили террористический акт «…в отношении руководителей Советского правительства»[538]. Кто должен стать мишенью для молодых «террористов», в материалах следствия не указано, возможно, им был и сам «вождь народов».

    Жену и сына Евдокимова осудили и расстреляли в один день — 26 января 1940 года. Вместе с родными Евдокимова расстреляли и несколько чекистов «северокавказцев» — начальника Сочинского ГО НКВД капитана ГБ И.И. Шашкина, начальника Новороссийского ГО старшего лейтенанта ГБ НКВД Н.А. Абакумова, начальника 1-го спецотдела УНКВД Орджоникидзевского края капитана ГБ И.Л. Кабаева, начальника 4-го (СПО) отдела УГБ УНКВД Краснодарского края капитана ГБ Ф.И. Шапавина[539].

    2 февраля 1940 года и сам Евдокимов предстал перед Военной коллегией Верховного суда СССР. Его обвинили в том, что он «…с 1922 года являлся агентом польской разведки. В 1932 году был завербован Бухариным в нелегальную организацию и по прямому указанию Бухарина создавал заговорщическую организацию в пограничных войсках и органах НКВД. В 1938 году установил контакт с руководителем заговорщической организации в НКВД Ежовым и принимал участие в подготовке терактов против руководителей партии и Советского правительства»[540].

    На судебном заседании Евдокимов от всех своих показаний, данных на предварительном следствии, отказался. В последнем слове бывший «патриарх» северокавказских чекистов заявил:

    «Показания с признанием своей вины я начал давать после очных ставок с Ежовым и Фриновским и после особого на меня воздействия. Я назвал на предварительном следствии около 124 участников заговора, но это ложь, и в этой лжи я признаю себя виновным…

    После того как на меня начали давать показания Ежов и Фриновский, я не вытерпел и начал лгать…

    Я прошу одного, тщательно разобраться с материалами моего дела, меня очень тяготит, что я оклеветал много лиц…

    Я понимаю, что мои показания суду покажутся наивными, но это так было. Я хочу рассказать пролетарскому суду только правду… Я скоро умру, но я хочу сказать суду, что при новом руководстве аппарат НКВД работает так же, как работал и при Ежове, а отсюда получаются к.р. организации, представителем которой сделался я и другие.

    Об этом я убедительно прошу донести СТАЛИНУ. Я не был сволочью, но стал таковым на предварительном следствии, так как не вытерпел и начал лгать, а лгать начал потому, что меня сильно били по пяткам»[541].

    В одно время с Евдокимовым перед судьями Военной коллегии предстали и его «подельники» — Ежов и Фриновский. Возможно, что в их оправдательных выступлениях можно было услышать слова их бывшего товарища Ефима Евдокимова, сказанные им в 1923 году в Харькове, только с иной интонацией. О том, что они свои преступления «…относят на совместно работавших товарищей, которые, как хорошо организованная машина, главным образом и проделали всю столь колоссальную работу по искоренению контрреволюции…», а сами они являлись «…только рычагом этой машины, регулируя их работу, получая задания Центра, применяя методы работы, опять-таки выдвигаемые этой машиной, как логический результат этой работы…»[542].

    Но все эти оправдания совершенно не интересовали судей. Приговор для всех трех подсудимых (Евдокимова, Ежова и Фриновского) был один — высшая мера наказания. На следующий день — 3 февраля 1940 года — Евдокимов был расстрелян. Так закончилась эпопея Евдокимова и других…

    «Осколки» некогда могучего племени северокавказских чекистов пережили лихолетье тридцатых и Великой Отечественной войны, да и самого Сталина. Вышел на свободу и был реабилитирован Александр Иосифович Кауль. Бывший нарком морского флота СССР и заместитель министра юстиции РСФСР Семен Семенович Дукельский умер персональным пенсионером союзного значения в 1960 году в Москве…

    Чудом выжили в сталинских лагерях М.И. Малыгин, Б.Я. Кальнинг, М.Н. Коста. Бригадного комиссара М.Н. Косту в январе 1940 года осудили на десять лет лишения свободы. Она якобы была «организационно связана с активными участниками антисоветской организации, действовавшей в органах НКВД…была в курсе преступной деятельности и содействовала в сохранении от разоблачения участников названной выше антисоветской организации»[543]. Отбыв тюремный срок в местах лишения свободы Кемеровской области, и выйдя из лагеря полным инвалидом, Мария Несторовна была передана под опеку родной сестре Н.Н. Александровой, проживающей в Харьковской области. Реабилитировали Косту в июле 1956 года.

    Судьба уберегла и Федора Тимофеевича Фомина. Ближайший товарищ Евдокимова и Фриновского был осужден вместе с другими ленинградскими чекистами «за халатность» в феврале 1935 года после убийства С.М. Кирова к двум годам лагерей и отбыл на Колыму. Свой срок отбывал в относительно комфортабельных условиях, будучи начальником одного из отделов Дальстроя НКВД. В 1937–1938 гг. всесильный Фриновский сберег жизнь давнего товарища, хотя большинство ленинградских «поделыдиков» Фомина было расстреляно. В феврале 1939 года закончился срок его заключения.

    К тому времени на соратника Евдокимова в НКВД СССР уже имелись показания бывших «евдокимовцев» А.И. Кауля, С.Н. Миронова-Короля и П.С. Долгопятова. Еще в декабре 1938 года заместитель начальника ГУГБ НКВД СССР Б.З. Кобулов предлагал Берии повторно арестовать Фомина[544]. Его арестовали, но поскольку в 1936–1938 гг. Фомин находился в заключении, обнаружить его «причастность» к преступлениям «ежовцев» было невозможно. Для «порядка» ему дали очередной срок (восемь лет), где он пережил и Сталина, и Берию.

    В конце 50-х о нем вспомнили, реабилитировали, дали возможность написать и опубликовать «Записки старого чекиста». Но ставший осторожным Фомин лишь один раз упомянул в своей книге имя Евдокимова, хотя многим ему был обязан, знал его ближе, чем кто-либо другой, и мог рассказать о нем лучше, чем это сделали мы…

    Отец советской контрразведки

    Единственно правильная история — это та история, которую мы не знаем…Колесо истории катится неприметно для глаз, и нам кажется, нто еще ничего не потеряно… как вдруг, подняв глаза, мы обнаруживаем, что заехали туда, куда не желали бы попасть и в страшном сне. И мы начинаем проклинать того, кто правил колесницей, лицемерно забывая, что вожжи ему вручили сами…

    (А. Хаусхофер)

    Об Артуре Христиановиче Артузове писали многие, много, и часто — как «об истинном революционном интеллигенте», «о старом чекисте и соратнике Дзержинского»; как об одном из тех, кто «не молчал и возвысил свой голос» против сталинских репрессий; и обо всем этом в превосходной степени… Наверное, оттого его фигура приобрела в отечественной истории какой-то плоско-плакатный образ, совершенно не отвечающий судьбе живого человека в реальных условиях пространства и времени. Мы же постараемся рассказать о нем по-своему, более объемно, в «трех измерениях», откинув стремление осудить прошлое, сделаем попытку раскрыть истинные причины многих событий тех далеких лет.

    В 1881 году в имении Апашково Тверской губернии поселился молодой человек, швейцарец итальянского происхождения Христиан Петрович Фраучи. В Россию он приехал по совету своего старшего брата, тот уже два года как работал у местных помещиков. В дальнейшем Христиан Фраучи сменит много имений и деревень. Он будет трудиться там, где требовались его умелые руки сыровара, уроженца Швейцарии, издавна славящейся своим знаменитым сыром. В имении Николаевка Христиан Петрович познакомился с молодой девушкой Августой Дидрикиль, а затем женился на ней.

    Дед Августы был родом из Шотландии. В Россию он попал во время Отечественной войны 1812 года. Учился в Дерпте, работал нотариусом, женился на латышке. Одна из его многочисленных дочерей вышла замуж за эстонца Дидрикиля. В этой семье и родилась Августа Августовна.

    Молодые супруги Фраучи через год после свадьбы поселились в имении Устиново, что расположилось близ небольшого тверского городка Кашин. Здесь 17 февраля 1891 года родился их первенец, которого они назвали Артуром Евгением Леонардом. В дальнейшем в семье еще родились дети — Евгения Мария Берта (10 февраля 1892 года), Рудольф Виктор Александр (9 апреля 1894 года), Антония Екатерина (в дальнейшем ее стали звать Ниной) (22 ноября 1896 года), Вера Ольга Берта (22 февраля 1899 года) и Виктор Борис Александр (22 апреля 1902 года)[545].

    Воспитанием детей в семье занималась мать — Августа Августовна. Отец, молчаливый и постоянно чем-то озабоченный, редко находил для своих близких теплые слова. Трудная жизнь сделала его человеком суровым и немногословным. Христиан Петрович сумел окончить на родине лишь начальную школу, в дальнейшем упорно трудился, зарабатывая деньги вначале на прокорм себе, затем на обеспечение своей многочисленной семьи. Матушка же Артура была человеком мечтательным и романтичным, много читала. Старший сын, любимец матери, во многом перенял черты ее характера. Упорство же и расчетливость перешли ему от отца.

    В 1903 году все семейство Фраучи переехало в Новгородскую губернию, где, переезжая из одного имения в другое, отец Артура вместе с помощниками занимался своим привычным делом — выделкой сыра. Названия имений шли чередой — Жданы, Михайловское, Путянино, Петровское, Давыдкино. До 1909 года Артур Фраучи учился в Новгородской гимназии имени Александра. Учился он отлично, уже в начальных классах освоил немецкий и французский языки. Помогло то, что родители в домашней обстановке, часто разговаривали между собой на этих языках.

    Огромную роль в судьбе семейства Фраучи сыграли родные сестры матери — Нина, Ольга и Мария Дидрикиль. Так вышло, что далекий от политики Христиан Фраучи и профессиональные революционеры Михаил Сергеевич Кедров и Николай Иванович Подвойский стали свояками, они женились на родных сестрах (соответственно Августе, Ольге и Нине). В дальнейшем Ольга и Нина стали профессиональными революционерками. Наиболее заметный след в жизни Артура оставил дядя Миша — Михаил Кедров[546].

    М.С. Кедров — москвич, из дворян. Вступил на стезю профессионального революционера, когда в 1901 году был арестован «за проведение антиправительственной сходки студентов» и изгнан из Демидовского лицея. Свою часть отцовского наследства (около 100 тысяч рублей золотом) Кедров передал партии. Вместе с Н.И. Подвойским и В.Р. Менжинским вел подготовку рабочих «к грядущим боям с самодержавием» — закупал оружие, организовал мастерскую по изготовлению бомб. В 1908 году «за принадлежность к социал-демократической рабочей партии» он был заключен в крепость на два с половиной года. В 1910 году Кедров вместе с семьей покинул Россию. Осев на жительство в Швейцарии, он совмещал политическую деятельность с учебой на медицинском факультете Лозаннского университета.

    С таким человеком судьба и столкнула молодого Артура Фраучи. Зажигательные речи этого высокого худощавого со жгучими черными глазами и волосами цвета воронова крыла мужчины затронули душу юного гимназиста. Внезапно появилось желание встать на тот путь, коим шли сестры матери и их мужья. Благо, что и возможность таковая вскоре представилась.

    На Невском проспекте Кедров на чужое имя открыл типографию «Зерно» и стал печатать большевистскую литературу. Требовался курьер, который развозил бы пачки с книгами и листовками по адресам. Артур с большой радостью взялся за это дело. Какая гордость переполняла его, когда он видел вблизи городового или жандарма и не предполагающих, что мимо них в гимназической форме на пролетке проезжает «политический преступник». Но это «счастье» было недолгим. На типографию был совершен полицейский налет, дядя Миша в очередной раз оказался в кутузке. И Артуру пришлось вернуться к своим простым и обыденным делам — учебе, помощи отцу по хозяйству.

    Кедров еще неоднократно навещал семью Фраучи, перед тем как опять отправиться под гласный или негласный надзор полиции либо в ссылку. У Артура такие люди вызывали чувство зависти, в юности всегда хочется чего-то неизведанного и наполненного опасностями. Такие мальчишки шли в революцию, как вспоминал Осип Мандельштам, с тем же чувством, с каким Николенька Ростов шел в гусары: то был вопрос влюбленности и чести. И тем и другим казалось невозможным жить не согретыми славой своего века, и те и другие считали невозможным жить без доблести.

    Правда, для Артура Фраучи вначале эта невозможность стала возможной. Перейти окончательно из одной ипостаси в другую он так и не сумел, слишком сильным оказалось влияние родителей. Швейцарская расчетливость (когда золотой рубль значит больше) требовала — получи профессию, которая могла бы тебя кормить, и не только тебя, но и твою будущую семью. Жажда революционных буден плавно отошла на второй план. Лишь в будущем, в ряде анкет уже повзрослевший Артур Христианович напишет: в революционном движении участвовал с 1906 года. Именно так официально после октября 1917 года стали называться мелкие шалости молодого гимназиста.

    Обнаруженные в архивах документы не свидетельствуют о революционных настроениях будущего начальника советской контрразведки. Один факт: в те годы при поступлении в высшее учебное заведение требовался документ, подтверждавший политическую благонадежность будущего студента. Артура Фраучи это касалась особо — он не имел российского гражданства, являлся гражданином Швейцарской республики, а иностранцы всегда были на особом контроле, и любые шаги «в политику» были бы замечены жандармами.

    В 1909 году Артур оканчивает гимназию в Новгороде с золотой медалью. Тогда существовало правило: на каждую выпускную группу гимназистов приходилось по две золотые медали, причем одна выдавалась на руки лучшему выпускнику, а второй получал только документ — «право на медаль». Артур Фраучи был признан первым. Он приехал в Устиново и отдал медаль отцу, предложив ее продать. В ювелирном магазине за нее дали около 50 рублей. Фраучи-старшему требовались деньги: нужно было содержать большую семью, оплатить аренду земли и обучение младших детей[547].

    С весны 1909 года Артур стал готовиться к поступлению в Санкт-Петербургский политехнический институт. После сдачи всех экзаменов он был зачислен на металлургическое отделение политеха.

    Влившись в студенческую среду, Артур еще больше отдалился от революционных идеалов юности. Провинциальный юноша, оказавшись в столичном городе, увлекся новомодными идеями и веяниями. Это труды философов-идеалистов и политических мыслителей типа Ницше, стихи декадентов. Но окунаться с головой в это «пустое времяпровождение» он не стал, слишком ответственно относился к учебе. Его все больше и больше привлекала практическая стезя, благо, что карьера инженера-металлурга в Российской империи сулила приличный заработок и завидное положение в обществе.

    Имелись и иные причины, заставившие расстаться с новомодными пристрастиями. Из Устинова денег на обучение Артур практически не получал, старался зарабатывать сам. Давал частные уроки мальчикам, поступающим в гимназию. Этих денег хватало на себя и на помощь младшей сестре Евгении, слушательнице Бестужевских высших женских курсов. Младший брат Артура Рудольф также подался в студенты: в августе 1914 года поступил на физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, правда, учебу не закончил, на 3-м курсе оставил учение и уехал к отцу в г. Данилов Ярославской губернии[548].

    У молодого студента Артура Фраучи появилось одно увлечение, которое осталось с ним на всю жизнь, — опера. Он часто посещал Народный Дом, где выступали Федор Шаляпин, Леонид Собинов. Попробовал Артур себя и в оперном искусстве, у него открылся прекрасный лирико-драматический тенор. Он стал участвовать в студенческих оперных спектаклях, поставленных в Народном Доме. Помимо всего этого Артур прекрасно играл на фортепиано, отлично рисовал, занимался ваянием[549].

    После окончания института в феврале 1917 года, Артур Фраучи устроился на работу в качестве инженера-проектировщика в «Металлургическое бюро», находившееся на Большом Сампсоньевском проспекте. Руководителем бюро был видный русский ученый, крупнейший инженер-металлург, создатель первой теории печей В.Е. Грум-Гржимайло. Бюро занималось выполнением заказов военного производства, к этой работе подключился и молодой инженер Артур Фраучи.

    Февральские события 1917 года обошли стороной молодого инженера. В Питере он встречался с Кедровым и Подвойским, активно занимавшимися созданием Военной организации РСДРП(б), но Артур не примкнул к ним. Вероятно, прошлый революционно-романтический пыл выветрился из его головы. Все, что писали немногочисленные биографы о якобы бурной революционной деятельности Артузова в период лета — осени 1917 года, больше смахивает на неправду. Сам Артур Христианович в регистрационном бланке члена ВКП(б) скромно упоминает, что до октября 1917 года он трудился в Петроградском металлургическом бюро, выезжал в командировку по заданию бюро в Нижний Тагил и никакого участия в революционных событиях не принимал. Более того, в июле — августе 1917 года Фраучи находился на отдыхе в селе Давыдково Новгородской губернии, где его отец арендовал усадьбу[550].

    Даже будущий руководитель Артузова по Особому отделу ВЧК М.С. Кедров не был в те дни столь уж активен в революционных делах. За два месяца до октябрьского переворота 1917 года Кедров как врачебный работник от «Союза городов» выехал в командировку по Сибири. Михаилу Сергеевичу больше пришлось заниматься размещением беженцев, а не «установлением связей с большевистскими организациями Сибири», как сообщало большинство советских историков. Причина поездки банальна: Кедров нуждался в средствах, нужно было кормить большую семью. «Союз городов» же хорошо платил своим сотрудникам; революционная деятельность таких дивидендов не приносила.

    Среди документов, сохранившихся в семье Артузова-Фраучи, есть письмо с искренним признанием нашего главного героя: «Как и многие юноши из интеллигентских семей, я долго метался, пока не нашел себя и ту единственную правду земли, без которой не может жить человек… Не знаю, что бы со мной [стало], если бы не дядя Миша. Большевиком я стал исключительно под влиянием незаурядной личности Михаила Сергеевича Кедрова»[551]. Переломным моментом для Артура, когда «юноша из интеллигентской семьи» прекратил свои метания, стала Октябрьская социалистическая революция.

    Сменилась власть, профессия инженера-металлурга теряла свой престиж и доходность. Фраучи же не желал возвращаться в Давыдково, чтобы вместе с отцом и его помощниками заниматься хозяйством, тем более уезжать за границу в родную Швейцарию. К тому времени дядя Миша и дядя Коля (Кедров и Подвойский) заняли при новой власти высокие посты: Подвойский стал наркомом по военным делам, Кедров его заместителем и комиссаром по демобилизации старой армии. Не раздумывая, Артур Фраучи сменил костюм инженера на кожаную тужурку советского чиновника. Вскоре он «по-родственному» был устроен секретарем в один из отделов Демоба (так сокращенно именовался Комиссариат по демобилизации старой армии).

    «Демоб» прибрал к рукам все, что требовало пристального глаза новой власти. Как шутили тогда в Совнаркоме: «Демоб» превратился в настоящий «универмаг». Фраучи занимался в Комиссариате учетом старых запасов бывшего военного ведомства. Именно к нему или к Кедрову обращалось большинство руководителей различных советских ведомств с просьбами выдать им тот или иной инвентарь, оборудование или всякого рода материалы[552]. Работа оказалось не слишком сложной, да и инженерное образование Фраучи было к месту.

    В мае 1918 года СНК создал специальную комиссию — т. н. «Советскую Ревизию». В обязанности «Ревизии» входило «…производство ревизии всего военного хозяйства, местных советских учреждений», район действия — Ярославская, Вологодская, Архангельская, Иваново-Вознесенская и Костромская губернии. Возглавил работу ревизии М.С. Кедров. В нее вошли бывшие сотрудники «Демоба» (около 40 человек). Секретарем «Ревизии» стал А.Х. Фраучи. Для охраны была придана команда латышских стрелков из 33 бойцов[553].

    Прибыв в Архангельск, Кедров и его команда в первую очередь организовали вывоз скопившегося в местном порту военного имущества, продовольствия, оборудования и различных материалов. К январю 1918 года здесь хранилось 700 тысяч снарядов, 80 пудов взрывчатых веществ, около 15 миллионов пудов каменного угля, большие запасы льна, шкур, марганцевой и медной руды. Из Архангельска стали вывозить и ценности Народного Банка, как то: золотые слитки и процентные бумаги на сумму около 60 миллионов рублей, наличные деньги в сумме 8 миллионов рублей, векселя на 100 миллионов рублей и другие ценные бумаги общей стомостью в 150 миллионов рублей[554].

    Политическая ситуация в северных губерниях страны была критической: власть уходила из рук большевиков. Значительное влияние меньшевиков и эсеров, угроза иностранной военной интервенции, отсутствие политически грамотных советских и партийных кадров способствовали ослаблению большевистского влияния, а отсюда и стремление пустить в ход массовый террор. Активным сторонником таких методов был Кедров. «Шигалев нашей современности», — как называл его Варлам Шаламов (в 1918 году этот известный русский писатель жил в Вологде). Шигалев, герой романа Достоевского «Бесы», проповедовал идеи вульгарного социализма, где «…все рабы и в рабстве своем равны», а для достижения этой цели предлагалось «…радикально срезать сто миллионов голов»[555].

    Когда в Архангельске высадился английский десант и образовалось правительство Н.В. Чайковского, Кедров находился в Москве. Не учитывая сложной обстановки, он уехал в столицу с отчетом о проделанной работе. В Москве Кедров потребовал, чтобы советские войска на северо-востоке были обеспечены всем необходимым (оружием, боеприпасами, обмундированием). Управляющий делами ревизии А.В. Эйдук представил внушительный список необходимого, все это требовалось собрать в течение одного дня. В «целях ускорения процесса» и «пресечения саботажа» по личному распоряжению председателя СНК были названы три бывших царских генерала, которых расстреляют, если это задание не будет выполнено в срок[556]. Несмотря на столь жестокие меры, красные отряды, противостоявшие высадившемуся английскому десанту, так и не получили ни оружия, ни боеприпасов и обмундирования. Лишь одно осталось неизвестным — были ли расстреляны бывшие царские генералы?

    Ленин строго отчитал Кедрова, обвинив того, что он проворонил Архангельск: «…Вред вашего отъезда доказан отсутствием руководителя в начале движения англичан на Двине. Теперь Вы должны наверстать упущенное»[557]. Эта «выволочка» лишь подстегнула Кедрова. Вернувшись в Вологду, Михаил Сергеевич превзошел самого себя: в городе пошли массовые аресты, поквартальные обыски и облавы, многие представители «враждебных пролетариату классов» оказались в тюрьме. Как писал очевидец тех событий, «…весь город тяжело дышал, его горло было сдавлено»[558].

    Несомненно, что в этих деяниях был замешан и будущий «отец» советской контрразведки. Но мы, как и бывшие биографы, ограничимся лишь фразой о том, что Артузов-Фраучи «участвовал в разгроме контрреволюционных организаций в Архангельске и Вологде» и одной цифрой — в Вологде «за участие в подготовке и контрреволюционной деятельности» было арестовано свыше 2 тысяч человек[559].

    В том же 1918 году Артур Фраучи получил фамилию, под которой он и войдет в историю советских органов госбезопасности. Его фамилию, непривычную для русского уха, плохо запоминали и часто коверкали. Как-то незаметно Артура Христиановича стали именовать Артузовым, сделав из его имени вполне по-русски звучную фамилию.

    В конце лета 1918 года «Ревизию» расформировали, а Кедрова назначили командующим Северо-Восточного участка отрядов завесы. Артузов занял в этом «ведомстве» пост начальника инженерного отдела штаба. В его функции входило инженерное обеспечение войск, а также организация диверсий во вражеском тылу. Пробыл он в этой должности недолго, в сентябре 1918 года Кедрова сместили с должности, а вместе с ним начала «паковать» чемоданы и его «команда». Активнейшая деятельность Кедрова напугала не только местное, но уже и центральное руководство, и Москва спешно отозвала его из Вологды.

    Особо страстно против Кедрова выступил председатель Вологодского губисполкома М.В. Ветошкин. Последнего командующий Северо-Восточного участка завесы обещал расстрелять за провал мобилизации на фронт. Кедров и сам не держался за этот пост, он писал в сентябре 1918 года в Москву: «Мне, никогда не служившему в строю, не искушенному в военном искусстве…было бы непростительной ошибкой принять ответственность за военные операции на новом фронте, где выступили на сцену регулярные англо-русские войска»[560]. Вместе с Кедровым Вологду покинула и его «команда» — А.Х. Артузов, А.В. Эйдук, И.Ф. Тубала. Последний, сын старых знакомых Кедрова, воспитывался в семье Михаила Сергеевича. В дальнейшем он, по рекомендации «дяди Миши», станет чекистом и даже породнится с Артузовым, женившись на его сестре Вере.

    В октябре 1918 года в личной жизни Артура Христиановича произошло большое событие — он женился. Его избранницей стала близкая подруга младшей сестры Евгении, молодая учительница Лидия Дмитриевна Слугина. Через год родилась дочь, ее в честь матери назвали Лидой. Всего же у Артузовых будет трое детей: еще одна дочь Нора (родилась в 1920 году) и сын Камил (1923 года рождения)[561].

    Прибыв в Москву, Кедров и помощники недолго оставались без дел. Самого Кедрова откомандировали в ВЧК, посчитав, что его способности, проявившиеся в Архангельске и Вологде, с успехом могли быть использованы лишь в этом ведомстве. Артузов вскоре стал начальником военно-осведомительного бюро Московского военного округа (МВО). И в этом ему вновь поспособствовал Кедров, назначенный к тому времени начальником Военного отдела ВЧК.

    Военно-осведомительное бюро ведало сбором агентурных материалов, борьбой со шпионажем и контрреволюцией в частях МВО. Так вот впервые Артузов возглавил подразделение, занимающееся вопросами контрразведки. Но, не проработав и двух месяцев, он получил новое назначение — начальник активного отделения Отдела военного контроля Регистрационного управления полевого штаба РККА. Армейская контрразведка, именуемая тогда военным контролем, вела борьбу со шпионажем разведслужб Англии, Франции и Германии, занималась разоблачением подрывной работы контрреволюционных организаций в РККА, предупреждением диверсий и пресечением саботажа, сохранением военных и государственных секретов.

    Отношения между военным контролем и недавно созданными (в июле 1918 года) армейскими ЧК сразу же не заладились. Фактически работая параллельно, эти ведомства нередко дублировали друг друга, соперничая между собой. В глазах чекистов военный контроль был не чем иным, как филиалом белогвардейских разведок и контрреволюционных организаций всех мастей. Основания для подобных обвинений у руководителей армейских ЧК имелись. Нередкими были случаи предательства со стороны работников военного контроля из числа бывших царских офицеров.

    Все это привело к решению о слиянии армейских ЧК и аппаратов военного контроля в единый орган — Особый отдел (00) ВЧК, начальником которого стал М.С. Кедров. Именно он и М.Я. Лацис настояли на преобразовании военной контрразведки и передачи ее в ведение ВЧК. Им пришлось выдержать настоящий бой по этому вопросу. По мнению большинства военных специалистов из РВС Республики, Лацис и Кедров были «…людьми, не только не знающими сущности и работы военного контроля, но имевшие весьма слабое понятие о военном деле в целом»[562].

    Вместе с Кедровым в Особый отдел пришли Эйдук, Тубала и другие члены его команды, в том числе и Артузов. В августе 1919 года Кедров покинул пост начальника ОО ВЧК. Причиной отставки стало то, что руководитель военной контрразведки плохо справлялся со своими обязанностями и стремился к независимости не только от военных (в лице Реввоенсовета Республики), но и от Коллегии ВЧК. Кедров не уделял должного внимания налаживанию оперативной работы в отделе. Будучи приверженцем методов красного террора, он лично проводил массовые расправы и даже допускал аресты крупных военных чинов без согласования с РВС Республики[563]. Освободившееся место начальника Особого отдела занял сам председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский.

    На тот период Артузов занимал в ОО ВЧК должности особоуполномоченного и начальника оперативного отделения. Мы не станем в деталях касаться начального этапа работы Артузова в ОО ВЧК, отметим лишь одно: он активно участвовал в ликвидации ряда контрреволюционных организаций, таких, как «Национальный центр», «Тактический центр», «Штаб Добровольческой армии Московского района» и других. В ОО Артузову пришлось поработать со многими известными чекистами — В.А. Аванесовым, И.П. Павлуновским, К.И. Ландером, Я.С. Аграновым и другими. Но два человека, с которыми он познакомился в те годы на Лубянке, сыграли важную роль в его карьере. Этими людьми были Вячеслав Рудольфович Менжинский и Генрих Григорьевич Ягода (Енох Гершонович Иегуда).

    Один из знакомых Менжинского, советский дипломат С.В. Дмитриевский, так набросал его портрет: «Непропорционально длинное туловище, развинченная походка, руки в непрерывном движении, даже тогда, когда их обладатель находится в сидячем положении, тусклое выражение утомленных глаз»[564]. Продолжение этого портрета мы находим в других воспоминаниях: «Человек малоразговорчивый, мрачный и необыкновенно вежливый, даже с девочкой в 13 лет мог разговаривать на «вы» [565]. Вячеслав Рудольфович происходил из обрусевшей польской семьи. Он окончил Санкт-Петербургский университет, говорил на девяти языках, увлекался литературой. После окончания университета активно занялся партийной работой, руководил марксистскими кружками в Петербурге и Ярославле.

    В 1906 году Менжинский принял деятельное участие в работе Военной организации при Петербургском комитете РСДРП. Вскоре оказался в поле зрения охранки и был привлечен в качестве обвиняемого по делу «О Военной организации…». Судебный процесс начался в сентябре 1907 года, к тому времени Менжинский, находившийся под особым надзором полиции, скрылся. В Петербургский военно-окружной суд им была послана бумага, где он сообщал, что «…не имеет возможности явиться в суд по болезни и доверяет защиту своих интересов присяжному поверенному Сидамонову-Эрастову»[566].

    Когда в суде изучали это послание, Менжинский был уже далеко — в Финляндии, в городе Выборге. Этот финский город стал первым промежуточным этапом в его почти десятилетнем периоде эмиграционной жизни. Вскоре он выехал в Швецию, затем перебрался в Бельгию (жил в Брюсселе). В 1908 году уехал в Швейцарию, где некоторое время пожил в Цюрихе, затем в Женеве. На этом путешествие по миру не закончилось: объездив почти всю Италию, Менжинский приехал в Париж, а оттуда в 1910 году перебрался в США, где некоторое время жил в Нью-Йорке, Филадельфии и Чикаго. В том же году он вернулся во Францию, но вскоре вновь покинул материк: шесть месяцев путешествовал по Англии. С 1913 года Вячеслав Рудольфович, что называется, осел — «на постоянное место жительства» — в Париже и даже сумел устроиться служащим в частный банк «Лионский кредит»[567].

    Длительные путешествия Менжинский мог позволить себе лишь благодаря поддержке состоятельных родственников, главным образом старшего брата, действительного статского советника, чиновника по особым поручениям Министерства финансов Александра Менжинского. Возможно, именно он и ссужал деньгами своего «непутевого» брата.

    Этот период жизни Вячеслава Рудольфовича больше интересен не его скитаниями по миру, а погромными статьями в русскоязычной эмигрантской прессе в адрес Ленина и его сторонников. Вот отдельные моменты его статьи, опубликованной в газете эсеров «Наше эхо»: «Ленин политический иезуит, обращающийся с марксизмом по своему усмотрению и применяющий его к своим мимолетным целям: в настоящее время он окончательно сбился с пути». Еще одна цитата, но уже покрепче: «Ленинцы — это не политическая группировка, а крикливый цыганский табор. Они любят размахивать кнутом, воображая, что их неотъемлемое право — стать погонщиком рабочего класса»[568].

    После Февральской революции Менжинский вернулся в Петроград, где сразу же примкнул к большевикам. Он быстро вписался в новый поворот жизни. Недаром один из хорошо знавших Ленина людей отмечал, что Ильич «был добродушен… незлопамятен, как большой Сен-бернар… случалось проучить, забывал, готов хоть сейчас же примирить с собой, всякий может пригодиться в большом хозяйстве…»[569]. Пригодился и Вячеслав Рудольфович. При новой власти он поочередно занимал посты — члена редколлегии газеты «Солдат», наркома финансов, генерального консула Советской России в Берлине, заместителя наркома госконтроля Украины, пока в сентябре 1919 года не поступил на службу в ВЧК.

    Один из очевидцев карьерного пути Менжинского вспоминал, что тот «…будучи в Берлине, впервые познакомился с областью, дотоле незнакомой и, к всеобщему изумлению, в нем сразу обнаружился виртуоз дела. Со всей страстью окунулся он в работу по политическому шпионажу и большевистской пропаганде. Сам того не зная, он обладал невероятной интуицией, которая позволяла ему идти по следам, распознавая их там, где они были неуловимы для людей более сведущих и опытных, чем он. Одним словом, он ощущал то, что невозможно было предвидеть и постичь при помощи рассудка»[570].

    С сентября 1919 года Менжинский стал особоуполномоченным Особого отдела ВЧК. Будучи человеком утонченным и болезненным, он мало касался неприятной и грязной работы, сваливая ее на плечи своих помощников. Но там, где работа требовала гибкости и интуиции, проницательности и даже мудрости, он был на первых ролях. Менжинский считал, что именно такая деятельность наиболее соответствовала его капризной натуре. Как отмечал один из коллег Вячеслава Рудольфовича: «Там, где чутье чекистских ищеек не давало никаких результатов, его прирожденная интуиция творила чудеса»[571]. Мы не станем распространяться о «чудесах интуиции» Менжинского, но не будем забывать, что наш герой получил прекрасное образование в одном из лучших университетов Европы.

    Один из первых сотрудников ОО отмечал низкую теоретическую подготовку и полное отсутствие соответствующей практики даже у руководящих сотрудников отдела. Молодые работники, желая получить консультацию по тому или иному вопросу, нередко обращались к руководителям отдела вплоть до Кедрова. Но все что могли сделать начальники, так это рекомендовать чекистам книги по контрразведке, которые достались от военного контроля и теперь пылились в книжных шкафах ВЧК. База же знаний, полученных Менжинским в стенах юридического факультета Санкт-Петербургского университета, на порядок поднимала его в сравнении с другими сотрудниками Особого отдела.

    Это не могло не сказаться на карьере Менжинского. Начав с должности особоуполномоченного, он к февралю 1920 года работал заместителем начальника, а 20 июля 1920 года и вообще занял пост начальника ОО (сменив в этой должности самого Дзержинского). В дальнейшем (с января 1921 года) Менжинский (по совместительству с обязанностями начальника ОО) возглавил Секретно-оперативное управление (СОУ) ВЧК, в функции которого входила координация действий трех ведущих отделов — Секретного, Особого и Оперативного.

    Еще одним чекистом, повлиявшим на карьеру и судьбу Артузова, стал Генрих Григорьевич Ягода. Он также в 1919 году появился в Особом Отделе. Начинал с чисто хозяйственной должности — управляющего делами. В биографии Ягоды, как и в биографии Менжинского, есть немало белых пятен.

    Генрих Ягода родился в 1891 году в семье мелкого ремесленника в Рыбинске Ярославской губернии. В 1907 году вступил в Нижегородскую организацию РСДРП, в 1913 году переехал в Санкт-Петербург, где стал работать в больничной кассе Путиловского завода (здесь познакомился с Подвойским). Тот поспособствовал, чтобы Ягода вошел в состав Военной организации при ЦК РСДРП(б). После октября 1917 года он уже в Высшей военной инспекции РККА (председателем которой являлся вновь Подвойский). Свою роль в карьере Ягоды сыграл тот факт, что он был женат на племяннице самого Я.М. Свердлова — Иде Авербах, правда, произошло это уже после смерти председателя ВЦИК[572].

    Артузову приходилось контактировать как с Менжинским, так и с Ягодой. Но наиболее тесные и близкие отношения у него сложились с начальником СОУ ВЧК. Ягода, человек «…скрытный, пресный, бесцветный, не сближавшийся никогда с коллегами», держался на некоторой дистанции от Артузова. Дела сталкивали их только по канцелярской или хозяйственной надобности. Но, став заместителем начальника 00, Ягода все больше и больше погружался в оперативную работу отдела. С большей вероятностью эту троицу можно назвать сплоченной командой, лишь в дальнейшем политические и карьерные бури разобьют крепость этих отношений.

    Одним из главных направлений деятельности Особого отдела в 1920–1921 годах стала борьба с польским шпионажем. Начавшаяся советско-польская война еще глубже обострила эту проблему. Нужно сказать, что польская военная разведка имела в России выгодные оперативные позиции. В своей деятельности поляки активно использовали структуры так называемой «Польской организации войсковой» («ПОВ»). Созданная еще в годы Первой мировой войны «ПОВ» вначале решала две задачи: а) вела военную подготовку среди национально настроенной польской молодежи; б) формировала летучие отряды для проведения диверсий в тылу противника[573]. К началу войны с Советской Россией польской военной разведке удалось, опираясь на актив «ПОВ», создать устойчивую и строго законспирированную сеть агентов.

    «ПОВ» подчинялась Главному командованию польской армии. Состояла она из трех главных команд — «команды начальника» с центром в Кракове и ответственной за разведку в Галиции, «команды начальника II», обслуживающей территорию Польши с руководством в Варшаве и «команды начальника III» с центром в Киеве. Именно киевская команда и отвечала за ведение разведывательной и подрывной работы в Советской России. Для этого были организованы «окружные команды» в Житомире, Ровно, Бердичеве, Харькове, Москве, Петрограде и других российских городах. «ПОВ», являясь строго структурированным учреждением, состояла из т. н. десяток (т. е. групп численностью в десять человек). Все ее члены считались солдатами и безоговорочно подчинялись приказам командиров, не имели права покинуть службу до прекращения военных действий[574].

    В начале войны агентура поляков совершила серию крупных диверсионных актов, были сожжены военные склады в Хорошове (близ Москвы) и в Туле, взорван мост через реку Плисец в Белоруссии. Информация, поступавшая от польских разведчиков в России, способствовала первоначальным успехам войск Пилсудского на фронте. Благодаря работе резидентур «ПОВ» польское командование сумело сорвать майское 1920 года наступление советских войск на Западном фронте. В Харькове польская военная разведка даже планировала покушение на председателя ВЧК Ф.Э. Дзержинского. Когда тот вышел из служебной машины и направился к подъезду ВУЧК, в него выстрелила неизвестная женщина, и лишь чистая случайность спасла Дзержинского[575].

    В мае 1920 года ВЦИК и СТО, обеспокоенные безнаказанностью польской агентуры, выпустили постановление, в котором говорилось: «Ввиду усилившейся работы агентов польской шляхты в тылу Красной Армии в центре страны, ввиду ряда поджогов, взрывов, а также всех видов саботажа придать военному положению самый решительный и непреклонный характер». Во главе действий, направленных на ликвидацию польской шпионской сети, был поставлен (по инициативе Менжинского) заместитель начальника ОО ВЧК А.Х. Артузов. В дальнейшем группу чекистов, координирующую действия территориальных органов госбезопасности и армейских 00, стали именовать «комиссией Артузова».

    В мае 1920 года Артур Христианович с группой чекистов отбыл на Западный фронт. Его целью стали организация Особых отделов, инструктирования их непосредственной работы и координация деятельности всех органов госбезопасности в зоне действий Западного фронта. Артузов располагал значительными полномочиями. Он мог увольнять и назначать сотрудников местных органов ОО ВЧК по своему усмотрению, свободно посещать все места заключения и допросы арестованных, требовать пересмотра уголовных дел, производить облавы, обыски и аресты по своему усмотрению, вне очереди пользоваться всеми средствами передвижения, телеграфом и прямым проводом (телефоном)[576]. Именно такие полномочия были указаны в его мандате, подписанном заместителем председателя ВЧК И.К. Ксенофонтовым, заместителем начальника ОО В.Р. Менжинским и управляющим делами ОО Г.Г. Ягодой.

    ВЧК противостоял серьезный и опасный противник. Основу нелегальных резидентур «ПОВ» в Советской России составляли молодые люди с романтично-националистическими взглядами: ради «Великой Польши», ради осуществления идей «процветания Польского государства от моря до моря (от Балтийского до Черного)» они были готовы идти на смерть. Как потом вспоминал Артузов: «При арестах эти молодые патриоты отстреливались и не сдавались живыми». Так погибли резидент в Гродно поручик Владислав Грабовский и резидент в Сувалках Ванда Шафуриевна-Кирска.

    Главной удачей «комиссии Артузова» стал арест в июне 1920 года в Москве офицера 2-го отдела (разведка) Польского Генерального штаба (ПГШ), начальника нелегального информационно-разведывательного бюро по Советской России поручика Добржинского. Еще весной 1920 года в ОО ВЧК поступили сведения, что в Москве действует резидентура поляков, которую возглавляет некий Добужинский, или Добружский, по кличке «Сверщ» («Сверчок»).

    Выйти на след этого неуловимого разведчика удалось лишь в июле 1920 года. На квартире ксендза Гриневского, подозреваемого в связях с поляками, была оставлена засада. В нее и попал неизвестный. Он стал отстреливаться, и в перестрелке был убит. Убитым оказался служащий броневых частей Московского ВО Гржимало. При нем нашли записную книжку, в которой чекисты натолкнулись на фамилию одного из сослуживцев Гржимапо — политрука бронечастей Игнацы (Игнатия) Добржинского[577].

    Вскоре выяснили, что Добржинский и резидент польской военной разведки «Сверщ» одно и то же лицо. Его арестовали, на квартире были найдены документы и материалы подтверждающие, что он является членом Польской социалистической партии и работает на польскую военную разведку. Это был действительно большой успех, ведь доли секунды — и польский резидент покончил бы жизнь самоубийством. От столь решительного поступка молодого человека спас чекист Ф.Я. Карин, который схватил Добржинского за руку и не дал возможности выстрелить. «Теперь, — как писал в дальнейшем Артузов, — от показаний Сосновского зависела судьба польской военной разведки во время войны 1920 года»[578].

    Поначалу польский агент молчал, но со временем его разговорили, и он начал давать показания. Как вспоминал сам арестант, вначале его «…повезли в Кремль к Мархлевскому (член Польского бюро ЦК РКП(б) и председатель Польского ревкома. — Прим. авт.). В Кремль повез на машине Артузов. Мархлевский произвел на меня хорошее впечатление. Много говорили о Польше, о Пилсудском…» После разговоров «по душам» Добржинский дал согласие на сотрудничество с ВЧК. Правда, выставил одно требование: названных им разведчиков не станут привлекать к уголовной ответственности, более того — они все будут возвращены в Польшу еще до прекращения военных действий.

    Сейчас с течением времени и с исчезновением с исторической арены и из жизни свидетелей тех давних событий, трудно установить истинную причину, толкнувшую этого 23-летнего человека на предательство своих друзей и соратников по общему делу. Артузов утверждал, что тут чекисты сыграли «не на угрозах, а на силе аргументов ленинской партии, на революционном романтизме Сосновского» (фамилия, под которой Добржинский стал служить в ВЧК-НКВД. — Прим. авт.). Еще одним фактором, толкнувшим Сосновского на сотрудничество с чекистами, стало обещание Дзержинского: «Не стрелять идейных пилсудчиков из его людей, а выпустить в Польшу под честное слово не заниматься больше шпионажем против нас».

    В допросах польского резидента принимали участие как Артузов, так и Менжинский с Дзержинским. Сосновский «по договоренности с ними» доставил в ОО ВЧК скрывавшихся от ареста разведчиков: Марию Плотух (резидента в Орше), Виктора Мартыновского, Виктора Стецкевича (Кияковского) (резидента в Петрограде). Всего было арестовано более 10 тайных помощников польского резидента[579]. Часть бывших сотрудников бюро Сосновского (в первую очередь Кияковского-Стецкевича, Гурского-Табартовского, Пшепелинскую и др.) сумели привлечь к работе в «комиссии Артузова». Арестованную 17-летнюю Марию Плотух (по другим данным, Пиотух) вначале приговорили к высшей мере наказания — расстрелу. Но, принимая во внимание «…добровольную явку и несовершеннолетие, чистосердечное признание, выдачу соучастников, а также ее заявление о том, что ее прежняя деятельность не соответствует ее истинным убеждениям, как сочувствующей Советской власти» Коллегия ОО Западного фронта приняла решение освободить польскую разведчицу «…с предоставлением права искупить свою вину в работе»[580]. И такие, как Плотух, Кияковский, Гурский и другие начали «искупать» свою вину. Они вместе с чекистами выезжали «снимать» так называемые начальные комендатуры «ПОВ», служившие опорными пунктами польской военной разведки. Практически всегда в этих операциях участвовали Артузов и Сосновский.

    «Комиссия Артузова» с помощью перевербованных агентов сумела раскрыть план польских диверсантов помешать эвакуации штаба Тухачевского из Минска. Главную роль в этой операции сыграл Сосновский. Он вместе с Юной Пшепилинской (ставшей вскоре его женой) сумел проникнуть в террористическую группу поляков, ставивших своей целью убийство командующего М.Н. Тухаческого. За участие в этой операции он был награжден орденом Красного Знамени. По личному представлению Дзержинского и по рекомендации виднейших деятелей польского коммунистического движения (Мархлевского и Кона) в сентябре 1921 года бывшего польского шпиона приняли в члены РКП(б).

    В ночь с 13 на 14 сентября 1920 года в Россию были переброшены трое польских агентов (Владислав Пухальский, Леон Борейко и Святский). Вскоре через латвийско-советскую границу переправились еще два агента Марылька Недзвяловская-Навроцкая и Галина Дыбчинская. Целью этих групп являлось восстановление разгромленных нелегальных пунктов польской военной разведки в Москве и Петрограде, а также возобновление курьерской связи между Москвой и Петроградом (с одной стороны) и. Варшавой (с другой). Если Пухальский, Святский, Недзвяловская и Дыбчинская должны были заниматься чисто разведывательной работой, то перед Борейко ставилась другая задача — теракт в отношении Сосновского[581].

    Сейчас трудно сказать, из каких источников Артузов и Сосновский получили информацию о переброске этих агентов, но польские шпионы смогли добраться лишь до Пскова, где их арестовали чекисты. Те были просто ошарашены арестом. Успеху способствовало то, что в ОО ВЧК обладали полнейшей информацией о внешнем облике и виде агентов, о наличии у них фальшивых советских документов. Как заявила одна из задержанных: «Дело было безнадежно провалено, они от меня ничего не требуют, так как и без того все знают»[582].

    После серии допросов Пухальский и Недзвяловская-Навроцкая стали сотрудничать со следствием. Пухальский дал исчерпывающие показания о своей работе на Украине и в Ревеле (где он недолго служил резидентом польской военной разведки). Через четыре дня допросов (к 20 сентября 1920 года) им был составлен обширный список лиц, контактирующих с польскими спецслужбами. Это позволило чекистам провести массовую операцию по аресту польских шпионов и их пособников. Лишь в Москве чекисты арестовали более 90 человек, преимущественно поляков по национальности.

    Святский и Дыбчинская (на момент ареста им не было и 18 лет), как сообщившие лишь те сведения, которыми ВЧК и так располагала, были заключены в концлагерь до конца Гражданской войны в России. Судьба террориста Борейко неясна: по одним данным, он был расстрелян, по другим — покончил жизнь самоубийством. Недзвяловскую-Навроцкую (она же Кноппе, Недзявецкая) из-под стражи освободили. По инициативе Сосновского ее включили в оперативную группу ВЧК, выезжающую в Киев для разгрома подразделений «ПОВ». В эту группу оперработников, кроме Сосновского, вошли Гурский-Табартовский, Щепкин (начальник отделения по борьбе с польским шпионажем ОО ВЧК) и другие чекисты[583].

    Киевская операция ВЧК и ВУЧК была результативной. Иначе и быть не могло, ведь вошедшая в опергруппу Недзвяловская «старая» киевская «повячка» (к тому же работавшая в Варшаве с документами оперативного архива «ПОВ»), обладала информацией о польской агентурной сети на Украине. Итоги операции таковы: арестовано около ста человек, многие из них были расстреляны, остальных (в основном пособников) приговорили к заключению на длительные сроки в концлагерь.

    В те годы Артузов, активно участвуя в контрразведывательных операциях ВЧК, не остался в стороне и от борьбы с «контрреволюционерами». Из-за недоступности архивных материалов сейчас невозможно с точностью установить, в каких конкретно операциях такого рода отличился Артур Христианович. Но с полной уверенностью можно сказать, что одно из громких дел того времени не обошлось без участия Артузова.

    Это расправа над бывшим командующим 2-й Конной армии Филиппом Кузьмичом Мироновым. Наш герой имел прямое касательство к его делу. Начавшаяся с грубой провокации и доноса тайного агента, сочинившего «мироновский заговор», организованный Донской ЧК, расправа над Мироновым была продолжена центральным аппаратом ВЧК. В Москве приняли предложенную версию уголовного разбирательства, несмотря на ее провокационный характер и голословность обвинений. 28 марта 1921 года следователями ОО ВЧК было составлено обвинительное заключение на командующего 2-й Конной армии, где тот обвинялся «…в подготовке восстания среди казацкого населения»[584]. Спустя четыре дня чекисты сделали шаг доброй воли, освободив трех ординарцев, арестованных вместе с Мироновым.

    Казалось, что впереди суд, и есть время, и надежда. 1 апреля 1921 года Менжинскому было передано письмо командарма на имя Калинина. Но через день, 2 апреля, Президиум ВЧК приговорил Миронова к расстрелу. В тот же день приговор был приведен в исполнение. Судя по архивным документам, Артузов запрашивал материалы на Миронова и после ознакомления возвратил их обратно. Он решил не вмешиваться в разбор мироновского дела. Хотя одно доброе дело Артузов все-таки совершил. В бумагах архивно-уголовного дела есть записка Артузова об освобождении жены Миронова, с просьбой «выдать отобранные у нее вещи»[585].

    В 1921–1922 годах Артузов часто выезжал в служебные командировки. В мае 1921 года он вместе с комиссией НКПС во главе с Дзержинским (бывшим по совместительству наркомом путей сообщения) объездил почти всю Украину. Дзержинский, Артузов и большая группа чекистов посетили Харьков, Александровск (ныне Запорожье), Екатеринослав (ныне Днепропетровск), Николаев, Харьков, Одессу, Киев и другие города. Артузов занимался больше вопросами «по линии политического бандитизма» охватившего практически всю территорию Украины. Самым сложным было положение в приграничных районах республики. Под руководством Артузова начала работать специальная пограничная комиссия, которая и обязана была решить «…вопросы усилия государственной границы и борьбы с политическим бандитизмом». От ВУЧК в нее вошел хороший знакомый Артузова, бывший начальник ОО Московской ЧК Е.Г. Евдокимов[586].

    Успехи Артузова по борьбе с польскими шпионами были отмечены высшей воинской наградой — орденом Красного Знамени. В числе награжденных оказались Е.Г. Евдокимов, A.M. Левин (Л.Н. Вельский), В. Н. Манцев, И.П. Павлуновский и другие. В приказе ВЧК от 2 августа 1921 года, сообщавшем о награждении чекистов, говорилось, что «ВЧК выражает глубокую непоколебимость и решимость бороться до конца со всеми врагами мировой пролетарской революции в полной уверенности в скорейшем достижении намеченной цели при дружной и самоотверженной работе всех ее органов в целом и каждого сотрудника на своем посту»[587].

    После Гражданской войны начался поиск наиболее успешных форм организации контрразведывательной работы, в полной мере отвечавших задачам надежного обеспечения госбезопасности страны. В первые годы своей деятельности в ВЧК больше доминировали методы непосредственной расправы: массовые обыски, облавы, аресты и расстрелы, взятие в заложники. Значительную часть оперативной информации чекисты получали не благодаря работе специальной агентуры и осведомления, а от простых граждан (рабочих и крестьян), сообщавших в ЧК, что «…там-то и там-то постоянно собираются бывшие царские офицеры», «…эта квартира нехорошая, много буржуев сюда ходит».

    Начавшиеся в связи с нэпом изменения требовали отхода от таких методов работы. Теперь чекисты должны были перейти к ведению изощренной оперативно-агентурной деятельности, проводимой «…путем более тщательного осведомления, перенесения центра тяжести на постановку информации, разработки, изучения и учета, с возможным дальнейшим переходом в активные способы борьбы». Уже не было необходимости «бить по площадям», большую роль в ВЧК-ГПУ стали отводить вопросам создания «глубинной» сети агентуры и осведомления, разработки оперативных материалов[588].

    Но в органах ГБ не собирались полностью отказываться от методов времен «военного коммунизма». Об этом говорил и один из тогдашних лидеров партии и Советского государства Г.Е. Зиновьев: «Мы не думаем отказываться от репрессий. Но они должны занять не то место теперь, которое занимали в эпоху военного коммунизма. Теперь мы можем прибегнуть к более сложным, не таким механическим мерам».

    Базой для организации аппарата контрразведки стал ОО ГПУ. Из него уже был выделен Восточный отдел, в функции которого входило «…объединение всей агентурно-оперативной работы органов ГПУ на Кавказе, в Туркестане, Хиве, Бухаре, Киргизии, Татарии, Башкирии и в Крыму»[589]. Также сотрудники этого отдела занимались разработкой на территории Советской России всего агентурного материала, полученного закордонной сетью ИНО в странах Ближнего и Среднего Востока.

    В мае 1922 года на Совещании Коллегии ГПУ с участием полномоченных представителей по предложению И.С. Уншлихта было принято решение провести реорганизацию Особого отдела. В результате ОО (как в центре, так и на местах) были разделены на два отдела — КРО и 00. Контрразведывательный отдел (КРО) замыкал на себе борьбу с контрреволюцией, шпионажем, бандитизмом, контрабандой и незаконным переходом государственной границы. За ОО сохранили «…всестороннее обслуживание Красной Армии и Флота, выявление их нужд, недостатков, условий жизни, настроений, волнений и всевозможных вредных на нее влияний, происходящих в армии… борьба с указанными явлениями…». Руководство ГПУ требовало провести этот раздел, по возможности «…избегая большой ломки аппаратов, не допуская общего увеличения штатов»[590].

    13 июля 1922 года был подписан приказ о назначении начальником КРО ГПУ А.Х. Артузова. Первоначально КРО состоял из десяти отделений, позднее по причинам финансовых проблем штаты были урезаны, и к декабрю 1922 года отдел сократился до семи отделений. Основной костяк отдела составили сотрудники, ранее работавшие в «комиссии Артузова», либо находившиеся в контакте с ней (как правило, это сотрудники ОО Западного фронта и ЧК Белоруссии).

    Среди начальников отделений мы встречаем уже знакомые нам фамилии — Кияковского (начальник отделения по борьбе со шпионажем со стороны стран Центральной и Западной Европы, Америки), Сосновского (руководил борьбой против контрреволюционных организаций Савинкова, Врангеля и других монархических организаций), Маковского (начальник отделения по борьбе с разведками Польши, Болгарии, Румынии и Балканских стран), Тубалы (занимался агентурно-оперативной работой по ликвидации шпионской сети разведок Китая, Японии, Кореи и эмигрантских организаций с их территории). Начальником 1-го отделения стал бывший начальник информотделения ОО 16-й армии Л.Б. Левин-Залин. В его задачи входила постановка осведомительной работы в иностранных миссиях и консульствах[591].

    Одним из заместителей Артузова стал Роман Александрович Пилляр (Пиллар фон Пильхау)[592]. Это была легендарная личность. Он родился в 1894 году в семье мелкопоместного дворянина. Рано порвал со своими родными и «ушел в революцию». В 1918 году Пилляр уже председатель ЦК КП Литвы и Белоруссии. 1 января 1919 года немецкие войска покинули Вильно, в город стали входить белопольские легионеры. Центром обороны города стал рабочий клуб, где расположился Виленский Совет рабочих депутатов. Среди защитников был и «Ромуапьд» (партийный псевдоним Пилляра).

    Руководители обороны (все восемь человек — Шмелевич, Чаплинские, Шапиро-Асе, Ляуданкас, Пилляр, Вербицкас, Вилейский и Сенкевич) дали друг другу клятву: в случае опасности оказаться в плену покончить жизнь самоубийством. После 20-часового упорного боя белополяки ворвались в помещение клуба. Часть защитников сдалась в плен, а пятеро руководителей обороны — Чаплинские, Шапиро-Асс, Ляуданкас, Шмелевич и Вербицкас застрелились. Вилейский и Сенкевич сумели укрыться в одной из комнат полуразрушенного здании. Стрелялся и Пилляр, но лишь тяжело ранил себя. Белополяки, посчитав его мертвым, сбросили тело в сарай. Пилляра спас его друг K.И. Науиокайтис. Придя забрать тело погибшего товарища, он обнаружил, что тот еще жив и сумел доставить его в госпиталь. С мая 1920 года Пилляр стал работать в органах госбезопасности[593].

    Современники так описывали этого чекиста, сыгравшего значительную роль в становлении советской контрразведки: «Высокий, худощав, смуглый, волосы взъерошены, быстрый и резкий». Роман Александрович был одним из тех, кто не согласился с Дзержинским по вопросу привлечения бывших польских шпионов (Сосновского, Кияковского и других) к работе в органах ВЧК-ГПУ. Роман Александрович считал, что необходимо внимательно присмотреться к ним, пытаясь выявить их возможные нелегальные связи с бывшими хозяевами. С этим мнением не посчитались, и председатель ВЧК услал Пилляра «поднимать революционное движение» в Верхней Силезии. В марте 1921 года он вновь на работе в центральном аппарате ВЧК-ГПУ, а с июля 1922 года — заместитель начальника КРО ГПУ.

    Необходимо сказать, что в начале 20-х годов в ГПУ-ОГПУ сложилась обширная чекистская группа, которую условно (в силу ее неформального характера) можно назвать «западной». Это название вполне обоснованно: почти все ее члены были выходцами из западных губерний бывшей Российской империи (Белоруссия, Литва, Польша), либо в годы Гражданской войны работали в партийных, советских и чекистских органах Белоруссии и Литвы, а также в аппарате Коммунистической партии Польши. Выдвижению группы способствовала известная близость отдельных ее членов (И.С. Уншлихта, Ф.Д. Медведя, Р.А. Пилляра) к председателю ВЧК-ОГПУ Ф.Э. Дзержинскому, а также назначение в 1921 году на пост заместителя председателя ВЧК Уншлихта, сконцентрировавшего в своих руках руководство оперативной деятельностью. Именно тогда, сохраняя контроль в руководстве ЧК-ГПУ Белоруссии и ОО Западного фронта, члены «западной» группы сумели занять ответственные посты в центральном аппарате ВЧК-ГПУ.

    Так, в начале 20-х годов работой Информационного отдела ВЧК-ГПУ-ОГПУ руководили Б.Б. Бортновский (бывший начальник разведывательного отдела Западного фронта) и В.Ф. Ашмарин (бывший секретарь Военно-революционного комитета Белорусской ССР, редактор газеты «Звязда»), работой Оперативного отдела ВЧК-ОГПУ — И.3. Сурта (в прошлом работник Гомельского губернского комитета КП(б) Белоруссии, председатель Гомельского губисполкома) и К.В. Паукер (бывший работник штаба 12-й армии (Западный фронт), работой Отдела пограничной охраны ГПУ-ОГПУ — Я.К. Ольский-Куликовский (бывший председатель ЧК-ГПУ Белоруссии), работой Отдела политконтроля ГПУ Б.Е. Этингоф (более известный в партийных кругах, как Борис Варшавский, бывший член Виленской группы РСДРП). Во главе Экономического управления ВЧК был поставлен бывший уполномоченный Польского бюро ЦК РКП(б) в 4-й армии М.К. Ихновский, секретарем Президиума Коллегии ВЧК-ГПУ стала польская коммунистка Р.Д. Езерская-Вольф, начальником АОУ ГПУ-ОГПУ — бывший начальник ОО 12-й армии (входившей в состав Западного и Юго-Западного фронтов) И.А. Воронцов, помощником начальника ЭКУ ОГПУ стал бывший заместитель председателя ЧК Белоруссии Я.И. Кеппе.

    Сильные позиции «западная» группа заняла в Иностранном отделе ВЧК-ОГПУ, где заместителем начальника ИНО был И.А. Апетер (бывший начальник АОУ ОО Западного фронта), помощником начальника ИНО — B.C. Селезнев (бывший военно-политический секретарь Белорусской ССР). Значительная часть членов этой группы осела и в КРО ГПУ — ОГПУ. Р.А. Пилляр привел с собой большую группу чекистов, выходцев из Польши, Белоруссии и Литвы: К.И. Науиокайтиса, В.Ф. Высоцкого, А.Р. Формайстера, С.М. Глинского, В.А. Григоровича, Б.И. Петнюнаса, А.В. Эйдукевича, К.Ф. Роллера, М.М. Недзвяловскую, Ю.И. Пшепелинскую, Е.Г. Каца, С.С. Турло и других. Как потом признавался сам Пилляр: «Этих людей… я всячески старался приближать к себе, выдвигал их, скрывая их ошибки в работе, отдельные служебные проступки»[594].

    Несомненно, Артузова нельзя причислить к представителям «западной» группы, но то, что в 20-е годы под его руководством работало множество чекистов, выходцев из Польши и Прибалтики, в будущем станет одним из оснований для его ареста и осуждения.

    К середине 20-х годов «западная» группа стала утрачивать свои позиции в центральном аппарате ОГПУ. Для этого появились веские причины. Главный «коренник» группы И.С. Уншлихт в конце 1923 года был снят с должности заместителя председателя ОГПУ и назначен заместителем председателя РВС Республики, с 1924 года номинальный председатель ОГПУ Ф.Э. Дзержинский все больше уходил в хозяйственную работу, утрачивая влияние на дела в ОГПУ. Из-за болезненного состояния первого заместителя председателя ОГПУ В.Р. Менжинского на ведущие позиции в ОГПУ выходит уже другой зампред — Г.Г. Ягода, выдвигавший в аппарат лишь своих людей.

    Возглавив работу КРО, А.Х. Артузов начал с активизации борьбы со шпионажем и белогвардейскими контрреволюционными организациями. Анализ деятельности структур ОО ВЧК-ГПУ показал, что во многом «эта область работы» ОО (особенно на периферии) не была поставлена на должный уровень. Отсутствовал исчерпывающий учет всех объектов, слабой оказалась (качественно и количественно) агентурная сеть, и как следствие отсутствие успешных результатов оперативной деятельности.

    Перед аппаратом КРО был поставлен ряд конкретных задач. Одной из них стала организация оперативного учета всех без исключения иностранных подданных, имеющих национальные паспорта и проживающих по видам на жительство. Сотрудникам КРО требовалось теперь обеспечить «этот объект контрразведывательной работы» надежной квалифицированной агентурой. Одновременно всем местным аппаратам КРО предлагалось проверить гласным и негласным путем сведения обо всех гражданах, возбуждавших ходатайства о принятии того или иного подданства других государств[595].

    Согласно директивам КРО ГПУ, за подписью Артузова, в число фигурантов попали лица, имеющие связи с заграницей. Периферийные аппараты КРО были обязаны провести учет всех граждан, «…которые по агентурным и другим данным имеют родственников или близких знакомых за рубежом». На учете в КРО ГПУ мог оказаться любой «свободный гражданин Страны Советов», который хоть однажды имел или пытался установить связь (в первую очередь письменную) с заграницей, независимо от срока давности произошедшего. Контрразведчики брались за обязательную агентурную проработку таких контактов. Чекисты выясняли характер связей, время и обстоятельства ухода за границу родственников и знакомых, их возможное отношение к контрреволюционным террористическим и шпионским организациям.

    Объектами оперативного контроля «крокистов» стали и политэмигранты (из числа которых разведки иностранных генштабов могли вербовать свою агентуру). Первыми на очереди оказались политические эмигранты из так называемых лимитрофных государств (Польши, Финляндии, Литвы, Латвии, Эстонии, Румынии), составляющих санитарный кордон перед СССР. Одновременно в поле зрения КРО ГПУ-ОГПУ также находились национальные колонии (латышские, литовские, эстонские, немецкие, финские, польские и т. д.), расположенные на территории СССР.

    Сотрудники КРО также вели активную борьбу с контрреволюционными военными организациями. В одном из циркуляров Артузов так обозначил интересы отдела в этой области — повстанческие, заговорщические, бандитские с политической окраской, кастовые и террористические организации. Еще одним «объектом исследования» стал и бывший царский офицерский и жандармский корпус, а также агентурная работа среди бывших офицеров и военных чиновников белых армий[596].

    В начале 20-х годов иностранные спецслужбы проводили деятельную разведывательную деятельность в отношении нашей страны. Политический и экономический шпионаж вели разведки Англии, Германии, Франции, Польши, Китая и Японии, а также Румынии, Чехословакии, Литвы, Латвии, Эстонии и Скандинавских стран. Они забрасывали в СССР агентуру, вербовали информаторов среди советских граждан. В большей мере эта деятельность концентрировалась на обеспечении собственной внутренней и внешней безопасности, но на первоначальном этапе были и активные попытки дестабилизации внутриполитической обстановки в Советской России. Так, польская военная разведка поддерживала бандитские отряды Булах-Булаховича, Савинкова и Павловского, отряды Тютюнника и Петлюры; финская, латвийская и эстонская разведки — ряд белоэмигрантских монархических организаций, осуществлявших вооруженные налеты на советскую территорию.

    Одним из ведущих объектов оперативного контроля КРО ОГПУ являлись иностранные консульства и посольства в Москве, Ленинграде, Харькове, Минске, Тифлисе, Новосибирске, Владивостоке и Одессе. Кроме организации наружного наблюдения, насаждения агентурно-осведомительного аппарата, техническому отделению КРО удалось оборудовать ряд иностранных диппредставительств специальными прослушивающими устройствами. Заодно контрразведчики осуществляли и перлюстрацию ряда дипломатических почт, а также «всю контрреволюцию» отдельных государств, которые работают через иностранные миссии[597].

    Особо активно КРО ОГПУ осуществлял насаждение агентурной сети в иностранных миссиях. В 1924 году по этой линии за отделом числилось более 100 секретных сотрудников, значительными были и денежные затраты. Так, в 1923–1924 гг. «крокисты» израсходовали свыше 139 тысяч рублей. Энергично шел процесс формирования агентурно-осведомительного аппарата и среди других контингентов, обслуживаемых КРО ОГПУ, таких как: «участники бандитско-повстанческих и контрреволюционных организаций», «лица, подозреваемые в совершении террористических актов, контрреволюционные элементы в городах и деревне» и т. д.[598] Вскоре количество секретных сотрудников стало превышать численность штатных работников органов контрразведки.

    Масштабность негласного аппарата, созданного КРО ОГПУ отнюдь не спасала от просачивания через заградительную сеть контрразведки сведений, содержавших данные о военной мощи СССР. В связи с этим интересным будет мнение высшего руководства РККА об информационной безопасности военных структур страны. 27 апреля 1923 года на заседании РВС Республики член РВС С.С. Данилов заявил: «Секретные военные сведения из Петрограда и Украины просачиваются за границу. Осведомленность наших врагов только немного отстает…» Ему вторил командующий советскими войсками на Украине и в Крыму М.В. Фрунзе: «У меня есть сведения, что из штаба РККА секретные сведения попадают за границу. Я, например, сведения о приказах получаю раньше из Польши и потом только из Москвы»[599]. С действиями польской военной разведки связывали и утрату ряда секретных документов, в том числе и мобилизационных, в штабе Западного фронта. По этому делу чекистами был арестован начальник Оперативного отдела Штаба Западного фронта В. Шестун[600].

    В разведывательной работе против СССР весьма значительное и своеобразное место занимала польская военная разведка. 2-й (разведывательный) отдел Польского Главного штаба (ПГШ) стремился разработать особую стратегию своей оперативной деятельности «…с перспективой глубокого, длительного изучения и освоения нашей страны, предусматривая тем самым широкий охват агентурной сетью всех жизненных центров СССР». Учитывая существующие военно-политические отношения, поляки пытались даже разработать особые правила ведения разведывательной службы в Советском Союзе. Так, во 2-м отделе ПГШ («двуйка») полагали, что создавшаяся в СССР политическая ситуация дает «…много идейных людей, которые по разным побуждениям (национальное чувство, патриотизм, партийная ненависть, желание мстить) готовы пойти на какую угодно опасную работу. Умелая координация этих чувств с житейскими нуждами их обладателей может… дать много преданных и хороших работников, и в это именно направление должна быть обращена вербовка»[601].

    В январе 1922 года в Москву в польскую миссию прибыл новый сотрудник Михайловский (в действительности работник «двуйки» Владислав Михневич — оперативный псевдоним «Витольд»), На него и была возложена обязанность ведения разведывательной деятельности в Советской России. Одновременно поляки создали резидентуру в Ревеле, имевшую филиалы в Нарве, Москве и Петрограде. Через нее удалось наладить движение агентов-маршрутников на Псков и Гдов. Позднее в Варшаву ушел отчет о работе 19 польских агентов (в основном русских и эстонцев, проживающих в Ревеле и Нарве). Эта агентура собирала сведения о внутреннем положении в СССР, дислокации воинских частей на северо-западной границе, взаимоотношениях Советского Союза с Англией, финансовой помощи ИККИ компартиям Польши и Финляндии. Работой этой агентурной сети руководил подхорунжий Заблоцкий (оперативный псевдоним «Виттег»), впоследствии его сменил помощник польского военного атташе в Эстонии Дриммер (оперативный псевдоним «Найденов»)[602].

    Под пристальным вниманием поляков находилась и «вторая столица» СССР — Ленинград. Здесь сотрудник польской делегации по делам оптации (оптация — добровольный выбор одного из двух гражданств) бывший офицер царского флота Чехович сумел создать широкую сеть агентов и информаторов. Он активно использовал старые личные связи, а также служебное положение некоторых бывших приятелей, занимавших командные посты на Балтийском флоте. В делегацию по делам оптации нередко обращались бывшие военнослужащие РККА, желающие переехать на постоянное жительство в Польшу. Там им поступало предложение: «Дайте нам сначала такие сведения по таким-то вопросам, и тогда сможете уехать на родину»[603]. Сотрудники КРО ГПУ в начале 1923 года разоблачили шпионскую деятельность этого польского дипломата, и он был вынужден покинуть Северную столицу.

    Всю массу агентов, работавших на поляков и разоблаченных в 1922–1924 гг. КРО ГПУ-ОГПУ, можно фактически поделить на две группы: а) разведчики, получившие задание за рубежом и обратно за рубеж возвратившиеся (это главным образом представители различных белоэмигрантских организаций); б) информаторы-осведомители — агенты, получившие задание от резидентов «двуйки»[604]. Так, к примеру, капитан Добжанский (представитель 2-го отдела ПГШ в Москве) привлек к агентурной работе сотрудника для особых поручений при начальнике артиллерии Московского ВО бывшего полковника царской армии Яндоловского. Тот, часто подменяя (с февраля 1922 по сентябрь 1923 г.) своего начальника, систематически передавал полякам в копиях и выписках почти все получаемые Артиллерийским управлением округа секретные приказы, доклады и сводки. Вначале Яндоловский оценивал свою «работу» всего в 70 рублей, затем сумма вознаграждения выросла до 300 рублей ежемесячно[605].

    Провал этого ценного агента был связан с пикантными подробностями жизни его куратора капитана Добжанского. Оказывается, капитан был хорошо знаком с женой Яндоловского и постоянно навещал ее в отсутствие супруга. Свои «визиты» польский разведчик оплачивал духами, пудрой и другими безделушками, которые он контрабандно привозил из Варшавы[606].

    В том же 1922 году польский военный апаше в Москве Воликовский завербовал бывшего колчаковского подполковника Дзюбенко, амнистированного решением ВЦИК и поступившего на службу в Главное Управление военных учебных заведений РККА. Поляки снабдили своего агента подложной печатью одного советского учреждения, используя которую, тот неоднократно получал в разных городах СССР секретные приказы военного ведомства. От помощника Воликовского Дзюбенко получил крупную сумму денег и открыл в Москве на улице Петровка частный книжный магазин «Военно-техническое обозрение». Вплоть до ареста Дзюбенко этот магазин был явкой для польских агентов и информаторов[607].

    Также ценной информацией снабжали польских разведчиков бывший начальник отдела статистики промышленных предприятий воздушного флота Я. Рещиков (собирал сведения о воинских частях в Минске, Гомеле), жительница Киева Судзицкая (передавала информацию, шедшую от сотрудницы ОО Н. Вискубовой)[608].

    Польская военная разведка вела активный обмен разведывательной информацией с другими спецслужбами европейских государств. «Двуйка» снабжала материалами французов, финнов, эстонцев, и в известной мере — англичан. Нередкими были случаи, когда польские разведчики через подставных лиц продавали за значительное денежное вознаграждение секретные документы сотрудникам французской военной миссии в Варшаве. Так было с материалами польского шпиона, ответственного работника Тульского оружейного завода Кулеша. Кураторы Кулеша каждую получаемую ими разведывательную сводку размножали в двух экземплярах, один экземпляр оставался у них, другой же продавался французам[609].

    Можно утверждать, что в 20-е годы польские спецслужбы осуществляли активную разведывательную деятельность против СССР. Это опровергает мнение ряда историков, заявляющих, что польские разведывательные службы не вели серьезной агентурной работы, фактически отказались от агентурного проникновения в государственные и общественные организации, тем самым обусловив низкую эффективность своей нелегальной деятельности.

    Лишь энергичные меры советской контрразведки нейтрализовали большинство усилий польских спецслужб. Контрразведчики закрыли значительную часть каналов получения разведывательной информации, собрали данные о конспиративной деятельности польской разведки, ее структуре и задачах, сотрудниках и агентуре, формах и методах оперативной работы.

    Не отставали от поляков и разведки других лимитрофных государств. По данным КРО ОГПУ одним из «оплотов» эстонской разведки в СССР являлись — посольство Эстонии, расположенное в Москве в Малом Кисловском (ныне Собиновском) переулке и консульство, находившееся в Ленинграде на набережной реки Мойки. В 1922 году сотрудники 2-го отделения КРО ГПУ задержали резидента военной разведки (официально второго секретаря посольства в Москве) Н. Вильденау. Этому аресту предшествовал «захват» другого эстонского дипломата капитана Пооля. Его взяли с поличным в тот момент, когда он получил от своего агента секретные приказы Мобилизационного управления Штаба РККА. В результате у чекистов на руках оказались документальные свидетельства того, что часть эстонского дипломатического корпуса в Москве «является рассадником шпионажа».

    После ареста Пооля Вильденау стал осторожен, практически прекратил встречи с агентурой вне стен посольства, перестал выходить из миссии на прогулки. Штурмовать диппредставительство иностранного государства было делом немыслимым даже для сотрудников КРО ГПУ. Оставалось одно — ждать удобного случая для ареста эстонского дипломата. К тому времени у Вильденау истек срок пребывания в нашей стране. В НКИДо ему отказали в продлении визы, при этом аннулировав еще и охранную грамоту. Тому не оставалось ничего иного, как начать «паковать чемоданы» и готовиться к отъезду в Таллин[610].

    Начальник 2-го отделения КРО ГПУ И.Ю. Кясперт получил в Наркоминделе разрешение на арест эстонского дипломата. Но в НКИД выставили единственное требование — задержание провести без нарушения экстерриториальности. То есть Вильденау нельзя было арестовать ни в здании посольства, ни в посольской машине, ни в дипломатическом вагоне. Для ареста чекисты решили использовать перрон Октябрьского (ныне Ленинградского) вокзала. В те годы автомашины подъезжали практически к поезду, оставалось дойти каких-то 20 метров до перрона с вагонами. Именно в этот момент ко второму секретарю посольства Эстонии и подошли сотрудники КРО ГПУ Р. Маяк и П. Штамм и предъявили ордер на арест. Сопровождавший Вильденау сотрудник посольства Иыгу пытался протестовать и начал требовать разбирательства в присутствии сотрудников НКИД. Туда вскоре и направились все участники инцидента. Пока Иыгу с чекистом Штаммом «путешествовали» по кабинетам наркомата, резидента эстонской военной разведки уже везли на Лубянку.

    Оказавшись в камере, эстонский разведчик начал давать обстоятельные показания. Как вспоминал участник тех событий, чекист Р. Маяк: «Он (Вильденау. — Прим. авт.) выкладывал все, что у него было за душой, подтвердил некоторые наши догадки, и вырисовывалась полная картина шпионской деятельности эстонского посольства»[611]. Осенью 1922 года Военный трибунал МВО рассмотрел дело эстонских шпионов. Трое из обвиняемых (в том числе Вильденау и Пооль) были приговорены к высшей мере наказания. Приговор не привели в исполнение, а через некоторое время обменяли шпионов-дипломатов на группу эстонских коммунистов.

    По прибытии на родину Вильденау вновь подвергся аресту, но теперь уже со стороны эстонских властей. Ему припомнили излишнюю разговорчивость на следствии. Он был разжалован из капитанов в рядовые, и по приговору военного суда несколько лет провел в Ревельской тюрьме.

    В том же 1922 году сотрудники ОО и КРО ПП ГПУ по Петроградскому ВО разгромили резидентуру эстонской военной разведки, созданную при оптационной комиссии Эстонии в Петрограде. Ее руководителем был сотрудник комиссии капитан Вессарт. Именно он, а также члены комиссии Вальде-Риман и Юргенс «…склонили ряд должностных лиц к выдаче тайных сведений и платили им за эту информацию». В причастности к шпионажу подозревались более 20 сотрудников оптационной комиссии. Большинство из них при первых же арестах и обысках на конспиративной явке в кафе «Черный кот» сбежало в Эстонию[612]. Главными поставщиками секретной информации эстонской разведки стали: интендант Петроградской милиционной бригады Потураев (передал приказы Петроградского ВО (ПВО), данные о составе, сроках обучения и назначения бригады), бывший помощник начальника штаба Эстонской стрелковой коммунистической бригады, на момент ареста комиссар учетно-пересыльного отдела Петроградского губвоенкомата Аок (благодаря ему в Ревель ушли сведения о дислокации кадровых воинских частей, копии совершенно секретных и секретных приказов ПВО), профессор Военно-Морской академии Грауен (представил материалы о состоянии военно-морских сил, о замене вооружения на кораблях Балтийского флота и базе в Кронштадте). На эстонцев также работали: бывший штабс-капитан царской армии, начальник финансовой части снабжения войск ВЧК-ГПУ в ПВО Костыркин, лектор курсов командного состава РККА Мосалов, сотрудник Псковской таможни Жуковский, сотрудник ОО одной из воинских частей Альтман и другие. Позднее на скамье подсудимых по этому же делу оказались заведующий гауптвахтой ОО ПП ГПУ по Петроградскому ВО и шесть красноармейцев. Их обвинили в том, что они пытались передать на волю письма арестованных эстонских шпионов. Всего по делу «Эстонской оптационной комиссии» был арестован 51 человек, всем им предъявили обвинение «…в шпионаже, соучастии и укрывательстве, а также в содействии в скупке ценностей для отправки в Эстонию и продаже полученной от эстонцев контрабанды»[613].

    С 1922 по 1927 г. КРО ГПУ-ОГПУ было задержано 122 эстонских агента и пособника. Из них 35 человек были расстреляны или убиты чекистами при задержании. Интересный факт: активную (если не главную) роль в борьбе с эстонскими шпионами играли эстонские коммунисты, служившие во 2-м отделении КРО ГПУ — Р. Маяк, П.Ю. Штамм, Э.А. Аксель и другие. Во главе 2-го отделения, занимавшегося борьбой со шпионажем со стороны Литвы, Латвии, Эстонии, Финляндии, Дании, Швеции и Норвегии также стоял известный эстонский коммунист И.Ю. Кяспетр.

    Значительные успехи КРО ГПУ-ОГПУ имел и в борьбе с агентурой латвийской военной разведки. Руководство 3-го отдела (разведка) Латышского Главного штаба (ЛГШ) стремилось создать на территории Советской России устойчивую агентурную сеть. Военные неоднократно обращались в МИД Латвии с просьбами направить в СССР сотрудников разведотдела в качестве дипкурьеров, чтобы облегчить тем самым проведение шпионской деятельности.

    Благодаря усилиям сотрудников КРО ГПУ-ОГПУ в Москве и ряде других городов была пресечена деятельность резидентур латвийской военной разведки. В октябре 1922 года перед Военной Коллегией Верховного революционного трибунала РСФСР предстала большая группа латвийских шпионов. Всего было арестовано 19 человек. В начале лета 1921 года военный атташе латвийской миссии в Москве полковник Ж.К. Бах и его помощники А.И. Меддау (секретарь военного атташе) и В.А. Ренне-Рейне (сотрудник дипмиссии) создали агентурную сеть. В число агентов 3-го отдела ЛГШ входили сотрудник Главного военно-финансового управления Наркомвоена Н.И. Красько, бывший военный комиссар 8-го отдела Центрального управления военных сообщений М.Г. Воронков, сотрудник аппарата военного помощника начальника Управления Александровской железной дороги И.М. Глейвич, а также несколько преподавателей Военно-инженерной школы и Школы военных сообщений (ВОСО) РККА. За денежное вознаграждение они занимались «собиранием, похищением и передачей секретных сведений военного характера»[614].

    Так, Красько передал латышам смету Наркомвоена и данные о местонахождении всех региональных финансовых управлений, частей и отделений РККА, что позволяло установить точные номера и места дислокации воинских частей на территории РСФСР. Куратором этого агента являлся помощник военного атташе Меддау, выплативший за «успешную работу» агенту 25 миллионов советских рублей (по официальному курсу около 35 тысяч долларов США). И.И. Кпеннерт (сотрудник Школы ВОСО) за подшивки иностранных газет снабжал латвийскую разведку специальной литературой, издаваемой Штабом РККА. Сотрудник Артиллерийского управления МВО А.А. Метц был втянут в шпионскую сеть своим двоюродным братом, сотрудником латвийской миссии в Москве Сарапом. Он постоянно брал взаймы у своего родственника значительные денежные суммы, и с течением времени оказался в финансовой кабале. Расплачиваться же пришлось сведениями о состоянии артиллерийских складов Московского ВО, а также данными об отправке воинских частей в Туркестан. Один из арестованных шпионов во время встречи с наркомом по военным делам Л.Д. Троцким похитил со стола последнего «…книгу, имевшую большое значение для военного атташе Латвии»[615].

    С латышами также сотрудничал бывший полковник царской армии Авен, служивший в Штабе РККА. В начале 1921 года он обратился в реэвакуационную комиссию с просьбой поспособствовать ему выехать в Латвию. Но для получения выездных документов ему предложили вступить в сделку с военной разведкой, и Авен согласился. Он успел передать материалы о боевой подготовке и планах реорганизации Красной Армии. В тюрьме оказался и состоявший на личной связи у Баха агент «Путник» (Нейман). От него были получены копии отдельных секретных приказов Штаба РККА, сведения о численности и дислокации воинских частей РККА. Сотрудничал с латвийской военной разведкой помощник военного коменданта Штаба РККА, арестованный чекистами в конце 1922 года[616].

    Сотрудники 2-го отделения КРО ГПУ предложили взять с поличным военного атташе Ж.К. Баха, но в НКИД отказались визировать эту операцию. Дипломаты не пожелали осложнять и без того непростые отношения со своим западным соседом — Латвийской республикой. После ноты НКИД о нежелательных действиях военного атташе, тот спешно покинул Москву. Отвечать за «тщательно собранных Бахом шпионов» пришлось его помощникам — секретарю миссии, лейтенанту латвийской армии А.И. Меддау и бывшему поручику царской армии, сотруднику латвийской миссии В.А. Ренне-Рейне. Их арестовали прямо на явочной квартире в момент получения шпионских материалов.

    Перед вынесением приговора с последним словом выступили арестованные сотрудники латвийской миссии. Они пытались убедить судей: «Каждый военный представитель логически должен заниматься шпионажем, он обязан информировать о военном положении страны, где пребывает». Меддау заявил В.В. Ульриху и его коллегам, занимаясь военным шпионажем, он «…не преследовал никаких политических целей, вражды к Советской России не питал, как истинный сын своей Родины, как латвийский офицер, как националист собирал эти сведения исключительно из патриотических соображений». Ему вторил и Ренне-Рейне: «Латвия не может относиться враждебно к РСФСР, ибо не будь России Советской, не было бы и независимой Латвии». Лишь в конце своих выступлений дипломаты-разведчики и допустили мысль, что, вероятно, их начальник, полковник Бах «…зашел слишком далеко в своей любознательности»[617].

    25 октября 1922 года в 17 часов вечера судьи Военной Коллегии Верховного революционного трибунала РСФСР удалились в совещательную комнату для составления приговора. Совещание затянулось почти на пять часов. В 12 часов ночи Ульрих огласил приговор: А.И. Меддау, В.А. Ренне-Рейне, И.К. Кпеннерта, А.А. Метца, В.Н. Образцова (начальника почтово-телеграфной конторы) и Н.И. Соколова (помощника командира полка) приговорили к расстрелу. Еще десять подсудимых осудили на различные сроки лишения свободы (от десяти лет до шести месяцев заключения). Лишь хозяева конспиративной квартиры (М. Глауберман и Н. Петрова) были оправданы. Оказалось, что они не знали, с какой целью наниматели использовали их квартиру[618].

    28 октября 1922 года Кленнерт, Метц, Образцов и Соколов были расстреляны. Жизнь сохранили лишь дипломатам Меддау и Ренне-Рейне. Позднее в 1923 году их обменяли на арестованных членов компартии Латвии. Некисты очень часто использовали арестованных иностранных дипломатов как «заложников», требуя в обмен на освобождение освободить либо арестованных членов компартии, или агентов советских органов госбезопасности и военной разведки. Так, в марте 1926 года латвийская контрразведка арестовала группу советских шпионов, во главе с сотрудником советского посольства Беловым. Спустя некоторое время в Петрограде был арестован латвийский вице-консул А. Эдеринь. Его заключили в ДПЗ на Шпалерной и держали более месяца, пока в Риге не выпустили из тюрьмы Белова[619].

    В марте 1923 года разразился очередной шпионский скандал, связанный уже с сотрудниками Латвийского торгового бюро в Москве. Отдельные сотрудники этого бюро были уличены в шпионаже. Арестованные агенты показали, что сбор агентурных сведений в СССР курировали 1-й секретарь латвийской миссии в Москве В. Криевинь и 2-й секретарь А. Томкон, которые к тому времени спешно покинули пределы страны. Временный руководитель латвийской миссии А. Бирзниек был вынужден обратиться в МИД с просьбой, по возможности скорее выпроводить из России остальных работников бюро, так как их «грязные дела» создают весьма неприятное положение для Латвии[620].

    Активную разведывательную деятельность вели и финские спецслужбы — военная разведка и Центральная сыскная полиция (контрразведка) (ЦСП). Если первую интересовали больше военные проблемы, то ЦСП вела сбор сведений о работе Финской компартии и левых сил в Финляндии, использовании финских коммунистов советскими спецслужбами. Центрами финских спецслужб в СССР были аппарат военного апаше посольства Финляндии в Москве и генконсульство Финляндии в Ленинграде. Активно действовали и расположенные вдоль границы нелегальные резидентуры. В 15 приграничных городах находились разведпункты финской военной разведки, в частности в Выборге, Сортавапе, Каяани[621].

    Среди приграничных финских шпионов встречались настоящие профессионалы: Матвей Пение, Иван Романов, Александр Тассо и другие. А. Тассо активно сотрудничал не только с финской, но и с эстонской разведкой. По просьбе последней он осуществил нелегальный вывоз из СССР жены главнокомандующего эстонской армии И. Лайдонера[622]. Знаменитым пограничным шпионом был и Петр Паукку. До своего первого задержания советскими пограничниками он более 30 раз переходил финско-советскую границу. Весной 1926 года Паукку и его коллега (английский разведчик, финн по национальности Вольдемар Соппенен), при переходе границы нарвались на пограничную засаду. В перестрелке шпионы застрелили пограничника и пытались уйти за кордон, но не смогли: Соппенен был убит, а Паукку, тяжело раненный в правую ногу, схвачен пограничниками. У него изъяли два пистолета (испанский браунинг и маузер), три ампулы с неизвестным порошком, рунную гранату, жестяную коробку с мелонитом и разные документы (в том числе два удостоверения советских служащих). Расследуя деятельность Паукку, сотрудники КРО ОГПУ сумели выявить 11 человек, которых тот перевел через границу. Вскоре его дело было передано в Военный трибунал Ленинградского ВО (ЛВО). Всего по делу проходило 12 человек, из них 5 человек (в том числе и Паукку) приговорили к расстрелу, остальных к различным срокам заключения[623].

    По решению ВЦИК в июне 1926 года всех приговоренных к расстрелу (в том числе и Паукку), обменяли на финских политзаключенных. На следствии в КРО ОГПУ Паукку вел себя подобающим образом: скрыл факт сотрудничества с финской военной разведкой, отказался давать показания о своей шпионской деятельности. Прибыв на родину, он за двухмесячное пребывание в советской тюрьме получил приличную премию (несколько тысяч финских марок) и должность инженера Государственной лесной конторы в Выборгском районе. Новое место работы являлось «крышей» для его главной деятельности — резидент военной разведки при 2-й финской дивизии в г. Раутте.

    В августе 1926 года Паукку вновь проник на советскую территорию, остановился у своего брата Степана Паукку в деревне Мосельки Ленинградской губернии. Позднее туда же прибыл содержатель явочной квартиры финской военной разведки в Ленинграде Михаил Вильке. Все трое (братья Паукку и Вильке) взялись за восстановление старых оперативных связей, сбор разведывательной информации и установку новых мест для организации нелегальных переправ. В короткий срок они сумели возобновить деятельность разгромленной агентурной сети. В нее вошли те, о ком Паукку не сообщил на допросах в ОГПУ. Впоследствии сотрудники КРО ОГПУ арестовали 12 «помощников» финского шпиона, а также пятерых недоносителей (знавших о шпионской деятельности братьев Паукку и не сообщивших об этом). Благодаря агентуре финской разведке были переданы сведения о переходе Ленинградского гарнизона на зимние квартиры, данные о защитных укреплениях на Карельском перешейке, количестве самолетов, расположенных в Ленинграде[624].

    Выполнив задание, Петр Паукку попытался уйти на сопредельную территорию. При переходе границы он вновь попал в пограничную засаду, был ранен в правую руку, однако ушел от погони. Две ночи Паукку отсиживался у своего брата, а затем был негласно переведен в дом Анны Кехер в местечке Кайданово. Хозяйка новой «квартиры» имела глупость похвастаться перед односельчанами, что у нее появился жених из самой Финляндии. Ее соседка Мария Семенова признала в «женихе» Кехер своего старого приятеля. С ним она встречалась еще в 1921 году, к ней Паукку даже сватался. У них родилась дочь, но затем он бросил свою «жену» и бежал за кордон. В 1926 году Семенову неоднократно вызывали в ОГПУ, где допрашивали о взаимоотношениях с Паукку. Кто в точности сообщил о местонахождении финского шпиона, авторам неизвестно, но вскоре тот был арестован чекистами.

    С 3 по 7 января 1928 года Военный трибунал ПВО рассмотрел дело финской шпионской организации под руководством Петра Паукку. По делу проходило более 15 человек. Большинство из них приговорили к различным срокам тюремного заключения. Степана Паукку и Михаила Вильке приговорили к расстрелу, но затем заменили на 10 лет концлагерей. Петру Паукку во второй раз был вынесен смертный приговор, но уже без права амнистии[625]. Так закончил свою жизнь один из самых удачливых финских приграничных агентов.

    Одновременно значительные усилия КРО ОГПУ под руководством А.Х. Артузова были сосредоточены на борьбе с агентурой белоэмигрантских центров. Руководители русской эмиграции не оставили своих планов по свержению большевистской власти в России. Эмигранты стремились установить контакты с представителями антибольшевистских организаций и групп внутри страны, вели подготовку вооруженных выступлений, диверсионных и террористических актов.

    Одной из успешных разработок КРО ОГПУ против белой эмиграции стала операция «Трест», которая велась в течение пяти с половиной лет (с ноября 1921 по апрель 1927 г.). «Отцом» этой «легенды» считают Артузова, хотя в действительности им был бывший польский разведчик Виктор Кияковский — Стецкевич. Именно он предложил «…план организации крупной легенды, которая, подкупив штабы лимитрофных государств количеством и качеством сведений о Красной Армии, в последующем своем развитии при помощи штабов должна подмять под себя все зарубежные монархические центры и навязать им тактику, разработанную ГПУ, которая гарантирует им разложение от бездействия на корню»[626].

    Предложения Кияковского были поддержаны руководством ГПУ. Первым этапом операции стало создание «легенды» о существовании некой антисоветской «Монархической организации Центральной России» — сокращено МОЦР. Чекисты стремились представить МОЦР как мощную заговорщическую организацию, охватившую значительную часть командного состава РККА и способную возглавить контрреволюционные силы для свержения советской власти. Одновременно целью операции «Трест» стало обеспечение оперативного проникновения в монархические эмигрантские круги и агентурную сеть иностранных разведок. Тем самым КРО ГПУ-ОГПУ стремился получить данные о деятельности всех белоэмигрантских воинских формированияй, их задачах, планах, формах и методах деятельности, а также пытался дезинформировать спецслужбы противника об истинном положении дел в СССР.

    Позднее Кияковский отошел от участия в этой агентурной разработке. Причиной этого стали неурядицы в личной жизни, от него ушла жена, к которой он был очень привязан. Виктор Станиславович пытался покончить жизнь самоубийством (стрелялся), но врачи сумели его спасти. Он долго лечился и фактически оказался не у дел. Руководство операцией «Трест» возглавил помощник Артузова В.А. Стырне.

    А.Х. Артузовым, B.C. Кияковским, В.А. Стырне для участия в этой оперативной комбинации была отобрана соответствующая агентура. Одной из главных фигур в «Тресте» стал Александр Александрович Якушев, в недалеком прошлом действительный статский советник, работавший с 1920 года в Наркомате путей сообщения. Жизненный путь этого человека мало известен советским и российским историкам, а потому мы более подробно коснемся его биографии.

    А.А. Якушев родился в 1876 году в Твери и происходил из семьи потомственного дворянина, преподавателя Тверского кавалерийского юнкерского училища. После окончания гимназии поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, затем служба в Министерстве путей сообщения. К 1913 году он уже занимал пост управляющего эксплутационным отделом Управления водных и шоссейных сообщений Министерства. К сорока годам Якушев стал действительным статским советником, по табели о рангах этот чин соответствовал чину генерал-майора в армии, или контр-адмирала на флоте[627].

    Октябрьский переворот 1917 года он встретил с полным неприятием. Как и большинство высших чиновников МПС, Якушев участвовал в саботаже новой власти, был уволен со службы, и до 1918 года все семейство Якушевых существовало на деньги, вырученные от продажи фамильного серебра и фарфора. В 1918 году Якушев переехал в Москву, где занял пост старшего инспектора Главного управления водного транспорта (Главвода) ВСНХ. К началу 1920 года он дослужился до крупной должности в Наркомате путей сообщения — начальник Главного управления водного транспорта. В том же 1920 году по настоянию Красина был переведен на работу в Наркомат внешней торговли[628].

    Поступив на службу к большевикам, Якушев сохранил свои монархические взгляды. Он продолжал встречаться со многими бывшими царскими сановниками, все еще не терявшими надежд на восстановление прежней власти в России. Собираясь на квартирах, в беседах за чашкой морковного чая эти «бывшие» обсуждали политические события в стране, предавались фантазиям о восстановлении своего былого могущества.

    В ноябре 1921 года Якушева, как ведущего специалиста Наркомвнешторга и члена Технического совета НКПС направили в командировку в Швецию и Норвегию. В Ревеле, где Якушев был проездом, он выполнил просьбу своей старой приятельницы Варвары Страшкевич и передал письмо ее племяннику Юрию Артамонову. Якушев не знал, что тот работает в английском паспортном бюро и поддерживает тесные контакты с рядом руководителей белой эмиграции в Париже и Берлине.

    Лишь одной передачей письма дело не ограничилось. Александр Александрович охотно рассказал о ситуации в РСФСР. Якушев оказался для эмигрантов настоящей находкой. Советский высокопоставленный чиновник, просто умный и наблюдательный человек, он многое поведал бывшим соотечественникам о советской действительности.

    После возвращения в Москву, последовал арест Якушева. Ему было предъявлено обвинение в шпионаже. В качестве доказательств чекисты предъявили ему фотокопию письма Артамонова одному из руководителей Высшего монархического совета в Париже. После предъявления столь убийственного факта Якушев признался во всех своих «грехах». Теперь ему грозил расстрел[629].

    Лучше всего передает ощущения человека, оказавшегося в камере смертников дневник Сиднея Рейли, который тот вел, сидя во Внутренней тюрьме ОГПУ. Эти бумаги были найдены чекистами уже после расстрела английского шпиона. Процитируем небольшой отрывок из этих бумаг: «Поздно днем Стырне… сообщил, что Коллегия ГПУ пересмотрела приговор и что, если я не соглашусь, приговор будет приведен немедленно. Сказал, что мое решение остается то же самое, что я готов умереть. Был спрошен, хочу ли я получить время на размышление… Дали 1 час. Повели обратно в камеру… Немедленно надели наручники, держали в ожидании около 5 минут. В течение этого времени заряжали оружие во внешней комнате и др[угие] приготовления… Очень холодно. Бесконечное ожидание на гаражном дворе, в то время как исполнитель вошел вовнутрь. Грязный разговор часовых и шутки. Сообщили об отложении… Ужасная ночь…»[630].

    Прошел ли Якушев через подобные чекистские «мероприятия», неизвестно, но то, что он действительно находился под угрозой расстрела, остается фактом. И это был не единственный метод давления на Якушева, в ход пошли и иные способы понуждения. Недаром заместитель председателя ОГПУ Ягода уверял одного из своих собеседников, что органы «…могут сделать сексотами кого угодно, и, в частности, людей, совершенно враждебных Советской власти». Ведь если у чекистов есть желание сделать из человека информатора, то, как бы он ни сопротивлялся, «…он все равно… будет у нас в руках: уволим с работы, а на другую нигде не примут без секретного согласия наших органов. И в особенности, если у человека есть семья, жена, дети, он вынужден быстро капитулировать». Так и для Якушева желание сохранить жизнь и спокойное будущее своим близким подвигли к принятию окончательного решения. Он дал согласие на сотрудничество с советской контрразведкой.

    Но нужно отметить, что имеются и свидетельства совершенно иного порядка, которые мы находим в эмигрантских мемуарах. Как отмечал Войцеховский, хорошо знавший Якушева периода «Треста», тот не производил впечатления человека, испытавшего душевную драму, он «…скорее был умным и ловким актером»[631].

    Якушев был крайне необходим чекистам, они испытывали нужду в агенте, хорошо знакомом с основными положениями монархической среды и хорошо представлявшем ту среду, которая возглавила антисоветское движение за рубежом. К тому же у Александра Александровича уже наметились определенные контакты с белоэмигрантами, что позволяло ускорить развитие широкомасштабной агентурной комбинации под названием «Трест».

    К осени 1922 года КРО ГПУ был оформлен так называемый Политический совет МОЦР, состоящий фактически из одних секретных агентов. В него вошли бывший царский генерал от инфантерии A.M. Зайончковский, бывший царский генерал-лейтенант Н.М. Потапов (отвечавший за военное направление), Э.О. Оперпутт-Стауниц (ведавший финансами, канцелярией и шифрами). Сам Якушев в МОЦР занимал пост министра иностранных дел. Именно на него и Потапова советская контрразведка возложила все нелегальные связи с монархическими зарубежными организациями и представителями иностранных спецслужб.

    Активную роль в МОЦР играл и бывший полковник царской армии Дмитрий Дмитриевич Зуев. Потомственный военный (его отец, генерал от инфантерии Д.П. Зуев, умер в 1917 году), он уже в 26 лет был произведен в чин полковника гвардии и причислен к Ставке Верховного Главнокомандующего. С 1918 года Зуев на службе в РККА: сотрудник Оперативного управления Штаба РККА[632].

    Для большей убедительности и солидности к работе в МОЦР подключили еще ряд лиц из так называемых бывших — черниговского помещика камергера Ртищева, балтийского барона Остена-Сакена, нефтепромышленника Мирзоева, тайного советника Путилова[633].

    В разработанной чекистами программе МОЦР, с привлечением Якушева, Потапова и других агентов, были сохранены лишь положения, выгодные советской власти:

    — отношение к террору: «следует признать террор не достигающим своей цели, а поэтому недопустимым»,

    — отношение к интервенции: «допустимо только при наличии полной согласованности действий внутри страны и извне»,

    — отношение к повстанческому движению: «повстанческое движение и местные восстания способствуют распылению сил…следует отказаться от их применения и беречь силы для более серьезных организованных действий»,

    — вопрос о методах и средствах: «в отношении путей и способов добывания средств следует признать совершенно недопустимым экспроприации и грабежи»[634].

    Первый визит Якушева за кордон, как секретного агента КРО ГПУ, состоялся в ноябре 1922 года. Вначале был Берлин, а затем — Париж, и везде он встречался с руководителями белоэмигрантского движения: с представителем ВМС Марковым, представителем барона Врангеля в Германии генерал-майором фон Лампе и многими другими. Якушев ознакомил их с меморандумом, где кратко излагались история создания и структура МОЦР: «Организация существует уже три года, причем в стройной форме преобладает свыше полутора лет и имеет распространение по всей России. Характер организации преимущественно военный, и членами ее состоят в большинстве военные. Кроме того, организация имеет своих людей почти во всех центральных правительственных учреждениях и в большинстве местных, чем и объясняется ее большая осведомленность»[635]. Организация располагала ячейками в Москве, Петрограде, Киеве, Ростове-на-Дону, Ярославле, Смоленске, Твери, Нижнем Новгороде и других городах.

    Во время этого визита, и при дальнейших посещениях Варшавы, Берлина и Парижа, Якушев, Потапов и другие агенты КРО ОГПУ, заверяли руководство ВМС и РОВС в том, что террор против Советов в настоящее время «…себя не оправдывает, необходимо сконцентрировать все внимание на пропаганде и вербовочной работе, нужно планомерно накапливать силы для реальных действий в будущем». Позднее отказ вести «активную борьбу» с Советами облекался в более обстоятельные объяснения: «Трест» обладает достаточными силами, чтобы попытаться сбросить советскую власть. Но «Трест» боится «следующего дня» после победы. Вряд ли удастся удержаться. Погубив лучшие силы… Время работает на нас. Рисковать в нашем положение нельзя. Нужно бить наверняка. И для этого надо ждать и уметь вовремя воспользоваться благоприятными обстоятельствами»[636].

    В воспоминаниях одного из участников этих встреч, бывшего сенатора, выполняющего в то время обязанности консультанта по политическим вопросам в представительстве барона Врангеля, Н.И. Чебышева, сохранилось описание первого визита Якушева: «На диване сидел приличный господин лет так под пятьдесят, держался спокойно, говорил без всяких жестикуляций, скорее равнодушно. Лицо было обрамлено небольшой темной, аккуратно подстриженной бородкой. Говорил ни тихо ни громко, гладко, самоуверенно, немного свысока…»[637]. В других воспоминаниях встречается совершенно иное описание Александра Александровича: «Сутуловатый, лысый человек, желтоватый, нездоровый цвет лица, высокий лоб, некрасивый нос, проницательный взгляд острых черных глаз»[638].

    Уже на первой же встрече Якушев предлагал собравшимся (Климовичу, Маркову, Чебышеву, Шульгину и др.), если у них возникнет желание изучить деятельность «Треста» и перспективы его дальнейшей борьбы с Советами, то его организация сможет организовать переброску через границу в Советскую Россию. Желающих не оказалось[639].

    После того как Якушев покинул совещание, все стали обмениваться мнениями. С особым суждением выступил Чебышев. Он сразу же предположил, что вероятнее всего этот «посланец» связан с советскими органами (имеется в виду ОГПУ). Остальные не поддержали бывшего сенатора, и сотрудничество с «Трестом» началось. Несмотря на довольно не свойственные для эмигрантов взгляды на тактику борьбы с советской властью (полный отказ от восстаний, террора и диверсий, частичный — от иностранной вооруженной интервенции) «Трест» со временем в глазах руководителей монархических кругов превратился в «настоящую подпольную организацию в Совдепии».

    Уже после провала «Треста» многие отметили тот факт, что, находясь за границей, «трестовцы» стремились вести «дела и разговоры со всеми». Как заявлял Якушев — его сторонников в России раздражает трусость и вялость отдельных эмигрантских лидеров, и они вынуждены устанавливать контакты с разными представителями эмигрантских политических партий. Руководство «Треста» проводило довольно «странную» политику. Добиваясь формального примирения между разными течениями белой эмиграции и сохраняя тем самым хорошие отношения с разными монархическими организациями, «трестовцы» одновременно всячески пытались поселить раскол в разрываемую противоречиями русскую эмиграцию.

    Якушев и Потапов делали все, чтобы «вбить клин» и в без того непростые отношения Врангеля и Кутепова. Так, в адрес Кутепова частой была лесть: «Вы и только Вы спасаете Россию, только Ваше имя пользуется у нас популярностью, которая растет и ширится». Отмечалось, что руководство «Треста» желало бы видеть на посту главнокомандующего вооруженными силами белой эмиграции именно Кутепова. Позицию же Врангеля, который с недоверием относился к МОЦР, оценивали скептически: «Как барон может не замечать мощи и силы нашей организации»[640]. Далее следовали рассуждения о слабости политических позиций Врангеля, о необходимости его замены, как главного виновника распада белой армии.

    Вероятно, в годы «Треста» руководство КРО ОГПУ начало разрабатывать планы оперативного вывода Кутепова на советскую территорию. И представители «Треста» делали для этого все возможное. Однако генерал проявлял осторожность и, несмотря на предложения лично ознакомиться с положением дел в антибольшевистском подполье Совдепии, так и не решился «…лезть в чуждую для него обстановку»[641].

    Одновременно КРО ОГПУ стремился показать опасность советской действительности, в которой приходится существовать представителям МОЦР. С февраля 1925 года от МОЦР посыпались жалобы на трудности, возникшие в организации: нехватка денег, а главное — провалы, произошедшие в результате «активизации действий ГПУ». Так, Якушев заявил одному из деятелей русской эмиграции: «Мы бедны, как церковные крысы. Для того чтобы сделать дело, для которого мы существуем, нужны «планетарные» суммы. Их мы ищем. Пока мы их не найдем, бессмысленно приступать к решительному шагу. Но на текущие надобности кое-что выколачиваем»[642]. Несмотря на крупные денежные суммы, которые «заговорщики» имели от иностранных разведок (так, за один из военных планов РККА от польской «двуйки» было получено около 10 тысяч долларов), за кордон постоянно шли просьбы о дополнительном финансировании тех или иных проектов их организации.

    Финансовое обеспечение являлось самым больным местом для всех антисоветских эмигрантских организаций. Денег постоянно не хватало, а агенты КРО ОГПУ, выпросив некие денежные суммы, тем самым «…лишали противника возможности для действий в других направлениях». Впоследствии один из представителей РОВС А.А. фон Лампе авторитетно заявлял, нто благодаря «Тресту» «…ГПУ осведомлялось о деятельности эмиграции и существовало на деньги казны великого князя Николая Николаевича». Чекистская затея действительно вытянула из кассы РОВС значительные финансовые активы, в том числе и средства, поступившие от чешского общественного деятеля, первого премьер-министра независимой Чехословацкой республики К. Крамаржа[643].

    Уже на первых этапах своей деятельности МОЦР сумела установить тесные контакты с разведками Польши, Финляндии и Эстонии. Через посредников удалось выйти на связь с представителями английской разведки в Прибалтике и Финляндии.

    Встреча представителей «Треста» (Якушева и Потапова) и руководства 2-го отдела Польского Генштаба состоялась осенью 1923 года. В Варшаве остались довольны переговорами. Особо понравился бывший царский генерал Потапов, как более известная личность для польских разведчиков. Удалось договориться и о представителе «Треста» в Варшаве. Им стал знакомый Якушева Юрий Артамонов (оперативный псевдоним «Липский»).

    Для польской разведки (как и для финских и эстонских спецслужб) сотрудничество с МОЦР оказалось плодотворным и сравнительно дешевым, как в смысле информационного и человеческого материала, так и в отношении материальных расходов. Как вспоминал один из руководителей польских спецслужб, в «двуйке» рассуждали так: «К чему… строить собственные линии, к чему прибегать к рискованной агентурной работе, к чему выбрасывать большие деньги, когда почти еженедельно из Москвы в дипломатических вапизах доставлялись красиво запечатанные конверты, содержащие ответы почти на все вопросы и дававшие большую надежду на углубление и расширение разведки во всех направлениях»[644]. МОЦР представил польской военной разведке отчет о своих агентурных возможностях в Советском Союзе («…организация имеет своих людей в аппарате Наркомата по военным и морским делам, Разведуправлении Штаба РККА, Главном артиллерийском управлении РККА, штабе Балтийского флота»). Поляки незамедлительно назначили МОЦР денежную субсидию. Поначалу сумма была небольшой — всего 500 долларов в месяц, но затем финансирование было увеличено. Также решили вопрос о кураторе от 2-го отдела ПГШ, с которым бы контактировали в Москве представители «Треста». Им стал сотрудник польской миссии ротмистр Недвзвинский[645].

    По линии МОЦР в распоряжение иностранных разведок поступали документы о боевой и мобилизационной готовности Красной Армии, данные о дислокации, численности, боевой оснащенности воинских частей и соединений, пропускной способности железных дорог и мощности военной промышленности, списки и характеристики командиров и начальников штабов корпусов и дивизий РККА. Все эти материалы, большей частью носили дезинформационный характер. Нарастающий информационный поток подвиг Артузова к идее создания при ОГПУ специального Межведомственного бюро дезинформации, где создавалась бы «деза» политического, военного и экономического характера.

    Однако из-за опасности, что называется, перекормить дезинформацией зарубежные разведки и тем самым демаскировать МОЦР, агентам ОГПУ передавались и реальные сведения о Красной Армии. В 1923 году Якушев представил польской военной разведке для фотографирования «доклад с подробными цифрами обеспечения техническим снабжением Красной Армии военного времени от 15.Х.1923 года за № 2143/сс за подлинными подписями С.С. Каменева, И.С. Уншлихта и Б.М. Шапошникова». В январе 1925 года руководители МОЦР организовали передачу подлинных материалов на командиров и начальников штабов и корпусов РККА, а также ряд других сведений о Красной Армии. В переданных списках фигурировали такие военачальники как П.Е. Дыбенко, И.Ф. Федько, Б.М. Фельдман, Н.Д. Каширин, И.С. Кутяков[646]. Одновременно за кордон уходили и отдельные документы НКИД (в частности Захарченко-Шульц писала о передаче письма Чичерина об отношениях с Финляндией), а также отдельные сводки ГПУ и материалы ГПУ «по церковным вопросам»[647].

    Столь успешная работа агентуры КРО ОГПУ вскоре дала возможность Артузову сообщать в своих отчетах в ЦК партии: «За 1923–1924 гг. удалось поставить борьбу со шпионажем на такую степень, при которой главные европейские штабы были снабжены на 95 процентов материалом, составленным по указанию Наркомвоена и НКИД, и имеют, таким образом, такое представление о нашей военной мощи, как этого желаем мы. Мы имеем из этих штабов документальные доказательства справедливости такого нашего мнения»[648].

    В октябре 1923 года в Москву прибыли эмиссары Кутепова — М.В. Захарненко-Шульц и ее муж Г.Н. Радкович. Их прибытие осложнило ведение операции «Трест». Парижские визитеры пытались не только выяснить истинное лицо МОЦР, ее реальные возможности, но и имели желание взять под свой контроль деятельность большинства ячеек организации. «Племянники» (так шифровали себя в переписке Захарченко-Шульц и Радкович) поселились на квартире у Оперпутта-Стауница (в Серебряном переулке).

    «Трестовцы» с первых недель пребывания супругов Красноштановых (еще один агентурный псевдоним Захарченко-Шульц и Радковича) привлекли их к нелегальной работе. Ларек на Центральном рынке в Москве (где стали работать «племянники») превратился в «почтовый ящик», куда сотрудники польского посольства приносили пакеты, адресованные МОЦР и получали почту для отправки по дипломатическим каналам в Варшаву, Берлин и Париж. Часть переписки вела сама Захарченко-Шульц. По указаниям Оперпутта-Стауница она ведала «химией» (тайнописью) и шифровкой писем, шедших за границу.

    Погрузившись в тяготы «конспиративной работы», созданные чекистами, «племянники» вскоре направили Кутепову благожелательный отзыв о деятельности «Треста»: «По адресу были приняты с большой заботливостью, помещены временно на квартиру…, обеспечены необходимыми документами… Впечатление от группы самое благоприятное: чувствуется большая спайка, сила и уверенность в себе. Несомненно, что у них имеются большие возможности, прочная связь с иностранцами, смелость в работе и умение держаться… Возможности получать сведения у них большие, и они сами говорят, что иностранные миссии перед ними заискивают: по-видимому, их люди имеются всюду, особенно в Красной Армии»[649]. Для руководства КРО ОГПУ подобная характеристика стала настоящей победой. Ведь любое малейшее подозрение «племянников» в отношении «Треста», могло поставить под удар все наработанное агентурой и аппаратом КРО ОГПУ.

    Так у чекистов появилось убеждение, что отныне Захарченко-Шульц — есть самая ярая сторонница «Треста». Один из кураторов агентурной разработки В.А. Стырне, отчего-то увидел в «племяннице» лишь «…человека, который будет всегда идти против интервенции, с другой стороны рекламировать «Трест», и, кроме того, будет такой сотрудницей, которая выполнит любые наши поручения с полной готовностью и абсолютной точностью»[650]. Столь радужная оценка эмиссаров Кутепова вселяла руководителям КРО ОГПУ уверенность и оптимизм в успех разрабатываемой ими оперативной комбинации.

    Деятельность советской контрразведки по разложению наиболее активной части русской эмиграции не ограничивалась лишь одной операцией «Трест». Артузов понимал, что необходимо создавать новые параллельные МОЦР «нелегальные антисоветские организации». Это позволяло поставить под контроль любые активные действия по восстановлению антисоветского подполья внутри страны. «Легендированные» органами ОГПУ антисоветские организации, а таковых было немало — «Либеральные демократы» (или «Синдикат-2») (в результате использования этой организации на территорию СССР был выведен Б.В. Савинков — руководитель «Народного Союза защиты Родины и свободы»), «Военная организация» (состоящая по легенде из бывших офицеров-монархистов) и «Внутренняя русская национальная организация» (ВРНО) (или «Синдикат-4»), «Заморское» (разработка ПП ОГПУ по СКК отделений РОВС и борьба с румынской разведкой) — позволили чекистам выявить планы, установить филиалы и агентуру эмигрантских организаций и иностранных разведок на советской территории, разложить изнутри и сорвать готовящиеся диверсионно-террористические и иные подрывные мероприятия контрреволюционных центров и спецслужб Франции, Польши, Англии, Финляндии, Эстонии, Латвии[651].

    «Активизм» КРО ОГПУ вызывал нарекания со стороны ряда советских ведомств, в основном Наркомата иностранных дел. По образному выражению его руководителя Г. Чичерина, ОГПУ — это главный «внутренний враг» дипломатов. Наркоминдельцы протестовали против грубых попыток чекистов вмешиваться в сферу дипломатических отношений. Так, заместитель наркома иностранных дел М.М. Литвинов упрекал руководство ОГПУ (в частности и начальника КРО ОГПУ А.Х. Артузова) в том, что их подчиненные «…творят невообразимые вещи»: а) производят аресты иностранцев без предупреждения НКИД; б) проводят обыски и аресты иностранных граждан без достаточных обоснований; в) срочные и спешные запросы НКИД в ОГПУ нередко оставляют без ответа, или вообще даются неверные ответы; г) незаконно отказывают иностранцам во въездных и выездных визах[652].

    Дипломаты стремились упорядочить свои отношения с ОГПУ. Еще в июне 1922 года Политбюро ЦК РКП(б) приняло постановление «Об отношении ГПУ к иностранным миссиям в Москве и к нашим миссиям за границей», где, в частности, указало чекистскому ведомству: «…не принимать никаких репрессированных мер по отношению к членам иностранных дипломатических миссий, пользующихся иммунитетом без предварительного соглашения с одним из членов коллегии НКИД». Это указание распространялось и на сотрудников дипмиссий, не пользующихся дипломатическим иммунитетом, не иначе как с согласия члена коллегии НКИД[653]. Однако это постановление часто игнорировалось руководством ГПУ-ОГПУ.

    В ГПУ-ОГПУ вяло и крайне неохотно шли на контакты с дипломатами. Особенно взаимоотношения обострились после смерти председателя ОГПУ Ф.Э. Дзержинского. По словам Г.В. Чичерина, «…руководители ГПУ были тем невыносимы, что были неискренни, лукавили, вечно пытались соврать, надуть…, нарушить обещания, скрыть факты… Аресты иностранцев вели к миллионам международных инцидентов, а иногда после многих лет оказывалось, что иностранца незаконно расстреляли… а нам ничего не было сообщено. ГПУ обращается с НКИД, как с классовым врагом»[654]. А масштабы арестов и задержаний иностранцев возрастали с каждым годом. Лишь за 10 месяцев 1924 года подразделениями КРО ОГПУ было задержано 926 человек, из которых 353 человека были осуждены или находились под следствием[655].

    Нередко «активизм» КРО ГПУ приводил к серьезным внешнеполитическим конфликтам. В январе 1923 года сотрудниками КРО ГПУ были задержаны польский уполномоченный по делам репатриации (по другим данным военный апаше) Мерц и его помощник Эмиссарский-Пикель. При обыске у поляков нашли секретные документы советского военного ведомства. Польских дипломатов тут же зачислили в «шпионы». По настоянию НКИД было проведено расследование, которое выявило, что секретные бумаги польские дипломаты получили от осведомителя КРО ГПУ. После передачи материалов тот скрылся, а поляков немедленно арестовали и доставили на Лубянку. В дальнейшем чекисты не прилагали никаких усилий к розыску скрывшегося «тайного агента» поляков.

    В Наркоминделе подобные действия назвали грубейшим нарушением норм международного права и потребовали немедленно освободить польских дипломатов. Контрразведчики стояли на своем, никакой провокации не было, а обнаруженные у поляков секретные документы свидетельствуют об их шпионской деятельности.

    Арест дипломатов вызвал в Варшаве волну возмущения. Поляки прекратили выдавать транзитные визы, грозили разрывом дипотношений и разгромом советской дипломатической миссии. Советские дипкурьеры не могли попасть в СССР, путь через Польшу им был закрыт. Руководству НКИД пришлось жаловаться на противоправные действия ГПУ в Политбюро ЦК РКП(б)[656]. После разбирательств высшая власть поддержала сторону дипломатов. Поляков освободили на поруки, а ведомству Чичерина пришлось улаживать конфликт возникший по вине контрразведки ГПУ. Теперь им было необходимо, как указано в постановлении Политбюро ЦК, «…найти форму ликвидации дела Мерца, максимально используя это дело в политических целях»[657].

    Аналогичная ситуация у Наркоминдела возникла после «вывода» контрразведкой ОГПУ на советскую территорию бывшего штабс-ротмистра лейб-гвардии Кирасирского полка Г.Е. Энвенгрена. Чекисты обвиняли того ни много ни мало, как «…в участии в Ингерманландском и Карельском антисоветских восстаниях, в создании «Петроградской боевой организации», организации Кронштадтского мятежа», а также вменили в вину организацию покушений на наркома иностранных дел СССР Г.В. Чичерина и полпреда СССР в Италии, на делегацию СССР в Генуе. Сотрудники КРО ОГПУ назначили Энвенгрена одновременно и вербовщиком агентуры «для посылки в нашу страну через Прибалтику»[658].

    Появившееся летом 1927 года сообщение о расстреле Энвельгрена вызвало «чрезвычайное возмущение» в Финляндии. В июле 1927 года финны обратились к Советскому правительству с нотой протеста по поводу этой казни. В дипломатической ноте бывший русский гвардеец был назван подданным Финляндии. Советские дипломаты как могли тянули с ответом.

    21 июля 1927 года заместитель наркома иностранных дел М.М. Литвинов в ответной ноте разъяснил своим коллегам в Хельсинки: «Эльвенгерн назвал себя русским эмигрантам, не имевшим гражданства, никогда при допросах на финляндское гражданство не ссылался и никогда не изъявлял желания обратиться за помощью к финляндской миссии. Следственные власти не могли исходить из соображений национальной принадлежности». В качестве доказательств финским дипломатам предъявили румынский паспорт Эльвенгерна (с ним тот прибыл в СССР) и копию протокола его допроса. Заместитель Чичерина резюмировал: «Наркомат иностранных дел СССР не считает возможным, вступать в дальнейшее обсуждение [этого] дела…»[659]. Видимо дипломатическое ведомство СССР не пожелало объяснять и извиняться за незаконные действия сотрудников контрразведки ОГПУ. Ответом финского правительства стала телеграмма следующего содержания: «Действия СССР противоречат принципам правосудия, соблюдаемым во всех цивилизованных государствах и что повторение (подобного, т. е. расстрела Эльвенгерна. — Прим. авт.)… предоставит опасность для дружеских отношений между Финляндией и СССР и для развития таковых»[660].

    Активизация советской контрразведки была направлена не только против белоэмигрантских организаций, но и против иностранных спецслужб. С момента организации КРО ГПУ была начата вербовка агентов из числа сотрудников разведок зарубежных государств. Одной из таких операций стала вербовка сотрудника 2-го отдела Польского Генштаба С.С. Бор-Боровского.

    24-летний демобилизовавшийся офицер Польской армии Бор-Боровский был по знакомству устроен на службу в разведку. Показав себя активным и удачливым сотрудником, он вскоре получил пост помощника начальника экспозитуры военной разведки. Где и на чем чекисты «поймали» Бор-Боровского неясно до сих пор, но с 1922 года он стал сотрудничать с ГПУ (вначале это были работники ИНО, а затем и КРО, действующие под «крышей» советской репатриационной комиссии в Варшаве)[661].

    Вскоре Бор-Боровского перевели в один из приграничных районов Польши на должность нелегального резидента. Так, руководя несколькими закордонными резидентурами польской военной разведки, он представил КРО ГПУ информацию о деятельности 2-го отдела ПГШ, как в Варшаве, так и на территории Советского Союза.

    Поляки, заподозрив Бор-Боровского в двурушничестве, арестовали его. Но вскоре тот был освобожден, а затем бежал из Польши. Оказавшись в нашей стране, он продолжил свое сотрудничество с контрразведкой. С подачи Артузова, Пилляра и Науиокайтиса участвовал в ряде оперативных мероприятий в Москве, Смоленске, Киеве, Хабаровске и Владивостоке. Руководители Бор-Боровского так характеризовали его работу: «Он, несмотря на работу в Польше в нашу пользу, нуждается в проверке»[662].

    Да и сам агент, познав все прелести советской действительности, что называется, прозрел. Это отразилось на результатах его оперативной работы. Кураторы бывшего польского разведчика (И.И. Сосновский, С.Г. Гендин и Я.Д. Южный) дали отрицательную характеристику его агентурной деятельности. Вскоре он был выведен из состава негласной сети КРО ОГПУ. Осев в Москве, Бор-Боровский устроился на Автомобильный завод имени Сталина диспетчером, и проработал там до 1937 года, пока не был арестован и расстрелян как бывший сотрудник польских разведывательных служб.

    Более успешной операцией контрразведчиков стала вербовка сотрудников военного атташата польского посольства в Москве. Здесь главную роль сыграл Сосновский, который, работая в органах ОГПУ, продолжал вызывать интерес у польских разведчиков. Те, не веря в искренность поступков бывшего начальника информационного бюро «двуйки», делали попытки вернуть своего бывшего коллегу в лоно польской разведки.

    Интересной фигурой для вербовки являлся польский военный апаше Тадеуш Кобылянский. Материалы «наружки» Оперода и КРО ОГПУ рисовали этого польского дипломата «…как картежника, любившего кутежи и занимающегося спекуляцией». Чекисты долго искали подходы к военному апаше, пока случай не помог им. Однажды к секретарю Польского бюро ЦК ВКП(б) Дзержинской пришел работник посольства Польши Ковальский, он попросил свести его с Сосновским (вместе работали в 1919–1920 гг. в «двойке»), Дзержинская передала своего посетителя заместителю начальника КРО ОГПУ Р.А. Пилляру, который организовал польскому дипломату встречу с Сосновским. Ковальский заявил, что он был обойден по карьерной лестнице своими подчиненными в Варшаве и попросту выслан в Россию, где выполняет теперь функции резидента польской (и даже французской) военной разведки. Просьба у него была одна: «Дайте денег». Денег Ковальскому дали (порядка 3 тысяч долларов), и тот начал выдавать агентов, работавших на польскую разведку[663].

    Артузов предложил Сосновскому через Ковальского завербовать и Кобылянского. Ковальский утверждал, что военный апаше фактически готов к сотрудничеству с чекистами. Имея большие долги, а еще больше денег требовала его жена (по словам Ковальского, страшно распущенная женщина), он находился в поиске серьезного денежного заработка. Имелся еще один момент, но довольно пикантного свойства. Выяснилось, что Кобылянский «…был влюблен в Ковальского как в женщину и даже сильней» и готов на многое ради «внимания» своего коллеги[664]. Все это и привело к вербовке польского дипломата.

    Кобылянский стал снабжать контрразведку информацией об агентурных возможностях поляков в СССР, военном, экономическом и политическом положении в Польше. Вербовку военного атташе можно признать большим успехом чекистов. 2-й отдел Польского Генштаба (к которому был причислен Кобылянский) был настоящей «кузницей кадров» для польского госаппарата. Из военной разведки вышли многие политические деятели санации. Это Юзеф Бек, Игнацы Матушевский, Тадеуш Голушко, Вацлав Енджевич, Тадеуш Шетцель, Богуслав Медзиньский и многие другие. Бывшие военные разведчики трудились в разных сферах польского государства (старостами и чиновниками городских магистратов, сотрудниками редакций газет, журналов и телеграфных агентств, воеводами и министрами)[665]. Возможно, для своих кураторов в КРО ОГПУ Кобылянский являлся не только поставщиком оперативной информации, но и потенциальным «наводчиком» для вербовочной работы советской разведки и контрразведки. Отозванный в 1928 году в Варшаву, он продолжил свое сотрудничество с советскими органами госбезопасности и в Бухаресте, где стал работать советником польской миссии.

    После отъезда из СССР фамилия Кобылянского фигурировала в скандале, связанном с сатирическим журналом «Чудак». В одном из февральских номеров этого журнала за 1929 года появилась фотография бывшего польского военного апаше с комментариями о том, что тот ранее был уличен в контрабандном ввозе в ССОР «известных резиновых изделий». Подобная информация уже появлялась в марте 1925 года в газете «Вечерняя Москва», и вот советские журналисты-сатирики решили вновь повторить свой «наскок» на польского дипломата[666].

    Представитель миссии Польши в Москве обратился в НКИД с протестом. По требованию B.C. Стомонякова (члена коллегии НКИД СССР) и М.А. Карского (заведующего 1-м Западным отделом НКИД) Главлит в спешном порядке конфисковал журнал с заметкой о Кобылянском. Редакции было предложено опубликовать извинение и сообщить о принятых мерах. В 12-м номере журнала на одной из последних страниц, в так называемом подвале появилось «нечто» вроде извинения редколлегии: «Названная заметка была основана на неправильной информации и не соответствует действительности. Редакция сожалеет, что подобный случай имел место»[667]. Все произошедшее (в том числе и конфискацию журнала, после того как он был уже распространен) в польской миссии посчитали настоящим издевательством и требовали опубликовать опровержение в газете «Известия».

    Вскоре конфликт, связанный с именем Кобылянского вышел за рамки Наркоминдела. 7 марта 1929 года «дело о заметке» было вынесено на заседание Политбюро ЦК ВКП(б). По предложению М.М. Литвинова приняли следующее решение: а)…НКпросу… вынести выговор Главлиту за помещение в журнале «Чудак» необоснованной и оскорбительной заметки о польском представителе… б) объявить выговор редакциям «Чудака» и «Вечерней Москвы» за публикацию без согласования и вопреки указаниям НКИД заметок, касающихся личного состава дипломатического корпуса»[668].

    Оказалось, что газета «Вечерняя Москва» оказалась дважды замешана в скандалах подобного свойства. Журналисты этого издания опубликовали еще и заметку, задевающую честь и достоинство военно-морского апаше Японии. Это «сатирическое выступление» закончилось трагически, после выхода газеты в свет японский дипломат покончил жизнь самоубийством[669].

    Эти события никоим образом не затронули карьеры польского дипломата. После Бухареста в 1935–1939 гг. агент ОГПУ — НКВД Кобылянский занимал ответственные посты военного директора по польским делам и вице-директора Политического департамента МИДа Польши, входил в «ближний круг» министра иностранных дел Ю. Бека. Правда, к этому времени его сотрудничество с чекистами прекратилось. Причиной этого стали связи Кобылянского с «врагами народа» Сосновским, Пузицким и Маковским, и то, что он якобы был «…подставлен нам польской разведкой» (из справки 5-го отдела ГУГБ НКВД)[670]. Спустя некоторое время (к маю 1941 году) чекисты кардинально поменяли свое мнение, теперь выходило, что «Кобылянский работал честно с нашими органами»[671]. Дальнейшая судьба этого агента КРО ОГПУ, завербованного по приказу Артузова, авторам очерка неизвестна.

    О том, какие экзотические фигуры работали с советской контрразведкой в середине 20-х годов, можно судить по агентурному делу Николая Андреевича Мосевича (Боярова). Типичный «Павка Корчагин» тех лет, до 1925 года Коленька Мосевич работал в Крыму в комсомольских и советских органах. Вскоре его направили на курсы избачей. Здесь после ссоры с курсантами и получения строгого выговора он решил доказать «свою преданность делу рабочих и крестьян» лишь «крайне революционной работой в глубоком подполье» и не где-нибудь, а за границей, в Польше. Сказано — сделано, в октябре 1925 года Мосевич вместе с женой (Пушкиной Валентиной Ивановной) переходит советско-польскую границу. В это трудно поверить, но никто его не вербовал и не забрасывал за кордон, все происходящее явилось его личным выбором.

    Перед польской контрразведкой он предстал под личиной политического эмигранта, бежавшего от преследований большевиков. Поляки не нашли в подобных объяснениях ничего предосудительного и отпустили. В одном из приграничных уездов Польши, где Мосевич обосновался на жительство, он развернул активную революционную деятельность, писал и распространял прокламации, и «…даже создал революционную подпольную организацию, состоящую из трех человек»[672].

    Но Николай пошел дальше и предложил «свои услуги по контрреволюционной работе в Советском Союзе» ряду антисоветских организаций в Польше. При первой же возможности ухода в Советский Союз он собирался сообщить о своих связях с контрреволюционерами в ОГПУ.

    В мае 1926 года Мосевич, получив от одного из лидеров белой эмиграции в Польше Н.П. Вакара деньги, белогвардейскую литературу и задание по контрреволюционной работе, был скрытно переброшен в СССР. Имея на руках подложные документы, он (вновь вместе с женой) благополучно добрался до Москвы и явился на Лубянку. Все рассказанное Мосевичем стало для сотрудников КРО ОГПУ громом среди ясного неба. По приказу Артузова его задержали и возбудили уголовное дело «за незаконный переход границы и контрреволюционную деятельность». Разбирательство затянулось на три месяца. Установив все обстоятельства его «побега» за рубеж, 25 сентября 1926 года Коллегия ОГПУ СССР вынесла свое решение: освободить Мосевича из-под стражи под подписку о невыезде из Москвы. Уголовное дело не прекратили, контрразведчикам предлагалось провести дополнительное расследование[673].

    Далее последовала вербовка Мосевича в агенты КРО ОГПУ. Такой сексот был очень полезен советской контрразведке, не требовалось длительной оперативной работы по введению в белоэмигрантские организации и иностранные спецслужбы (перед своим возвращением в Союз его завербовал в агенты офицер польской экспозитуры № 1). С 1926 по 1931 год он (находясь под подпиской о невыезде) более четырех раз переходил советско-польскую границу, как сказано в его агентурном деле — «…в целях освещения зарубежных белоэмигрантских организаций — «РДО», «Крестьянской России» и польских разведывательных органов»[674].

    Также Мосевичу удалось внедриться в тайную конспиративную непартийную организацию «Опус» (в переводе — «Дело»). В нее входили представители народных социалистов, кадетов, групп «Борьба за Россию» и «Крестьянская Россия», а также эсеров, близких к Керенскому. Эта организация занималась тайной переброской эмиссаров и антисоветской литературы в СССР. Благодаря его информации чекистам удалось установить явки эмигрантских организаций в Москве, Львове и других городах.

    Дальнейшая судьба Мосевича сложилась трагически. В 1931 году он был неожиданно арестован по обвинению в том, что «…сотрудничая с ОГПУ, работал еще и на разведку Польского Генштаба, а в период своего пребывания в Польше создал провокационную группу из числа польских охранников, от имени которых пытался сблизиться с руководящим центром революционного подполья в Польше, выявил и выдал политической полиции 15 революционно настроенных крестьян». 24 апреля 1931 года Мосевич-Бояров был расстрелян[675].

    В чем же причины ареста и вынесения смертного приговора? Ясно, что обвинения были надуманными. Истинной причиной гибели стало желание Мосевича «…создать контрреволюционную троцкистскую организацию» (из справки по архивно-следственному делу Мосевича-Боярова). И это было так похоже на Николая Андреевича. Вероятно, его уже не устраивала роль обычного советского шпиона, как и в 1925 году, он решил с головой окунуться в очередную авантюру. В частности, имеются материалы о том, что Мосевич установил связи с членами правой оппозиции, организовал антисоветскую группу, в которую вошли друзья его детства. Участники этой группы на своих конспиративных встречах даже обсуждали вопрос о подготовке теракта против Сталина[676]. Но не получилось, Мосевича и его друзей быстро остановили.

    Данные события разворачивались тогда, когда Артузов уже не руководил работой контрразведки. В дальнейшем, в 1937 году в адрес Артура Христиановича звучали обвинения в том, что именно он способствовал внедрению «предателя» Мосевича в агентурную сеть КРО ОГПУ СССР.

    Но одной из первостепенных направлений в работе КРО ОГПУ оставалась оперативная разработка «Трест». Артузов и Стырне видели, что операция затягивалась. В среде белой эмиграции уже стали возникать устойчивые подозрения в реальности существования МОЦР. Особо эти настроения усилились после исчезновения Сиднея Рейли в августе 1925 года. Требовалось спешно восстановить в глазах руководителей белой эмиграции былое могущество. С этой целью было организовано освобождение захваченного в 1925 году в СССР агента генерала Врангеля Демидова-Орсини. Ему организовали побег из тюрьмы. Вскоре бывший арестант с триумфом был доставлен за рубеж представителями «Треста»[677].

    Но подозрения в провокационности МОЦР все же оставались. Так, поляки, изучив информацию, полученную от «трестовцев» и сравнив ее с материалами из других агентурных источников, сочли часть ее крайне сомнительной. Например, данные о мобилизационных возможностях советских войск и пропускной способности железных дорог на западе СССР аналитики польской военной разведки посчитали ложными и надуманными[678].

    Настораживала и растущая из года в год беспечность эмиссаров «Треста». Об этом информировал свое руководство военный атташе Польши в Эстонии В.Т. Дриммер. Вот лишь несколько фактов. Во время одной из поездок за кордон Якушев был приглашен на венчание Артамонова с его невестой Александрой Олсуфьевой. Его даже назначили посаженным отцом на свадьбе. Встречи с руководством польской военной разведки Якушев любил проводить в самых неподходящих для этого местах — в дорогих варшавских ресторанах. Как оказалось Александр Александрович являлся «опытным гастроном и ценителем тонких вин». Там же назначались встречи и с Романом Дмовским и другими руководителями польских национал-демократов[679].

    Нарастающие из года в год проблемы затрудняли деятельность Якушева и других агентов КРО ОГПУ. Однако агентура сумела решить практически все задачи, поставленные руководством КРО ОГПУ, а также умело рассеяла зародившиеся у противников МОЦР сомнения и подозрения. Польская, латвийская, финская и эстонская разведки, как и белоэмигрантские центры, продолжили свое сотрудничество с «Трестом».

    Но оперативная игра явно затягивалась. Это чувствовали и Артузов, и руководство ОГПУ. Нарастали сомнения и среди главных персон РОВС. Так, в начале 1927 года на совещании в Териоках (Финляндия) А.П. Кутепов заявил «трестовцам», что бесконечное вынужденное ожидание благоприятной для выступления обстановки чрезвычайно вредно отражается на его людях. В РОВС требовали немедленных и активных действий. Складывалось впечатление, что МОЦР уже не в состоянии удерживать всевозрастающее желание монархистов к активной «работе» (совершению терактов и диверсий) в Советском Союзе. Все свидетельствовало, что необходимо принимать решение о завершении операции.

    Оперативная разработка «Трест» стала несомненной удачей советской контрразведки. КРО ОГПУ сумел внедрить свою агентуру в белоэмигрантские центры, провести широкую дезинформационную работу среди спецслужб лимитрофных государств. Длительное время сдерживалась активность (главным образом совершение террористических и диверсионных актов) одного из опасных противников большевиков — Российского общевойскового союза. Во время проведения операции сотрудникам КРО ОГПУ удалось задержать более 20 боевиков и террористов РОВС, прибывших из-за рубежа, также была обезврежена попытка посылки диверсионного отряда в Карелию (состоявшего из 200 бывших белых офицеров).

    Какие же причины способствовали успеху «Треста»? Одним из факторов, способствующих успеху чекистской комбинации, являлось соперничество, раздирающее, как правый, так и левый фланг русской политической эмиграции, нарастающее разочарование иностранных разведок в реальных оперативных возможностях эмигрантских кругов. Свою роль сыграли малочисленность, слабая теоретическая и практическая подготовка подразделений разведок и контрразведок стран антисоветского блока (главным образом Финляндии, Литвы, Румынии, Латвии и Эстонии). Потенциал спецслужб лимитрофных государств был несопоставим с возможностями (материальными и людскими) советских органов госбезопасности.

    Все это в той или иной мере объясняет столь длительное (более пяти лет) существование мифической организации МОЦР и «плодотворное» сотрудничество с ней белоэмигрантских организаций и иностранных разведок.

    Однако окончательная Точка в операции «Трест» была смазана. В ночь с 12 на 13 апреля 1927 года один из ведущих и наиболее информированных секретных сотрудников КРО ОГПУ бежит за кордон. Предателем оказался Опперпут-Стауниц. Так внезапно чекистская операция перестала быть секретом для зарубежных партнеров МОЦР «по священной борьбе с большевизмом». Причины предательства Опперпута-Стауница разнообразны. Он всегда считал свою роль в операции «Трест» чуть не главной, задвигая «работу» Якушева и Потапова на второй план. Он завидовал своим «коллегам» по МОЦР, ведь те часто выезжали за рубеж, а Опперпут-Стауниц являлся невыездным. Он неоднократно просил Артузова и Стырне выпустить его за кордон, но всякий раз получал отказ. Подобное отношение со стороны руководителей КРО ОГПУ фактически делало его человеком «второго сорта» и соответственно зарождало недоверие к своим «хозяевам».

    Имелись у Стауница и иные огрехи. Он сильно «подсел» на махинации с валютой. Особенно в последние годы, когда стал чуть ли не ежедневным клиентом «черной» валютной биржи, находившейся на Ильинской площади. По некоторым данным Стауниц даже влез в долги к одному из иностранных (по некоторым данным — латвийскому) посольству, которое он по линии КРО ОГПУ снабжал информацией. Долги составили приличную сумму — порядка 20 тысяч рублей. Попытки расплатиться успехом не увенчались, сумма долга лишь нарастала. Эдуард Оттович понимал, что об этом вскоре узнают на Лубянке, и он будет вынужден нести ответственность за совершенный проступок[680].

    Нельзя не заметить еще одного обстоятельства, имевшего прямое отношение к уходу агента за кордон. Опперпут-Стауниц влюбился в Захарченко-Шульц. В КРО ОГПУ знали о его сердечных шашнях. Реакция Артузова была следующей: «Ваша дама сердца и ваши отношения меня устраивают только в том смысле, если я буду через вас знать все, что затевают Мария и ее покровитель Кутепов». От агентуры, которой был «обставлен» Оперпутт-Стауниц, шла крайне негативная информация: «Он стал плохо относиться к жене, не уделяет должного внимания дочери Тате, и вообще он прожженный циник и нахал, негодяй. Он вам подгадит когда-нибудь»[681]. Но в КРО ОГПУ решили, что Стауниц — «хоть и сукин сын, но наш сукин сын», а потому оперативный контроль над ним так и не был усилен.

    И самое главное, видя, как операция «Трест» близится к своему завершению, к Опперпуту приходило и понимание того, что для своих начальников в КРО ОГПУ он может вскоре стать «мавром, который сделал свое дело», и уже ничто не помешает чекистам избавиться от него. Если бы он остался в секретном аппарате КРО ОГПУ, несомненно, одно — его постигла бы трагическая участь Якушева, Флейшера и других негласных сотрудников госбезопасности.

    Вот лишь некоторые факты о «чернорабочих» советской контрразведки. В 1924 году КРО ОГПУ подставило сотрудникам дипломатической миссии Германии в Москве своего агента Готфрида. С 1924 по 1927 г. он успешно снабжал представителей немецкой военной разведки дезинформационными материалами о ситуации в РККА. В 1927 году, сразу после отъезда из Москвы представителя германского рейхсвера Нидермайера, Готфрид был арестован и приговорен Коллегией ОГПУ к расстрелу. Причиной смертной казни стало то, что агент КРО ОГПУ якобы под видом выполнения специальных заданий «…передавал Нидермайеру сведения шпионского характера»[682].

    С 1924 по 1928 г. в агентурной разработке ОГПУ «Синдикат-4» активное участие принимал секретный сотрудник, бывший царский офицер А.А. Ларсен-Пфейль (Климович). В этой операции КРО ОГПУ пытался легендировать перед «кирилловцами» и иностранными разведками существование в СССР очередной нелегальной контрреволюционной структуры — «Внутренней Российской национальной организации» (ВРНО). Ларсен-Пфейль, как представитель ВРНО, участвовал в переписке с руководителями берлинского объединения монархистов-«кирилловцев», а также через немецкого барона Кпейста вел переговоры с разведкой немецкого рейхсвера. Эти оперативные мероприятия не увенчались большим успехом, немцы от прямых контактов с ВРНО уклонились, лишь подставив для «связи» своего секретного агента некоего Pay. На лицо имелись явные «пробуксовки» и отсутствие ощутимого результата. По аналогии развивались отношения и с «кирилловцами»[683].

    В аппарате КРО ОГПУ, видя, что дела с «Синдикатом-4» идут неважно, причину неудач стали искать в секретном аппарате. Подозрения в «двурушничестве» пали на Ларсена-Пфейля. 17 сентября 1928 года он был арестован, и через три месяца (14 января 1929 года) по решению Коллегии ОГПУ был приговорен к расстрелу. Спустя четыре дня приговор привели в исполнение. Лишь в мае 1993 года Главная военная прокуратура РФ, изучив все обстоятельства этого уголовного дела, пришла к заключению о невиновности и посмертной реабилитации бывшего секретного агента КРО ОГПУ[684].

    Одно небольшое перечисление фактов свидетельствовало — «хозяева» из КРО ОГПУ с провалившейся агентурой (либо отработавшей свое) особых церемоний не разводили. Возможно, Оперпутт-Стауниц (вспомним его характеристику: «Изворотливый, от природы умный и сообразительный… склонность к авантюрам») просчитал всевозможные последствия, и его оборотистый ум подсказал единственный путь к спасению — переход в стан противника.

    Громкий скандал на заключительной стадии операции «Трест» также указывал на ряд просчетов в действиях руководства контрразведки. Это и излишняя самоуверенность в работе с секретной агентурой, и отсутствие серьезного контроля над действиями головных агентов. По словам одного из участников «Треста» Б.И. Гудзя выходило, что распущенность в словах (при агентуре часто говорили о делах) позволила Оперпутту-Стауницу много знать: «…из того, что ему знать было бы не надо… Это помогло ему хорошо ориентироваться в операции и понимать, когда кончиться дело (в смысле «Трест». — Прим. авт.) все может кончиться для него плохо»[685].

    В оперативных документах ОГПУ за 1923 год есть приказ, подписанный заместителем председателя ОГПУ Ягодой и начальником КРО Артузовым, в котором был обозначен ряд мер, предотвращающих возможность предательства среди секретных работников. От чекистов при работе с агентами требовались: осторожность и предусмотрительность в подборе кадров, недопустимость расконспирирования секретных сотрудников, запрещалось использовать одного секретного сотрудника в нескольких оперативных разработках, а также принятие самых активных мер «…к устранению возможности провала, включая изоляцию секретного сотрудника». В приказе особо оговаривалась «…недопустимость излишнего панибратства с секретным сотрудником, обсуждение в его присутствии вопросов секретного характера»[686]. При работе с Оперпуттом-Стауницем и было нарушено большинство положений этого приказа.

    Руководство советской контрразведки тех лет, вероятно, упустило из виду тот факт, что секретная агентура «…такое чрезвычайно важное оружие… само по себе имеющее шансы на успех и потому требует при своем применении большой осторожности и в неумелых руках легко превращается в оружие только для нанесения ущерба нам самим»[687]. Еще начальник Московского охранного отделения, признанный авторитет в делах секретной агентуры С.В. Зубатов отмечал: «В работе секретного сотрудника, как бы он вам ни был предан и как бы честно ни работал, всегда рано или поздно наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента, вы должны расстаться с вашим сотрудником, выведите его осторожно из революционного круга, устройте на легальное место, исхлопочите ему пенсию…»[688]. Но этот «момент» прозевали не только Артузов, Стырне, Пузицкий, но работавшие рядом с Опперпутом Якушев и Потапов.

    Изучив показания Оперпутта-Стауница, руководители западных спецслужб пришли к признанию того, что МОЦР — не что иное, как мифическая организация созданная в интересах советских органов государственной безопасности. Поляки, проведя детальный анализ всей информации, полученной от МОЦР, вывели неутешительный итог: «[Они] имели дело с типичным фактом инспирирования, монархическая организация в Москве, имеющая представителей в Варшаве и других заграничных центрах, является просто организацией советского шпионажа, как по отношению к нам, так и по отношению ко всей русской эмиграции…»[689].

    В белоэмигрантских кругах признали, что чекисты смогли нанести самой боевой и организованной организации — РОВС — серьезный упреждающий удар. Но были и другие настроения. Вот как их выразил в письме чекисту B.C. Кияковскому «племянник» Г. Радкович: «Вы запутали лимитрофные штабы и тем самым временно связали им руки. Не запутанных Вы надеетесь застращать. Если эта мера и даст результаты, то лишь временные, да и то далеко не полные. Главного Вашего врага (А.П. Кутепова. — Прим. авт.) несмотря на все усилия, Вы связать не сумели и с этим, мне кажется, что не считаться нельзя… Что дело обстоит далеко не блестяще, Вы понимаете и сами…»[690]. «Проблему» Кутепова ОГПУ сумело решить лишь в 1930 году, когда руководитель РОВСа был похищен в Париже чекистской спецгруппой.

    Ответной реакцией РОВС на операцию «Треста» стали попытки проведения в СССР масштабных террористических акций. В роли главных инициаторов выступили А.П. Кутепов и М.В. Захарченко-Шульц. Главным стал лозунг «Мы погибнем, но за нами придут другие. Наше дело не умрет вместе с нами». Привлекли к боевой работе и Оперпутта, который пытался поставить диверсионно-террористическую деятельность, что называется, на широкую ногу. Хорошо знакомый с методами и формами работы ОГПУ, он проводил подробнейшие инструктажи о том, как себя вести в СССР, чтобы не попасть в поле зрения чекистов.

    Руководители РОВС, вместо того чтобы развернуть по материалам Опперпута громкую пропагандистскую кампанию о «советском шпионаже», увидели в нем лишь инструктора для подготовки боевых групп. Непродуманность таких действий отмечал соратник Кутепова А.А. фон Лампе: «Опперпута нужно было привлекать в Европу, чтобы дать ему открыть то, что нам неизвестно, а не возвращать его в Россию на гибель или на раскаяние перед большевиками»[691].

    В трудах белоэмигрантских исследователей часто встречается утверждение: неудачи боевиков РОВС в 1927 году напрямую связаны с участием в них Оперпутта. Дескать, именно он заманил боевиков РОВС в засады ОГПУ, чем якобы и сохранил себе жизнь. Главное же обвинение звучит так: он, хорошо знавший «…частные квартиры главарей ОГПУ, не направил бомб Захарченко против Менжинского, Артузова, Стырне, Пузицкого и других… Эти адреса [он] предусмотрительно не включил в список, посылаемый Кутепову вместе с боевыми диспозициями»[692]. Автор, писавший эти строки, вероятно, не знал, что тогда адреса частных квартир сотрудников ОГПУ не являлись большим секретом.

    Было достаточно открыть адресную книгу «Вся Москва» за 1926 или 1927 г. и обнаружить там домашние адреса и телефоны — А.Х. Артузова (Варсонофьевский переулок, дом 4, кв. 38, тел. 4–34-91), И.И. Сосновского (Малый Знаменский переулок, дом 10, кв. 2, тел. 2–99-11), Я.К. Ольского (Большой Кисельный переулок, дом 8, кв. 25, тел 3–81-43) и других работников КРО ОГПУ. При желании (которого не проявили боевики РОВС) легко устанавливалось местожительство начальника Оперативного отдела ОГПУ К.В. Паукера (Благовещенский переулок, дом 5, кв. 22), начальника Специального отдела ОГПУ Г.И. Бокия (угол улицы Тверской и Охотного Ряда, Дом Советов, кв. 133) и даже самого Ягоды (Кузнецкий мост, дом 5/21, кв. 16). Не являлся секретом и домашний адрес Федорова, он же А.А. Якушев, тот проживал на Арбате, Плотников переулок, дом 12, кв. 1[693].

    Переброска боевых групп РОВС в СССР прошла успешно, на этом успехи и закончились. Так, группа Захарченко-Шульца в ночь на 3 июня 1927 года попыталась взорвать на Лубянке одно из общежитий ОГПУ, но чистая случайность спасла от гибели чекистов[694]. Через четыре дня — 7 июня 1927 года — другая группа боевиков бросила две бомбы в один из залов Ленинградского Центрального партийного клуба, где проходило заседание философской секции. Помещение было сильно разрушено, ранены многие участники этого собрания, один из слушателей секции, пытаясь задержать террористов, был смертельно ранен. Боевикам удалось покинуть город, и после восьмичасового перехода они оказались на финской территории.

    Органы ОГПУ приняли активные меры к поимке террористов. В КРО ОГПУ всерьез опасались, что, мстя за «Трест», Оперпутт наведет боевиков на квартиры руководящих работников и «…угробит в отместку Артузова и Стырне». Чекисты были готовы к подобному повороту событий. Якушева вывезли из столицы, квартиру Стырне (по словам Б.И. Гудзя «…на Кропоткинской улице, в частном доме, две комнаты — лачуга») взяли под постоянный негласный контроль[695].

    Гибелью закончилось отступление «московской» группы боевиков. 18 июня 1927 года в перестрелке с чекистами убит Оперпутт-Стауниц. Захарченко-Шульц и Петере, шедшие отдельно, также наткнулись на красноармейский пост, завязалась перестрелка. Террористы, расстреляв почти весь боезапас, покончили жизнь самоубийством. Вот как описывал очевидец этого события один из очевидцев: «Стоят рядом мужчина и женщина. В руках по револьверу. Они поднимают револьверы кверху. Женщина, обращаясь к нам, кричит: «За Россию!» и стреляет себе в висок. Мужчина тоже стреляет, но в рот. Оба падают»[696].

    Чуть ранее описываемых событий 7 июня 1927 года между станциями Ждановичи и Минск попала в аварию автодрезина, на которой ехали заместитель полпреда ОГПУ по Белоруссии И.К. Опанский и руководящие сотрудники ГПУ В.А. Корытов[697] и Федосеенко. Они сопровождали в Минск задержанного на границе польского поручика Яни. Опанский погиб, а Федосеенко и Корытов были тяжело ранены.

    В советской печати было заявлено, что авария дело рук кутеповских боевиков. Прояснились обстоятельства гибели высокопоставленного чекиста. Оказалось, что «…на стыке рельсов к ним был привязан тонкой проволокой камень, на который на всем ходу и наехала дрезина»[698]. Крестьяне, вскоре собравшиеся у места крушения, сообщили, что они видели двух неизвестных, скрывшихся в лесу по направлению к границе.

    Для малочисленной организации Кутепова потери боевых групп оказались весьма чувствительными. Террор явно не удавался. Действия ОГПУ свидетельствовали о превосходстве перед белыми террористами. Но, тем не менее, акции РОВСа показали, что антисоветски настроенные эмигрантские круги еще способны на совершение активных действий и даже успешная деятельность КРО ОГПУ не гарантирует им «разложение от бездействия», как это предполагали отцы «Треста» Артузов и Кияковский.

    1927 год вообще оказался неудачным для советской разведки и контрразведки. Целая серия провалов выявила слабые места в разведывательных и контрразведывательных операциях за рубежом. В феврале 1927 года была разгромлена нелегальная резидентура РУ РККА и ИНО ОГПУ во Франции, возглавляемая членами Французской компартии Жаком Креме и Пьером Прево. Арестам и обыскам подверглось около ста человек. В марте польская контрразведка выявила сеть агентов ОГПУ, возглавляемую бывшим сподвижником Юденича, генерал-майором белой армии Д.Р. Ветренко[699]. Тогда же в Стамбуле была задержана группа агентов, работающих под «крышей» советско-турецкой торговой компании. Турки обвинили в «насаждении шпионажа» сотрудников советского полпредства. Чуть позже в Вене прошли аресты ряда сотрудников МИДа, снабжавших секретной информацией агентов Москвы. В апреле 1927 года в Пекине, в результате полицейского рейда в советское консульство, было изъято значительное количество документов, подтверждающих факт ведения шпионской и подрывной деятельности в Китае. В мае 1927 года уже английская полиция нанесла «визит вежливости» в помещения «Аркоса» и торгпредства СССР в Лондоне. По результатам обыска на представителей Страны Советов посыпались обвинения в «создании шпионских организаций».

    Масштабным скандалом закончилось разоблачение еще одного советского агента, на этот раз в Литве — Константина Карловича Клещинского — Клещинскаса (агентурный псевдоним — Иванов-ХИ). Бывший царский офицер, окончивший Академию Генерального штаба, проходивший службу в лейб-гвардии Волынском полку, в Первую мировую войну он попал в немецкий плен. Затем волей судеб оказался в Литве, где поступил на военную службу: инструктор одного из первых литовских воинских отрядов, командир дивизии. К 1920 году Клещинский, награжденный литовским крестом 1-й степени, занял пост начальника Генштаба. Именно ему и еще одному литовскому офицеру (полковнику-лейтенанту Ладиге) командующий 3-м кавкорпусом Г.Д. Гай передал ключи от Вильно, освобожденного советскими войсками. В 1922 году Клещинский вышел в отставку. Как генерал-лейтенант в отставке и доброволец он был наделен значительным земельным участком, стал получать хорошую пенсию, и был устроен на работу в таможню[700].

    В сети советской разведки Клещинский попал в июле 1926 года. Его «служба» обходилась ковенской резидентуре ОГПУ в 500 литов в месяц, одновременно какие-то деньги уходили в СССР родственникам агента. От «Иванова-ХИ» снабжал ИНО ОГПУ разнообразными сведениями о литовском правительстве, армии, политических и общественных деятелях. В обвинительном заключении на Клешинского было указано: «Освящал внутреннюю борьбу партий и давал подробную характеристику правящих кругов и высших военных начальников», а также сообщал данные чисто военного характера», являясь «…одним из деятельнейших агентов, причинивших большой вред [литовскому] государству и армии»[701].

    В случае с Клещинским ОГПУ о конспирации особо не заботилось. Встречи с кураторами от ОГПУ происходили три раза в месяц и чаще всего на частной квартире Клещинского в Ковно. Информация об этих полусекретных контактах с советскими дипломатами дошли до литовской контрразведки, где решили взять под оперативное наблюдение бывшего начальника Генштаба. Уже после ареста литовская пресс писала, что Клещинский очень боялся разоблачения и одно время даже хотел сбежать в Турцию.

    19 мая 1927 года на квартиру Клещинского ворвались агенты полиции. Помимо хозяина там был задержан помощник резидента ИНО ОГПУ (П.М. Журавлева) Н.О. Соколов. В результате столь громкого провала под угрозой расконспирирования оказалась вся деятельность ИНО ОГПУ в Литве. В результате Журавлеву, Соколову (консулу СССР в Ковно) и другим дипломатам-чекистам пришлось спешно покинуть литовскую столицу.

    31 мая 1927 года Клещинский предстал перед военно-полевым судом. Судебное заседание проходило в VI форте. Подсудимый подал на имя литовского президента Сметоны прошение о помиловании и выразил сожаление по поводу своих преступных деяний, просил о даровании ему жизни. Свое выступление на суде он начал словами: «Мне очень стыдно, господа, смотреть вам в глаза. Я принужден был работать для тех, кого всей душой ненавидел. Сначала меня заставляло делать это материальное положение». Военно-полевой суд отклонил просьбы и приговорил Клещинского к расстрелу. На рассвете 1 июня 1927 года он был расстрелян[702].

    Подобные провалы советской разведки и контрразведки, неудачная концовка операции «Трест» и последующие события — попытка взрыва здания на Лубянке, теракты в Ленинграде и Белоруссии, убийство полпреда в Варшаве П.Л. Войкова, совершенное белоэмигрантом Б. Кавердой, — все это создало впечатление волны террора, захлестнувшей Страну Советов, немедленно вызвав тем самым ответную реакцию советских властей. Свою роль сыграло и ожидание начала военных действий со стороны некоторых западных держав («военная тревога 1927 года»).

    8 июня 1927 года Политбюро ЦК ВКП(б) «в связи с белогвардейскими выступлениями» постановило: «Поручить ОГПУ провести массовые обыски и аресты белогвардейцев, опубликовать сообщение ОГПУ с указанием в нем на произведенный расстрел 20 видных белогвардейцев, виновных в преступлениях против Советской власти; организовать комиссию для усиления мер охраны, как в отношении центральных учреждений, так и отдельных руководящих товарищей». Это решение стало ответом на жесткие требования Сталина: «Всех видных монархистов, сидевших… в тюрьме или концентрационном лагере, надо немедленно объявить заложниками. Надо теперь же расстрелять пять или десять монархистов, объявив, что за каждую попытку покушения будут расстреливаться новые группы монархистов. Надо дать ОГПУ директиву о повальных обысках и арестах монархистов и всякого рода белогвардейцев по всему СССР с целью их полной ликвидации всеми мерами»[703].

    10 июня 1927 года все центральные газеты СССР опубликовали официальное сообщение Коллегии ОГПУ о вынесении смертного приговора 14 террористам-монархистам и 6 английским шпионам. Среди расстрелянных оказались: П.Д. Долгоруков — бывший князь и член партии кадетов, в 1926 году нелегально проникший из-за границы в УССР «с целью создания антисоветских групп»; уже упоминавшийся Г.Е. Эльвенгрен; И.М. Сусанин — бывший полковник белой армии и бывший начальник контрразведки армии Врангеля в Болгарии, в 1926 году перешедший границу с поручениями великого князя Николая Николаевича «организовать террористические группы»; Н.А. Павлович — бывший начальник монархической дружины «Двуглавый орел», сотрудник контрразведки штаба деникинской армии, в 1920-е годы занимавшийся контрреволюционной работой в Киеве; Б.А. Нарышкин — бывший офицер Черниговского полка, монархист-приверженец великого князя Кирилла Владимировича, который по материалам КРО ОГПУ «…оказывал шпионские услуги целому ряду иностранных представителей в Москве»; А.А. Микулин — бывший камергер Императорского двора и член Государственного Совета, содержал конспиративные явки для прибывших из-за рубежа контрреволюционеров, террористов и шпионов; Е.Н. Шегловитов — сын царского генерала, монархист, занимающийся шпионажем по заданиям иностранных разведок; В.И. Вишняков — бывший присяжный поверенный, монархист, помогавший террористам; А.Ф. Мураков — бывший крупный купец, финансировал деятельность контрреволюционных монархических организаций на советской территории; В.И. Аненнков (он же Махров, Арсеньев) — бывший офицер армии Юденича, нелегально в 1927 году пробравшийся из Парижа в СССР с заданием монархической организации великого князя Николая Николаевича «…создать террористические и диверсионные группы»[704].

    Английскими шпионами оказались: В.А. Евреинов — бывший царский консул и руководитель царской разведки в Персии, по данным ОГПУ «…являлся агентом английской миссии в СССР, будучи сотрудником Госбанка СССР, сообщал сведения шпионского характера о финансовых планах Советского правительства, а также о частях Московского военного округа»; Н.А. Карпенко — бывший офицер и ближайший помощник атамана Семенова, находился «…на агентурной связи у британского поверенного в Москве Р. Ходжсона, сообщал данные о РККА и оборонных сооружениях»; С.Е. Мазуренко — бывший колчаковский офицер, в прошлом сотрудник Центрального управления морского транспорта, информировал английскую разведку о морском и железнодорожном транспорте и о военных перевозках в СССР; К.Н. Малевич-Малевский — бывший царский офицер, командирован британской дипломатической миссией в Персии для организации шпионской работы в Советском Союзе; А.Е. Скальский — состоял на секретной службе у английской разведки, сообщал секретные сведения об авиации и военной промышленности СССР английскому агенту в Финляндии Буйнакову; Н.И. Лычев — бывший сотрудник Департамента полиции МВД царской России, секретный агент члена английской миссии в Москве Э. Чарнока[705].

    Лишь через 70 лет выяснилось невиновность большинства расстрелянных по этому громкому процессу. С сентября 1992 по январь 1993 г. российскими судебными инстанциями было рассмотрено 12 уголовных дел осужденных в июне 1927 года. В итоге судьи признали, что следственные материалы в отношении большинства обвиняемых оказались сфальсифицированными. И как следствие, 12 человек (из 20 расстрелянных по приговору Коллегии ОГПУ от 9 июня 1927 года) были посмертно реабилитированы.

    Следствие в отношении всех реабилитированных по «процессу 20» (К.Н. Малевского-Малевича, М.А. Попова, Е.Н. Щегловитова, Е. Скальского, А.А. Микулина, В.И. Вишнякова, А.Ф. Муракова, А. Евреинова, Б.А. Нарышкина, Н.А. Карпенко, А.А. Мешерского и С.Е. Мазуренко) вели сотрудники КРО ОГПУ. Часть «контрреволюционеров и шпионов» расстрелянных в июне 1927 года ОГПУ арестовали еще в феврале — мае 1927 года, задолго до террористических вылазок боевиков РОВСа и убийства полпреда Войкова. Некоторых арестовали прямо в день вынесения судебного приговора (9 июня 1927 года). На все процессуальные действия (арест, следствие, судебное решение и приведение приговора в исполнение) в отношении служащего «Москвинпрома» Н.А. Карпенко, счетовода ГУМа А.А. Мещерского и старшего консультанта Центрального управления морского флота С.Е. Мазуренко чекистам потребовался всего один день — 9 июня 1927 года.

    Все обвинительные материалы были переданы в Коллегию ОГПУ для вынесения окончательного решения. Этот внесудебный орган, в заседании которого, возможно, участвовал и Артузов, приговорил «контрреволюционеров, пособников террористов и 1 шпионов» к высшей мере социальной зашиты — расстрелу. По сути, заседание Коллегии ОГПУ было чистой формальностью: ни] обвиняемые, тем более, свидетели не вызывались, адвокаты к рассмотрению дел не допускались. За несколько часов была решена судьба всех осужденных, и теперь можно было отчитаться перед Кремлем — сотрудники контрразведки нанесли «мощный удар по белогвардейскому, террористическому и шпионскому подполью в СССР».

    У авторов очерка есть данные (правда, требующие дополнительной проверки) о том, что кое-кто из расстрелянных в июне 1927 года «контрреволюционеров» состоял в агентурной сети ОГПУ и даже участвовал в оперативной разработке «Трест». Когда же итог операции обернулся большими проблемами и высшее руководство страны потребовало немедленных расправ из-за начавшихся терактов, в аппарате КРО пришли к решению «повесить всех собак» на своих не очень-то удачливых (на взгляд руководителей ОГПУ) агентов и осведомителей.

    В июне 1927 года заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода подписал директиву всем органам ГБ о производстве массовых операций «по аресту лиц, подозреваемых в шпионаже». Вся оперативная работа по реализации этой директивы была возложена на «Центральную тройку», в которую вошли А.Х. Артузов, начальник СО ОГПУ Т.Д. Дерибас и особоуполномоченный при Коллегии ОГПУ В.Д. Фельдман[706].

    Эта «тройка» имела право выносить внесудебные приговоры (в т. ч. и смертные) «альбомным способом». Органы ОГПУ, проведя следствие на местах, отсылали в Москву лишь справку с фотографией обвиняемого, кратким изложением преступлений и предложениями о возможной мере наказания. На Лубянке же принимали окончательное решение о дальнейшей участи очередного «шпиона, монархиста, диверсанта и вредителя». О масштабности операции 1927 года можно судить по следующим цифрам: на Украине было арестовано 1226 человек, в Белоруссии 602 человека арестовали, 830 человек обыскали (по данным ГПУ Белоруссии в это число вошли «…преимущественно жители деревень и местечек, разложенные годами немецко-польской оккупации и театра военных действий, являющихся объектом особого внимания польской и латвийской разведок»), в Северо-Кавказском крае арестовали 1519 человек, обыскали 1500 человек и еще 2216 человек намечалось подвергнуть аресту. Руководители региональных органов ОГПУ приветствовали решение о проведение массовых операций. В отчетах местных органов ОГПУ в Центр постоянно мелькали эпитеты — «успешная», «интересны результаты», «наглядно показала правильность наших утверждений» и т. д[707].

    Один фрагмент из письма полпреда ОГПУ по Западному краю Р.А. Пилляра в адрес Менжинского: «1) операция подтвердила на 70–80 процентов имевшиеся агентурные сведения, и результаты проведения следствия заставили уже провести по ряду дел дополнительные аресты; 2) усилилась агентура; 3) операция произвела некоторую чистку от антисоветского элемента, нанесла удар антисоветской общественности, хотя с другой стороны замечено и углубление подполья; 4) операция вызвала определенный подъем среди рабочих, красноармейцев, лояльно настроенных служащих, а также в советских слоях деревни, так имеются случаи, когда крестьяне за 10–15 верст специально приходят в органы ОГПУ с заявлениями и требованиями изоляции антисоветского элемента»[708].

    В этом же письме Пилляр просил упростить сложную на его взгляд систему утверждения приговоров. Попенял он и на излишнюю «въедливость» представителей «Центральной тройки», членом которой был А.Х. Артузов: «Послал в ГПУ со специальным человеком протокол и дела. Утвердили все приговоры за исключением одного товарища, которого я послал, продержали 5 дней. Протокол проходил через аппаратную «тройку» (Артузов, Дерибас, Фельдман), которая заставила докладывать по существу… Можно было бы упразднить эту процедуру, мы вполне можем нести политическую ответственность за правильность той или иной меры наказания в отношении лиц, проходящих по нашим делам»[709]. Следует сказать, что с подобным мнением согласились бы многие из руководства центрального аппарата и региональных подразделений ОГПУ.

    Настаивал на масштабных репрессиях и полпред ОГПУ по СКК Евдокимов. Он просил у «тройки», по возможности приговоры в отношении казачества «в сторону смягчения не изменять». По его мнению, казачество в краю является реальной антисоветской силой, а потому «…на случай внешнего столкновения… совершенно целесообразно от них избавиться»[710].

    Проведение массовых операций затянулось до конца 1927 года. На острие этих чекистских мероприятий всегда находились сотрудники КРО ОГПУ и их руководитель А.Х. Артузов. Он участвовал в подготовке планов, устанавливал сроки проведения операций, их масштабность, участвовал в работе аппаратной «тройки», выносящей внесудебные приговоры. Нередко именно его решения были окончательными. 21 ноября 1927 года ГПУ Украины начало проводить массовую операцию «по петлюровцам». Поначалу украинские чекисты предложили отложить на 3–4 месяца проведение акции, чтобы «…оперативные разработки были более корректированы». Артузов же счел подобные доводы малоубедительными, заявив руководству ГПУ УССР: «Лучше не откладывать операцию… а провести сейчас и исправить ее для массовой вербовки». В помощь украинским чекистам он распорядился послать своего заместителя Я.К. Ольского[711].

    Однако следует признать, несмотря на победные реляции ОГПУ так и не удалось выявить сколько-нибудь существенные контрреволюционные и шпионские организации, а также агентуру иностранных разведок.

    Сталин же давал распоряжение руководству ОГПУ ликвидировать агентов английской разведки в стране. Вот что он писал 23 июня 1927 года в шифрограмме председателю ОГПУ: «Агенты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется, и явки у них все же остаются… повальные аресты следует использовать для разрушения английских шпионских связей»[712]. Еще ранее (1 июня 1927 года) с аналогичным предложением выступил председатель СНК СССР А.И. Рыков. На Пленуме Московского совета он огласил письмо английского консула Престона в британскую коммерческую миссию в Москве: «Дорогой Джерамм! Я думаю, что наши шифры получены по приказу Питерса, в связи с письмом от 7 апреля. Я постараюсь найти то, что нужно относительно Вашего Дайагеза. Получение нужной нам информации не является легким делом для меня, ибо мои русские птенцы, которых я посылаю на такого рода поручения, подвергаются серьезной опасности, что ГПУ их повесит или четвертует». По мнению руководства страны, это письмо было не чем иным, как прямым доказательством шпионской деятельности англичан.

    К концу 1927 года сотрудникам КРО ОГПУ все же удалось обнаружить «русских птенцов» английской разведки. В октябре 1927 года центральные газеты СССР опубликовали сообщение ОГПУ «О деле английских шпионов», где утверждалось, что КРО ОГПУ раскрыло шпионскую деятельность бывшего коммерческого апаше, а затем секретаря британской миссии в Москве Э.В. Чарнока.

    Английский дипломат организовал сбор сведений об общем состоянии РККА, дислокации воинских частей, организации мобилизационной готовности военной техники, а также данных об экономическом положении в СССР. Главными поставщиками информации выступали сыновья известного московского миллионера Кирилл и Владимир Прове. Один из братьев (Кирилл) служил делопроизводителем в батальоне охраны РВС, другой — сотрудником Аэродинамического института. Им помогали в «шпионстве» юрисконсульт Управления делами РВС В. Корепанов, старший писарь батальона охраны РВС Н. Нанов и инструктор спецшколы Управления военно-воздушных сообщений НКО Н. Подрезков[713].

    По оперативным материалам КРО ОГПУ среди агентов Чарнока оказались и расстрелянные в июне 1927 года — бывший иностранный информатор финансово-экономического бюро Госбанка СССР В.А. Евреинов, заведующий складом «Конкордия» А.Е. Скальский, служащий «Москвинпрома» Н.А. Карпенко (хотя ранее их числили за английским консулом в Ленинграде Престоном). Лишь в сентябре 1992 года Главная военная прокуратура РФ прекратила уголовное дело в отношении Евреинова. Позднее (в декабре 1992 года) были реабилитированы Скальский и Карпенко[714].

    В результате массовых операций 1927 года органы ГБ смогли решить две задачи: а) значительно почистили «людскую базу контрреволюционных организаций и иностранных разведок»; б) ускоренным порядком провели массовую вербовку новой агентуры (главным образом из числа «арестованных бывших царских и белых офицеров, вузовской молодежи, технических служащих, журналистов и т. д.»). Уже 5 июля 1927 года первые результаты подвел заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода. Он писал начальникам ведущих отделов ОГПУ (А.Х. Артузову, Т.Д. Дерибасу, Н.Н. Алексееву, и Я.К. Ольскому): «Произведенная операция совершенно ясно показала, что мы ударили по 50 процентам по старому контрреволюционному активу. Это доказывает, что учет нового актива, новой «советской» контрреволюции, мы не знаем, мы не учли его в процессе нашей работы. Совершенно ясно, что какую-либо серьезную организацию искать надо именно в этих группах. Может быть (и даже, наверное), что руководство (идеологическое) исходит от стариков, но… актив, конечно, молодой…»[715].

    Далее Ягода продолжил: «Террор целиком исходит от молодежи… Там же у нас слабо. То же самое мы наблюдаем и по линии КРО, в части шпионажа осведомлены мы сильно (и то не везде). В части контрреволюции идем по старым связям, варимся в старых осведомителях, кои выдохлись и расконспирировались. Помните, что опасность не в этих старых, испытавших сидку и внутреннюю тюрьму людей, опасность от молодого актива, его и надо искать, среди него и надо заводить целую сеть осведомителей. Посадите на это дело лучших крокистов… В КРО надо самих сильных товарищей посадить на террор и монархистов, изучить все их материалы по зарубежной эмиграции…». Концовка письма заместителя председателя ОГПУ оказалась следующей: «Этой операцией надо воспользоваться для вербовки, вербовать пачками. Лучше завербовать, чем посадить в лагерь, если даже заслужили этого»[716].

    Провальный финал операции «Трест», изъяны в работе КРО ОГПУ (вспомним письмо Ягоды, в котором он писал о работе контрразведки: «Мы ударили по 50 процентам (а не по 100. — Прим. авт.)», «…мы не знаем…мы не учли», «…террор… там у нас слабо…тоже самое…. и в части контрреволюции») отразились на карьере Артузова. 22 ноября 1927 года он был отстранен от обязанностей Начальника КРО ОГПУ, оставшись, правда, на посту второго помощника начальника СОУ ОГПУ (хотя первый помощник начальника СОУ Т.Д. Дерибас продолжал руководить работой Секретного отдела, успешно совмещая чисто канцелярско-информационную работу с оперативной). Кое-кто из руководства ОГПУ предлагал Менжинскому услать бывшего начальника КРО на работу, на периферию, но тот, учитывая хорошие личные отношения, сжалился над провинившимся «отцом» советской контрразведки.

    Не последнюю роль в отставке Артузова сыграл и приключившийся в марте 1927 года в КРО ОГПУ скандал. Коллегия ОГПУ «поставила Артузову и его помощнику Стырне на вид за допущенный побег важного политического преступника, наблюдения за которым было возложено на КРО». Взыскание получили также и начальник 2-го отделения КРО С.И. Белобров, начальник Оперода ОГПУ К.В. Паукер, как совершавшие при производстве этой операции ряд ошибок. Комиссар Оперода Брусникин, «непосредственно ведший наблюдение за бежавшим преступником», был арестован и предан суду Коллегии ОГПУ. Обо всех этих мерах воздействия заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода[717].

    Кем же был этот «бежавший преступник»? Им оказался бывший посол Эстонии в Москве Адо Бирк. Основными же участниками масштабной «интриги» против эстонского дипломата стали сотрудники КРО ОГПУ (Артузов, Стырне, Кияковский и другие), представители НКИД (заведующий отделом Прибалтийских стран и Польши Логановский).

    Однако вернемся в июль 1926 года. 13 июля на страницах всех центральных советских газет появилось сенсационное заявление посланника Эстонии в Москве Бирка. Собственно это заявление состояло из двух частей: письма в редакцию «Известий» и заявления Бирка в МИД Эстонии о собственной отставке.

    13 июля 1926 года, на первой полосе «Известий» было напечатано «политическое выступление» бывшего посланника Эстонии в СССР А. Бирка. Материал состоял из двух публикаций — собственно письма в редакцию и копии письма дипломата в МИД об отставке.

    Из документов следовало, что 18 июня 1926 года Бирк подал заявление об отставке и через два дня, сдав все дела, покинул эстонскую миссию. Добровольную отставку он объяснил своим несогласием с новым внешнеполитическим курсом эстонского правительства: поддержка линии на срыв подписания гарантийного договора с СССР, подготовка страны ко вступлению в «Балтийский союз», имевший ярко выраженную антисоветскую направленность. Дипломат же считал, что Эстония, идя таким путем, встает «на путь совершенно чуждых ей интересов». Эстонцам, по его мнению, нет необходимости ввязываться в политические комбинации других государств, а необходимо озаботиться «благополучием своего народа, живя в мире со всеми»[718].

    Эта отставка и отказ вернуться на родину вызвала волну разных слухов и домыслов. Так, шли упорные слухи, что вместе с Бирком остались еще три сотрудника посольства (в том числе и его личный секретарь), высказывались опасения о передаче архива эстонской миссии в руки ОГПУ[719]. Позднее министр иностранных дел Эстонии Акель признал факт «бегства» сотрудницы посольства Юлии Керр. При этом утверждалось, что «беглянка» была долгое время «связана с НК» и передавала через Бирка «самые секретные и ценные дипломатические сведения»[720].

    В августе 1926 года была собрана пресс-конференцию с участием самого «отказника». В своем выступлении он подробно коснулся июньских событий 1926 года. После отставки Бирк планировал выехать на отдых во Францию, а потому, прибыв на Украину, остановился у родственников жены и стал дожидаться ближайшего парохода в Марсель. Неожиданно к нему поступила информация об организации покушения на его персону, а инициатором якобы выступило руководство эстонского Генштаба. Опасаясь за свою жизнь, Бирк решил на время укрыться в Финляндии. Однако уже в пути (из какой-то местной газеты) он узнал, что в одном из интервью финский министр иностранных дел сообщил сведения, «порочащие честь и достоинство» Бирка, тем самым дав понять, что путь в Финляндию ему отныне закрыт. Именно это и подвигло эстонского дипломата остаться в СССР и выступить с рядом публикаций, где излагались его взгляды. На вопрос американского корреспондента, собирается ли он вернуться на родину, Бирк ответил утвердительно, заметив, однако, что он честный человек, а потому имеет полное право «по личному усмотрению выбирать себе место жительства»[721]. Эта публикация о Бирке была последней, более советские газеты ничего не сообщали о бывшем после Эстонии и не писали.

    В марте 1927 года вся западная пресса сообщила о неожиданном возвращении «беглеца» в Эстонию. Бирк был немедленно взят под стражу. Ему предъявили обвинение «в передаче Советскому правительству секретных сведений, публикации в газетах СССР статей, враждебных Эстонии, и в неисполнении распоряжений главы государства и министра иностранных дел». Лишь в ходе судебного процесса выяснилось, что Бирк не изменник и не предатель родины, а всего лишь жертва провокации со стороны советской контрразведки.

    Эстонское посольство в Москве, располагавшееся в Малом Кисловском переулке, было постоянным объектом интересов КРО ОГПУ. Нет большой надобности говорить, что контрразведка имела прекрасные оперативные возможности среди эстонских дипломатов. Ее «глазами и ушами» стал пресс-атташе посольства Роман Бирк (агентурный псевдоним «Груша»), Ко всему прочему, он приходился племянником чрезвычайному министру Эстонии в СССР Адо Бирку. Вербовку «Груши» в апреле 1922 года провел B.C. Кияковский[722].

    Благодаря «Груше» и другим агентам чекисты располагали данными обо всех сторонах жизни эстонских дипломатов, в том числе самого Бирка. А в жизни посла имелось немало интересного для советской контрразведки. Бирк, хотя и был женат, однако не чурался милого женского общества. Среди его «мимолетных увлечений» были и балерины из Большого театра. В московском дипломатическом мире долго шептались о поездке посла Эстонии с дамой «из ОГПУ» на кавказские курорты. Подобные «увлечения» нуждались в значительных денежных средствах, которых у Бирка не было. Вероятно, для пополнения бюджета он занялся одним из прибыльных занятий, имевшим широкое хождение в кругу иностранных дипломатов, — контрабандой. Какой была его «специализация» — сказать трудно.

    По одним данным он дипбагажом получал из Эстонии ходовой ширпотреб, сбывавшийся затем через различных «жучков» — спекулянтов на московских рынках, и в нэпманских магазинах. В других источниках указывалось, что эстонский посланник сумел наладить канал отправки за рубеж купленных в Советской России драгоценностей (в частности, бриллиантов).

    Несомненно, в КРО ОГПУ были хорошо осведомлены о «прегрешениях» Бирка, однако закрывали на это глаза. Для этого имелось немало причин. Эстонское посольство стало одним из форпостов «антисоветской» работы «Треста», и чуть ли не основным перевалочным пунктом дезинформации, а громкий скандал вокруг фигуры Бирка мог привести к возможному провалу устойчиво действующей чекистской «конструкции». И руководство КРО ОГПУ, и руководство НКИД вполне устраивало то, что во главе посольства стоит довольно мягкий руководитель, стремящийся по возможности избегать конфликтов со своими советскими коллегами, ко всему прочему, поступавшийся незначительными интересами своей страны. Несмотря на эти отнюдь не лестные характеристики, по мнению многих из дипломатического корпуса в Москве, Бирк был «особо дальновидным и осторожным дипломатом»[723].

    В конце 1925 года перед А. Бирком открылись прекрасные карьерные возможности, ему был предложен пост министра иностранных дел. Вскоре решением Государственного собрания Эстонии он был назначен министром иностранных дел, также сохранив за собой и должность посла Эстонии в Москве[724].

    Но он недолго пробыл в министерском кресле, в декабре 1925 года Бирк был вынужден покинуть Ревель и вновь вернуться в Москву[725]. Причиной отставки, по мнению эстонской прессы, стали излишне «просоветские взгляды» нового министра, не устроившие многих в правительстве. А через полгода развернулась «биркиада», именно под таким названием вошел в историю «побег» Бирка в СССР.

    Мы предлагаем читателю две версии развития этих событий. Первая версия — это попытка (вероятно, неудачная) «заагентурить» видного эстонского политического деятеля и крупного дипломата[726]. В КРО ОГПУ полагали, что смогут провести эту комбинацию изящно и быстро, тем более что компромата на эстонского посла хватало. Однако Бирк оказался «крепким орешком», не поддался на угрозы и давление, и события стали развиваться не по сценарию, разработанному в КРО ОГПУ.

    Вторая версия — складывается впечатление, что главным в истории с Бирком было стремление советской контрразведки этим «побегом» в очередной раз продлить и без того затянувшуюся «жизнь» «Тресту». Руководство РОВС все чаще и чаще, уже с твердой настойчивостью, перемешанной с явными нотками раздражительности, требовало немедленно перейти к активным действиям в СССР, а не ограничиваться уже поднадоевшим лозунгом о накоплении сил и ведении антисоветской пропаганды. Агентуре КРО ОГПУ становилось все труднее и труднее находить новые объяснения явной бездеятельности «Треста».

    Замаячила возможность неконтролируемой развязки событий, когда «Трест», как назревший фурункул, мог неожиданно лопнуть. И последствия этого были совершенно предсказуемы. Оперативная комбинация с эстонским послом, вероятно, могла стать некой дозой стимулятора для продолжения жизненности чекистского «сериала» под названием «Трест».

    «Уход» Бирка к большевикам, учитывая при этом хорошую (или якобы хорошую) информированность эстонского посла о связях своих «подчиненных» из военной разведки с некой крупной антисоветской организацией в СССР, вел к возможной угрозе провала и как следствие немедленной консервации всей деятельности «Треста». Теперь руководство «Треста» располагало зримыми и вескими объяснениями собственной бездеятельности. Потому и столь интересной выглядит реакция Якушева на «бегство» Бирка: «Он [Бирк]…денно и нощно торчал в НКИД и там о чем-то секретно совещался…естественно, мы страшно тревожимся, не предал ли он нас. Пока мы знаем только то, что он исчез, что получил визы турецкую и французскую, но предал ли нас, не знаем, и куда направился, тоже не знаем…»[727].

    Кто же выступил в роли зачинателя «биркиады», и кто являлся участником этой чекистской затеи? Попытаемся на основе тех немногочисленных материалов, имеющихся в распоряжении авторов, набросать некий абрис развития событий.

    Инициатором и организатором вербовки стал уже известный читателю начальник 2-го отделения КРО ОГПУ B.C. Кияковский-Стецкевич. Этот контрразведчик был человеком очень решительным и активным, с большой изобретательностью, смелостью, фантазией и всегда большой долей авантюризма.

    Кияковский прибегнул к помощи двух своих коллег — секретного агента КРО Опперпута (Стауница), и бывшего сотрудника ВЧК-ОГПУ Логановского, работавшего к тому времени в аппарате НКИД СССР. Последний, как заведующий отделом Прибалтийских стран и Польши (этот пост он занял в ноябре 1925 года) сумел установить неплохие служебные отношения с эстонским посланником, со временем плавно перешедшие в дружеские посиделки за «рюмкой чая».

    Главной задачей Логановского было внушить своему эстонскому коллеге мысль, что в Эстонии не слишком довольны его работой в Москве. Сделать это было нетрудно, так как у Бирка действительно имелось немало недругов и противников. К тому же был обозначен и один из главных виновников создавшегося положения — военный атташе Эстонии в Москве полковник Курске. Якобы именно он «бомбардирует» Ревель доносами о «большевистских взглядах» Бирка. Убедить в этом посла оказалось несложно, личные отношения между послом и военным апаше были хуже некуда. В результате Бирк окончательно уверовал, что именно Курске его главный враг в посольстве.

    С успехом «играл» свою роль и Опперпут. Он постоянно снабжал Курске, с которым был связан по «трестовской» линии, крайне негативной информацией о Бирке[728]. Тут было все: и неясные связи посла с Логановским (многие знали, что этот чиновник НКИД ранее служил в ОГПУ), и информация о наличии у чекистов своего человека в эстонском посольстве (с возможным указанием на Бирка), и вероятное «шпионство» посла в пользу других стран (упоминались Турция и Франция), и его «доносы» на Курске в Ревель. Военный атташе, естественно, «клюнул» на этот негатив и методично переправлял эти «материалы» своему начальству, в Генштаб. Чтобы еще больше обострить отношения между дипломатами и фактически подтолкнуть Бирка к совершению нужных чекистам действий, им обоим по линии агентуры КРО были подставлены секретные документы советского военного ведомства (по некоторым данным это был устаревший мобилизационный план Красной Армии). Исключение состояло в одном: Курске получил полный пакет бумаг, а Бирк — неполный, отсутствовали приложенные к документам фотографии. И тот и другой по своим каналам переправили материалы в Ревель.

    Вскоре Бирк попытался удалить военного атташе из Москвы. Свои требования он аргументировал просто: якобы Курске бездельничает, а он, посол, вынужден доставать информацию, которую обязан представлять военный атташе. В качестве успешной работы «по добыванию советских секретов» он указал на документы, подставленные ему агентурой КРО ОГПУ.

    Однако Бирк не учел того факта, что аналогичный пакет документов (но более полный) доставил и Курске. И в Ревеле были удивлены, отчего столь серьезные документы посол представил в урезанном виде. И это очень хорошо укладывалось в версию ранее представленную Опперпутом. Дескать, Бирк установил тесные контакты с турецким посольством, и якобы туда и был направлен полный пакет материалов[729].

    Неким катализатором стали жесткие действия НКИД, который методично отказывал в разрешениях на въезд в страну, либо добивался выдворения ряда эстонских дипломатов. В прессе чаще всего фигурирует имя секретаря эстонского посольства А. Шмидта. Бывший царский офицер, в 1918–1919 гг. служивший в экспедиционном корпусе англичан под Архангельском, к тому же ярый сторонник подписания «Балтийского Союза», он считался одним из самых успешных эстонских дипломатов. Ранее Шмидт работал в Ковно и Париже, и его появление в Москве напрямую стали связывать с возможной отставкой Бирка. Советские власти не устраивало, чтобы такой дипломат («настоящий классовый враг») возглавлял эстонское посольство в Москве. Просьба НКИД звучала настоятельно, по некоторым данным советские власти даже отказались принимать бумаги у этого дипломата[730]. Аналогичные действия были проведены и против других сотрудников эстонского посольства. Как следствие, к лету 1926 года диппредставительство Эстонии, по словам Бирка, фактически пребывало «в состоянии ликвидации».

    В начале лета 1926 года Бирка вызвали для консультаций в Ревель. Посол начал готовится к отъезду. Насколько можно судить, он действительно был готов выехать в Эстонию. Так, за несколько дней до своего отъезда он заходил с прощальным визитом к латвийскому послу К. Озолсу, при разговоре обмолвился, что готов уже ехать и держит его лишь неприбытие доверенного лица, которому можно передать дела посольства[731].

    Однако (через Логановского и других) Бирку сумели внушить, что его отъезд в Ревель опасен, там его ждет расправа, а во главе «заговора» стоят представители военных кругов, у которых имелись свои причины не любить посла. Явным представителем этих реакционно-настроенных военных является Курске, который якобы даже замышлял его убийство. Бирк запаниковал, и, будучи человеком нервным и впечатлительным, дал обратный ход, отказавшись выезжать в Эстонию. Именно этого и добивались в КРО ОГПУ.

    Подпил масла в огонь и Логановский, сообщивший, что если Бирк не покинет Москву, то Советы будут вынуждены арестовать и депортировать его, выполнив тем самым законное требование эстонского правительства. Именно он и предложил «своему лучшему другу», попавшему в тяжелое положение, следующий план действий: громогласно заявить, что он принял окончательное решение отправиться на родину и начать паковать чемоданы, а на самом деле тайно получить турецкую визу и уехать в Стамбул. Именно в турецкой столице, по мнению Логановского, Бирк и сможет переждать бурю, чтобы затем в спокойной ситуации доказать свою полную невиновность. Бирк соглашается с подобным предоожением.

    Со своей стороны Опперпут продолжает настраивать военного атташе против Бирка. Он сообщает, что по «трестовским» каналам получена информация о получении Бирком сразу двух виз — турецкой и французской. Возможно, Бирк готовится к бегству и необходимо предпринимать какие-то меры. Предлагалось либо арестовать, либо убить посланника, но Курске не решился на столь ответственные действия. Вот что писал Якушев в одном из своих писем за кордон уже после «побега» Бирка: «Мы неделю назад предупреждали эстонского военного атташе… и в результате наши опасения и подозрения оправдались, и нам грозит большая опасность»[732].

    В день предлагаемого «бегства» в Стамбул эстонский посол был вызван на Кузнецкий Мост, в одно из зданий НКИД. Его встретил Логановский, который незамедлительно выдвинул Бирку ультиматум. Оказывается, Советское правительство узнало обо всех неблаговидных поступках эстонского посланника (шпионаж, финансовые махинации и контрабанда) и поражено подобным вероломством. Его считали чуть ли не другом Страны Советов, и оскорбленное советское правительство готово сообщить в прессу о «прегрешениях» дипломата, арестовать и выслать его в Эстонию. Там же Бирка ждет суровое наказание, так как у эстонского правительства уже будут доказательства его шпионства в пользу Турции. Чего стоят только тайное получение турецкой визы и подготовка к отъезду в Стамбул.

    Здесь имеется два варианта развития событий. Одни утверждают, что Бирку было предложено установить негласное сотрудничество с советским правительством, но авторам очерка видится все же, что эстонскому посланнику предложили остаться в СССР, объявив о несогласии с «антисоветской» политикой своего государства. По сути, у Бирка не оставалось выбора. Надежда, что в Эстонии к нему отнесутся трепетно, отсутствовала, да и Советы не собирались выпускать его из страны.

    Ему дали время для размышления, и Логановский вышел из кабинета, оставив дипломата одного. И тут Бирк совершает непредсказуемый поступок: он сумел незаметно выйти не только из кабинета, но и из здания на Кузнецком Мосту и исчезнуть в неизвестном направлении[733].

    Узнав о побеге, сотрудники ОГПУ начали поиски беглеца. Вскоре Бирк был опознан и задержан на советско-финском переходе Белый Остров. В его поисках и аресте принял личное участие Кияковский. При задержании он выступил в роли сотрудника НКИД СССР Петровского[734]. При аресте иностранного дипломата чекисты изрядно намяли ему бока, а затем отправили на одну из подмосковных загородных дач КРО ОГПУ.

    Далее произошли события, о которым мы уже рассказывали, последовало несколько пропагандистских выступлений о том, как «хорошо в стране советской жить». Кстати, интересный факт: в составлении текста этих речей активное участие принимал «лучший друг» Бирка Мечислав Логановский.

    Можно сказать, что в КРО ОГПУ праздновали успех. Им удалось не только продлить на некоторое время «жизнедеятельность» «Треста», но и организовать широкомасштабную информационную войну против готовых вступить в антисоветский союз Польши и Эстонии.

    В сентябре 1926 года Бирка отвезли в один из закрытых домов отдыха ОГПУ близ Воронежа. Затем дипломат под охраной переехал на Кавказ, где в одном из закрытых санаториев занимался «восстановлением своего пошатнувшегося здоровья». Здесь во время одной из горных прогулок ему удалось встретиться со своим приятелем, сотрудником финского посольства, которому он и рассказал обо всех перипетиях лета 1926 года. И это было только начало. В марте 1927 года Бирк совершает свой очередной побег. Во время одной из прогулок по Москве, близ Воробьевых гор, у одного из его охранников начался приступ астмы. Напарник бросился помогать своему коллеге. Эстонский дипломат, поняв, что судьба дает ему очередной шанс, бросился бежать. Поймав извозчика, он быстро покинул место происшествия. Не имевший документов и опасавшийся за свою жизнь Бирк укрылся в норвежском посольстве[735]. В мае 1927 года он выехал в Эстонию.

    Это «бегство в прошлое» обернулось для контрразведчиков серьезным нагоняем, в числе пострадавших оказались Артузов, Стырне, Белобров (временно заменивший Кияковского на посту начальника 2-го отделения КРО). Одновременно назревал и международный скандал, подобные провокационные действия против представителя зарубежного государства могли привести к нежелательных последствиям в международных отношениях. В Наркоминделе царило паническое настроение, как всегда, там во всем винили «авантюристов» с Лубянки.

    А тем временем ситуация в эстонской столице разворачивалась отнюдь не в сторону пострадавшей стороны. Бирк был взят под стражу, ему были предъявлены следующие обвинения: а) будучи представителем в Москве «…без веских причин и умышленно не исполняя распоряжений министра иностранных дел и главы государства, не вернулся в Ревель»; б) намеренно действуя в пользу иностранного государства, разглашал без разрешения эстонского правительства в советском органе [печати] «Известия» тайны эстонского государства»[736].

    Бирк не призвал себя виновным, и утверждал, что стал жертвой провокации советских спецслужб. Доказать свою правоту ему было трудно, если бы не его адвокат. В мае 1927 года адвокат Бирка Ф.Д. Рыук выехал в Гельсингфорс, где выслушал и запротоколировал показания бывшего секретного сотрудника Оперпутта-Стауница о «противоправной деятельности ГПУ» в отношении Бирка и эстонской миссии в Москве. Именно эти показания стали чуть ли не основными для решения суда. Мало того, они совпали не только с рассказом самого Бирка, но и с целым рядом показаний других свидетелей[737]. В ноябре 1927 года Верховный суд Эстонской республики вынес оправдательный приговор А. Бирку. Он был оправдан по обвинению государственной измене, но был отстранен от государственной службы «за невыполнение приказа правительства»[738].

    Декабрьское 1927 года награждение чекистов лишний раз подчеркнуло место Артузова в иерархии органов госбезопасности. В стране пышно отмечали десятилетие органов ВЧК — ОГПУ. 18 декабря 1927 года все центральные газеты страны опубликовали постановление Президиума ЦИК СССР о награждении большой группы чекистов высшей наградой страны. Орденом Красного Знамени были удостоены практически все начальники оперативных отделов ОГПУ: Г.Г. Ягода (Особый отдел), М.А. Трилиссер (ИНО), Т.Д. Дерибас (Секретный отдел), З.Б. Кацнельсон (ГУПО и войск ОГПУ), Г.И. Благонравов (ТО), Я.Х. Петере (Восточный отдел), К.В. Паукер (Оперативный отдел)[739]. Другие руководители крупных подразделений ОГПУ оказались в числе награжденных знаками «Почетного чекиста». И лишь деятельность Артузова на посту начальника КРО в течение последних пяти лет была скромно отмечена Почетной грамотой и почетным оружием «Маузер» от Коллегии ОГПУ.

    В дальнейшем Артур Христианович также оказался обойден правительственными наградами. Лишь в 1932 году его повторно наградили знаком «Почетного чекиста», хотя советская власть вообще-то не скупилась на награды чекистам. Тот же Евдокимов был награжден четырьмя орденами Красного Знамени, Слуцкий — двумя орденами Красного Знамени, Паукер — двумя орденами Красного Знамени и орденом Красной Звезды, Агранов — двумя орденами Красного Знамени. Пожалуй, лишь начальник КРО и ИНО ОГПУ-НКВД был обойден милостью властей предержащих.

    С ноября 1927 года Артузов стал больше заниматься аналитической и по большому счету канцелярской работой (обработка информации, составление аналитических справок и т. д.). Отстраненный от активной оперативной деятельности Артур Христианович откровенно скучал. Будучи человеком деятельным, склонным зачастую к излишне авантюрным планам и идеям, он не мог примириться с положением, в котором оказался.

    Просьбы вернуть его на работу в оперативное подразделение ОГПУ оставались без ответа. Артузову лишь предложили возглавить работу комиссии по организации годичных курсов по переподготовке личного состава ОГПУ, преобразованных позднее в Центральную школу ОГПУ — НКВД. В дальнейшем он стал читать там цикл лекций по истории органов ВЧК-ОГПУ. Его коллегами оказались Я.С. Агранов и А.И. Кауль (они также вели курс истории органов госбезопасности). К этой работе были привлечены многие ответственные сотрудники ОГПУ. Так, лекции по методике чекистской работы читали В.А. Стырне, Н.Г. Николаев-Журид, А.А. Андрева-Горбунова, и В.М. Горожанин, лекции по восточной работе — Т.М.Дьяков. Курсы по специальным предметам были распределены следующим образом: ИНФО — М.А. Герасимова, СО — А.А. Андреева-Горбунова, ЭКУ — А.Л. Молочников и М.И. Гай, ОО — В.А. Стырне и Л.М. Залин, Оперод — К.В. Паукер[740].

    Артузову, как помощнику начальника СОУ ОГПУ, также вменялось в обязанность поддерживать контакты с Политическим Красным Крестом (ПКК), которым руководила бывшая жена Максима Горького Е.П. Пешкова. В задачи этой организации входило оказание всех видов помощи политическим заключенным в СССР. После смерти Дзержинского ПКК уже с большим трудом выполнял свои функции, в чекистском ведомстве перестали считаться с его представителями. Даже обычные справки об аресте и условиях содержания в тюрьме и заключении выдавали редко и крайне неохотно[741]. Не изменило ситуацию и появление нового представителя от ОГПУ в лице Артура Христиановича. Окончательно ПКК прекратил свое существование в 1937 году. К тому времени уже самому Артузову была необходима помощь как политическому заключенному.

    Помимо работы в аппарате СОУ, преподавания в ЦШ ОГПУ, наш герой сделался добровольным прорабом строящегося для сотрудников жилого дома в Фуркасовском переулке. В дальнейшем жителями этого дома стали не рядовые работники, а элита ОГПУ — Т.Д. Дерибас, Я.К. Ольский, П.П. Буланов, Я.С. Агранов и другие. Имея больше свободного времени, Артузов занялся изучением английского языка, начал шефствовать над одним из колхозов Подмосковья, следил за новостями в металлургии (вспоминая свою молодость) и мечтал написать полную историю органов ВЧК — ОГПУ (не ведая того, что через восемь лет займется этим, будучи снятым с высоких постов).

    Еще одной отдушиной для Артузова стало увлечение искусством, музыкой и театром. Недаром в чекистском кругу его считали человеком богемы. Квартира бывшего начальника контрразведки всегда была открыта для людей искусства. Частыми гостями в ней были артисты Художественного театра Иван Москвин и Михаил Тарханов, певица Лидия Русланова, ее первый муж конферансье Михаил Гарькови, композитор Максим Бенедиктов, художник Петр Кончаловский, многие известные пианисты, композиторы, чтецы, скрипачи и художники[742].

    Пока Артузов работал на Лубянке, во Внутренней тюрьме ОГПУ решалась судьба одного из главных участников операции «Трест» А.А.Якушева. В конце 1927 года его вывели из сети секретных сотрудников КРО ОГПУ. До 1929 года Якушев продолжал трудиться в Обществе взаимного кредита, затем поступил на новое место службы — экономистом в «Волгокаспийлес», затем был переведен в другую лесозаготовительную организацию — «Верхневолголес», где работал уже специалистом по сплаву леса.

    14 декабря 1929 года Якушева арестовали сотрудники ОГПУ. Александру Александровичу было предъявлено обвинение в том, что он «…состоя секретным сотрудником ОГПУ, вошел в контрреволюционных целях в преступную связь с видными деятелями белой эмиграции». Интересно то, что арест и заключение под стражу были произведены без санкции прокурора и даже без ордера на арест. И подобный юридический «беспредел» продолжался в течение четырех лет. Лишь 31 марта 1934 года следствие наконец оформило ордер на арест Якушева[743].

    Все обвинения в свой адрес Александр Александрович категорически отвергал и требовал вызвать к следователю руководителей контрразведки (в первую очередь Артузова, Стырне и других), могущих подтвердить, что его контакты с лидерами белой эмиграции связаны с секретной работой на ОГПУ. Дело Якушева оказалось шито белыми нитками, там не было никаких доказательств, отсутствовали показания свидетелей и какие-либо документы, свидетельствующие о преступной связи арестованного.

    Однако никто из бывших руководителей не вступился за жизнь своего секретного сотрудника. Хотя Артузов и Стырне работали в это время в центральном аппарате ОГПУ. Вдалеке находился лишь Кияковский, к тому времени он занимал пост начальника СОУ ПП ОГПУ по Нижневолжскому краю. В 1932 году Кияковского направили на работу в Монголию, где он и погиб в стычке с повстанцами.

    5 апреля 1934 года Коллегия ОГПУ приговорила Якушева на десять лет лишения свободы. В конце мая 1934 года он прибыл на Соловки. Арест, четырехлетнее тюремное заключение, лагерная жизнь — все это отразилось на здоровье бывшего агента КРО ОГПУ. Постоянными стали жалобы на здоровье: частое удушье, постоянное сердцебиение, затрудненность речи и кратковременная потеря памяти. С декабря 1935 по август 1936 года он перенес два инсульта и оказался в лагерном лазарете[744].

    12 февраля 1937 года лагерный врач составил следующий документ: «12 февраля 1937 года, в 19 часов 10 минут умер находящийся на излечении в лазарете з.к. (заключенный. — М.Т.) Якушев Александр Александрович… смерть последовала от декомпрессионного миокардита». Личное дело зэка Якушева заканчивалось актом, гласящим, что «…тело умершего заключенного… захоронено на Кремлевском кладбище, на тело надета рубаха и кальсоны, на груди положена фамильная доска»[745]. Это произошло за три месяца до ареста Артузова.

    В том же лагере закончилась судьба еще одного участника «Треста» — племянника Врангеля, Петра Семеновича Арапова. О его роли в этой чекистской операции до сих пор спорят историки. Для одних он большевистский агент, для других — человек, которого «втемную» использовали в хитроумной игре.

    И действительно, Арапов долгое время являлся посредником между «Трестом» и представителями белой эмиграции, считался одним из самых пламенных поклонников МОЦР. В 1924 году Шмидт (конспиративный псевдоним Арапова) нелегально посетил СССР, где познакомился с руководством «Треста», воочию увидел «активную» работу организации, принял участие в совещании евразийской ячейки «Треста», которой руководил А.А. Ланговой. По некоторым данным, в СССР по линии «Треста» выезжал и один из руководителей «евразийцев» Петр Савицкий, где, по его словам, «…работал над созданием «евразийской программы»[746]. Как потом отмечал в своих записках Оперпутт: «Арапова околпачили, и живой свидетель существования Треста впоследствии свидетельствовал это сомневающимся зарубежникам»[747].

    Как явствует из материалов архивно-следственного дела на П.С. Арапова, хранящегося в ОРАФ УФСБ по Архангельской области, в Советский Союз он прибыл в конце лета 1930 года. Имея при себе документы на Семенова Павла Сергеевича, он поселился в московской гостинице «Старо-Варварская». Целью его приезда стали переговоры о возможном переезде в СССР. Но вероятно, в руководстве ОГПУ уже мало кого интересовал этот вопрос. Потому 3 сентября 1930 года Арапов был арестован[748]. В предъявленном обвинении цель его визита уже звучала совершенно иначе: прибыл в СССР с целью «…сколотить здесь контрреволюционную группу с задачами шпионажа и террора». Следствие тянулось более трех лет, 5 апреля 1934 года (как и Якушеву) Коллегия ОГПУ вынесла приговор —10 лет лишения свободы[749].

    Дальнейшая судьба Арапова сложилась трагически. Согласно справке, составленной начальником Соловецкой тюрьмы особого назначения ГУГБ НКВД Раевским, его обвинили в том, что он «…группировал вокруг себя заключенных, бывших аристократов царского времени (террориста Вяземского, фашиста Бестужева-Рюмина и др.)». Помимо этого Арапов систематически занимался контрреволюционной агитацией, утверждая, что менять своих контрреволюционных убеждений не намерен, а «по поводу расстрела троцкистско-зиновьевской банды высказывал соболезнования». Эта краткая справка стала обвинительным приговором. 14 февраля 1938 года особая тройка УНКВД по Ленинградской области вынесла приговор: Арапова Петра Семеновича — расстрелять. В тот же день приговор привели в исполнение[750].

    И если Якушев был посмертно реабилитирован в 1957 году, то посмертная реабилитация для Арапова наступила лишь в июле 1989 года (по другим данным, в сентябре 1992 года). Смерть Якушева в лагере и расстрел Арапова приходятся на 1937–1938 гг., но до этих событий было еще далеко — целых восемь лет.

    А тем временем бывшего руководителя КРО ОГПУ интересовали уже иные проблемы. В центральном аппарате ОГПУ шла тихая война чекистских группировок. Сам Артузов именовал те годы (1929–1931 гг.) как «томительный период политической борьбы в коллегии ОГПУ за руководство, борьбы, полной недостойных приемов, выдвижения и задвижения своих людей, захвата важных (ведущих) отделов…». Несмотря на столь мрачную характеристику того периода, то время представило нашему герою возможность выбраться из «второго эшелона» и вернуть себе командные высоты в руководстве ОГПУ.

    Заместитель председателя ОГПУ М.А.Трилиссер (известный своей ортодоксальной позицией в партийных вопросах), воспользовавшись начавшейся политической компанией против «правого уклона» (а необходимо отметить, что Ягода входил в состав МК ВКП(б), состоявшего в основном из сторонников Бухарина и Рыкова), попытался сместить Генриха Григорьевича с поста зама Менжинского. Действительно, Ягода, используя болезнь председателя ОГПУ, начал активно прибирать к рукам бразды правления органами госбезопасности, чем нажил себе врагов как в центральном аппарате, так и среди региональных чекистов.

    Г.Г. Ягода (находившейся к тому времени в отпуске на юге) был обвинен «в отступлениях от генеральной линии партии с правым уклоном». Трилиссер требовал немедленно развернуть в ОГПУ компанию критики и самокритики с целью очистить органы государственной безопасности от недостойных звания членов партии[751].

    В создавшейся ситуации Артузов повел себя как человек, который лихорадочно мечется, стараясь приобрести поддержку обеих противоборствующих сторон. Вначале он выступил с критикой Трилиссера, фактически заняв позицию Ягоды. В своем выступлении он заявил: «…Рассмотрение всех материалов оппортунистической практики в районе (т. е. в руках. — Прим. авт.) Центрального Комитета ВКП(б)».

    В ответном слове Трилиссер указал на то, что его доклад согласован в руководстве ЦК партии. Услышав подобное, Артузов тут же отказался от своего мнения. Как он впоследствии напишет в одном из своих писем «…я смазал свою позицию и пошел на замирение с Меером Абрамовичем (т. е. Трилиссером. — Прим. авт.)»[752].

    Сталин, часто смотревший на интриги в государственном аппарате сквозь пальцы и исповедующий правило «разделяй и властвуй», на этот раз решил уберечь ОГПУ от дрязг и споров. В октябре 1929 года Трилиссера убрали из ОГПУ, направив на работу в Наркомат рабоче-крестьянской инспекции. Но не встал вождь народов и на позиции Ягоды. Он ввел в руководство ОГПУ чекистов, взгляды которых на Генриха Григорьевича были идентичны взглядам Трилиссера. Работу СОУ ОГПУ (которым ранее руководил Ягода) возглавил Е.Г. Евдокимов, вторым заместителем председателя ОГПУ был назначен С.А. Мессинг. В качестве «сладкой пилюли» для Ягоды стало назначение его первым заместителем Менжинского.

    В дальнейшем события сентября — октября 1929 года Артузов стал именовать «трилиссеровской лихорадкой», якобы носившей левацкий и нечекистский характер, а методы, которые использовал Трилиссер, недостойными. Одним словом, «мы исправляем свою линию вместе с генеральной линией партии». Возможно, что в поощрение за столь гибкую политику Артузов и был назначен в январе 1930 года заместителем начальника ИНО ОГПУ СССР.

    Однако не только это стало главной причиной перевода Артузова в Иностранный отдел ОГПУ. К этому времени во внешней разведке был начат процесс «концентрации всех сил и средств». Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) (в составе Л.М. Кагановича, Г.Г. Ягоды и С.А. Мессинга), изучив положение дел в ИНО, пришла к заключению, что необходимо срочно укрепить это подразделение ОГПУ «ответственными партийцами». Комиссия четко определила и основные цели, стоящие в этот период перед внешней разведкой:

    а) «…освещение и проникновение в центры вредительской эмиграции, независимо от места их нахождения»; б) «…выявление террористических организаций во всех местах их концентрации»; в) «…проникновение в интервенционные планы и выяснение сроков выполнения этих планов, подготовляемых руководящими кругами Англии, Германии, Франции, Польши, Румынии и Японии»[753]. Для решения поставленных задач руководство страны значительно увеличило бюджет ИНО ОГПУ (до 300 тысяч рублей).

    Чистка 1929 года практически не повлияла на состояние дел в руководстве ОГПУ, где с новой силой развернулась война за власть. Против Ягоды выступили Е.Г. Евдокимов, С.А. Мессинг, Л.Н. Вельский (полпред ОГПУ по Московской области), И.А. Воронцов (начальник АОУ ОГПУ). Ключевой причиной нестабильности в руководстве ОГПУ можно считать тот факт, что председатель ОГПУ Менжинский, чекист опытный и профессиональный, как политик не пользовался достаточным авторитетом в высших партийных кругах. К тому же в руководстве ОГПУ оказалось немало чекистов, стремящихся занять фактически пустующее место председателя, полагавших, что их авторитет значительнее выше Менжинского.

    «Пустующее», потому что руководитель ОГПУ постоянно болел и выполнял свои обязанности лишь наполовину. В апреле 1929 года у него произошел обширнейший инфаркт, потребовалась срочная госпитализация. Лишь спустя пять месяцев Менжинский сумел приступить к работе на Лубянке. Но и тогда он не смог работать в полную силу. Врачебная комиссия потребовала от председателя ОГПУ: а) работать не более 4 дней в неделю и не более пяти часов в день; б) пятницу, субботу и воскресенье «…проводить в полном отдыхе от служебных занятий»[754]. Но и этот щадящий рабочий график оказался Вячеславу Рудольфовичу не по силам. Вскоре последовало новое заключение врачей: «Тов. Менжинскому совершенно прервать работу на срок от четырех до шести месяцев, придерживаться во время отдыха полного душевного покоя и провести зиму в теплом климате»[755].

    Отъезд председателя ОГПУ в теплые края еще больше обострил межгрупповую войну в центральном аппарате. Вероятный будущий председатель ОГПУ Генрих Ягода отбивался от наседающих на него противников. Наиболее активным в этой войне оказался начальник СОУ Е.Г. Евдокимов. Он, как и Трилиссер, считал, что имеет серьезные позиции в Политбюро и ЦК ВКП(б), и это давало ему весомый повод для наступления на позиции первого заместителя председателя ОГПУ.

    В создавшейся ситуации позицию Артузова нельзя назвать устойчивой. Он вновь стал метаться между группировками, надеясь получить при победе одной из них свой «кусок пирога». По словам А.И. Кауля (сторонника Евдокимова) они всегда относили Артура Христиановича к «ягодинцам», как и Г.Е. Прокофьева, Я.С. Агранова, Г.И. Благонровова, A.M. Шанина, К.В. Паукера, А.А. Слуцкого, И.В. Запорожца, М.С. Горба и других[756].

    В свою очередь и «ягодинцы» не видели Артузова в своем окружении. Он не столь яростно защищал сторону Ягоды и его сторонников, и всегда был готов на то, чтобы «…смазать свою позицию». И подобное поведение Артузова не устраивало Ягоду. Он, имевший слабые позиции в Иностранном отделе и, не слишком надеясь на твердую поддержку со стороны Артура Христиановича, ввел в отдел (в качестве помощника, ставшего впоследствии заместителем начальника ИНО) бывшего помощника начальника ЭКУ А.А. Слуцкого. На Экономическое управление ОГПУ Ягода мог положиться, считая это подразделение чуть ли не своей «личной гвардией». В дальнейшем в уже ягодинском НКВД многие руководящие посты займут именно выходцы из ЭКУ ОГПУ.

    Во многом метания Артузова были связаны с тем, что часть большевиков с подпольным стажем (а таких в ОГПУ было немало) считали его «примазавшейся молодежью карьерного типа». Так старые большевики именовали тех, кто примкнул к партии после Октябрьского переворота. Это беспокоило Артузова, он боялся совершить политическую ошибку больше, чем профессиональную. Первая могла поставить жирный крест на его служебной карьере. Оттого всякий раз, когда в руководстве ОГПУ возникала конфликтная ситуация, Артур Христианович метался между враждующими сторонами, попеременно соразмеряя их политический вес, чтобы в нужный момент примкнуть к победителям.

    В июле 1931 года по решению ЦК ВКП(б) свои посты покинули Мессинг, Евдокимов, Вельский, Воронцов и Ольский. Понес потери и Ягода, сняли его сторонника — начальника ЭКУ и по совместительству начальника ОО ОГПУ Г.Е. Прокофьева. Самого Ягоду понизили в должности, он стал вторым замом Менжинского. Его место занял «варяг» из ЦК ВКП(б) И.А. Акулов. Именно он и должен был сохранить ОГПУ в качестве «…обнаженного меча рабочего класса, метко и умело разящего врага, честно и умело выполняющего свой долг перед Советской властью».

    Впоследствии Артузов признавал, что в ситуации с Евдокимовым и другими «…меня не считают совсем не затронутым». Но тогда он сумел предстать в роли защитника партийных интересов в ОГПУ, открестившись от связей с группировками Евдокимова-Мессинга и Ягоды. В декабре 1931 года (к тому времени Артузов стал начальником ИНО и вошел в состав Коллегии ОГПУ) он оправдывался перед Менжинским: «Я считаю всякую критику (вроде евдокимовской) разоружением ГПУ в наиболее ответственный момент, когда большинство наших колхозов не имеют еще трех лет действительного стажа (и еще перспектива войны в ближайшем будущем)»[757].

    Возвращая Артузова в руководящую «обойму» ОГПУ, Сталин надеялся, что именно такие люди и обеспечат поддержку новому «варягу» из ЦК И.А. Акулову. И действительно, Артузов приветствовал назначение представителя ЦК партии, в то время как большинство руководителей ОГПУ встретило «партийного варяга» в штыки. Подобное поведение начальника ИНО в ОГПУ посчитали не чем иным, как подхалимством перед «чужим» первым зампредом. Это обострило отношения Артузова с рядом руководящих сотрудников ОГПУ. Его не стали вызывать на совещания, перестали замечать и даже начали третировать. Подобное положение дел подтолкнуло Артузова к мысли об отставке. Небольшая цитата из его письма Менжинскому (от 3 декабря 1931 года): «Очень прошу Вас, дорогой Вячеслав Рудольфович, отпустите меня на другую работу… я считаю совершенно для себя невозможным оставаться в Коллегии при наличии малейшего сомнения… в моей лояльности, или преданности»[758]. Но просьбы об отставке так и остались просьбами.

    С приходом Артузова в ИНО активизировалась работа по одному из самых давних противников ОГПУ — Российскому общевойсковому союзу. В оперативных документах за подписью начальника внешней разведки говорилось, что «…в связи с осложнившейся международной обстановкой в РОВСе усиливаются надежды на близость интервенции, скорейший конец Советской власти, отсюда мы констатируем оживление его контрреволюционной деятельности».

    Руководителя ИНО ОГПУ беспокоила нарастающая активность террористической деятельности РОВС. Внешняя разведка располагала оперативными данными, подтверждающие всплеск диверсионно-террористических проявлений. Летом 1931 года в ИНО ОГПУ поступила информация о заброске в СССР террористической группы, состоящей из бывших белых офицеров, членов РОВСа. Известны были и имена боевиков — А.А. Потехин и Д.Ф. Потте. Цель боевой группы РОВС — проникнуть в Москву с целью совершения терактов против руководства ВКП(б) и Советского правительства. В результате разработки данной информации чекисты установили, что сестра одного из террористов проживает в Калуге и работает преподавателем в одной из школ. Вскоре стало известно, что у этой женщины (сестры Потехина) останавливались двое неизвестных мужчин, пожив некоторое время они выехали в Москву. Представленное описание этих молодых людей соответствовало установочным данным, переданным зарубежной агентурой. Были начаты активные поиски группы боевиков, и вскоре удалось установить новое место «лежки» террористов — комната в одном из дачных поселков в пригороде Москвы. 23 сентября 1931 года Потехина и Потте арестовали прямо на перроне Ленинградского вокзала. При аресте они попытались оказать вооруженное сопротивление. Уже на допросах боевики показали, что их основной задачей являлась организация нелегальной базы для принятия прибывающих из-за кордона террористических групп РОВС[759].

    Об усилении террористической деятельности говорила и информация, шедшая из территориальных органов ОГПУ: в ПП ОГПУ по Московской области на железнодорожном перегоне Москва — Шаликово обнаружены уложенные в брусья моста пироксилиновые шашки; в ПП ОГПУ по Средней Азии на мосту 147 км Каршинской ветки Среднеазиатской железной дороги с поезда были сброшены взрывчатые вещества и произведен взрыв; в ПП ОГПУ ЛВО на станции Поповка Октябрьской железной дороги по вагону со взрывчаткой был произведен выстрел; в ПП ОГПУ по Средне-Волжскому краю на участке ОДТО ОГПУ станции Пенза неоднократно имели место попытки вызвать крушение поездов, а также производство взрывов на узле (вагонов с взрывчатыми веществами), поджог огнеопасных грузов[760].

    В результате чекисты активизировали оперативно-информационную работу против антисоветских эмигрантских организаций. Артузов требовал от подчиненных немедленно «…парализовать все активные действия боевиков путем тщательной разработки, сконцентрировать свое внимание на террористически настроенных элементах эмиграции, агентурно выявлять их намерения и связи, в том числе и на территории Союза».

    В 1931–1932 гг. в ряде европейских государств стали деятельно действовать нелегальные резидентуры ИНО ОГПУ, представлявшие в Москву информацию о подрывной деятельности белой эмиграции. В Белграде развернула свою работу группа агентов под руководством П.Л. Линицкого, имевшая источники информации в окружении начальника местного отделения РОВС, генерала И.Г. Барбовича; в Румынии — резидентура Мартовца (он же Г.А. Эммануэль)[761].

    В Бухаресте агенты ИНО ОГПУ сумели занять твердые позиции в РОВСе и представительстве английской разведки. Благодаря оперативным данным, полученным от «Мартовца», в СССР были установлены лица, ведущие подрывную работу по заданию английской и румынской разведок, белоэмигрантских центров. Руководство ИНО ОГПУ находило работу Г. Эммануэля очень перспективной: «Работает честно, аккуратен, вкладывает в дело все свое умение, находчивость. Несмотря на свое дворянское происхождение, политически вырос, очень интересуется жизнью страны».

    Успешно работала по «эмигрантской линии» резидентура ОГПУ в Париже (здесь в 1929 году привлекли к сотрудничеству бывшего министра торговли и промышленности во Временном правительстве С.Н. Третьякова, бывшего командира Корниловской ударной дивизии, генерал-майора Н.В. Скоблина и его жену, известную исполнительницу русских народных песен Н.В. Плевицкую), а также резидентуры в Берлине, Софии, Праге и Варшаве.

    В 1932 году в Центр поступила оперативная информация о том, что в Югославии готовятся к заброске в СССР две террористические группы. По планам первая группа боевиков должна выйти к границе в конце июля, а вторая — в конце сентября 1932 года. Боевики прошли курс спецподготовки под руководством В.М. Байдалакова, где изучали оружие, взрывное дело, методы разведки и контрразведки. В июле 1932 года обе группы должны прибыть на Всесокольский слет в Прагу и уже оттуда перебраться в Польшу (либо в Румынию) для заброски на советскую территорию.

    В первую группу вошли Василий Новиков, Игорь Дмитриев и Павел Григорьев. На последнего агенты белградской резидентуры передали установочные данные: «27–29 лет, крупного роста, блондин, ноги немножко кривые, нос большой — прямой, голос тенор, говорит медленно и тихо, бритый, на голове английский прибор, физически хорошо сложен, мускулист… худощав, чувствуется военная выправка». Вторую группу возглавил белый эмигрант из Софии Борис Александров, но установить полный состав этой группы агентам ОГПУ не удалось[762].

    Из ИНО ОГПУ информация была немедленно разослана во все Управления пограничной охраны и территориальные подразделения ОГПУ. Всего же за 1931–1934 гг. по информации, поступившей из внешней разведки, были вскрыты 11 явочных пунктов и задержано 17 террористов РОВС и НТСНП[763].

    Одной из успешных операций советской внешней разведки стало внедрение своего агента в ближайшее окружение начальника 3-го (балканского) отдела РОВС, бывшего командира Донского корпуса Ф.Ф. Абрамова.

    Покидая Россию, Абрамов оставил в Новочеркасске на попечение родственников 10-летнего сына Николая. Вскоре ребенка отдали на воспитание бабушке в Ржев, затем он оказался в детском доме. Окончив семилетку, Абрамов-младший поступил в Балаклавскую водолазную школу. 20-летним юношей он уже участвовал в поиске и подъеме затонувших судов, работал в Экспедиции подводных работ особого назначения (ЭПРОН) ОГПУ СССР. Здесь сотрудники госбезопасности и привлекли его к негласной работе по линии ОГПУ. Но вскоре произошло несчастье: при подъеме потопленного крейсера Николай Абрамов был серьезно контужен взрывной волной. От любимой работы пришлось отказаться и перейти в основном «на сотрудничество с органами госбезопасности».

    Разработку плана внедрения Абрамова-младшего в Софийский отдел РОВС Артузов поручил молодому сотруднику ИНО Д.Г. Федичкину. Имея за плечами 10-летний стаж службы в органах ОГПУ, Федичкин прошел хорошую чекистскую школу и успел поработать помощником начальника и начальником отделения КРО ПП ОГПУ по Дальнему Востоку, начальником КРО Амурского окротдела ОГПУ. Артузов, знавший об успешной служебной деятельности молодого контрразведчика, в 1931 году пригласил его на работу в аппарат ИНО ОГПУ.

    29-летний разведчик с успехом справился с делом, порученным руководителем внешней разведки. Изучив жизненный путь Николая Абрамова, Федичкин посчитал, что это надежный человек, способный «…вскрыть антисоветские планы, парализовать практическую подрывную деятельность белоэмигрантских кругов»[764]. Николай с большой охотой принял предложение поработать во внешней разведке.

    Для окончательного решения вопросов в Севастополь, где проживал Абрамов-младший, выехал сам Артузов. Саму идею о направлении Николая в Софию он считал удачной. Нравственные проблемы (сын против отца) не очень-то его беспокоили, главное, что сын согласился. Чекисты полагали — перед их агентом в Болгарии будут открыты широкие возможности, так как отец непременно привлечет сына к работе в РОВСе и посвятит его во все планы «борьбы за святое дело».

    В октябре 1931 года матрос советского торгового судна «Герцен» Николай Абрамов (оперативный псевдоним Ворон) сошел в Гамбурге с корабля, сел на поезд и прибыл в Берлин. Местные полицейские, проверив его документы, отправили в местное отделение РОВС. Там, списавшись с Абрамовым-старшим и получив от него деньги и болгарскую визу, Николай выехал в Софию.

    Появившись в Болгарии, он оказался под негласным контролем контрразведки РОВС. За нескольких лет наблюдения там пришли к заключению: «Наблюдение за ним не дало ничего подозрительного… Проявил антибольшевистские настроения и как знакомый с советской действительностью был привлечен к работе против большевиков»[765]. Так, оказавшись привлеченным к работе в РОВСе, Николай Абрамов стал снабжать советскую внешнюю разведку всевозможной информацией о деятельности белоэмигрантских организаций в Болгарии.

    Следует отметить один факт: первоначально к особо секретным делам Абрамов-младший доступа не имел, и отец с ним подобной информацией не делился. Николай лишь «…знал технику работы в известной ограниченной области». Ф.Ф. Абрамов долго колебался, но затем согласился привлечь сына к секретным делам РОВС. Генерал уступил из-за боязни упреков в том, что он оберегает сына от опасной работы, на которую идут другие.

    С этого времени «Ворон» начал передавать ценные оперативные материалы о деятельности боевой группы балканского отдела РОВС, возглавляемой капитаном Фоссом, в частности о подготовке теракта против посла СССР в Болгарии Ф.Ф. Раскольникова. Он также принял активное участие в компрометации активного антисоветчика-журналиста Ивана Солоневича. Николай привлек к агентурной работе свою жену Наталью, ее мать Александру Семеновну. Квартиру тещи «Ворон» использовал в качестве конспиративной явки, именно сюда прибывали связные из Центра[766].

    Советская внешняя разведка стремилась взять под оперативный контроль любые, даже самые малочисленные эмигрантские организации. В сфере ее интересов оказалась и антисоветская группа под руководством невозвращенца Г.З. Беседовского (бывший секретарь полпредства СССР во Франции). Для разработки этого «антисоветского центра» ИНО ОГПУ восстановил оперативную связь с бывшим агентом Разведупра в Румынии Б.Ф. Лаго. Сотрудники резидентуры ОГПУ в Берлине провели агентурную проверку бывшего разведчика. Не выявив в прошлом агента ничего подозрительного, его ориентировали на внедрение и разработку связей организации, возглавляемой Беседовским. Помимо Беседовского ОГПУ интересовала и антисоветская деятельность В.Л. Бурцева. Здесь от Лаго требовалось установить деловые отношения с Бурцевым и выяснить его возможные действия по подготовке терактов в СССР.

    Вскоре из Парижа, где обосновался Лаго, пошла информация о деятельности Беседовского и Бурцева. В группе «Борьба» (организация Беседовского) агент ИНО ОГПУ сумел занять должность начальника информационно-аналитического отдела. В своих сообщениях он осведомлял, что данная группа «…слабосильна, но привлекает внимание и желанна для иностранных разведок. Сам же Беседовский фактически работает вхолостую». В ИНО ОГПУ прекрасно знали о полном организационном бессилии этой группы, имевшей «…ничтожное политическое значение» и годившейся лишь «…на роль заштатных осведомителей французских спецслужб о деятельности эмигрантских организаций и советских служащих за рубежом»[767].

    Нелучшим было положение и B.Л. Бурцева. Одержимый идеей «сплочения всей белой эмиграции для уничтожения большевизма» он поначалу развил активнейшую пропагандистскую деятельность: стал выпускать газету «Общее дело», возобновил издание журнала «Былое», выпустил серию малотиражных брошюрок (одна из них называлась «Боритесь с ГПУ»). Но финансовые возможности Бурцева оказались ничтожными. Поначалу его газета была ежедневной, затем превратилась в еженедельную, затем перешла на журнал, позже на маленький журнальчик, выходивший от случая к случаю, когда заводились деньги.

    Бурцев был человеком, фактически «лишенным приводного ремня к реальной жизни», одержимый массой фантастических планов, в том числе и идеей организации террористических актов против Сталина, Молотова, Бухарина. Не имевший ни денег, ни сплоченной организации, ни какой-либо поддержки среди эмигрантских антисоветских групп, а уж тем более среди зарубежных спецслужб, Бурцев был не в состоянии осуществить и малой толики задуманного. Завороженный своей «фантастической миссией» Владимир Львович не собирался отказываться от задуманного. Как полагает один из современников Бурцева, тот «…в самом деле верил, а может, принуждал себя верить, чтобы хоть немного скрасить последние годы старости (Бурцеву было 69 лет, он не имел ни жены, ни детей. — Прим. авт.), придав им как бы смысл и значение»[768]. Невысоко оценивал «бурную» деятельность Бурцева и сам Лаго, не забывая отмечать при этом: «Надо считаться с тем, что при определенных обстоятельствах иностранные службы могут пойти на организацию диверсий и террористических актов, а потому надо поближе быть к технике (формам работы Бурцева. — Прим. авт.) этого дела, чтобы упредить возможные последствия такого рода операций»[769]. Руководство внешней разведки ОГПУ, осознавая явную бесперспективность оперативной работы по группам Беседовского и Бурцева, тем не менее, с маниакальной страстью тратило силы и средства на их тотальное информационное освещение. В ИНО ОГПУ (Артузов и другие) даже делали попытки «реанимировать» «активные» действия Беседовского и Бурцева, главным образом для вскрытия их связей в СССР.

    При содействии ИНО ОГПУ Лаго по поручениям Бурцева и Беседовского выезжал в Москву. Среди его поручений было: привлечение к сотрудничеству с группой «Борьба» людей близких к функционерам ВКП(б), желательно из правой оппозиции, либо сочувствующим им, подготовка группы для организации курьерской линии связи, фотографирование Москвы, Ленинграда и Одессы. Бурцев же приказал Лаго «…провести работу» согласно некоему плану по проведению в СССР «громких» дел». И это ни много ни мало как: собрать сведения об образе жизни Сталина и его окружении, системе личной охраны, маршрутах его передвижения по столице, а также определить предполагаемые места для закладки взрывных устройств, подобрать явки в Москве и Одессе, где могли бы остановиться боевики-террористы. Оба «вождя» связывали с этой поездкой большие планы по организации «центрального удара» (теракта против Сталина)[770]. Разумеется, и малой части этих поручений Лаго выполнить не мог, но, вернувшись в Париж, передал заказчикам все, что удалось собрать по данной теме (в основном это была дезинформация, состряпанная чекистами).

    Одна из проблем, с которой пришлось столкнуться Артузову, стали кадры. ИНО испытывал нехватку опытных сотрудников, владевших иностранными языками, хорошо знавших условия жизни за рубежом. Для решения этой задачи Артур Христианович стал активно переманивать во внешнюю разведку профессионалов из военной разведки. В 1931 году в ИНО ОГПУ перешли Игнатий Порецкий, Вальтер Кривицкий, Феликс Гурский, Виктор Ильинич и другие.

    Пополнялся отдел и подготовленными работниками из территориальных подразделений ОГПУ. На Западе отмечали тот факт, что «…Советы предпочитают посылать за рубеж людей, которые приобрели опыт контрразведывательной работы внутри». Для этого имелись веские причины. Проработав несколько лет в подразделениях контрразведки, где их основной задачей было «выявить лиц, сотрудничающих с империалистами», они приобретали образ мышления и навыки «охотника за шпионами», а теперь со «сменой декораций» (переходом во внешнюю разведку) эти навыки позволяли им «легче предвосхитить действия своих преследователей, зачастую обводя вокруг пальца местные контрразведывательные службы»[771].

    В 1931–1932 гг. на работу в ИНО ОГПУ пришли Борис Гордон (бывший начальник СОУ ПП ОГПУ по Московской области), Борис Берман (помощник начальника СОУ ПП ОГПУ по Средней Азии), Яков Бодеско-Михали (бывший начальник Бурято-Монгольского облотдела ОГПУ), Натан Шнеерсон (бывший начальник ОО ПП ОГПУ по Нижегородскому краю), Николай Волленберг (бывший полпред ОГПУ по Казахстану), Освальд Нодев (заместитель полпреда ОГПУ по Уралу) и другие.

    С июня 1933 года в ИНО ОГПУ стал работать бывший начальник Проскуровского горотдела ГПУ (по совместительству и начальник ОО ОГПУ 1-го кавкорпуса) С.И. Шемена. Руководство ГПУ УССР характеризовало его как «…хорошего и ценного агентуриста, знатока петлюровщины, имевшего ряд заслуг по разработке и ликвидации контрреволюционных петлюровских организаций»[772]. В сентябре 1933 года Шемена был направлен на работу в Чехословацкую республику в качестве заместителя резидента. Чехословакия с 20-х годов являлась одним из центров (после Франции) украинской политической эмиграции. Такой специалист по «петлюровщине и украинской контрреволюции», являющийся «…практическим работником, хорошо знающим работу КРО, смелым, решительным и настойчивым чекистом», оказался как нельзя кстати в пражской резидентуре ИНО ОГПУ-ГУГБ НКВД[773].

    В том же 1933 году в разведку пришел еще один украинский чекист М.Л. Тимошенко. Он, проработавший все 20-е годы в Изюмском, Шевченковском, Тульчинском и Нежинском окротделах ГПУ, так же, как и Шемена, был прекрасным знатоком украинской контрреволюционной среды. Тимошенко направили во Львов, где он занял должность вице-консула. Являясь одним из заместителей резидента ИНО ОГПУ в Польше, «молодой дипломат» отвечал за оперативную разработку нелегальных центров ОУН в Галиции, стремившихся распространить свою деятельность и на территорию советской Украины.

    В октябре 1933 года Тимошенко едва не стал жертвой боевиков ОУН. По приказу руководителя краевого провода ОУН С.А. Бандеры было принято решение провести несколько терактов. В числе будущих жертв оказался и вице-консул во Львове Тимошенко.

    По словам Бандеры: «…этот акт (убийство вице-консула. — Прим. авт.) будет антибольшевистским сигналом не только для края, но и для целой Великой Украины». Действительно, если бы покушение произошло, это усложнило бы и без того непростые польско-советские отношения.

    21 октября 1933 года неизвестный, явившийся на прием в советское консульство, несколько раз выстрелил в находящихся там сотрудников. В итоге один из них — А.П. Майлов был убит, а другой — И. Джунгай ранен. Вскоре польские полицейские задержали убийцу. Им оказался боевик ОУН Николай Лемик[774]. Убийца не знал Тимошенко в лицо, а потому стрелял в того, кто вел в этот день прием, приняв его за вице-консула. Тимошенко же не было в консульстве, он выехал в служебную командировку. Погибший Майлов, как и вице-консул, был работником ИНО ОГПУ.

    В начале 30-х годов во внешнюю разведку пришли сотрудники, близкие Артузову по совместной работе в КРО ОГПУ. Так помощником начальника ИНО стал С.В. Пузицкий (бывший заместитель начальника КРО ОГПУ), начальниками отделений ИНО — А.П. Федоров и О.О. Штейнбрюк, ответственными сотрудниками ИНО — Т.С. Малли, A.M. Баевский, К.И. Сили, В.И. Пудин, Д.Г. Федичкин, Г.И. Бржозовский и другие. С 1931 года в ИНО стал работать сын «дяди Миши» Кедрова — И.М. Кедров. С приходом Артузова в ИНО ОГПУ активизировал свою работу и агент Груша (Роман Бирк), работавший с КРО ГПУ еще с 1922 года. Находясь в Берлине, Бирк стремился установить необходимые контакты для получения информации, как от сотрудников германской военной разведки и МИДа, так и из посольств Великобритании и Франции в Берлине. Куратором Груши стал сотрудник полпредства СССР в Берлине П.И. Корнель (оперативный псевдоним Михальский). Именно этот чекист осуществил вербовку «советского Штирлица», сотрудника полицай-президиума г. Берлина Вили Лемана (Брайтенбах)[775].

    Практически вся команда Артузова набора 1931–1933 годов была уничтожена в период массовых репрессий. Лишь немногие из них сумели выжить. Среди них и начальник 1-го отделения ИНО ГУГБ НКВД капитан ГБ С.И. Шемена. В марте 1938 года его откомандировали на работу в Волжский ИТЛ НКВД. Причиной снятия с должности стал арест его жены Л.А. Гавриловой. Ей вменялось в вину, что она «…с 1933 года, будучи завербованной резидентом польской разведки Сосновским, передавала… ценную информацию, в частности похищаемую из ОО ОГПУ 1-го кавкорпуса, расположенного в Проскурове (где начальником ОО был ее муж Шемена)». Гаврилова помогла завербовать бывшего начальника штаба 1-го корпуса Соколова, передав Сосновскому документы, компрометирующие начальника штаба. Преступлением сочли и ее связи со своим первым мужем, известным украинским чекистом Ю.И. Бржозовским, расстрелянным за шпионаж в пользу иностранной разведки[776].

    Поначалу Шемена отделался строгим партийным выговором, несмотря на требования секретаря парткома ГУГБ НКВД А.Ф. Боечина («…за полную потерю партийной и чекистской бдительности, выразившейся в том, что он в течение пять лет жил с женой, оказавшейся шпионкой, использующей его служебное положение») исключить его из членов ВКП(б).

    Помимо этих обвинений имелись и материалы о подозрительных связях с «врагом народа», бывшим начальником KPО-ОО ГПУ УССР Н.И. Добродицким. Арестованный помощник начальника 2-го отдела 1-го Управления НКВД СССР С.И. Подсотский назвал Шемену «близкой связью» Добродицкого. Тот, приезжая из-за границы, всегда посещал последнего. Они подолгу беседовали вдвоем, но о содержании разговоров подследственный ничего сказать не мог[777]. В итоге Шемену изгнали из ИНО ГУГБ НКВД, а затем направили на работу в Рыбинск. Это перемещение фактически и спасло его от неминуемого ареста.

    Зато в тюремной камере оказался бывший вице-консул СССР во Львове М.Л. Тимошенко. Он, к тому времени начальник 5-го (иностранного) отдела УГБ НКВД Украинской ССР, был арестован «…как участник правотроцкистской организации и польский шпион». Пробыв под следствием более года, он был освобожден за недостатком доказательств. На работу в органы НКВД Тимошенко вернулся лишь в начале Великой Отечественной войны.

    На время «правления» Артузова приходится и начало перестройки агентурно-оперативной работы во внешней разведке. Главным в этой реформе стало повсеместное переключение части агентурно-оперативного аппарата с легальных рельс на подпольные. Прежняя практика размещения резидентур в советских полпредствах при провалах агентуры приводила к громким шпионским скандалам. Советских дипломатов обвиняли в нарушении международного права, а связанных с ними представителей левых политических организаций в проведении шпионской деятельности в пользу СССР. Начавшаяся реорганизация агентурно-оперативной деятельности, инициированная Артузовым, позволяла при случае провала нелегальных резидентур советским дипломатам отрицать связи с разоблаченной агентурой. К тому же находившиеся на нелегальном положении советские разведчики могли более успешно решать задачи по добыванию оперативной информации в условиях жесткого контрразведывательного режима, уже создававшегося в Германии, Италии, Японии, Англии и других странах.

    Наиболее реально эти изменения, инициированные Артузовым, проявились при реорганизации одного из главных центров советской внешней разведки в Западной Европе — берлинской резидентуры. 2 ноября 1932 года Артузов подписал распоряжение о перестройке агентурной работы, где требовал в соответствии с началом реформирования резидентуры в Берлине: «…а) правильно распределить агентуру по нелегальным группам; б) организовать промежуточные пункты сдачи материалов по линии как связи с «легальной» резидентурой (Берлин), так и магистральной связи с Советским Союзом; в) подготовить подпольное руководство нелегальными группами, предусматривая создание нескольких нелегальных резидентур… По мере осуществления этой работы производится сокращение «легальной» берлинской резидентуры и объема ее работы. При этом центр тяжести переносится в подполье»[778].

    Реформирование аппарата советской внешней разведки в Берлине привело к удачному сочетанию разведывательной работы с «легальных» и нелегальных позиций. Берлинская «легальная» и нелегальная резидентуры сумели избежать громких провалов, успешно обеспечить активную работу агентурно-осведомительного аппарата и добиться ряда положительных вербовок источников.

    Но не всегда приказы начальника ИНО выполнялись. Так, например, распоряжение Артузова о создании резидентуры связи в Гамбурге, с расширенными задачами, было встречено в штыки Б.Д. Берманом (резидентом ОГПУ в Берлине) и А.А. Слуцким (заместителем начальника ИНО ОГПУ). Организатор гамбургской резидентуры А.Р. Формайстер рассматривался ими как человек Артузова (он долгое время работал начальником 1-го отделения КРО ОГПУ). В течение девяти месяцев Формайстер постоянно курсировал между Гамбургом, Берлином и Москвой, больше занимаясь переговорами, чем практической работой по организации резидентуры. Этот вопрос так и не был положительно решен, в 1933 году уже после прихода к власти фашистов Формайстер был вынужден покинуть Гамбург.

    С нечто подобным Артузов столкнулся и при работе с ИНО ПП ОГПУ по Дальневосточному краю. Здесь без восторга восприняли создание подразделений внешней разведки в структуре ПП ОГПУ по Восточно-Сибирскому краю. Дальневосточные чекисты не желали отдавать своего приоритета в приграничной агентурной разведке. В Хабаровске не желали критически взглянуть на состояние прикордонного агентурного аппарата. В Москве считали, что часть агентуры ИНО ПП ОГПУ по ДВК (а по мнению ряда оперативников даже ее значительная часть) не представляли большой оперативной ценности. Требовалось очистить этот агентурно-осведомительный аппарат «…от малоценных источников, последние пользы нам не приносят, бюджет съедают и превратились из орудия борьбы в… [настоящую] обузу»[779].

    Непростые отношения складывались у Артузова со своим замом А.А. Слуцким. Тот, имевший прямую поддержку Ягоды, что называется, «наступал на пятки» своему начальнику. Ряд сотрудников отдела считали Артузова человеком обаятельным, добродушным и романтическим (в некоторых воспоминаниях его называют «натурой богемы»), для других же это был жесткий, расчетливый, с необузданной и безграничной фантазией руководитель. Его тянуло к экстремальному и опасному. Часто эта тяга затмевала его, и рассудочность могла покинуть Артузова. Недаром позднее он указывал на некую анархичность своего характера.

    Совершенно иным человеком был Слуцкий. Вот как характеризовали его люди, хорошо знавшие Абрама Ароновича: «Вежлив и приветлив, умен, разносторонен и, главное, в то время — лоялен»[780]. Тем более что за плечами Слуцкого имелся большой опыт чекистской, советской и партийной работы в губерниях, охваченных Гражданской войной. Артузова же, как человека с ничтожной политической биографией, постоянно бросало из стороны в сторону в поисках влиятельного политического «спонсора». Первоначально таковым для Артузова был Кедров, затем Менжинский. Однако влияние Вячеслава Рудольфовича в ОГПУ слабело, а войти «плотно в обойму» Ягоды (как это сделал Слуцкий) нашему герою так и не удалось.

    Еще больше подпортили отношения Ягоды и Артузова назначение в ОГПУ посланца ЦК И.А. Акулова. По мнению Ягоды и его ближайших соратников, Артур Христианович был излишне откровенен с Акуловым, в то время как большинство чекистов холодно встретило приход «партийного варяга». Возможно, таким путем Артузов стремился обзавестись поддержкой столь влиятельного партийного работника, каким был Акулов.

    Артузову вообще было трудно примириться с Ягодой. Он тяжело переносил ягодинское «циничное отношение к людям, местечковое комбинаторство, политики во всем и вся найти что-то низменное». Умение Ягоды «ставить одновременно на разные силы и жить их столкновениями»,[781] постоянно перестраховываться — все это, конечно, претило Артуру Христиановичу. Вероятно, мало привлекательного находил в начальнике ИНО и заместитель председателя ОГПУ. Ему не нравилось напускное желание Артузова «прожить в белых перчатках», его разнообразные «романтические бредни», вся эта вера в политические лозунги и программы. Для Ягоды реальной политикой всегда была борьба за власть, борьба ради личной самоустроенности. И здесь они находили крайне мало точек для соприкосновения.

    Главная опора Артузова Вячеслав Рудольфович Менжинский (бывший начальник контрразведки именовал его не иначе, как «любимый руководитель, первый мастер нашего дела») терял контроль над своим ведомством. Фактическим руководителем ОГПУ становился Ягода. В одном из своих писем Менжинскому Артур Христианович отмечал: «В Ваших словах я узнал черты моей характеристики, составленной Генрихом Григорьевичем. Если бы я не был уверен, что вы ее (характеристику. — Прим. авт.) не разделяете, я уже давно сделал все от меня зависящее, чтобы уйти из ГПУ»[782].

    Однако Менжинский отходил от дел, его возвращение к работе в апреле 1931 года было недолгим, спустя некоторое время он вновь оказался на больничной койке. После очередного «выздоровления» он вновь продолжал трудиться вполсилы: работал не более 3–4 часов в сутки, на службу приезжал не чаще 2 раз в неделю, руководящих сотрудников приглашал к себе только по серьезным делам. С каждым днем председателю ОГПУ становилось все труднее и труднее исполнять свои служебные обязанности. К тому времени это был тучный человек (более 100 кг веса), имевший целый букет тяжелых заболеваний: болезнь сердца, бронхиальная астма, эндокринная недостаточность[783]. Одним словом, это был уже не тот Менжинский, каким он смотрел с фотографий периода 20-х годов в книгах советских историков.

    В 1933 году он окончательно съехал со служебной квартиры в Кремле и перебрался на дачу. Вот цитата из его дневника тех лет: «Никаких занятий. Только лежи 24 часа в сутки то с пузырем на груди, то с грелкой, то ванна, то массаж… Смерть вот она. Ты день лежишь в гамаке, а она сидит напротив… Заставили жить, психологией заниматься»[784].

    Понимая свою беспомощность, Вячеслав Рудольфович неоднократно обращался в Политбюро ЦК ВКП(б) с просьбой «…освободить его от должности председателя ОГПУ». 6 февраля 1934 года он писал Сталину: «Прошу освободить меня от должности… здоровье не позволяет мне вести такой большой работы: я не смог даже посещать заседания съезда». На записке Менжинского Сталин написал: «Членам ПБ. Предложить т. Кагановичу переговорить с т. Менжинским и если окажется, что т. Менжинский окончательно решил уйти в отставку, уважить т. Менжинского»[785]. Но почему-то просьбу председателя ОГПУ «не уважили», и до своей смерти 10 мая 1934 года он номинально возглавлял органы госбезопасности.

    На это время пришелся рост влияния Слуцкого. Артузов, пытаясь опередить своего конкурента, пускался в опасные предприятия, считая, что таковые могут изменить отношение к нему со стороны властей предержащих. Слуцкий же, наоборот, острожничал в оперативных делах, предпочитал отказываться от опасной агентурной комбинации из-за боязни возможного провала.

    Так, например, Абрам Аронович, несмотря на свое нахождение за границей, самоустранился от участия в «деле Штурм де Штрема». Последний, сотрудник военной разведки (а до этого работник военного аппарата КП Польши), исчез в декабре 1933 года в окрестностях Вены. В Москве ему было предъявлено обвинение в связях с «ПОВ», в Союзе уже шли аресты его знакомых и коллег. Находясь в Вене, он попытался спастись бегством. Артузов понимал, что, если этот случай получит обязательную огласку, возможно это серьезным образом отразиться на его карьере. Он направил на поиски Штурм де Штрема начальника отделения ИНО Казимира Баранского (Кобецкого). Тот, лично знавший беглеца, вскоре обнаружил, где тот прячется. Дальнейшая судьба Штурм де Штрема неизвестна (может быть, он был убит чекистами где-то в предместьях Вены либо отправлен в Москву и там расстрелян)[786].

    Однако, несмотря на непростые отношения со Слуцким, Артузов ценил своего заместителя «…за трудолюбие и добросовестность в исполнении порученных ему дел» и считал его грамотным и толковым чекистом[787].

    С увеличением объема оперативной работы в апреле 1933 года были значительно расширены штаты ИНО ОГПУ (до 110 человек). Теперь отдел состоял из восьми отделений. 1-м отделением, занимавшимся нелегальной разведкой, руководил Н.И. Эйтигон, 2-м отделением (вопросы въезда и выезда в СССР) — Я.М. Бодеско-Михали, 3-м отделением (разведка в основных странах Западной Европы (Германия, Франция, Англия) и США) — О.О. Штейнбрюк, 4-м отделением (разведка в странах Прибалтики и в Польше) — К.С. Баранский, 5-м отделением (работа по эмигрантским организациям) — А.П. Федоров, 6-м отделением (разведка в странах Ближнего и Дальнего Востока) — И.Г. Герт, 7-м отделением (экономическая разведка) — Э.Я. Фурман, 8-м отделением (научно-техническая разведка) — П.Д. Гутцайт[788]. Чуть позже помимо Слуцкого у Артузова появился и второй заместитель, им стал Б.Д. Берман.

    Но кроме работы была еще и личная жизнь, и здесь произошло событие, серьезно изменившее судьбу Артура Христиановича. Он, будучи женатым человеком, влюбился в жену своего хорошего знакомого, заместителя уполномоченного Всесоюзной торговой палаты в Париже Г.С. Тылиса — Инну Михайловну. Артузов оставил семью (жену Лидию Дмитриевну, четверых детей — дочерей Лиду, Нору, Галю (приемная дочь) и сына Камила) и ушел к новой возлюбленной. Развод прошел спокойно, громких размолвок и скандалов не было. Артузов оставил брошенной семье квартиру в Милютинском переулке, оформил алименты, помимо этого часто помогал деньгами.

    У молодой 31-летней жены Артузова это был уже третий брак. Ее первым мужем был известный советский работник, заместитель управляющего делами Совета Народных Комиссаров СССР и секретарь СТО СССР И.И. Межлаук (в советской истории больше известен его младший брат Валерий — заместитель председателя СНК СССР и председатель Госплана СССР). Артузов и его новая жена обустроились на квартире Тылиса, по адресу: 3-я Тверская-Ямская, дом 21/23. Бывший муж Инны Михайловны постоянно пребывал в заграничных командировках, квартира фактически пустовала. Своей бывшей жене Тылис выделил одну комнату, в дальнейшем молодожены собирались решить «квартирный вопрос»[789]. А поначалу хватало и этого.

    К чести всех участников этой непростой коллизии, развод не был громким. Оно и понятно, и бывшая жена Артузова, и бывший муж Инны Михайловны были людьми интеллигентными и порядочными. Единственным человеком, кто выступил против этого брака, стал дядя Артузова — М.С. Кедров. Он обратился с жалобой на своего племянника к наркому внутренних дел Г.Г. Ягоде. Кедров просил наркома «…воздействовать на Артузова и разрушить этот брак». Свою просьбу Михаил Сергеевич объяснял довольно странно: «Его (Артузова. — Прим. авт.) безумная любовь и доверчивость могут быть использованы врагами народа». К чести Ягоды, тот не стал вмешиваться в семейные перипетии и лишь заверил бывшего чекиста: «Артузов и его новая жена не смогут нанести вреда пролетарскому государству, так как они взяты под постоянное наблюдение». Эта история вконец испортила отношения между Кедровым и Артузовым. Уже в 1937 году, когда бывший начальник КРО ОГПУ оказался в тюремной камере, его дядя с сожалением сообщил следователям НКВД: «Оснований не доверять Артузову политически… у меня было достаточно, но разглядеть в Артузове предателя я все-таки не сумел».

    Артур Христианович хорошо помнил, что в судьбе Кедрова был аналогичный эпизод. В 1919 году тот также оставил свою семью (жену Ольгу Августовну, сыновей Бонифатия, Юрия, Игоря и дочь Сильву (она родилась за полгода до развода) и создал новые отношения с соратницей «по вооруженной борьбе на Северном фронте» Р.А. Пластининой. Новая жена была моложе Кедрова на восемь лет и имела бурную революционную биографию: участница вооруженного восстания в крепости Свеаборг, одна из организаторов побега из тюрьмы участников этого восстания (среди беглецов был и ее муж Никандор Пластинин), затем эмиграция — Париж, Женева и Тулуза. В годы Гражданской войны Пластинина комендант Северо-Двинской военной флотилии и уполномоченный Архангельского губкома РКП(б) в Вологде. Расставание Кедрова с Ольгой Августовной (с которой они прожили 18 лет) проходило сложно. Оба стремились смягчить удар, но страсти вокруг этого события улеглись не скоро[790]. В отличие от Кедрова, тогда в 1919 году Артузов не стал вмешиваться в сердечные дела своего родственника, решив, что со временем все разрешится само собой.

    Но вернемся в 1934 год. События, произошедшие в 1933–1934 гг. вдали от Москвы вскоре круто изменили карьеру Артузова. В июле 1933 года в Гамбурге гестапо арестовало агента-вербовщика 4-го (разведка) Управления Штаба РККА Юлиуса Троссина, работавшего курьером связи на линиях Гамбург — Америка, Латвия-Франция. На допросах он выдал немцам все известные ему линии связи, явки и места приема и отправки почты. В результате этого предательства советская военная разведка потеряла связь с нелегальными резидентурами в Эстонии, США и Англии. Перевербованного Троссина немцы переправили в Советский Союз, но он был изобличен органами ОГПУ и арестован[791].

    Спустя три месяца случился еще один скандал, связанный с советской военной разведкой. В октябре 1933 года в Хельсинки были арестованы нелегальный резидент Мария Шуль-Тылтынь (по документам прикрытия — Мари-Луиза-Мартин) и еще 26 человек, в той или иной мере причастных к деятельности этой резидентуры. После арестов страну спешно покинул советский военный атташе Александр Яковлев, который являлся конечным получателем информации, собираемой этой группой нелегалов.

    Как установила финская контрразведка, данная резидентура состояла из трех независимых друг от друга групп: две в Хельсинки и одна в Выборге. Всего в шпионство в пользу СССР были вовлечены около 50 человек. На допросах Тылтынь отказывалась давать показания, заявляя, что никакой разведывательной деятельностью она не занималась и политикой не интересуется. В Финляндии же осела после развода с мужем и длительного путешествия по Европе, так как ей очень понравилась эта «прекрасная страна». Выяснить ее «истинное лицо» финнам удалось лишь после консультаций со своими коллегами из Эстонии и Латвии.

    Спецслужбы этих стран сообщили финской контрразведке не только настоящее имя задержанной им шпионки, и ее подробную биографию, но даже представили для опознания родственников Тылтынь. Несмотря на это та продолжала отказываться от дачи правдивых показаний[792].

    Более лояльно повели себя со следствием другие арестованные. Так, один из помощников резидента А. Якобсон после некоторого запирательства стал давать показания о своей разведывательной деятельности, что позволило установить большую часть помощников и пособников советской военной разведки в Финляндии.

    Существуют две версии причин провала этой резидентуры. Первая — разведчиков выдал арестованный в СССР, как агент финских спецслужб, начальник пункта разведывательных переправ 4-го отдела штаба Ленинградского ВО Утрианен. Он, дескать, и выдал финской контрразведке ряд агентов РУ в Хельсинки, которые и вывели на резидентуру.

    Вторая версия кажется более обстоятельной и похожей на истину. Резидентура вела свою деятельность всего семь месяцев, и уже на первом этапе своей работы стала активно использовать бывших членов КПФ, к тому же находящихся под оперативным контролем финских спецслужб. Один лишь факт, позволяющий свидетельствовать, что причиной провала стало нарушение всех мыслимых правил конспирации — руководителем группы в Выборге был назначен финский коммунист, да к тому же в 1927 году осужденный «за государственную измену». Провалу также способствовала и агентура, которую политической полиции удалось внедрить в нелегальные ячейки компартии, откуда эта агентура, вероятно, и перетекла в резидентуру советской военной разведки. Значительные нарушения имелись и в организации приема и передачи информации: нередко встречи с агентурой проводились на частной квартире советского военного апаше[793]. Все это и стало причиной для громкого провала советской военной разведки в Финляндии.

    Легальная резидентура РУ РККА в Финляндии не предупредила разведчиков-нелегалов о случившемся провале. Вскоре начались аресты. Положение дел усугубилось тем, что в работе советской военной разведки в Финляндии были серьезные проблемы в вопросах конспирации — отчего нелегальный резидент и ряд его помощников считали вполне возможным устраивать конспиративные встречи с агентурой на частной квартире военного атташе СССР[794].

    В декабре 1933 года французской полицией была разгромлена нелегальная резидентура 4-го Управления Штаба РККА в Париже. Под арестом оказались нелегальный резидент Вениамин Беркович и большая группа агентов. Аресты во французской столице повлекли за собой провалы агентурной сети советской военной разведки в Англии, США и Германии.

    Практически в это же время прошли аресты и задержания легальных и нелегальных сотрудников 4-го Управления Штаба РККА в Латвии, Турции, Эстонии, Италии, Румынии, Маньчжурии и Польше. Каждый из этих провалов вызвал шумную кампанию в западной прессе, на которую пришлось обратить внимание и советскому высшему руководству.

    29 марта 1934 года вопрос «О кампании за границей, о советском шпионаже» был поставлен в Политбюро ЦК ВКП(б). С главным докладом выступил сам Сталин, после обмена мнениями приняли решение: «…а) поручить тов. Крестинскому сегодня же подготовить текст опровержения ТАСС для опубликования в печати; б) поручить тов. Ворошилову подробно ознакомиться с вопросом и доложить Политбюро». Руководство НКО СССР, изучив положение дел в Разведуправлении РККА, пришло к мнению, что «…последние два года военную разведку преследуют неудачи, и все это связано с серьезными провалами в агентурной работе»[795]. Для кардинального выправления ситуации требовалось значительно укрепить руководящее звено военной разведки опытными и авторитетными сотрудниками.

    Более обстоятельный «разбор полетов» поручили провести ОО ОГПУ. Вскоре на имя Сталина поступила докладная записка на 10 страницах: с фактами, датами и фамилиями проваленных сотрудников и агентов. Вывод был краток: «Тщательное изучение причин провалов, приведших к разгрому-крупнейших резидентур, показало, что все они являются следствием засоренности предателями; подбора зарубежных кадров из элементов сомнительных по своему прошлому и связям; несоблюдения правил конспирации; недостаточности руководства зарубежной работой со стороны самого 4-го Управления РККА, что, несомненно, способствовало проникновению большого количества дезориентирующих нас материалов». Записку подписал заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода[796].

    Для исправления дел в военной разведке была организована межведомственная комиссия, в которую вошли Я.К. Берзин и А.Х. Артузов. Было принято решение о постоянном согласовании своих действий за рубежом, одновременно решили разработать и обсудить общий план разведывательной работы за границей, обмениваться опытом и информацией, сигнализировать о возможных промахах и провалах в работе агентуры и оперативного состава, а также провести проверку всех лиц, направляемых на работу за кордон. Было выдвинуто и предложение об усилении военной разведки проверенными и надежными работниками, в том числе и ее руководящего состава. С этой целью в штатном расписании ввели новую должность 1-го заместителя начальника 4-го Управления.

    Эту должность Сталин предложил занять начальнику ИНО ОГПУ. До апреля 1934 года Артузов всего лишь три раза был на приеме у Сталина. Особенно поднялись ставки Артура Христиановича после обсуждения возможных перспектив советско-польских отношений. Дипломаты и представители Коминтерна считали, что Польша уже готова к сближению с Советским Союзом. Лишь начальник внешней разведки говорил об ином развитии событий, скорее всего, польское руководство пойдет на заключение сепаратного мира с фашистской Германией. Дальнейшие события лишь подтвердили это мнение.

    19 апреля 1934 года Артур Христианович был вызван в Кремль, где состоялась обстоятельная беседа, длившаяся более двух часов. В сталинском кабинете, кроме Артузова, присутствовали М.И. Гай (начальник ОО ОГПУ), Г.Г. Ягода (заместитель председателя ОГПУ) и Я.К. Берзин (начальник 4-го Управления Штаба РККА). В разговоре также приняли участие Ворошилов и Молотов. Один из вопросов повестки — возможный переход начальника ИНО ОГПУ в военную разведку.

    Артузов не желал переходить в военное ведомство. Будучи хорошо осведомлен о непростых взаимоотношениях между военными и чекистами, он отлично понимал, что его приход в Наркомат обороны не будет встречен «долгими и продолжительными аплодисментами». Да и новый пост 1-го заместителя начальника Разведупра РККА не сулил особенных перспектив для дальнейшего продвижения по служебной лестнице. Однако, несмотря на все эти обстоятельства, Артузов все же дал свое согласие на перевод.

    Несомненно, определенную роль сыграло его зыбкое положение в ОГПУ. К тому времени Ягоды окончательно утвердился в желании при первой же удобной возможности избавиться от столь ненадежного сотрудника, каким в его глазах был Артузов. Настаивал на переходе в РУ РККА и сам вождь народов. И Артузов дал свое согласие.

    26 мая 1934 года было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Вопросы 4-го Управления». В этом документе руководству НКО СССР предлагалось «…устранить недостатки, приведшие к серьезным промахам в агентурной работе», а также в кратчайший срок создать специальную школу для подготовки специалистов по вопросам военной разведки, усилить руководящий аппарат Разведупра новыми сотрудниками («…наиболее стойкими, проверенными работниками»), добиться переноса центра тяжести в работе военной разведки в Польшу, Германию, Финляндию, Румынию, Японию, Англию, Маньчжурию и Китай. Этим постановлением были оглашены и кадровые перестановки в Разведупре. Так Артузов был назначен по совместительству с занимаемой должностью в ОГПУ 1-м заместителем начальника военной разведки. Отныне он две трети своего времени должен был отдавать работе в 4-м Управлении[797].

    Сталин, прекрасно осведомленный о шероховатостях во взаимоотношениях Артузова с Ягодой и Слуцким, тем не менее, сохранил за ним пост руководителя внешней разведки ОГПУ-НКВД. Но, оказавшись на службе в РУ РККА, Артур Христианович все больше и больше отходил от дел в Иностранном отделе. Вместе с ним из ИНО ОГПУ в 4-е Управление ушло немало его сторонников. Отныне многие агентурные сообщения, шедшие на ознакомление, подписывались не Артузовым (номинально числившимся начальником ИНО), а его заместителями — Б.Д. Берманом и А.А. Слуцким. Так, Берман подписал агентурные сообщения: 29 июня 1934 года — «О франко-польских отношениях и других вопросах», 5 января 1935 года — «О военных приготовлениях Германии». За его подписью в Кремль ушли и сообщения о перехвате агентурой дипломатических документов: 17 ноября 1934 года — телеграммы французского посла в Берлине, 19 ноября 1934 — письма американского дипломата У. Буллита. На ряде сообщений (отправленных в Секретариат Сталина в январе — мае 1935 года) также стоит и подпись Слуцкого[798].

    Проблемы на новом месте службы с головой захватывали Артузова. Уже через месяц 23 июня 1934 года первый заместитель Берзин представил доклад, где изложил свое видение состояния дел в военной разведке, а также предложил ряд изменений в стратегии и тактике ведения разведывательной работы и в штатном расписании 4-го Управления.

    Доклад был составлен на имя Сталина, и лишь последующие экземпляры адресовались непосредственным начальникам Артура Христиановича. Это не осталось незамеченным его военными начальниками (Ворошиловым, Гамарником и Берзиным), всегда чтившими строгую субординацию. Но Артузов, полагавший, что его назначение в военную разведку состоялось по личному указанию Сталина, не стал оглядываться на возможно отрицательную реакцию своих руководителей в Наркомате обороны.

    Предложения Артузова (отказ от привлечения к разведывательной работе представителей зарубежных коммунистических партий, укрепления военной разведки опытными оперативниками и т. д.) были поддержаны и в Кремле, и в руководстве Наркомата обороны. Теперь работа за кордоном приравнивалась к службе в действующей армии на фронте, одновременно в 4-м Управлении был создан особый жилищный фонд для заграничных работников, улучшилось материальное и денежное содержание военных разведчиков. Кардинально изменилась и структура Управления. Исчезло деление отделов РУ на добывающие информацию и обрабатывающие полученные оперативные материалы. Вместо этого были созданы два отдела стратегической разведки — 1-й (европейские страны) и 2-й (восточные страны), а также отделы технической разведки и активных действий, отдел по руководству разведкой в военных округах. Все эти изменения в 4-м Управлении РККА напрямую связывали с новым заместителем Берзина — А.Х. Артузовым[799]. Однако эти перемены имели ряд отрицательных моментов. В результате реорганизации была ликвидирована аналитическая служба военной разведки (т. н. 3-й или Информационно-статистический отдел), всегда считавшаяся сильной стороной Разведупра РККА. В этом отделе работал слаженный и профессионально подготовленный состав военных разведчиков. Тем не менее на ликвидации аналитической службы настоял сам Артузов. Осуществляя кардинальную ломку структуры Разведупра, он «лекало» для реформ он взял из внешней разведки ОГПУ-НКВД, где подобные службы отсутствовали[800]. В результате копирования новый заместитель привнес с собой и слабые стороны работы ИНО.

    Эти изменения вызвал волну неудовольствия среди старых сотрудников военной разведки. Обострил ситуацию и приход в Разведупр «варягов» из внешней разведки ОГПУ-НКВД. При своем назначении Артузов настоял на том, что ему дадут возможность взять с собой группу бывших сотрудников ОГПУ. Вначале в военную разведку прибыло 13 чекистов, позднее к ним присоединилось еще несколько бывших сотрудников ОГПУ-НКВД. Многие из них заняли руководящие позиции в аппарате РУ РККА. Так на посту помощников начальника РУ оказались Л.Н. Мейер-Захаров (бывший начальник ОО ОГПУ Московского ВО) и С.В. Пузицкий (бывший помощник начальника КРО и ИНО ОГПУ СССР), руководителями 1-го и 2-го отделов стали соответственно 0:0. Штейнбрюк (бывший начальник 3-го отделения ИНО ОГПУ) и Ф.Я. Карин (бывший начальник 1-го отделения ИНО ОГПУ), начальником 12-го (административного) отдела был назначен Д.И. Троицкий (помощник начальника Оперативного отдела ГУГБ НКВД СССР), начальником регистрационного отделения — М.Н. Панкратов (бывший работник ОГПУ). Вместе с ними в военную разведку перешли — Б.И. Гудзь (легальный резидент ИНО НКВД в Токио), Б.Ш. Эльман (бывший легальный резидент ИНО ОГПУ в Риме), А.А. Ригин (сотрудник ИНО ОГПУ), П.Ф. Воропинов (бывший сотрудник ИНО ПП ОГПУ по Казахстану) и другие[801].

    О ситуации, сложившейся в военной разведке и непростом положении Артузова в этом ведомстве можно судить по т. н. датскому скандалу. 19 февраля 1935 года полиция Копенгагена арестовала агента советской военной разведки, американца по происхождению, Минка. По одной из версий, он пытался изнасиловать приятельницу, та подала на него заявление в местную полицию. К нему пришли полицейские агенты и обнаружили в квартире «…всю технику, в том числе даже заготовки паспортов»[802]. На квартире была оставлена засада, в которую попали более десятка сотрудников и агентов Разведупра. Под арестом оказался и руководитель нелегальной резидентуры связи в Дании А.П. Улановский (оперативные псевдонимы Ульрих и Вальтер).

    В полицейский «капкан» также попал нелегальный резидент РУ РККА в Германии Д.А. Угер, только принявший дела в резидентуре и собирающийся выехать в Советский Союз. Оказавшись в Копенгагене, он решил навестить своего старинного приятеля Улановского. Среди копенгагенских арестантов оказался сменивший Угера на посту резидента М.Г. Максимов (он также решил заехать в Копенгаген), а также помощник начальника 1-го отдела Разведупра РККА Д. Львович. Он приехал в Данию с целью наладить курьерскую связь с Германией через «малые страны» и был задержан на квартире Улановского. В истории советских спецслужб «датский скандал» будет иметь еще одно название — «совещание резидентов»[803].

    Датчане смогли узнать много интересного о деятельности советской военной разведки. Они разослали ориентировки на арестованных в спецслужбы большинства европейских стран, откуда получили содержательные материалы. Из Финляндии пришли полные установочные данные на Улановского, из которых можно было узнать его настоящую фамилию, должность и звание в Разведупре РККА.

    Аресты в Дании окончательно поставили крест на карьере начальника РУ РККА Я.К. Берзина. Он был снят с занимаемой должности и убыл на Дальний Восток, где занял пост заместителя командующего ОКДВА (по разведке). Объясняться же с властями предержащими пришлось первому заместителю.

    16 марта 1935 года врид начальника РУ Артузов направил в адрес Ворошилова докладную, в которой попытался объяснить причины провалов военной разведки в Дании. Одной из причин, по его мнению, было то, что «…обычай навещать всех своих друзей, как у себя на родине, поддается искоренению с большим трудом». Артур Христианович сожалел о том, что «…работники, неплохо работавшие в фашистской Германии, по прибытии в «нейтральную» страну пренебрегали элементарными правилами конспирации». Однако автор доклада сделал попытку обнадежить наркома: «Никаких дел, направленных против интересов Дании, арестованные разоблачить не могут (таких дел не было), то надо полагать, что датчане не найдут оснований для каких-либо претензий к советскому государству»[804].

    Но Ворошилов бурно отреагировал на подобные объяснения. Зная, что доклад Артузова будет показан Сталину, Климент Ефремович вынес свою резолюцию: «Из этого сообщения (не совсем внятного и наивного) видно, что наша зарубежная разведка все еще хромает на все четыре ноги. Мало, что нам дал и т. Артузов в смысле улучшения этого серьезного дела… На днях доложу меры, принимаемые для избежания повторения случаев, подобных копенгагенскому»[805].

    Ворошилов начал подбирать кандидата на вакантное место начальника военной разведки. Артузов никоим образом, по его мнению, не соответствовал этой должности. Требовалось новое лицо, из своих военных. Появление очередного «варяга» вело лишь к расширению склоки в аппарате Разведуправления РККА.

    3 мая 1935 года состоялась встреча Сталина с Я.Б. Гамарником (куратором военной разведки в Наркомате обороны), А.Х. Артузовым и С.П. Урицким (кандидатом на должность начальника РУ РККА). В заседании также приняли участие члены Политбюро ЦК — К.Е. Ворошилов, В.М. Молотов, Л.М. Каганович, Г.К. Орджоникидзе, секретарь ЦК Н.И. Ежов, нарком внутренних дел СССР Г.Г. Ягода и его 1-й заместитель Я.С. Агранов. Обсуждение длилось более двух часов, пришли к соглашению, что новый руководитель (Урицкий) приложит максимум усилий к выправлению сложного положения в Разведупре, а его первый заместитель (Артузов) будет «…всенепременно помогать ему в этом».

    Урицкий пришел в коллектив, в котором уже шла междоусобная война. Ведущие посты в Разведупре заняли люди Артузова, от рычагов управления были оттеснены кадровые военные разведчики, отдавшие этой работе многие годы. Ряд сотрудников РУ, возмущенных засильем «варягов» покинули военную разведку, кто-то из них ушел на работу в Наркомат иностранных дел, кто-то в аппарат ИККИ. Непростую ситуацию в Разведупре показало и состоявшееся в конце 1935 года присвоение воинских званий. Соратники Артузова — Карин, Штейнбрюк, Мейер-Захаров — и сам Артур Христианович получили звания корпусных комиссаров, а Стигга, Никонов (прослужившие в военной разведке более десяти лет) удостоились лишь звания комдивов.

    Новый начальник быстро разобрался в ситуации. Он понял, что роль, которая готовилась ему Артузовым и его людьми, означала одно — «быть дураком при умном заместителе». Считаться с таким положением дел Урицкий не захотел и взялся за явное выживание Артузова и его сторонников из военной разведки. Своеобразный оттенок на эту «войну» наложил и характер Урицкого. Семен Петрович слыл человеком грубым и пренебрежительным! Также современники отмечали его партийную страстность, чрезвычайно высокую требовательность и непримиримость к любым, даже малейшим недостаткам и промахам в работе.

    Со временем Урицкий все более и более склонялся к «…исключительно усилившейся резкости в отношении бывших чекистов… писанию в высшей степени резких, обидных резолюций по каждому, даже мелкому упущению», вызовами к себе «…главным образом для надирания и угроз снятия с должности»[806]. Меры взыскания, налагаемые начальником Разведупра на «варягов» из НКВД были более суровыми и часто грешили по части справедливости наказания. Не остался без пристального внимания и сам Артур Христианович. Многие указания и распоряжения руководящим сотрудникам разведки шли через голову Артузова, тем самым превращая его в заместителя без определенных занятий.

    Он сделал попытку притушить разгоравшийся конфликт и защитить своих подопечных, но наткнулся на стену неприятия. Урицкий сумел довести своими придирками (иногда и вполне законными) Карина и Штейнбрюка до крайне нервного состояния. Артузов жаловался, что его люди находятся в крайне трудном положении: «…Карин не спал целый месяц… Штейнбрюк растерян и убит… находится в загнанном виде…»[807]. Сам же бывший начальник ИНО был обвинен в манкировании своими служебными обязанностями, дескать, покидает служебный кабинет в 3 часа ночи, когда его непосредственный начальник еще находится на рабочем месте. Артур Христианович попытался объяснить Урицкому, что он не военный человек и не стремится сменить его на посту начальника Разведупра. Но сделал он это довольно неуклюже, тут же «скромно» отметив свое место в военной разведке. Он не простой аппаратный заместитель Урицкого, а прислан сюда высшим руководством страны (а именно Сталиным), чтобы исправлять недостатки в работе военных, передавая им тот опыт, который наработал в органах ОГПУ.

    Но это не возымело своего действия, все осталось по-старому. Урицкий чувствовал за собой поддержку наркома обороны, Артузов пытался заручиться помощью со стороны влиятельных представителей Кремля, и «бодание» продолжалось. Артузов пытался обговорить положение дел в военной разведке с новым куратором «силового блока», секретарем ЦК ВКП(б) Н.И. Ежовым. Возможно, эти попытки без согласования и через голову начальства еще больше разозлили Урицкого. Тот крайне ревниво относился к козырянию своего заместителя связями на верхушке власти.

    Артузов же выказывал свое неудовольствие поведением наркома обороны: «Я в претензии к Климу Ефремовичу, что он никогда меня не вызывает и получает информацию полностью от Вас (Урицкого. — Прим. авт.). Я вполне убежден в полной корректности Ваших докладов, но я испытываю большое лишение оттого, что не слышу ясных, ярких, глубоко партийных указаний нашего народного комиссара»[808]. Именно в такой дипломатичной форме Артур Христианович указывал на объективный факт: за «налетами» Урицкого явно проглядывала тень Ворошилова, недовольного чекистским засильем в военной разведке.

    Урицкий, постоянно кивая на якобы слабое здоровье своего первого заместителя, настойчиво предлагал Ворошилову заменить Артузова молодым и более выносливым работником. 11 января 1937 года по предложению наркома обороны Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение «…об освобождении Артузова и Штейнбрюка от работы в Разведуправлении и откомандировании их в распоряжение НКВД». Как потом отметил Артузов в одном из своих писем Ежову: «Военные товарищи меня выперли, пользуясь тем, что Вам, занятому троцкистами, было не до меня»[809]. Новым заместителем Урицкого вновь оказался чекист, бывший начальник КРО УГБ НКВД Украинской ССР старший майор госбезопасности М.К. Александровский.

    Новым заместителем Урицкого стал начальник КРО УГБ НКВД УССР Александровский. Сопоставляя эти две фигуры (Артузова и Александровского) надо сказать, что сравнение будет не в пользу нового назначенца. Это были совершенно разные люди, их биографии разительно отличались друг от друга. Артузов, прекрасно образованный, владеющий несколькими иностранными языками, имевший большой опыт оперативной работы, и Александровский, признававшийся в своей автобиографии, что «…систематического образования не получал нигде и никогда», зато много читал, но «… что попадется, [и] без всякой системы». Так же трудно найти у Александровского и особые успехи в оперативной работе, хотя он и занимал крупные посты в украинском ГПУ-НКВД: начальник Запорожского окротдела ГПУ, начальник СПО ГПУ, начальник ОО ГПУ — УГБ НКВД. Вот как оценивал его служебные успехи председатель ГПУ Балицкий: «Оперативную работу знает, но занимается ею недостаточно… заметно переоценивает свои возможности»[810]. Большая часть службы Александровского прошла на Украине, хотя был в его судьбе и непродолжительный московский период. Случилось это в сентябре 1931 года, когда в столицу прибыла большая группа украинских чекистов во главе с Балицким и Леплевским. Александровский был назначен начальником 5-го, а затем 6-го отделения ОО ОГПУ, одновременно являясь помощником начальника ОО (начальником был И.М. Леплевский). Однако этот период был недолгим, уже в декабре 1932 года большинству «украинцев», в том числе и Александровскому пришлось вернуться в родные пенаты.

    В чем же причина появления столь невзрачной фигуры, в Разведупре, да тем более в качестве представителя Наркомвнудела и после того как военные фактически «сожрали» более опытного Артузова? Анализ доступных архивных документов указывает на два фактора, сыгравших, как нам кажется, основную роль.

    В подобной «серенькой и невзрачной личности», какой являлся Александровский, были заинтересованы оба ведомства — и Наркомат обороны, и Наркомвнудел. Фигура Александровского, вероятно, устраивала нового начальника ОО ГУГБ НКВД СССР И.М. Леплевского. Тот полагал, что сможет, используя своего бывшего подчиненного, держать под жестким контролем военную разведку.

    Одновременно не были против Александровского и в аппарате Ворошилова. Там отлично понимали, что эта должность фактически закреплена за Наркомвнуделом, и пытаться отстаивать ее для своего человека совершенно бессмысленно. Тем более предлагаемая кандидатура вполне устраивала военных. Им уже приходилось сталкиваться со «стилем руководства» Александровского, когда тот возглавлял ОО ГУГБ НКВД Украинского ВО. Нарком внутренних дел Балицкий и командующий Украинским ВО Якир были большими приятелями, что наложило свой отпечаток на взаимоотношения между военными и особистами на Украине. Последние чуть ли не по струнке ходили под военными. Один яркий пример: «раскапризничавшийся» небезызвестный комбриг Д.А. Шмидт сумел добиться от Балицкого через Якира замены начальника ОО своей бригады[811].

    Тактика руководства Особым отделом у Александровского была следующая: не портить отношений с военным командованием, стремиться, чтобы особисты в дивизиях и корпусах жили дружно с командирами частей. Следствием этого стал и некий «академический уклон» начальника ОО УГБ НКВД, тот больше «…изучал, анализировал, но действительной оперативной работы не было». Можно однозначно сказать, что такой заместитель начальника Разведупра, после излишне самостоятельного Артузова, был как нельзя лучше и для руководства Наркомата обороны, да и для начальника Разведуправления РККА Урицкого.

    В Наркомвнуделе Артузова к оперативной работе уже не допустили. Хотя уже и не было Ягоды, Слуцкий («один из последних генералов Ягоды») сумел удержаться в кресле начальника внешней разведки, и путь туда ему был закрыт. В марте 1937 года он получил должность старшего научного сотрудника 8-го (учетно-статистического) отдела ГУГБ НКВД СССР. Заниматься Артузову пришлось в основном архивно-историографическими разысканиями, он начал собирать материалы для учебника по истории органов ВЧК-ОГПУ-НКВД. Но укрыться среди полок с архивными делами ему не позволили.

    Еще в 1936 году, находясь на работе в военной разведке, Артузов был наслышан о якобы серьезных провалах внешней разведки НКВД по «польской линии». С 1929 года против ряда польских коммунистов, проживающих в СССР, выдвигались обвинения в принадлежности к «ПОВ», а к 1933 году произведены и первые аресты. Основной причиной этих арестов явились враждебные отношения между СССР и Польшей, а также позиция КП Польши к «централизации действий» в Коминтерне, разочарование советской стороны деятельностью польских коммунистов и их «автономий» — КП Западной Украины и Западной Белоруссии.

    Волна репрессий против лиц польской национальности нарастала. За арестами поляков, занимающих различные партийные, военные и советские посты, начались аресты и среди сотрудников разведки и контрразведки, работающих по «польской линии». Среди арестованных оказалось немало выходцев как из «комиссии Артузова», так и из КРО ОГПУ артузовского периода.

    Первым среди «разоблаченных польских шпионов» стояло дело заместителя начальника ОО УГБ УНКВД по Омской области Ю.И. Маковского (бывшего резидента ИНО ОГПУ в Париже). Его арестовали в декабре 1935 года и вначале обвиняли лишь в растрате казенных денег. При аресте оперативники НКВД обнаружили переписку Маковского с сестрой, проживавшей в Польше. В этих письмах, относящихся к 1926 году, как близкие знакомые чекиста упоминались многие видные политические деятели панской Польши. Это обстоятельство и дало в дальнейшем право подозревать бывшего резидента ИНО ОГПУ во Франции в сотрудничестве с польской военной разведкой.

    Еще более громким для Артузова оказалось дело бывшего нелегального резидента ИНО ОГПУ-ГУГБ НКВД в Данциге Виктора (Винцента) Антоновича Илинича (Ильинича) (оперативный псевдоним «Лебедев»), Бывший штабс-капитан царской армии, а с 1919 года капитан польской армии, он считался одним из самых успешных агентов «по польской линии». Фигура Илинича засветилась на политическом небосклоне Польши в начале 20-х годов, когда он возглавил небольшую аграрную партию «Союз земледельцев». В 1924 году был привлечен к сотрудничеству с советской военной разведкой, его вербовщиком являлся небезызвестный Семен Фирин-Пупко.

    Имея хорошие связи в политических и армейских кругах, Илинич приступил к вербовке агентуры. Он привлек к работе на военную разведку члена «Союза легионеров» Александра Лямке, входившего в число лиц приближенных к высшему кругу польского офицерства. Помимо Лямке Илинич завербовал в агентурную сеть крупного варшавского коммерсанта Константина Штейнерта (члена известного в Варшаве общества механиков и владельца многочисленных таксомоторов). Курировала работу Илинича и его агентуры нелегальный резидент советской военной разведки в Польше М.В. Скаковская[812].

    Интересный момент: сам Илинич помимо сотрудничества с советскими спецслужбами являлся еще и одним из владельцев ряда игорных заведений в Варшаве и Вильно. Историки, знакомые с материалами личного и оперативного дел «Лебедева», отмечают в нем одну особенность. В характере этого негласного сотрудника каким-то образом уживались «…исключительная добросовестность при добывании информации… и непреодолимая склонность к жульничеству в денежных делах»[813].

    В июле 1925 года польская контрразведка вышла на след резидентуры Скаковской. Вскоре под арестом оказались Илинич, Лямке, Штейнерт, Скаковская и другие. В декабре 1925 года решением Варшавского окружного суда «за шпионаж в пользу Советской России» Илинича приговорили к 6 годам тюремного заключения, а его руководителя Скаковскую к 8 годам тюрьмы[814]. Но полного срока ни Илинич, ни Скаковская не отбыли. В январе 1928 году их обменяли на 29 поляков, содержащихся в советских тюрьмах по подозрению в шпионаже. Обмен состоялся 3 января 1928 года на станции Колосово (Минский округ БССР). Об освобождении «узников мирового капитала» сообщили многие советские газеты («Известия», «Звязда»). Среди освобожденных вместе с советскими разведчиками оказались и руководители КП Польши и Коммунистического Союза молодежи Польши — Абрамович-Черняк (Л.Н. Аронштам), Ф. Гжельщак, С. Мартене, А. Ольшевский, Г. Райхер (Рваль) и другие[815].

    После недолгого пребывания в резерве, Илинич уволился из военной разведки и ушел на вольные хлеба — стал работать в «Сахаротресте». Вскоре его бывший коллега по работе в Польше К.С. Баранский пригласил Илинича в ИНО ОГПУ. Спустя короткое время Виктор Антонович получил новое назначение — нелегальный резидент в Данциге (ныне Гданьск). Находясь в этом «вольном городе» (самостоятельное политическое образование с особым международным режимом), он мог свободно вести разведывательную работу против Польши.

    Илинич сумел быстро проявить себя. Он инициировал вербовку бывшего польского офицера Филевича, через которого ОГПУ вышло на кадрового сотрудника 2-го отдела Польского Главного штаба Барановского (позднее разоблаченного контрразведкой и повешенного по приговору суда). Но самым большим успехом Илинича в ИНО ОГПУ считали вербовку посла Польши в Вене. По своей работе резидент часто бывал в Берлине и Вене, где и сумел познакомиться с польским дипломатом. Вербовка произошла на материальной основе, первая выплата составила пять тысяч долларов. После ознакомления Центра с информацией, полученной от посла, было дано «добро» на активное сотрудничество. Дипломату присвоили оперативный псевдоним «Вишневский».

    При более близком знакомстве с материалами этой оперативной разработки бросается в глаза один странный факт. Источник («Вишневский») выдвинул единственное требование, которое необходимо было выполнять неукоснительно, в противном случае он грозил разрывом всех отношений. Дипломат требовал, чтобы его куратором был только Илинич. Артузов и его помощники согласились с выдвинутым условием. За все время своего сотрудничества с ОГПУ посол Польши в Вене (затем он перебрался в Париж на аналогичную должность) получил порядка 70 тысяч долларов[816].

    Позднее было установлено, что польского дипломата — агента ИНО ОГПУ никогда не существовало, никакой вербовки не проводилось, и все это оказалось хорошо поставленной аферой. Автором, режиссером и исполнителем этого «театрального действа» явился сам Илинич. Настоящим источником нелегального резидента ИНО в Данциге был неприметный чиновник польского МИДа Стефан Рыттель, по совместительству муж сестры Илинича. Именно он (а никакой не посол Польши в Вене и Париже) снабжал своего шурина точной и своевременной информацией о планах и намерениях польского правительства. Илинича арестовали по подозрению в «мошенничестве и присвоении крупных валютных сумм», позднее к этому прибавилось и обвинение в измене и дезинформации советских органов госбезопасности по заданию польских спецслужб[817].

    После случая с Илиничем и Маковским на Артузова посыпались обвинения в том, что он допустил серьезный провал в работе «по польской линии». Бывший начальник ИНО ОГПУ — ГУГБ НКВД, как мог, отбивался от обвинений в свой адрес. Он признавал лишь часть вины, называя и других виновников, в частности своих бывших помощников — Б.Д. Бермана и А.А. Слуцкого (все еще остававшихся на вершине власти). Вот что заявил Артузов 18 марта 1937 года на заседании партийного актива ГУГБ НКВД: «Виноваты ли мы, что нас одурачили? Конечно. И я в первую очередь как тогдашний начальник. Я не говорил сперва о доле ответственности т. Слуцкого и… Бермана. А она имеется. Ведь театр вербовок Илиничем они имели возможность непосредственно наблюдать… они видели его работу в Берлине, где они работали, а я сидел в Москве»[818].

    После «дел» Маковского и Илинича аресты среди сотрудников НКВД лишь продолжились. В тюрьме оказались заместитель начальника УНКВД по Саратовской области И.И. Сосновский, помощник начальника отделения ИНО ГУГБ НКВД Г.И. Бржозовский и другие чекисты. Масштабность арестов ставила под сомнение деятельность Артузова, как главы контрразведки, так и руководителя ИНО ОГПУ-НКВД. Получалось, что под носом у «бдительного» главного контрразведчика на ответственные посты в органы госбезопасности сумели пробраться агенты польской разведки и в течение шестнадцати лет работали в пользу панской Польши.

    После того как Артура Христиановича ознакомили с документами «о фактическом положении органов НКВД в польских делах» (везде шпионы!), он уже не сомневался в том, что многие из его бывших подчиненных оказались агентами Пилсудского. В дальнейшем он писал: «Я очень больно переживаю провал нашей польской работы, ночами думаю о его причинах и корнях, стыжусь, что в разведке дал себя обмануть полякам, которых бил… Все вскрытое органами НКВД говорит о глубине и тонкости работы поляков против нас, усугубляя нашу вину, так как особенно опасно держать возле себя умного врага, который зарабатывает ваше доверие, не стесняясь делать нам одолжение во время мира, с тем чтобы больнее укусить во время войны»[819].

    Вообще период жизни Артузова с января по май 1937 года можно по праву назвать эпистолярным. В его архивно-следственном деле хранятся черновики пяти писем наркому Ежову, одно Сталину (на 20 листах, своего рода отчет о проделанной работе в Разведупре РККА), конспект выступления на партийном активе ГУГБ НКВД СССР. И везде он пытается отбиться от нападок своих врагов в Наркомвнуделе, оправдаться и объяснить свои действия в недалеком прошлом.

    Отправлял он письма и в защиту своих знакомых и друзей, арестованных органами НКВД. Так, в январе 1937 года Артузов написал письмо Ежову, прося обратить внимание на судьбу арестованной Александры Гудзь (сестры Б.И. Гудзь). В результате обыска на ее квартире были изъяты дневники, в которых содержалась «…запись о подготовке террористического акта над тов. Кагановичем», ко всему прочему она была женой бывшего белого офицера[820].

    В апреле 1937 года Артузов, узнал о том, что отдел кадров НКВД хочет назначить его приятеля, кадрового разведчика О.О. Штейнбрюка помощником начальника лагеря в Казахстан. Пришлось вступиться за него. Вот отрывок письма Артузова: «Зачем посылать хорошего иностранного товарища, восемнадцать лет проведшего на немецкой работе… Чем посылать его в Казахстан, лучше использовать его на научной работе». Эта защита спасла Штейнбрюка от «ссылки» в Караганду, но не спасла от ареста и расстрела. 21 апреля 1937 года он был арестован, на следствии дал признательные показание о своем сотрудничестве с венгерской и германской разведками и 21 августа 1937 года «в особом порядке» был расстрелян[821].

    Имелись в переписке бывшего начальника контрразведки и документы совершенно иного плана. Так, в одном из писем, направленных Ежову в январе 1937 года, Артузов, опираясь на донесения, полученные по линии КРО и ИНО ОГПУ — ГУГБ НКВД, высказывал мнение «о существовании в Красной Армии заговорщической организации во главе с М.Н. Тухачевским». Дополнительно к письму он приложил и список бывших сотрудников военной разведки РККА (всего 34 человека), принимавших, по его мнению, «…активное участие в троцкизме»[822].

    Но ничтго уже не могло спасти Артузова. Последующие после февральско-мартовского пленума ВКП(б) 1937 года аресты среди элиты чекистского сообщества донельзя осложнили его положение. Провалы в работе против польских спецслужб, неудачи в период пребывания в Разведупре, принадлежность к чекистской верхушке 20-х — начала 30-х гг. делали его очевидной жертвой для ежовских «соколов».

    Артузов был арестован в ночь на 13 мая 1937 года в своем служебном кабинете на Лубянке. Ордер на арест бывшего начальника КРО и ИНО ОГПУ-ГУГБ НКВД подписали заместитель наркома внутренних дел СССР Л.Н. Вельский и начальник 2-го (оперативного) отдела ГУГБ НКВД Н.Г. Николаев-Журид. Обвинялся он в принадлежности к антисоветской организации правых, действующей в НКВД и возглавляемой Г.Г. Ягодой, а также в шпионской деятельности в пользу ряда иностранных государств. Вменялось Артузову в вину и сокрытие сведений о заговорщической деятельности маршала М.Н. Тухачевского.

    Следствие по нему вели начальник Секретариата НКВД СССР комиссар ГБ 3-го ранга Я.А. Дейч и начальник 1-го отделения Секретариата НКВД лейтенант ГБ В.Т. Аленцев. Первоначально обвиняемый «…упорно скрывал свою вину и отказывался давать следствию показания о своей антисоветской и шпионской деятельности». До того как он начал давать «признательные» показания, на крохотной тюремной квитанции Артузов пытался написать собственной кровью записку следователю. Приведем этот текст полностью:

    «Гражданину следователю привожу доказательство, что я не шпион. Если бы я был немецкий шпион, то:

    1. Я не послал бы в швейцарское консульство Маковского, получившего мои документы. Я сохранил бы документы для себя.

    2. Я позаботился бы получить через них какой-либо транзитный документ для отъезда за границу. Арест Тылиса был бы к тому сигналом. Докумен…»[823].

    Дописать записку не дал тюремный надзиратель, он забрал и передал этот клочок бумаги следователю. Так этот документ был сохранен и подшит в одном из томов уголовного дела Артузова.

    В уголовном деле Артузова всего два протокола. Первый протокол был составлен 27 мая 1937 года. Именно тогда он «…видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, решил встать на путь полного признания преступлений…» и начал давать следствию «…искренние показания о своей преступной деятельности». Сотрудничать с французской разведкой он начал в 1919 году (вербовку якобы осуществил двоюродный брат — А.П. Фраучи), в 1925 году был завербован для ведения «…шпионской и разведывательной работы в пользу Германии», а в 1932 году стал агентом панской Польши. В Абвере Артузов оказался благодаря своему подчиненному Штейнбрюку, а негласным сотрудником «двуйки» его «устроил» Маковский. На последнем допросе Артур Христианович вспомнил, что он еще и агент английской спецслужбы. Причины, отчего же бывший начальник КРО-ИНО ОГПУ «переметнулся» в стан врагов, мало интересовали следователей. Так, свое сотрудничество с французами он объяснил лишь тем, что «…был поклонником романской культуры».

    Кроме политических обвинений были и обвинения в «моральном разложении». В уголовном деле Артузова есть протоколы допросов некоторых «друзей» бывшего начальника внешней разведки, где те припоминали Артуру Христиановичу и «масштабное» строительство дачи на станции Одинцово, и дружбу с известными людьми из мира искусства, и частые визиты в театры, рестораны и кафе[824]. О колебаниях Артузова свидетельствовал также рапорт от А. Захаровой, он также был подшит в уголовное дело. Автор письма — сотрудница аппарата НКВД с 19-летним партийным стажем, рапорт был написан 17 апреля 1937 года: «Я поступила в аппарат НКВД в 1927 году… В дальнейшем я узнала, что Артузов человек чрезвычайно мягкий, неспособный к последовательно твердым шагам в организационном отношении, не имеющий партийного чутья»[825].

    В августе 1937 года было составлено обвинительное заключение, утвержденное Л.H. Вельским. 20 августа 1937 года на списке чекистов (где значился и Артузов), представленном для утверждения в Политбюро ЦК ВКП(б), появились подписи Сталина, Ворошилова, Молотова, Кагановича и Косиора. Так они дали «добро» на расстрел.

    21 августа 1937 года «тройка» (в составе председателя ВК ВС СССР В.В. Ульриха, заместителя Прокурора СССР Г.К. Рогинского и заместителя наркома внутренних дел СССР Л.Н. Вельского) за несколько минут решила судьбу семи бывших сотрудников НКВД, в том числе и А.Х. Артузова-Фраучи. Вместе с ним были расстреляны: М.С. Горб (заместитель начальника ОО ГУГБ НКВД СССР), Б.М. Гордон (легальный резидент ИНО ГУГБ НКВД в Германии), Ф.Я. Карин (начальник 2-го отдела РУ РККА), В.М. Кононович (помощник начальника ОО УГБ УНКВД по Ленинградской области), Я.Б. Лоев (сотрудник 3 (КРО) отдела ГУГБ НКВД), О.О. Штейнбрюк (находился в резерве назначения НКВД)[826].

    В этот же день были расстреляны чекисты, которые долгое время работали в команде Артузова: братья Т.К. и С.К. Богуславские, Я.Я. Войтыга, М.С. Дейков, М.П. Мазепус, К.И. Науиокайтис, М.А. Розенфельд, К.Ф. Роллер и другие.

    Гибель Артузова тяжело отразилась на судьбе большинства его родных и близких. Его мать Августа Августовна не выдержала горя и умерла вскоре после ареста сына. 23 марта 1938 года арестовали младшего брата Артузова Рудольфа (проживавшего в поселке Верхнее Отрадное Московской области и работавшего подносчиком артели «Древтара» на местной станции). Он был обвинен в «шпионаже в пользу германских спецслужб и ведении контрреволюционной агитации среди колхозников». 9 августа 1938 года его приговорили к расстрелу и в тот же день привели приговор в исполнение.

    Вся семья Рудольфа Фраучи была выслана из Москвы. В 1947 году племянник Артузова — Герман Фраучи решил вернуться в столицу, но был арестован и по ст. 192 УК РСФСР (проживание без паспорта) осужден на 2 года лишения свободы. Срок отбывал в лагере под Новосибирском, в 1949 году получил освобождение, однако до дома не доехал, умер в местной больнице от туберкулеза[827].

    Под арестом оказалась и жена Артузова — Инна Михайловна. Все обвинения (шпионаж в пользу французской разведки) она отвергла: «Никогда шпионажем не занималась и понятия не имею, что это значит. Артузов Артур Христианович является моим мужем, живу с ним с 1934 года. Никогда никаких антисоветских проявлений я со стороны Артузова не замечала. Он вел себя как настоящий коммунист». 26 августа 1938 года Инна Артузова была расстреляна.

    В тюрьме оказались сестры Артузова — Вера и Евгения. По решению Особого Совещания НКВД СССР их выслали на жительство в отдаленные районы страны. Первую жену Артузова Л.Д. Слугину выселили из квартиры в Милютинском переулке. Ей с дочерьми и сыном пришлось обустроится в помещении бывшей конюшни на окраине Москвы (Коптевские Выселки). В 1938 году сына Артузова Камила направили в специальный детский дом НКВД в Днепропетровске. Его товарищами по несчастью стали дочери известного советского флотоводца Э.С. Панцержанского и поэта Б.П. Корнилова[828]. В 1941 году Камил Фраучи был арестован. Он более восьми лет провел в колымских лагерях и в ссылке.

    Более благосклонной судьба оказалась лишь к самому младшему брату Артузова — Виктору. Он работал простым врачом-ординатором Лечебно-санитарного Управления Кремля, затем на научной работе в Институте усовершенствования. С 1941 года Виктор Фраучи в Северной Осетии, работал заведующим кафедрой местного медицинского института, в 1945 году защитил докторскую диссертацию. В дальнейшем — работа в Смоленском медицинском институте и Казанском мединституте, где до 1974 года работал заведующим кафедрой оперативной хирургии и топографической анатомии.

    Имя же его старшего брата Артура Христиановича Артузова-Фраучи вновь зазвучало лишь после XX съезда партии, после его посмертной реабилитации.

    Архивные материалы

    Открытое письмо

    бывшего офицера 2-го отдела Главного командования польской армии начальника информационно-разведывательного бюро по Советской России поручика Добржинского к офицерам и солдатам польской армии о переходе группы членов Польской организации войсковой на сторону Советской власти

    18 июля 1920 года г. Москва.

    В момент, когда каждый из нас решает, на какую сторону баррикады он должен стать — победить с побеждающей мировой революцией или бесславно погибнуть вместе с разваливающимся старым миром, в момент принятия безвозвратного и окончательного решения, я хочу, и я обязан обратиться к вам в этом слове с суровым солдатским словом.

    Я приобрел на это право, будучи еще недавно с вами, обманутый, как и вы, словами: «отечество», «независимость», «свобода и счастье народа», этими лозунгами, действительным значением которых было и есть: «прибыль», «капиталистическая эксплуатация трудящихся масс», «ложь», «нищета и темнота». Я вправе и я обязан немедленно после свободного и решительного перехода на сторону революционной борьбы известить об этом вас и самые широкие слои нашего народа, позорно обманутого и хладнокровно проданного отечественной буржуазией. Я хочу, и я должен рассказать вам обо всем, что со мной произошло, ибо моя история — ваша история; тысяч из вас рано или поздно ждут такие, как и у меня, переживания, и уже сегодня вы стоите перед необходимостью избрать место в последнем бою классов и их миров.

    Наши воспитатели, едва мы начали чувствовать и думать, старательно взращивали в нас беспредметный романтизм, оглушали нас патриотическими возгласами, замыкали сердца в стальные камеры, чтобы они не услыхали биения жизни, остались глухи к борьбе труда с капиталом, борьбе всех созидающих бедняков с горсткой бездушных угнетателей.

    Затем они блестяще использовали наши юношеские порывы и энергию для достижения эгоистических целей этой кучки и заперли нас в тесной клетке — Польше гнета и грязи, Польше, которая является орудием в руках подлых и хладнокровных международных заговорщиков.

    Я хорошо знаю, как многих из вас, истинных революционеров, неотступно мучила внутренняя борьба, как вы страдали от всего, что видели вокруг себя, не находя решения или не имея мужества его принять, как многие из вас стремятся погибнуть и гибнут от неприятельских пуль или пресекают внутреннюю борьбу пулей самоубийства (недавно — подпоручик Владислав Грабовский в Гродно и Ванда Шафирувна — Керска в Сувапках). Мой личный разрыв с внушенной воспитанием романтической идеологией, со слепым преклонением перед Пилсудским и слепой верой в его непогрешимость начался с момента, когда по самому характеру своей работы, как начальник политической разведки в революционной России, я столкнулся с рядом лживых утверждений и провокаций, которые могут породить только бешенство погибающего мира международной буржуазии. Постепенно приближаясь к самим истокам революции, сути программы и тактики этих «страшных большевиков», одновременно видя все недостатки и недочеты, и давая себе ясный отчет в размахе и мощи той сверхчеловеческой борьбы, которую они ведут со всем миром, я пришел к убеждению, что дальше по пути борьбы с ними я не хочу и не в силах идти.

    Вскоре после этого настал момент, когда я сказал себе, что я должен умереть или победить под их знаменами. К этим людям, на борьбу против которых меня послали на самом важном для их врагов участке, я пошел в то время, когда им было еще тяжело, когда они переживали небывалые трудности на фронтах и внутри страны. Знаю хорошо, что масса верных слуг буржуазии откликнется на это письмо, по меньшей мере, утверждением, будто, пойманный с поличным, я просто хочу спасти свою жизнь, или, что еще проще, будто я продался за «большевистское золото». Полагая, что перед теми, кто хоть немного меня знает, мне нет необходимости опровергать такие обвинения. Для остальных будет достаточно того факта, что вместе со мной открыто и добровольно отказались от работы против революции все мои идейные сотрудники, присланные в Россию из Польши, от офицеров до курьерш, и большинство из них еще прочно стоят вместе со мной в революционных рядах, в труде и борьбе, другие же после добровольного акта отказа от борьбы, отдавшись в руки властей, еще не считают возможным перейти к действию. Свободные и никем не понуждаемые, они находятся в состоянии работы над собой, внутреннего перелома, учебы. Ясно, что рано или поздно они пойдут с нами.

    Ввиду этого я полагаю, что трудно будет обвинять нас в «обыкновенной шпионской измене» или чем-либо подобном.

    Все мы горячо желаем не быть с вами, товарищи и коллеги, в противоположных лагерях, мы желаем, что происшедшие в нас глубокие изменения быстро и полно произошли бы и с вами; мы хотим хоть чем-нибудь помочь нам в борьбе с самими собой, со средой. Это единственная цель моего письма.

    И с этой целью я хочу уже теперь ясно и с полным сознанием ответственности за свои действия отметить некоторые обстоятельства, которые чаще всего преподносятся вам, для того чтобы исключить всякое иное отношение к «русскому большевизму», кроме ненависти, презрения и страха, и вместе с тем это будет определенным выражением нашей новой веры и нашего положения.

    Советскую Россию с ее коммунистическим правительством, с ее Красной Армией мы считаем великим и могущественным центром мировой социальной революции, пришествие и победа которой не подлежит никакому сомнению и которая является непременным порождением экономических и политических условий, возникших в результате последней капиталистической войны. И наглой ложью международной буржуазии являются всякие измышления о русской революции как о силе, связанной в своих целях и средствах с империалистическими намерениями Германии и царской России, и такой же ложью является утверждение, будто бы большевики хотят соединиться с империалистической Германией, чтобы первым делом уничтожить Польшу и ударить на Запад. Русская революция заключила братский союз с германскими коммунистами, те же ничем и никогда не будут угрожать существованию, независимости и развитию Польши.

    Это ложь, будто Красная Армия напала на Польшу, чтобы, как прежняя царская армия, вновь заковать в кандалы польский народ и Польское государство. Напротив, это неопровержимая истина, что Красная Армия подверглась с нашей стороны — со стороны польской армии, позорно обманутой и проданной французско-американским банкирам, — предательскому нападению по всему фронту. Ложью и обманом, базирующимися исключительно на классовой ненависти, является утверждение, будто социалистический строй вообще, а, следовательно, основы государственного строя Советской России, знаменует разорение, голод, нравственное вырождение, экономические и культурные бедствия. Наоборот, коммунистический строй, предоставленный сам себе хотя бы на короткое время, свободный от атак со стороны всего капиталистического мира, быстро поднимет всякое государство до более высокого уровня всестороннего благосостояния, чем до войны при господстве капитализма. Лучшим примером служит именно Советская Россия, которая в начале этого года, окрыленная одной надеждой на прорыв блокады и мир с Западом, начала неимоверно быстро восстанавливать все отрасли социальной и экономической жизни.

    Я подробно доносил об этом, исполняя свои служебные обязанности. И, может быть, именно это послужило толчком к тому, что мировой капитализм решил окончательно раздавить Советскую Россию.

    Неверно, будто Красной Армией командуют царские генералы Брусилов и другие, желая раздавить Польшу или надеясь после победы на Западе повернуть армию против большевиков и сделаться властелинами объединенной Российской империи. Красной Армией полностью руководят безупречные коммунисты. Брусилов и другие привлекаются к работе только как военные специалисты и советчики. К тому же за этими генералами смотрят настолько тщательно, что ни одному из них не придут на ум планы измены или мести, впрочем, неосуществимые ввиду общих условий. Всякий солдат Красной Армии знает и понимает, что его многолетняя страда окончится в тот момент, когда Польшей перестанут править спекулянты и жандармы, когда Польша перестанет быть в руках кучки банкиров из Лиги Наций орудием удушения революции.

    Свободе и независимости Польши, развитию ее национальной культуры и производительных сил не только не угрожает со стороны Советской России гибель, но как раз наоборот: действительная свобода и независимость трудящихся масс, всесторонний расцвет и могущество революционной Польши равным образом необходимы для Советской России, как и для мировой революции.

    Польша должна стать пролетарской, и как таковая, она будет свободной, великой и могущественной.

    Все, кто не может или не хочет понять этой истины, являются непримиримыми врагами, как революции, так и Польши. С ними мы будем бороться со всей беспощадностью и сметем их со своего пути. Те, кто вовремя поймет, что ход этой революции целиком зависит от того в какие ряды они вольются, с какой стороны баррикады они станут, пусть скорее освобождаются из уз сентиментализма и романтизма и идут к нам и с нами.

    Я кончаю это письмо к вам, товарищи и коллеги, напоминаем, что самые могучие революционные бури происходят в душах человеческих. Революция порождает идеи, а человеческая воля и кровавая борьба воплощают их в жизнь.

    В ожидании того времени, когда остальные из тех, кто вместе со мной перешел на сторону революции, смогут тем или иным образом снестись с вами, все мы шлем вам искренний солдатский привет.

    Игнацы Добржинский (бывший поручик Разведывательного бюро главного командования польской армии).

    Опубликовано: Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М» 1965 г. т. 3, лл. 163–166).

    Письмо

    арестованной Галины Дыбчинской, направленное во 2-й отдел Польского Генерального штаба и перехваченное сотрудниками ВЧК.

    Москва, 12 марта 1921 года.

    Я не знаю, известно ли Вам что-либо о нас, и поэтому я еще раз напишу все, хотя и писала Вам много писем, но я не знаю, дошли ли они. Начну с начала, т. е. с нашего ареста. После нашего приезда из Нарвы в Псков нас ожидала машина Особого отдела ВНК на вокзале. Было, по-видимому, в отношении нас предупреждение, а также в отношении нашей одежды и т. п. Проводник, с помощью которого мы были арестованы, на другой день исчез. Он, по-видимому, был освобожден. В Особом отделе ВЧК на основании моей одежды и внешнего вида доказали, что я не являюсь Антоновой Ольгой, а являюсь Галиной Дыбчинской. Сказали, что больше они от меня ничего не требуют, так как и без этого все знают.

    Хорошо, что они были настолько глупы, что показали мне лист бумаги, на котором были написаны все данные относительно нашей экспедиции, все псевдонимы и 2 печати: одна К. Н. — Ш, другая Главной комендатуры ПОВ. На основании того, что они мне показали, я позднее давала показания, так как дело было безнадежно провалено. Насколько я знаю характер письма (почерк) Вольского, то мне кажется, что это письмо было написано его рукой.

    В Пскове я встретила наших трех ребят, которые были арестованы сразу же после перехода границы. Мы были арестованы 19/IX-1920 года, а они 16/IX.

    9 октября к нам приехали 2 следователя из ВЧК и повезли нас в Москву. В пути следования выяснилось, что если нас выдал кто-то другой, то все подробности, мелочи, псевдонимы и адреса сообщил Вольский. Он сделал это, по-видимому, в страхе перед смертью. Один из солдат, сопровождавший нас, неосторожно сказал, что Вольский все рассказывает следователям. Поэтому Борейку в пути обыскивали, так Вольский узнал, что у него имеется морфий, которым он хотел отравиться. Поэтому и меня обыскали еще раз, хотя до этого обыски были трижды. Я сумела спрятать 80 тыс. советских, хотя обыски были такими, что не только распарывали пальто и ботинки, но и швы. Кроме денег, во время первого обыска у меня ничего не нашли, так как все адреса и шифры я уничтожила. Когда я в Москве утверждала, что у меня ничего не было, то мне сказали, что у меня было все спрятано в швах и что я все уничтожила. Об этом сказал Вольский. Наконец было бы слишком долго рассказывать о поведении нашего коменданта. Я удивляюсь тому, что, не зная людей, их посылают на такой ответственный пост. Однако так случилось. Дальше.

    Естественно, что все это время мы находились в разлуке, и я не знаю, что произошло с остальными. 25 октября 1920 года был вынесен приговор по нашему делу. Свяцкий и я приговорены «к заключению в лагере до окончания Гражданской войны», т. е. до тех пор, пока им не придет в голову, что с нами сделать. Во время последнего допроса Витковский-Марчевский мне сказал, что Навроцкая находится на свободе, так как она коммунистических убеждений. Вольский будет еще сидеть, так как хотят послушать о том, что он еще будет рассказывать, когда иссякнет правда. Борейко повесился 29 октября 1920 года. Свяцкий и я попали в Андроньевский концентрационный лагерь, где мы находимся до сих пор. Здесь я узнала, что Борейко жив. Но теперь снова ходят слухи, что он повесился. Чему я должна верить, я не знаю. Знаю, что однажды он хотел повеситься, но его сняли. Затем были слухи, что он выдал очень много адресов, и поэтому в Москве было арестовано около 90–95 человек, преимущественно поляков. В дороге себя держал безобразно, походил на сумасшедшего, чем на нормального человека. Навроцкая действительно находится на свободе. Она один раз приезжала ко мне с Витковским. 11 декабря 1920 года вышла замуж за Кароля Роллер-Чиллек. Сейчас вместе с Добржинским выехала в Киев, где в конце января был провал ПОВ. Вольский в настоящее время сидит либо в «ОО» (Особом отделе. — Прим. авт.), либо в Бутырках и выдумывает такие вещи, которых никогда не было, так как все, что он знал, он предал. В лагере мы двое — самые молодые, работаем на благо «СССР». Малый находится в автомастерской, всегда грязный и голодный. Потерял всякую надежду, проклинает себя за то, что позволил уговорить себя Борейкой, и обещает, что таких глупостей он больше делать не будет.

    Я помогаю раскрашивать декорации и неожиданно сделалась артисткой и играю в театре. Наконец, с моей стороны это выверт, чтобы не стирать белье, не мыть полы и не шить белье для Красной Армии, так как артистки освобождены от этих работ. Сбежать отсюда нетрудно, но в незнакомом месте и без документов — очень трудно.

    Кроме того, я лично больше 5–6 верст не пройду, так как в декабре сломала себе ногу и хотя хожу почти нормально, однако нога дает о себе знать. Прошу дать знать, что заложники весной были вывезены в Киев. По некоторым данным, расстреляно 20–25 человек в Харькове. Я видела здесь Мартыновского, он заболел и находится в настоящее время в больнице. Из расстрелянных я слышала еще о Левандовском и Дюне Тейшерской. В последний раз Витковский мне сказал, что, поскольку у меня нет документов, подтверждающих мое польское подданство, они будут меня считать такой подданной, как им нравится. Поэтому я бы очень просила либо через комиссию, либо через эстонцев прислать мне и Свяцкому документы, подтверждающие наше польское подданство. И умоляю — вытащите нас отсюда как заложников. Кроме нас, в лагере еще был курьер Главного командования Дардинский, который был арестован в прошлом апреле, но так как он был один, ему ничего не предъявлено. Он сейчас находится на свободе. Мне кажется, что он хочет бежать, но я сомневаюсь, чтобы ему удалось это сделать. Кроме того, есть еще некая Витковская из Минска, арестована по делу ПОВ. Ее дочери в настоящее время находятся в Варшаве. Одну из них я встречала в КН-Ш. Прошу постараться вытащить их, т. е. Витковскую и Дардинского. Здесь плохо. Мы получаем 1,2 ф. хлеба, а утром и вечером воду с капустой или какую-нибудь кашу. Естественно, что наесться там нельзя. Кроме того, у нас нет ни белья, ни одежды, так все где-то порастерялось и украдено в разных тюрьмах. Я не могу представить себе, что происходит в городе, если люди говорят, что в лагере лучше. Если можно, напишите, что у Вас происходит. Что делает Виттег. Что происходит в Варшаве. Чем занимается мой жених. Что слышно о нас и откуда. Получили ли письма от меня или от кого-либо. Предупреждаю, что все адреса, кроме моих, провалены. Из моих частных провален только один — моего дяди, так как о нем все знали, а больше я ничем не рисковала, так как в этой квартире с момента моего отъезда, т. е. с 1917 года из моих родственников никого не было. Адрес: Подольская, 16, 5. Все другие адреса, которые знал Вольский или Борейко, провалены. Шифр тот же. Я пишу так разбросанно, ибо есть о чем поговорить, и я не могу ухватиться за мысль. Мужчина, который привез посылку, я ему очень еще и еще раз благодарна, мог бы встретиться со мной.

    Он мог бы прийти к эстонцам и попросить кого-либо из заключенных вызвать меня. Напишите, нужно ли что узнать, и если я смогу, то сделаю. Напишите, есть ли надежда вытащить нас отсюда. Страшно тяжело сидеть в тюрьме. До сих пор я не могу понять, как я осталась жива во всей этой истории, и не понимаю, как могло так случиться, что те, кто так давно работал: Навроцкая и Вольский — предали, в то время как самые молодые не пошли ни на какие уговоры и ни на что не обратили внимание. Каким же образом во время обыска я могла уничтожить все, а они все предали. Неужели у нас только такие люди. Боже мой, как грустно. Вытащите нас отсюда. Пусть об этом постарается К.Н. — Ш. Недавно слышала, что меня отсюда хотят куда-то отправить, в Екатеринбург или в Архангельск. Может быть, с их стороны это устрашение, так как они это любят. Может быть, это правда. Но я не позволю себя запугать. Еще раз подтверждаю, что буду верна присяге до конца.

    Пишите, благодарю еще раз, честь.

    Калина.

    Отдел регистрации архивных фондов УФСБ по Курской области, архивно-следственное дело № П-6791 на Роллера-Чиллека К.Ф., лл. 72–75.

    Приказ Всероссийской Чрезвычайной Комиссии

    № 237.2 августа 1921 г. г. Москва.

    Более трех лет борется российский пролетариат с русской и мировой контрреволюцией, посягающей на его священные права, добытые ценой неисчислимых жертв. Наряду с Красной Армией в авангарде революционных сил, защищая своей грудью пролетарские знамена, идет Всероссийская Чрезвычайная Комиссия.

    В этой великой борьбе бессменно, рискуя жизнью, открывая контрреволюционные заговоры и подавляя контрреволюционные восстания, особо отличились нижепоименованные товарищи, коих Президиум ВЦИК нашел справедливым своим постановлением от 16 июля с.г. наградить высшей военной наградой — орденом Красного Знамени:

    Артузова (Фраучи) Артура Христиановича — Заместителя Начальника Особого Отдела ВЧК;

    Евдокимова Ефима Георгиевича — Начальника Секретно-Оперативного Управления ВУЧК;

    Кожевникова Якова Николаевича — Уполномоченного Секретным Отделом ВЧК;

    Левина Абрама Михайловича — ПП ВЧК Тамбовской губернии;

    Манцева Василия Николаевича — ПП ВЧК на Украине; Павлуновского Ивана Петровича — ПП ВЧК в Сибири; Самсонова Тимофея Петровича — начальника Секретного Отдела ВЧК.

    Доводя об изложенном до всех своих сотрудников в центре и на местах, ВЧК выражает глубокую и непоколебимую решимость бороться до конца со всеми врагами мировой пролетарской революции в полной уверенности в скорейшем достижении намеченной цели, при дружной и самоотверженной работе всех ее органов в целом и каждого сотрудника на своем посту, помня, что награждением Орденом Красного Знамени отдельных работников — Президиум ВЦИК дал свою оценку и свое доверие ЧК. Будем же сильны этим доверием.

    Председатель ВЧК Ф. Дзержинский

    Отдел регистрации и архивных фондов УФСБ по Самарской области. Коллекция документов ВЧК-ОГПУ-НКВД. Приказ ВЧК № 237 от 2.08.1921 года.

    Приказ Командующего всеми вооруженными силами на Украине и в Крыму

    № 1365.10 октября 1921 г. г. Харьков

    За особо понесенные труды при ликвидации Врангелевского фронта и энергичное подавление контрреволюционных восстаний ответственным сотрудникам Особого Отдела Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии были выданы в наградном порядке лошади из числа трофеев, захваченных у противника, а именно:

    начальнику Особого Отдела тов. Евдокимову Евфимию Георгиевичу — конь под кличкой Лебедь, 13 лет, рост 2 арш., 1 верш., масти белой, особых примет нет;

    заместителю начальника Особого Отдела тов. Дукельскому Семену Семеновичу — конь под кличкой Кубыш, 10 лет, рост 2 арш., 1 верш., масти белой, особых примет нет;

    начальнику Оперативного Отдела Особого Отдела тов. Фриновскому Михаилу Петровичу — кобылица под кличкой Мурка, Биржа, 6 лет. рост 2 арш., 3 верш., масти гнедой, задние ноги в чулках, на лбу звезда.

    Указанных выше лошадей числить собственными лошадьми поименованных сотрудников Особого Отдела ВУЧК и на основании приказа Революционного Военного Совета Республики с.г. за № 1027 зачислить На фуражное от казны довольствие.

    Заместитель Командующего всеми вооруженными силами на Украине и в Крыму К. Авксентьевский

    Начальник штаба Н. Сологуб

    Отделение специальных фондов Информационного Центра ГУВД по Московской области, архивное личное дело № 21 261 на Дукельского С.С.

    Автобиография Люшкова Генриха Самойловича

    Родился я в 1900 году в г. Одессе в семье мелкого ремесленника — портного. С 1908 по 1915 год учился в 6-классном начальном Казенном училище в г. Одессе, каковое и окончил. Затем служил в конторе в качестве конторского служащего, одновременно учась на вечерних общеобразовательных курсах, в коих прошел курс объема 6 кл. гимназии. С1917 года был вовлечен в Революционную Бурю и вступил на 18-м году в боевую дружину Соц. Молодежи и затем в июле 1917 года и 14–15–16 января 1918 года при захвате Власти Советом. С наступлением немцев и переходом в подполье остаюсь в Одессе и продолжаю работать совместно с т. КОРНЮШИНЫМ (член ВУЦИКа) и др. В феврале 1919 года при разгроме белогвардейцами подполья, направляясь на явку, и был арестован. Из-под стражи бежал и снабженный документами через Николаев прибыл в Екатеринославский губком, а оттуда в Обще-Городской Комитет к тов. АМОСОВУ. Изъявил желание пойти в Кр. Армию и был направлен под Николаев, где после взятия такового был зачислен в 1 николаевский Совполк красноармейцем-политработником. Оттуда был командирован на Центральные Военно-политические курсы Наркомвоен. Украины в Киеве. Курсы окончил со званием ответственного политработника и попал со всеми выпущенными курсантами на фронт против Петлюровцев под ст. Жмеринка. Пробыв с месяц на фронте был отозван и командирован в распоряжение Губвоенкома, откуда прикомандирован к Киевскому Губпарткому в качестве пом. военного организатора. После сдачи Киева в августе 1919 года был откомандирован к Киевскому Губпарткому в качестве пом. военного организатора. После сдачи Киева в августе 1919 года был откомандирован в распоряжение ПО АРМА 14 в Брянск, из ПО АРМА в качестве политрука в формировавшуюся ударную 1-ю отд. Стр. бригаду 14-й армии. С означенной бригадой выступил в сентябре на фронт и к ноябрю после поражения дёникинцев и переходу на отдых в Орел был назначен секретарем побрига. Вскоре бригада была расформирована и влита в 57-ю дивизию, где я был назначен завпобригом 2. По расформированию Побрига был откомандирован в Подив, а оттуда в ОО 57 див. На должность Упол. Бригадой, где и был на польском фронте со всей дивизией (Речицкое направление). Из ОО откомандирован в Подив, а оттуда в распоряжение Одесского Губкома для продолжения образования. Губком командировал меня в институт Гуманитарных наук, а оттуда затем и откомандирован в распоряжение Одесской ЧК, где я был назначен упол. по военным делам и шпионажу в Тираспольский Сек/уезд, п/отдел, а затем назначен Зам. Зав. п/отделом. Затем переведен в Вознесенский на ту же должность. Отозван в Губчека и назначен Нач. Орготделения, затем врид. Нач. АОЧ. Проработав в Одесской Губчека и ГПУ с 1920 г. по 1922 год, я ушел в отпуск, а затем с санкции ГПУ УССР откомандирован в Подгуботдел ГПУ и оттуда вместе с тов. П0ДЗАХ0ДНИК0ВЫМ в г. Каменец, где все время и работаю. На работе в ОГЧК был ранен, между прочим, в левую руку.

    15 августа 1923 г. ЛЮШКОВ

    Государственный архив Службы безопасности Украины, архивное личное дело № 1310 на Люшкова Г.С., л. 20.

    Приказ Объединенного Государственного Политического Управления

    № 153. С объявлением благодарности и награждении сотрудников ПП ОГПУ БВО, а также красноармейцев, милиционеров и крестьян, отличившихся и принимавших активное участие в операции по поимке группы террористов. № 153. 19 июля 1927 г., гор. Москва.

    Благодаря чрезвычайной энергии органов ОГПУ Белорусского Военного Округа, их активности и распорядительности в июне с.г. удалось успешно провести операцию по поимке группы террористов (Опперпут, Захарченко-Шульц и Вознесенский), скрывшейся после организации неудавшегося покушения на взрыв в Москве — М. Лубянка, д., 3/6, и следовавших после их обнаружения в районе Дорогобужа по направлению к границе врассыпную.

    Особо отмечаю большую энергию и настойчивость:

    зам. начальника Особого Отдела БВО тов. Зирниса И. П., лично руководившего захватом террориста Опперпута, сумевшего привлечь к обнаружению террористов местных крестьян и умело использовать разъезды и заставы красноармейских частей;

    уполномоченного ОО БВО тов. Мартвель Э.К.;

    Нач. Конного резерва Смолгубмилиции — б. Сотрудника органов ОГПУ Реинсона К.П., милиционера того же резерва тов. Богдановича И.А., принимавших активное участие в преследовании Опперпута;

    сотрудников Особого Отдела 4-го стр. корпуса, активно участвовавших в операции при захвате следующих двух террористов в районе Дретуни и

    сотрудников и красноармейцев 15-го Погранотряда, несших в течение 5 суток бессменно дозорную и разведывательную службу.

    От имени Коллегии ОГПУ объявляю благодарность всем сотрудникам Полномоченного Представительства ОГПУ БВО, принимавшим участие в проведении этой операции.

    Зам. Начальника Особого Отдела Белорусского Военного Округа тов. Зирниса И.П. награждаю почетным оружием «Маузер» с надписью — за энергию и распорядительность в борьбе с врагами рабочего класса от Коллегии ОГПУ.

    Уполномоченного Особого Отдела БВО тов. Мартвеля Э.К. и т.т. Реинсона К.П. и Богдановича А.И. награждаю часами с надписью — «От Коллегии ОГПУ».

    Полномоченному Представителю ОГПУ БВО предлагаю особо наградить отличившихся и принимавших участие в операции красноармейцев, милиционеров и крестьян.

    Зам. Председателя ОГПУ Г. ЯГОДА

    Отдел регистрации архивных фондов УФСБ РФ по Самарской области. Коллекция документов ВЧК-ОГПУ-НКВД. Приказ ОГПУ № 153 от 19 июля 1927 года.

    Заявление жителей станицы Пролетарская

    1930 г., 31 марта Заявление

    Было заявлено о т. РЫКОВСКОГО колхоза председателем тов. СИНЕЛЬНИКОВЫМ Дмитрием Председателю Пролетарского Стансовета тов. КУДЕЛИ, что на их участке возле колодца колхозники обнаружили подозрительных три ямы, когда КУДЕЛЯ распорядился вскрыть эти ямы, послал членов Сельсовета БЕ- ЛИЧЕНКО Семена и НЕБЕРЕКУТИНА Константина и ГАРНУКА Илью и председателя Рыковского колхоза СИНЕЛЬНИКОВА Дмитрия приехали на место, то откопали одну яму оказалися там РАССТРЕЛЯННЫЕ ЛЮДИ неизвестно сколько, связанные тонким шпагатом руки в синих рубашках совершенно еще свежые и возле этой ямы были выстреленные с наганов патроны, когда мы все это узнали и увидели, мы испугались, взяли их и прикопали обратно и пошли от них, к нам подходят граждане РЫКОВСКОГО колхоза и спрашивают у нас, что там в этих ямах, мы им сказали ничего там нету, но оказывается они вперед нас еще знали и приехали обратно в ПРОЛЕТАРСКИЙ Сельсовет и сказали обратно КУДЕЛИ и знал об этом старший милиционер об нашей поездке и знала вся местная ВЛАСТЬ но не каких следствий не наводили и того же числа в ночь под 1 апреля выехал КУДЕЛЯ на то место и заровнял все эти ямы.

    Тов. ПРОКУРОР, мы красные партизаны требуем немедленного изследования кто эти расстрелянные и кем и выявить это и довести до конца. Мы знаем существующие законы Советской Власти, что окольным путем, кто бы они не были в расход не должны пускаться.

    Тов. Прокурор если не будет доведено это дело до конца, то мы будем вынуждены поставить в известность в центр и допросить нас и колхозников РЫКОВСКИХ.

    Станица Пролетарская

    Объяснение сотрудника ЭКО Сальского окротдела ОГПУ П.Е. Финакова

    Начальнику Сальского отдела ОГПУ

    от Ст. Уполномоченного ЭКО Отдела Финакова

    Объяснение

    В январе месяце 30 года не помню, какого числа, на основании приказа Нач. Отдела я выехал в ст. Пролетарскую для проведения приговора Особой Тройки — расстрелять 24 человека. Предварительно осмотрев местность, мы с Уполномоченным тов. КУЛАКОВЫМ и Уполномоченным ОО ДАРМИДОНТОВЫМ, решили расстрелять преступников в одной из балок, что восточнее станицы Пролетарской на расстоянии от таковой 12–15 километров. Местность из себя представляла весьма удобной: балка, причем в этой балке имелись до 20 штук дикие не глубокие воронки, расположенные друг от друга на значительном расстоянии не на пахотной земле и совершенно в стороне.

    В 3 из этих воронок были вырыты ямы на глубину не менее 2 с половиной метров, причем ямы были вырыты ни на одном месте, а в разных на значительном расстоянии друг от друга (для маскировки) в которых и были зарыты расстрелянные. Расстрел производился зимой, ямы зарыты хорошо и замаскированы сверху снегом.

    Каким образом колхозники обнаружили эти ямы и узнали, что там расстрелянные, для меня не понятно. Очевидно, эти ямы, когда растаял снег, опустилась (земля), которые бы следовало поправить своевременно, что, по-видимому, сделано не было.

    Участие в расстреле принимали: группа выехавших ко мне сотрудников Уполномоченный КУЛАКОВ и ДАРМИДОНТОВ и Секретарь Райкома. Знали о расстреле и присутствовали во время объявления приговоров Пред. Райисполкома, один коммунар и нач. РАО тов. МАТУЗОК. Приглашение их на это дело обуславливалось тем, что объявление приговора и приготовление к расстрелу производились в помещении РАО.

    Должен отметить, что те ямы, в коих были закопаны расстрелянные не внушали никакого подозрения, ибо повторяю, что они находились друг от друга на значительном расстоянии, были замаскированы и расположены, куда люди попасть не могли. Колодцев там никаких не было. В колодцах расстреливал тов. ЕВТУШЕНКО, возможно, о них и идет речь, но во всяком случае это требует проверки.

    26. 01.30 г.

    СТ. УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ЭКО ФИНАКОВ

    Отделение специальных фондов Информационного Центра ГУВД Самарской области, архивное личное дело № 12 777 на Финакова П.Е.

    Циркуляр Объединенного Государственного Политического Управления СССР

    № 264/СОУ

    О процессах, происходящих в нацколониях, и необходимых мероприятиях органов ОГПУ

    Целый ряд дел, ликвидированных органами КРО ОГПУ за истекшие три квартала 1929–1930 гг. свидетельствуют об усилении активности враждебной нам части населения нацколоний по всему Союзу и в первую очередь в погранполосе, имеющей исключительно важное стратегическое значение на случай войны.

    По всем нацколониям отмечаются двоякие процессы. С одной стороны резко усилились эмигрантские тенденции среди колонистов. Во главе этого движения стоят кулаки, торговцы, духовенство и т. п. представители антисоветской общественности. По ликвидированным делам зарегистрировано организационное оформление антисоветских групп, руководящих эмиграцией из СССР, причем точно установлено, что эти группы имеют тесную связь с иностранными миссиями в СССР и получали от последних директивные указания, а иногда и финансовую помощь.

    С другой стороны антисоветская часть нацколоний особенно в пограничных округах, усилила свою работу по подготовке из числа колонистов кадров для будущей активно-диверсионной работы и деятельности по тылам Красной Армии, приуроченной к моменту начала военных действий против СССР.

    Ликвидированная КРО ПП ОГПУ Западной области латышская контрреволюционная организация пастора Швальбе и др. сигнализируют необходимость срочной постановки тщательного освещения нацколоний. Организация Швальбе и др. начала свою деятельность еще с 1921 года, но особенную интенсивность она стала проявлять еще с 1925 года после подписания в Гельсингфорсе польско-балтийского договора, в результате которого был установлен контакт между генеральными штабами договаривающихся сторон по подготовке войны против СССР. Организация вела активную работу по сколачиванию на национально-религиозной почве антисоветских элементов, в целях противодействия мероприятиям Советской власти, в подготовке кадров и базы для диверсионно-бандитских выступлений в случае войны. Особое внимание уделено молодежи, которая объединялась под видом певческих кружков и т. п. Характерно, что из 112 человек осужденных по этому делу активных контрреволюционеров имеется 4 бывших члена ВКП(б) и ВЛКСМ. Связь этой организации с латвийскими консулами устанавливается.

    Аналогичная антисоветская деятельность отмечалась и по разработкам ПП ОГПУ ЛВО по финской и эстонской линии. Отмечалось, что эмигрантское движение среди финских и эстонских нацколоний, организованное при участии дипломатических миссий этих стран и под руководством специально присылаемых из-за кордона организаторов была широко использована в целях массовой вербовки шпионской сети против СССР. По ликвидированным в ЛВО групповым делам по шпионажу устанавливается, что большинство из активных участников эмигрантского движения являются одновременно антисоветскими агентами — шпионами.

    Такая эмигрантская деятельность отмечена и со стороны греческого посольства в Москве, руководящего эмигрантским движением на юге СССР с помощью сети нелегальных консулов и греческого духовенства. В результате ликвидации многочисленных дел, связанных с указанным, установлена энергичная работа греческого посольства по распространению всевозможных провокационных слухов среди греков, а также попытки через своих нелегальных представителей организовать антисоветски настроенную часть колонистов. Эта контрреволюционная деятельность прикрывалась главным образом греческой церковью.

    Антисоветская работа среди болгарских колонистов, не имеющих своих дипломатических представительств в СССР, направлялась через польское посольство в Москве и преимущественно через Харьковское консульство. Наряду с оформлением национальных документов болгарским гражданам, польское посольство и консульство, а также греческое питали болгарских колонистов провокационными слухами и стремились к созданию национальных болгарских объединений под лозунгом эмиграции из СССР. В частности, надо отметить попытку антисоветского объединения болгар — огородников и табаководов.

    Свою работу антисоветские элементы в нацколониях приводят под видом кружков и объединений национально-общественного и религиозного характера, преследующих для маскировки своей подлинной деятельности лишь цели культурнические, как то: сохранение языка, поддержание национальной культуры, тенденциозно-патриотическое изучение истории своего народа, религиозно-певческие хоры, клубы и т. п. Важно отметить, что национальный антагонизм, разжигаемый и культивируемый такими организациями подчиняет своему влиянию не только чуждые нам круги беспартийных нацколонистов, но и распространяется на наиболее неустойчивых членов партии и колхозников.

    Органы ОГПУ на местах провели большую работу по овладению антисоветским и эмигрантским движением в нацколониях. В целом ряде мест это движение обезглавлено благодаря изъятию органами ОГПУ наиболее активного антисоветского элемента, ликвидируемого нами в процессе борьбы с кулачеством.

    Однако необходимая особо серьезная агентурно-оперативная работа по нацколониям еще не всеми ПП осознана. В некоторых случаях не только отсутствует агентурное освещение нацколоний, но нет даже точного учета таковых. Между тем в случае войны нацколонии станут тем естественным резервуаром, который будет питать человеческим составом диверсионно-разведывательные органы противников, особенно в пограничных округах. Кроме того, в мирное время и в порядке подготовки к войне против СССР националисты могут принести неисчислимый вред нашей стране путем диверсионных действий и срыва мероприятий Советской власти.

    ПРЕДЛАГАЮ:

    1 Произвести учет всех имеющихся на территории данного ПП нацколоний, обратив внимание на географическое расположение (дислокацию) таковых. Необходимо выявить, не наблюдается ли сосредоточение колонистов в пунктах уязвимых в случае войны или вблизи объектов имеющих государственное или военное значение (мобсклады, крупные гидроэлектростанции, военные заводы и сооружения и т. п.).

    В кратчайший срок произвести учет всех граждан иностранного происхождения, находящихся на службе на военных заводах.

    Создать солидную агентурную сеть по осведомлению и выявлению активных антисоветских элементов среди национальных колонистов. Особое внимание обратить на религиозные братства, общины, культурно-национальные кружки и просветительские объединения и клубы, учитывая, что таковые являются серьезной базой для вербовки антисоветских агентов.

    Особо заострить внимание на выявлении настроений и объединений молодежи в нацколониях. В первую очередь необходимо восстановить агентурное освещение религиозных кружков молодежи.

    Поставить агентурный учет и осведомление деятельности всех перебежчиков в нацколониях. В первую очередь это относится к перебежчикам из Прибалтики, наблюдение за коими следует поставить с такой тщательностью, как и за перебежчиками из Польши. При этом необходимо учесть, что для проникновения на территорию СССР агенты противника зачастую прикрываются принадлежностью к компартии, а поэтому необходимо особое внимание уделить разработке колонистов из политэмигрантов, подозревающихся в антисоветской деятельности. Всех лиц, не только установленных как антисоветские агенты, но и подозреваемых в последнем, на основании серьезных улик — необходимо в срочном порядке изъять из среды колонистов и направить в отделенные местности.

    Особо тщательно необходимо проследить связь национальных колоний с иностранными миссиями, путем установления и разработки нелегальных ходоков, посылаемых колонистами в иностранные миссии с жалобами на мероприятия Советской власти, для вопросов, связанных с эмиграцией и т. д. Необходимо установить и ликвидировать инициаторов посылки подобных делегатов, а также руководящие группы по пропаганде и организации эмигрантского движения.

    В пограничных округах разработать и закончить в возможно кратчайший срок очистку погранполосы от тех из нацколонистов, которые могли бы составить кадры для шпионско-диверсионной деятельности противника. Для выявления этих лиц, наряду с текущей агентурно-оперативной работой, необходимо тщательно проследить, как осуществляется связь нацколонистов, которые причастны или подозреваются в контрабанде, имея в виду, что таковая всегда прикрывается шпионажем. Специальное внимание уделить прибывающим из-за рубежа родственникам колонистов, что особо наблюдается в пограничной полосе.

    8 Во всех ПП должны постепенно возобновляться списки лиц поддерживающих письменную связь с заграницей для чего необходимо получить полный учет таковых. Кроме того, надо установить периодическую перлюстрацию переписки нацколонистов с заграницей, обратив особое внимание на возможность применения в отдельных случаях тайнописи.

    Начальник СОУ ОГПУ ЕВДОКИМОВ

    Отделение специальных фондов Информационного Центра ГУВД Самарской области, фонд 5, опись 1, дело 13, лл. 86–91.

    Сводка

    характеризующего материала по занимаемой должности, предусмотренной групсеткой приказа ОГПУ за № 234–94 1924 года, на Люшкова Генриха Самойловича

    1. Опытный и испытанный организатор и администратор, проявивший себя в этой плоскости, стойкий коммунист и хороший товарищ.

    2. Фактически руководитель. Проявляет характер, колоссальную инициативу. Проявляет умение подбирать работников и руководить ими. Имеет организаторские и административные способности в полной мере. Способности в секретно-оперативной весьма хорошие. Трудолюбив, работоспособен на все 100 процентов.

    Имеет заслуги за организаторские и оперативные работы. Безусловно, следует оставить на работе в той же должности. По своей работоспособности можно использовать на самостоятельной ответственной должности начальника отдела. Энергичен и дисциплинирован. Настойчив, выдержан. Умеет признавать свои ошибки и сделать вывод. Отношение к товарищам по службе и к подчиненным весьма хорошее, взаимоотношения с высокими инстанциями органов ГПУ прекрасные. Политически высоко развит. Умеет проявлять такт в подходе к работе, честен и строго выдержанный характер.

    3. С 1 марта по 1 сентября 1923 года.

    Является фактически непосредственным руководителем всей секретно-оперативной работы. Инициативу проявляет в достаточной мере. Подбирать работников умеет. Обладает организаторскими и административными способностями, но не пользуется должным авторитетом ввиду своей молодости. Имеет большие способности в секретно-оперативной отрасли работы. Работоспособен. Однако работать мешает его болезненное состояние. Болеет туберкулезом. Особых заслуг в секретно-оперативной работе не имеет, кроме повседневных, в борьбе с бандитизмом и различными проявлениями контрреволюции. Безусловно следует оставить в этой должности. В данный момент шире использовать не предоставляется возможным ввиду молодости и внешнего мальчишеского вида, из-за которого он не может внушить к себе другого отношения — как к молодому товарищу, а не начальнику. Энергичен, дисциплинирован, настойчив, выдержан, владеть собой умеет. От ошибок не отказывается и вывод из создавшегося положения сделать может. Отношение к товарищам хорошее, к подчиненным товарищеское. Взаимоотношение с высшими инстанциями хорошее. Политически развит. Как особое достоинство можно отметить рвение к тому, чтобы во чтобы то ни стало достигнуть намеченной цели. Недостатки не отмечены.

    4.1924 год.

    Заслуженный оперативный чекист. Умеет разбираться в обстановке. Имеет авторитет у подчиненных и советских организациях. Умеет владеть собой, военной подготовки не имеет, отношение с подчиненными товарищеское. В своих решениях настойчив, административные способности есть. Состояние здоровья болезненное. Политически подготовлен удовлетворительно. Занимаемой должности соответствует.

    20 декабря 1929 года.

    Тов. Люшков — начинформотдела и ПК на указанной работе около 5 лет. Показал себя хорошим, крепким организатором, обладает административными способностями, знает оперативную работу с достаточной политической подготовкой, большим кругозором. Обладает большим тактом, пользуется авторитетом и уважением, сумел создать в аппарате здоровую деловую товарищескую обстановку. Во время его работы в ИНФО на Украине имеет большие успехи, как в постановке организационной работы, так и в реальных результатах по оперативной линии и в соответственной постановке информации. Вполне может быть выдвинут на руководящую работу по другой оперативной отрасли.

    9 ноября 1930 года.

    Как на периферийных органах, так и на руководящей работе в центральном аппарате показал себя чрезмерно энергичным, способным оперативным руководителем. В своей работе дает правильные чекистско-оперативные и политические указания и установки, вместе с тем сам лично принимает непосредственное участие в практической работе, на отдельных фактах повседневной работы учит своих подчиненных, как надо работать. За короткое время своей работы в СО Люшков имеет большие оперативные достижения и заслуги. При его непосредственном участии ликвидирован ряд крупных контрреволюционных повстанческих организаций на Украине. Особенно его роль значительна в ликвидации и развитии дела диверсионно-повстанческой организации «Весна». Личные выезды в районы, руководство агентурой, результативные допросы ряда крупных обвиняемых во многом способствовали раскрытию дела, причем т. Люшков сумел взять нужные темпы в работе. Хороший товарищ и партиец, пользуется общим уважением, обладает большим политическим кругозором.

    Государственный архив Службы безопасности Украины, архивное личное дело № 1310 на Люшкова Г.С., лл.

    Циркуляр Объединенного Государственного Политического Управления СССР

    № 273/ ИНФО

    О запрещении опубликовывать сведения о работе ссыльных и з.к. на производственных предприятиях.

    Всем ПП ОГПУ и ГПУ союзных республик В связи с кампанией, проводимой заграницей против советского экспорта, необходимо проследить, чтобы в газетах, журналах и периодических изданиях не появлялись сообщения о применении труда ссыльных и з.к. на лесных разработках, рудниках, копях и прочих предприятиях СССР

    Случаи нарушения расследовать и результаты сообщить в ИНФО.

    Начальник СОУ ОГПУ СССР ЕВДОКИМОВ Начальник ИНФО ОГПУ СССР ЗАПОРОЖЕЦ

    Отделение специальных фондов Информационного Центра ГУВД Самарской области, фонд 5, опись 1, дело 13, л. 154.

    Рапорт

    заместителя начальника АОУ ОГПУ СССР A.M. Шанина и справка заместителя особоуполномоченного ОГПУ Б.А. Бердичевского

    Зам. председателя ОГПУ Тов. ЯГОДА

    РАПОРТ

    В связи с законченным тов. Бердичевским по Уралу и Казахстану расследованием полагаю:

    Арестованным сотрудникам зачесть в наказание предварительное заключение и из-под стражи их освободить.

    Т.т. Покальнетова, Онуфриева, Лаврова, Сотникова, Шашки- на, Кубякина и Аболина откомандировать в распоряжение ПП ОГПУ МО, для использования в районных аппаратах, на должностях не выше райуполномоченных.

    Б. Нач. СОУ ПП ОГПУ в Казахстане т. Берзина и нач. оперсектора т. Атенкова откомандировать в распоряжение ПП ОГПУ МО, с понижением в должностях.

    4 Нач. ОО ПП ОГПУ по Уралу тов. Косенко отозвать в распоряжение АОУ ОГПУ и назначить оперуполномоченным (по линии 00), а ОО ОГПУ из своего состава выделить начальника ОО ПП ОГПУ.

    Бывшего начальника Челябинского оперсектора т. Озолса снизить до начальника райотделения и назначить начальником Березняковского Райотделения ОГПУ (на Урале).

    Зам. начальника АОУ ОГПУ СССР ШАНИН

    Справка О сотрудниках, скомпрометированных в связи с проведенными на Урале и в Казахстане агентурными и следственными делами

    ПО УРАЛУ

    НОДЕВ — зам. ПП ОГПУ по Уралу

    КОСЕНКО — нач. ОО ПП ОГПУ, знавшие о применении нечекистских методов допроса арестованных в Петропавловске (Казахстан), не приняли мер к выяснению фактического положения арестованных на Урале, где развертывались операции и следствие. Отсутствием критического подхода и невнимательностью к происходящим безобразиям косвенно способствовали продолжению их. Свои ошибки признают. Оба находятся в Свердловске.

    ПОКАЛЬНЕТОВ — пом. Нач. ЭКУ ПП, член ВКП(б) с 1919 г., в органах с 1921 года, непосредственно руководивший Чисто- озерской и отчасти Ишимской группой работников, являлся инициатором и осуществителем незаконных методов допроса, не принял мер к прекращению их и подал повод к разворачиванию нездоровой инициативы, действовавших в пылу оперативного увлечения сотрудников. В процессе расследования подал рапорт с выражением раскаяния. Был подвергнут в Свердловске домашнему аресту. В настоящее время находится в распоряжении АОУ ОГПУ.

    ОЗОЛС — нач. Челябинского Оперсектора, член ВКП(б) в органах ОГПУ с 1920 г., проявил недопустимое, граничащее с попустительством, невнимательное отношение к незаконным методам следствия, производившегося непосредственно ему подчиненными сотрудниками (Троицк — Челябинск).

    Вину свою признает. От должности отстранен и находится в распоряжении ПП ОГПУ по Уралу.

    ОНУФРИЕВ — Уполномоченный Особого Отдела ОГПУ, особенно изощрялся в применении незаконных методов следствия. Наряду с так называемой «выстойкой», рукоприкладством, бегом на месте, на очных ставках практиковал метод стравливания арестованных, заканчивавшийся взаимной дракой последних. Чистосердечно сознался.

    Член ВКП (б) с 1918 г. В органах ОГПУ с 1921 г. Онуфриев арестован, содержится в Москве.

    Примечание: Остальные сотрудники, применявшие незаконные методы допроса, ПП ОГПУ по Уралу МАТСОН, по согласованию со мной подвергнуты дисциплинарному взысканию, снятию с оперативной работы и переброске в другой район.

    ПО КАЗАХСТАНУ

    1 ЛАВРОВ — нач. Отделения ПП, член ВКП(б) с 1919 г., в органах ОГПУ с 1920 г., инициатор применения незаконных методов допроса к арестованным в Петропавловске (связывание рук, беспрерывный допрос, выстойка). Дал повод к применению репрессий, как местным сотрудникам, так и сотрудникам, прибывшим в составе его опергруппы из ПП ОГПУ Казахстана. Вину свою чистосердечно признает. КазЦИКом был представлен к ордену Красного Знамени.

    2 СОТНИКОВ — нач. ОО Петропавловского оперсектора, член ВКП(б) с 1918 г., в органах ВЧК-ОГПУ с 1920 г. Перенял от ЛАВРОВА незаконные методы следствия, неоднократно лично применял их. Чистосердечно сознался, но с излишним пылом пытается переложить всю ответственность на ЛАВРОВА, АТЕНКОВА, БЕРЗИНА.

    3 АТЕНКОВ — бывш. нач. Петропавловского Оперсектора,

    член ВКП(б) с 1918 г., в органах ВЧК-ОГПУ с 1920 г. Проявил недопустимое, граничащее с попустительством, невнимательное отношение к незаконным методам следствия, производившегося в подчиненном ему аппарате. Вину свою категорически отрицает. Уличающие его показания СОТНИКОВА считает клеветническими. Находится в распоряжении ПП ОГПУ.

    4 БЕРЗИН — бывш. нач. СОУ ПП ОГПУ по Казахстану, член ВКП(б) с 1918 г., в органах ВЧК-ОГПУ с 1919 г. Зная, что до приезда его в Петропавловск там имели место возмутительные приемы воздействия арестованных, недостаточно реагировал на это. Допустил некоторое уклонение от нормальных форм ведения следствия, производившегося под его же наблюдением.

    Находится в распоряжении АОУ ОГПУ в Москве.

    5 ШАШКИН — ст. уполномоченный РОЮ ОГПУ ст. Петропавловск, член ВКП (б), в органах ОГПУ с 1924 г. Находясь в подчинении ЛАВРОВА и СОТНИКОВА, применял недопустимые приемы ведения следствия. Чистосердечно сознался.

    Находится в Петропавловске (ждет распоряжения ОГПУ).

    6 и 7. КУБЯКИН — пом. нач. ОО ПП ОГПУ в Казахстане, член ВКП(б) с 1919 г., в органах ВЧК-ОГПУ с 1921 г. и АБОЛИН — пом. уполномоченного ОО ПП ОГПУ, член ВКП(б) с 1923 г. Работая в Саркадском р-не по ликвидации восстания и бандитизма (работа проходила в крайне напряженной обстановке) после подавления выступлений, применяли к подследственным контрреволюционерам изощренные пытки. Оба сознались. Арестованы и содержатся в Москве. КазЦИКом представлены к ордену Красного Знамени.

    8. ОЛЬШАНСКИЙ — бывш. зам. ПП ОГПУ Казахстана. Прекратив по распоряжению Прокуратуры дело КУБЯКИНА и АБОЛИНА, командировал их в Петропавловск, для сложной оперативной работы. Узнав от ЛАВРОВА о применявшихся им приемах следствия, недостаточно реагировал на них. Свои ошибки признает.

    «_» февраля 1931 г. Заместитель особоуполномоченного при Коллегии ОГПУ БЕРДИЧЕВСКИЙ

    Отделение специальных фондов Информационного Центра ГУВД Самарской области, архивное личное дело № 12 653 на Атенкова М.А. П. 30–32.

    Приказ Объединенного Государственного Политического Управления СССР № 324/193 О порядке содержания под стражей арестованных членов ВКП(б) и чекистов

    № 324/193 18 июня 1931 г., г. Москва

    При аресте членов ВКП(б) впредь и до окончания решения их дела в соответствующих советских и партийных инстанциях — приказываю:

    Обеспечить содержание их под стражей так, чтобы арестованные члены партии не попадали в общие камеры, где содержатся контрреволюционеры, бандиты, уголовники и пр. Этот порядок должен быть достигнут путем выделения отдельной камеры или камер в местах заключения.

    Арестованные в административном порядке или подследственные чекисты должны содержаться отдельно от других арестованных, в т. ч. и от арестованных членов ВКП(б).

    Заместитель Председателя ОГПУ Г. ЯГОДА

    Отделение специальных фондов Информационного Центра ГУВД Самарской области, фонд 5, опись 1, дело 17, л. 160.

    Приказ Объединенного Государственного Политического Управления СССР

    № 33 21 июня 1931 г. г. Москва

    16 июня 1931 года на территорию Ставрополья, преследуемая чекистско-оперативными группами, прорвалась банда Ключника. Продвигаясь по Ставрополью, банда пополнялась за счет беглого кулацко-бандитского элемента, грабила на своем пути колхозы и расправлялась с партийно-советскими работниками.

    Для ликвидации значительно возросшей банды была выброшена оперативная группа под руководством начальника Ставропольского оперсектора тов. Гофицкого B.C.

    Настигнув банду, тов. Гофицкий первым пошел в бой, увлекая за собой всю оперативную группу.

    После упорного полуторачасового боя банда была разбита, главарь и основной состав ее уничтожены. С нашей стороны убит тов. Гофицкий. Стойкий большевик, старый чекист, испытанный боец тов. Гофицкий пал на революционно-чекистском посту в борьбе с кулацкой контрреволюцией.

    Всю свою сознательную кипучую революционную жизнь тов. Гофицкий отдал делу рабочего класса, будучи на передовых и ответственных участках Красной Армии и органах ОГПУ, являясь ярким образцом большевика и чекиста.

    Отжившее кулачество все свои контрреволюционные удары направляет на передовых бойцов на фронте ожесточенной классовой борьбы, на чекистов.

    Классовые враги страны строящегося социализма вырывают из среды чекистов испытаннейших борцов, лучших чекистов-большевиков. Чекистская деятельность и героическая смерть тов. Гофицкого должна служить примером для всех чекистов и еще больше сплотить их стальные ряды для беспощадной борьбы с контрреволюцией.

    Заместитель председателя ОГПУ СССР Г. ЯГОДА

    Отдел регистрации и архивных фондов УФСБ по Самарской области. Коллекция документов ВЧК-ОГПУ-НКВД. Приказ ОГПУ СССР № 33 от 21.06.1931 года.

    Приказ Объединенного Государственного Политического Управления СССР

    № 539 9 июня 1932 года г. Москва

    В последних числах мая месяца на боевом посту смертью храбрых пали сотрудники Иностранного Отдела КИЯКОВСКИЙ Виктор Станиславович и ИСАКОВ Евгений Николаевич.

    Смерть вырвала из чекистской семьи двух преданных и испытанных членов большевистской партии, отдавших все свои силы, энергию, опыт и жизнь в борьбе с контрреволюцией. Т.т. КИЯКОВСКИЙ и ИСАКОВ — почетные чекисты и краснознаменцы были примерными передовыми бойцами, осуществлявшими дело борьбы с врагами пролетарской диктатуры, выполняя достойно заветы нашего учителя и вождя Ф.Э. Дзержинского.

    Пусть жизнь и борьба погибших товарищей будет примером беззаветной преданности делу великой пролетарской революции. Приказываю:

    Обеспечить семьи погибших персональной пенсией в размере полного оклада.

    Похороны принять на счет ОГПУ.

    Приказ прочесть всему личному составу органов и войск ОГПУ.

    Зам. Председателя ОГПУ В.БАЛИЦКИЙ.

    Отдел регистрации архивных фондов УФСБ по Самарской области. Коллекция документов ВЧК-ОГПУ-НКВД. Приказ ОГПУ СССР № 539 от 9.06.1932 г.

    Приказ Объединенного Государственного Политического Управления СССР

    № 1087 Об учреждении Почетного Знака ВЧК-ГПУ. № 1087. 23-го ноября 1932 г. гор. Москва

    п. 1.

    В ознаменование XV годовщины ВЧК-ОГПУ учредить Почетный Знак ВЧК-ГПУ, которому присвоить значение высшей награды Коллегии ОГПУ для сотрудников органов и Начсостава Погранохраны и Войск ОГПУ. п. 2.

    Почетный знак V годовщины ВЧК-ГПУ, как высшая награда Коллегии ОГПУ, остается у работников, им награжденных и новым знаком не заменяется, п. 3.

    Права и преимущества, указанные в Статуте о настоящем Почетном Знаке, распространяются также на лиц, награжденных Почетным Знаком V годовщины ВЧК-ГПУ. п. 4.

    С изданием настоящего Статута Статут, объявленный в приказе ОГПУ № 245 от 9/Х1–1929 года отменить.

    п. 5.

    Статут о Почетном Знаке ВЧК-ГПУ, правила о порядке представления к нему и правила о порядке выплаты денежных выдач за названный знак при этом объявляются.

    Зам. Председателя ОГПУ В. БАЛИЦКИЙ

    «Утверждаю» ПРИЛОЖЕНИЕ Зам. Пред. ОГПУ К приказу ОГПУ № 1087 В. Балицкий

    16 ноября 1932 г.

    СТАТУТ ПОЧЕТНОГО ЗНАКА ВЧК-ГПУ

    1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ

    1 участию в оперативно-боевой работе органов и войск в борьбе с контрреволюцией, а также за особо выдающиеся заслуги по обеспечению оперативной готовности органов и войсковых частей ОГПУ.

    2 Почетным Знаком ВЧК-ГПУ могут быть также награждены и работники органов и начсостава Погранохраны и войск ОГПУ, которые имеют Почетный Знак V годовщины ВЧК-ГПУ.

    3 Одновременно со Знаком, награжденному выдается особая грамота за подписью Председателя ОГПУ или его Заместителя и Статут этого Знака.

    4 Почетный Знак ВЧК-ГПУ носится на левой стороне груди.

    5 Награжденные Почетным Знаком ВЧК-ГПУ пользуются правами и преимуществами, указанными в настоящем Статуте.

    6 Лишение звания Почетного Работника ВЧК-ГПУ может состояться только по особому постановлению Коллегии ОГПУ.

    2. ОБЯЗАННОСТИ И ЛЬГОТЫ НАГРАЖДЕННОГО ПОЧЕТНЫМ ЗНАКОМ ВЧК-ГПУ.

    1. Награжденному Почетным Знаком ВЧК-ГПУ присваивается звание «Почетного работника ВЧК-ГПУ».

    Почетный работник ВЧК-ГПУ, где бы он ни находился, обязан поддерживать живую связь с органами ОГПУ и оказывать им всякую помощь и содействие и должен быть примером бдительности и храбрости в непримиримой борьбе с врагами пролетарской диктатуры.

    2 Звание «Почетного Работника ВЧК-ГПУ» сохраняется и при переходе из органов и войсковых частей ОГПУ на другую партийную, советскую и профессионально-общественную работу.

    3 Почетный Работник ВЧК-ГПУ имеет право беспрепятственного входа в здания, занимаемые органами ОГПУ, по предъявлению грамоты, выданной Коллегией ОГПУ.

    4 Награжденному Почетным Знаком ВЧК-ГПУ выплачивается ежемесячно ОГПУ 30 рублей.

    5 Почетному Работнику ВЧК-ГПУ при исчислении выслуги лет на пенсию и выходного пособия при увольнении из органов ОГПУ каждые 8 месяцев выслуги (исчисленные согласно гл. 3 «Положения» объявленного в приказе ОГПУ № 240 1932 г.) считаются за год выслуги.

    6 Почетный Работник ВЧК-ГПУ запаса при переходе на пенсию по месту службы вне ОГПУ, при изъявлении желания переводится на пенсию по линии ОГПУ.

    7 В области общественно-бытового и санитарного (медицинского) обслуживания Почетному Работнику ВЧК-ГПУ, как действующего состава, так и состоящего на особом учете, а равно их семьям предоставляется право:

    а) на бесплатное лечение;

    б) на получение курортно-санитарной помощи;

    в) состояния членами клуба органов ОГПУ;

    г) состояния членами клуба органов ОГПУ;

    д) преимущественное право направления на рабфак, ВУЗ и другие учебные заведения;

    е) преимущественное право на помещение их детей в детские учреждения и школы органов ОГПУ;

    ж) сохранения жилплощади в домах подведомственных ОГПУ.

    2 Почетный Работник ВЧК-ГПУ оплачивает занимаемую им жилую площадь в домах ОГПУ, в которых квартплата взимается по ставкам местных советов, со скидкой до 50 %. Излишки жилой площади и дополнительная площадь оплачивается в одинарном размере.

    3 Почетному Работнику ВЧК-ГПУ, как действующего состава, так и работающему вне органов ОГПУ, при проездах на жел. дор. и водным путям сообщения предоставляется право совершения в течение года одной поездки за счет ОГПУ в мягком вагоне общего типа и в каютах 1 класса на судах водного транспорта.

    4 Члены семей Почетного Работника ВЧК-ГПУ, не состоящего на работе в органах и войсковых частях ОГПУ, проезд по жел. дороге и водном транспорте совершают по перевозочным требованиям формы № 5, а члены семей Почетного Работника ВЧК-ГПУ работающего в органах ОГПУ и войсках ОГПУ имеют право на получение перевозочных документов на основании правил, объявленных в приказе ОГПУ № 248 1931 г. пп. 12 и 13.

    5 Почетному Работнику ВЧК-ГПУ вне состояния на службе в органах ОГПУ сохраняется право ношения форменной одежды ранее им присвоенной по службе, получаемой за государственный счет из соответствующего органа ОГПУ в сроки и по нормам, определяемым действующими приказами ОГПУ.

    6 Почетный Работник ВЧК-ГПУ освобождается от истребования разрешения (удостоверения) на право ношения, хранения и приобретения оружия. Удостоверением на указанное время служит грамота Коллегии ОГПУ.

    7 Почетному Работнику ВЧК-ГПУ для восстановления здоровья предоставляется право раз в году получить в порядке приказа ОГПУ 1928 года № 63 безвозвратное денежное пособие.

    После смерти Почетного Работника ВЧК-ГПУ, семье его предоставляется право:

    а) на получение пенсии или, если семья права на пенсию не имеет, — пособия по случаю потери кормильца;

    б) на льготы, установленные ст. 7 Статута.

    Почетный Работник ВЧК-ГПУ, состоящий на особом учете ОГПУ:

    а) пользуется правом внеочередного получения жилищной и дополнительной площади из жилфондов ОГПУ;

    б) не может быть выселенным в административном порядке из домов подведомственных и прикрепленных к учреждениям и организациям ОГПУ.

    Почетный Знак ВЧК-ГПУ после смерти награжденного и грамота возвращаются в ОК ОГПУ.

    Bp. Нач. Отдела Кадров ОГПУВ.ВИНОКУРОВ

    ПРАВИЛА о порядке представления к награждению Почетным знаком ВЧК-ГПУ

    1. Учрежденный Почетный Знак ВЧК-ГПУ представляет овальный обруч из матового серебра с надписью ВЧК-ГПУ 1917–1932 г., на обруч наложен меч, в верхней части которого помещен серп и молот, а в нижней расположена римская цифра XV, покрытая красной эмалью.

    На обороте знака гравируется порядковый номер.

    1 Правом на представление к Почетному Знаку ВЧК-ГПУ пользуются сотрудники органов ОГПУ, средний, старший и высший начсостав Погранохраны и Войск ОГПУ, совершившие заслуги, изложенные в ст. 1. Статута и прослужившие не менее 10 лет в органах и войсковых частях ОГПУ.

    Лица, присужденные в прошлом к наказанию по суду, права на представление не имеют.

    2 Право представления о награждении Почетным Знаком ВЧК-ГПУ имеют члены Коллегии ОГПУ, Полномоченные Представители ОГПУ, Нач. Управлений и Отделов ОГПУ.

    3 Представление о награждении на каждое лицо составляется отдельно и заключает в себе:

    Сведения о представляемом лице:

    а) наименование должности;

    б) фамилия, имя и отчество;

    в) партстаж;

    г) чекстаж и

    д) сведения о несудимости.

    Описание заслуг или боевого подвига, представляемого лица, содержащее в себе, как конкретные данные самой заслуги или боевого подвига, так и обстоятельств, сопутствующих совершению заслуги и подвига.

    4 Представления о награждении направляются в ОК ОГПУ для подробного ознакомления с представленными материалами в одном экземпляре на каждое лицо.

    5 Награждение Почетным Знаком ВЧК-ГПУ возлагается на Наградную Комиссию ОГПУ под председательством зам. Председателя ОГПУ в составе членов назначаемых Коллегией ОГПУ.

    Постановления Наградной Комиссии ОГПУ о награждении Почетным Знаком ВЧК-ГПУ объявляются приказом ОГПУ.

    Bp. нач. Отдела Кадров ОГПУ В. ВИНОКУРОВ

    Отдел регистрации и архивных фондов УФСБ по Самарской области. Коллекция документов ВЧК-ОГПУ-НКВД. Приказ ОГПУ СССР № 1087 от 23.11.1932 года.

    Приказ Объединенного Государственного Политического Управления СССР

    № 1208/с 0 запрещении сотрудникам органов ОГПУ посещения ресторанов, пивных и пр. № 1208/С28 декабря 1932 г. г. Москва

    За последнее время отмечен ряд случаев посещения сотрудниками ОГПУ ресторанов, пивных и пр., в том числе даже ресторанов для иностранцев.

    Категорически запрещаю сотрудникам органов ОГПУ посещение этих мест иприказываю:

    Нарушителей подвергать строжайшим дисциплинарным взысканиям вплоть до предания суду Коллегии ОГПУ.

    Посещение этих мест в оперативных целях допускается в штатской форме, с ведома и разрешения в каждом случае соответствующих начальников.

    Приказ объявить всем сотрудникам органов ОГПУ.

    Заместитель Председателя ОГПУ Г. ЯГОДА

    Отделение специальных фондов Информационного Центра ГУВД Самарской области, фонд 5, опись 1, дело 18, л.196.

    Автобиография Заковского Леонида Михайловича

    Родился в 1894 г. в Латвии. Родители происходят из безземельных крестьян, отец впоследствии служил старшим лесником в имении «Рудбаржи», принадлежавшем немецкому барону-помещику.

    Отец умер, когда мне было около 4 лет, мать, имея 4 детей и никаких средств к существованию, поступила работать в это же имение, в молочное хозяйство. Так жили года 3–4.

    Впоследствии меня отправили в г. Либаву к старшей сестре, муж которой — рабочий слесарь, состоял в партии латвийских эсеров и был в 7-м или 8-м году сослан в Сибирь. К этому времени мать работала уже в другом, тоже баронском имении «Меже- неки». Старший брат был пастухом, впоследствии батраком у тамошних хуторян. Владелец имения «Меженеки» был убит при стычке с группой городских рабочих, выехавших в деревню, с целью агитации и распространения листовок; имение после этого ликвидировалось, мать уволилась и вся семья переехала в г. Либаву, где мать на окраине города арендовала у городского управления около 1\2 га земли за 25 руб. в год и развела огород. Старший брат стал строительным рабочим, сестра уехала к мужу в ссылку, я и младшая сестра жили при матери.

    1906–1908 гг.

    Учился я в «Либавском городском 2-классном элементарном училище» (срок обучения 4 года). Однако училище не окончил, так как будучи участником одного из ученических кружков за участие в первомайской демонстрации я из училища под каким-то благовидным предлогом был исключен, проучившись только 3 года.

    В это же время в домике, который находился на арендованной матерью земле, организовалась конспиративка Либавской организации РСДРПб, которое первое время служила убежищем для преследуемых товарищей в годы реакции, впоследствии стала также складом оружия Либавской организации и местом, где печатались и размножались листовки, обсуждались планы побега за границу, постоянные эксы и т. д.

    В моей памяти остались следующие товарищи, скрывавшиеся на этой конспиративке: СКРИВЕР, кличка АКМЕНС, ШЕФЛЕР Яков (эмигрировал), МАЗАИС, ЖВИГУЛ — клички, БРЕНЦ — кличка, — убили при аресте на улице и ряд других. Делами Либавской организации, сколько мне было известно, в то же время руководил Блице ЭКШТЕЙН.

    Таким образом, я уже со школьной скамьи имел возможность знакомиться с революционным движением в годы реакции в Прибалтике и принимать посильное участие в «технике» (распространение и размножение листовок, переноска и хранение оружие, патрон и проч.).

    1909–1911 гг.

    Исключенный из училища, я поступил работать учеником в медно-жестяную мастерскую, чтобы научиться ремеслу; жил насредства, зарабатываемые старшим братом, т. к. жалованья в первый год обучения я получал 5 руб. в месяц. Так я проработал с 9- го по 11-й год, с небольшим перерывом в последнем, по следующей причине: конспиративка, очевидно, провалилась, людей стало бывать при ней мало, разбежались. Осенью 11-го года старший брат, я и младшая сестра были арестованы, старшей сестры не было дома, — из посторонних никого на конспиративке не было, оружия не нашли.

    Меня и младшую сестру через 2 недели освободили, а брат остался в тюрьме. К тому же он к этому времени входил в группу анархо-коммунистов. В 13-м и 14-м году его осудили на бессрочное поселение в Сибирь.

    1912–1913 гг.

    После освобождения, я некоторое время продолжал обучаться ремеслу. После выяснения, что брата не освободят, поэтому семье стало нечем жить, мне пришлось бросить обучаться ремеслу и искать заработок, могущий поддержать семью.

    В 1912 г. я поступил палубным юнгой, а впоследствии кочегаром на океанский пароход «Курск» на линии Л ибава — Нью-Йорк. На пароходе я проплавал около 1/2 и благодаря связям с Либавской организацией РСДРП(б) выполнял незначительные поручения. За время пребывания на пароходе я побывал в Америке, Англии, Канаде, Дании, Голландии. В начале 1913 г. я с парохода уволился и продолжил обучаться ремеслу: мастерская сократила сроки обучения и несколько увеличила жалованье.

    В это время продолжался разгром Либавской организации жандармерией, и вести какую-либо более или менее активную революционную работу было очень трудно. Следовали провалы и аресты один за другим, организации надо было перестроиться и собрать уцелевших людей.

    Осенью 1913 г. я снова был арестован, одновременно в разных местах, с группой товарищей (КЕРЛЕ, ЦИММЕРМАН, ВАНАГ и др.), заключен в Либавскую тюрьму, затем переведен в Митавскую, содержался в одиночке.

    1914–1916 гг.

    4 января 1914 г. было обьявлено постановление, что я высылаюсь в административном порядке на 3 года в северные уезды Олонецкой губернии.

    На место ссылки в дер. Ругозеро я прибыл в мае 14-го года, тогда еще не было Мурманской ж.д. и этап двигался очень медленно. Ссылку я отбывал в «Рунозере», позднее переведен южнее, в Шуньгу, на Онежское озеро. При мобилизации ссыльных на империалистическую войну Повенецкий воинский начальник мне объявил, что я недостоин служить в рядах русской армии, и меня отправили обратно в Шуньгу отбывать свой срок.

    Находясь в ссылке я работал у местных крестьян, на лесных работах и впоследствии на строительстве Мурманской ж.д. Вести революционную работу среди местных жителей никакой трудности не представляло. Этот край в течение долгого времени наводнялся политической ссылкой и население было основательно обработано, это положение дополняла еще и империалистическая война.

    1917 г.

    Ссылку я кончил 4 января 1917 г. и все же подлежал мобилизации. Во второй половине января я прибыл в Петроград, связался с Петроградской организацией и от мобилизации уклонился. Принимал участие в Февральской революции, главным образом в уличных боях. Во время Керенского я работал в кустарных мастерских в Ленинграде по своей профессии до Июльских дней. После июльских дней я должен был скрыться и все время до октябрьской революции проводил в рядах Сводного отряда Красной Гвардии Василеостровского района, в качестве красногвардейца. В Октябрьскую революцию снова принимал участие в уличных боях и под Пулковом.

    1918–1933 гг.

    При организации ВЧК-«Центр Объединенных Латвийских групп РСДРП (б) Северного района» — послал меня на работу в ВЧК. Первое время я работал разведчиком, был комендантом ВЧК, нач. ОО Каспийско-Кавказского фронта. Выполнял специальные поручения ВЧК на разных фронтах и по ликвидации восстаний в тылу (Астрахань, Рязань, Саратов). В Казань даже был послан ВЧК в штаб белых в качестве руководящего лица белогвардейской организации («Союз спасения Родины»), где во время совещания штаб был мною арестован.

    В 20-м году после вторичного освобождения Украины от белых я был командирован членом Коллегии Одесской ГЧК.

    21-й и 22-й гг. — был председателем Подольской ГЧК.

    23, 24, и 25-й гг. — нач. Одесского ГО ГПУ. С 26-го по 32-й гг. был Полномоченным Представителем ОГПУ по Сибири, после раздела — Зап. Сибири.

    С1932 г. работаю Полномоченным Представителем ОГПУ БССР. Партийный стаж у меня считается с 1913 г., т. е. с последнего ареста и ссылки.

    «_» января 1934 г. ЗАКОВСКИЙ

    п/б № 0 537 002.

    Отдел регистрации и архивных фондов Управления ФСБ по Омской области, архивное личное дело № 8643 на Заковского Л.М. лл. 6–7.

    Письмо А.Х. Артузова наркому внутренних дел СССР Н.И. Ежову

    март 1937 г.

    Дорогой Николай Иванович!

    Вчера мне не удалось получить второй раз слово, чтобы ответить тов. Слуцкому. Сейчас только мне стало ясно, как он, этот самый ловкий и самый умный из вчерашних генералов т. Ягоды и самый первый, кто прямо намекнул на политическую нечестность своего вчерашнего бога, — тонко подал мои ошибки.

    Вот уже три месяца я очень больно переживаю провал нашей польской работы, ночами думаю о его причинах и корнях, стыжусь, что в разведке дал себя обмануть полякам, которых бил, работая в контрразведке, глубоко понял, что должен быть недоволен мною и возмущен тов. СТАЛИН, который послал меня в Раз- ведупр — исправлять работу. Особенно тяжело сознание, что я его подвел перед военными, ведь он надеялся, что я буду сталинским глазом в Р.У.

    Пока еще я не знал, почему меня сняли с Разведупра, я написал ему письмо (если разрешите, представлю копию этого письма) — отчет о моей работе там; я думал, что военные товарищи меня выперли, пользуясь тем, что Вам, занятому троцкистами, не до меня. Безуспешно я пытался тогда попасть к Вам.

    После разговора с т. Фриновским я понял, какое несчастье случилось в НКВД по польской работе, понял свою ответственность, считал, что моя собственная судьба и моя работа — мелочь по сравнению со случившейся бедой, что ЦК поступил со мной чрезвычайно бережливо.

    Из разговора с вами мне было горько только одно. В том, что вы не ответили мне на мою просьбу помочь раскрыть польский узел, проглянуло законное недоверие: Артузов постарается смазать свою вину вместо действительной чекистской помощи — подумали Вы, вероятно.

    Вы не знаете еще, конечно, что завета Дзержинского — не лгать, не прятать своей вины я никогда не нарушал. Он приучил меня к тому, что при провалах ругать нужно только за то, что не доделано, скрыто работником. Как мудрый хирург — он скальпелем своего диалектического анализа разбирал провал, а работник, у которого случился провал, помогал ему, как ассистент, знающий обстоятельства и детали болезни. Ему не боялись работники рассказывать (как Ягода) о провалах и не боялись также идти на производственный риск в работе, особенно в вербовках, зная, что распекать за неудачу его не будут.

    Я надеюсь, что, узнав меня поближе, вы будете мне верить, как верят мне все чекисты, которые меня знают.

    Тов. Слуцкому я не могу не ответить, потому что он говорил, как карьерист, а не как большевик:

    1) действительно, на товарищеском ужине с чекистами т. СТАЛИН, поднимая тост за каждого из нас, — мне в частности в полушутливой форме сказал: «Ну, как, ваши источники (или как вы их называете) все вас дезинформируют?». Смутившись от неожиданности, ответил, что постараюсь избежать дезинформации.

    Подробнее т. Сталин не сказал. Я и т. Слуцкий действительно решили, что, видимо, замечание относится к польской работе, именно политической информации, так как сводки Илинича коор- динально расходились и с взглядами НКИД и, особенно с взглядами зав. БМИ т. Радека, утверждавшего, что Польша идет на искреннее сближение с СССР («поворот, а не маневр в сторону СССР» — тезис Радека).

    Сводки Илинича утверждали, что готовится сближение Польши с Германией, а СССР поляки стараются убаюкать просоветским маневром.

    Проанализировав нашу агентуру, я не нашел других источников, на которые мог бы намекать т. СТАЛИН, и поставил под сомнение источник Илинича, имея намерение разоблачить его перекрытием другими материалами.

    Однако вскоре события показали, что наша официальная точка зрения на польскую политику (НКВД) оказалась неверной (т. Антонов-Овсеенко снят с поста посла в Польше), а позиция Радека напоминала позицию польского агента, трубящего на все лады о концепции, приготовленной в действительности в шпионских кабинетах поляков.

    Информация агента Илинича полностью подтвердилась.

    Когда т. СТАЛИН послал меня в Разведупр, он констатировал — в разговоре со мной об источнике Илинича, о некоторых важных фактах он нас предупреждал заранее (польско-германский договор — подготовка 36 германских дивизий и др.).

    Это все говорит, конечно, о глубине и тонкости работы поляков против нас, усугубляя нашу вину, так как особенно опасно держать возле себя умного врага, который зарабатывает наше доверие, не стесняясь делать нам одолжение во время мира с тем, чтобы больнее укусить во время войны. Разоблачение Илинича становилось очень трудным.

    Не мог ли сказать тов. Слуцкий, что я сознательно нарушил указание т. СТАЛИНА по этому конкретному вопросу? Совести не надо иметь, чтобы это сказать на активе. Я не говорил о доле ответственности тт. Слуцкого и Б. Бермана в деле Илинича. Но ведь они, а не я, сидели в Берлине, когда Илинич один или вместе с т. Баранским вербовал там людей. Или эти товарищи боялись меня, как Ягода, и не решались внести коррективы в работу Илинича? Никто этому не поверит. Когда надо было, они сносились через мою голову с т. Ягодой достаточно часто, а т. Слуцкий много потрудился, чтобы доказать Ягоде необходимость избавиться от меня, как человека, откровенничающего с т. Акуловым! Он, Слуцкий, дирижировал на партконференции всей техникой недопущения меня в партком.

    2) Я посадил Сосновского в тюрьму для того, чтобы сделать его потом своим помощником, утверждал Слуцкий.

    Дело Сосновского было не маленькое дело в ВЧК. За него я получил орден. Я знаю, что Дзержинский советовался с Лениным по этому делу. За последние лет десять я отношения к Сосновско- му не имел (с тех пор, как ушел из КРО). А ревизовать Слуцкому то, что было до него, не к лицу, т. к. он слышал обо всем этом только краем уха.

    В 1920 году во время войны я поймал Сосновского, который был главным резидентом польского штаба на советской территории. Во что бы то ни стало я должен был добиться от него показаний и выдачу его большой сети польских офицеров и прочих шпионов.

    При аресте эти молодые польские патриоты отстреливались и не сдавались живыми (так был убит помощник Сосновского. Его мы выследили еще до поимки Сосновского). Сосновский был первый, которого т. Карин при аресте неожиданно схватил за руку и не дал ему возможность стрелять. От показаний Сосновского зависела судьба военной польской разведки во время войны 1920 года.

    И добился показаний. Причем пошли не угрозы (они не действовали), а сила аргументов Ленинской партии.

    Дзержинский разрешил обещать Сосновскому — не стрелять идейных пилсудчиков из его людей, а выпустить в Польшу под честное слово — не заниматься больше шпионажем против нас.

    При этом условии Сосновский дал свои показания.

    Мы сыграли на его революционном романтизме и сняли польскую сеть. Обещание приказано было выполнить. Несколько польских офицеров было выпущено в Польшу после политической обработки.

    Т. Фриновский мне сказал: русских стреляли, поляков выпускали по этому делу. Считаю такое утверждение клеветой на т. Дзержинского.

    В 1920 году это было политическое дело. Обращение Сосновского к польской пеовяцкой (ПОВ) молодежи разбрасывалось нашей авиацией над польскими войсками. За раскрытие плана польских диверсантов — помешать эвакуации штаба Тухачевского из Минска — Сосновскому был присужден орден Кр. Знамени.

    За время войны 1920 года Сосновский принес вред Пилсуд- скому.

    Дзержинский предложил и дальше использовать Сосновского (не на польских делах) и посадить в аппарат.

    Мой заместитель т. Пилляр протестовал, имел конфликт с Дзержинским и уехал после этого на нелегальную работу в Польшу (Верхняя Силезия).

    В момент моего ухода из КРО Сосновский был начальником 6-го («белогвардейского») отделения. Моя вина: с изменившейся обстановкой в Польше, после установившейся относительной стабилизации там режима Пилсудско- го, когда надежда на скорую революцию там исчезла, надо было Сосновского, экспансивного романтика, плохо понимавшего большевизм, перевести на другую, не столь острую работу. Это обязательно сделал бы Дзержинский, если бы жил. Я должен был поставить этот вопрос при жизни Менжинского (Ягода к моим предложениям не прислушивался).

    Обстановка в последние годы в ОГПУ, а также окружение «Га- евскими корешками», в Особом отделе не способствовали укреплению в большевизме неустойчивого Сосновского, он стал явно разлагаться. Заявление т. Слуцкого, который знает, что я около 10 лет отношения к Сосновскому не имею, а повлиять на т. Ягоду не мог — недобросовестно.

    3) Я нарушил якобы указание ЦК в деле Фалевича.

    Я знал, что по жалобе НКИД решено было для удовлетворения турецкого посла дать Фапевичу условный приговор (за неудачную вербовку одного турка). Я лично виделся с этим турком в период его вербовки и убедился, что его напугало заявление Фалевича, сделанное по инструкции т. Славатинского о том, что Фапевич говорил с турком от имени ОГПУ. Помогать Советской власти (а не ОГПУ) турок был уже склонен. Конечно, я смазал сознательно вербовку после этого, но жалобы испуганного турка избежать не удалось. О том, что ЦК запретил нам иметь дело с Фалевичем, я ни от кого не слышал. Может быть, об этом забыл т. Ягода, у которого я получал разрешение использовать Фалевича, как агента, в Разведупре. В поисках подходов к полякам меня прельщала одна прошлая очень удачная вербовка Фалевича (Бураковского, провалившегося впоследствии и повешенного поляками).

    Т. Слуцкий негодует и возмущается. Почему же он раньше не протестовал, если он знал решение ЦК? Ведь он никогда не пропускал случая, чтобы разоблачить мою ошибку. Этого он никогда не боялся, так как крыть Артузова считалось хорошим тоном в НКВД.

    Зачем т. Слуцкий подкрашивает факты? Ведь не посмеет же он сказать, что и я больше, чем политически недальновидный работник?

    Боюсь, что в действиях т. Слуцкого сквозят еще старые его методы. Надо понять т. Слуцкому, что новое время требует новых песен.

    Тов. Слуцкий очень осторожен в делах. Он предпочитает отказаться от любой агентурной комбинации, если последняя опасна. Он не послал бы провокатора Витковского, чтобы поймать Штурм де Штрема, так как в случае срыва могла быть неприятность.

    Вам не мешало бы, Николай Иванович, посмотреть, что сделано т. Слуцким по полякам. Ведь Илинич был только один агент. Сделаны ли были за 2 года попытки найти новую агентуру? Ведь т. Баранский, которого т. Слуцкий уволил, помогал мне поймать Штурм де Штрема. т. Баранский честный человек.

    Если не в аппарате, то в агентуре придется прибегать к полякам. Если т. Слуцкий хочет работать в Польше только через евреев, которых там не пускают ни в армию, ни в интересующие нас другие ведомства. Не думаю, чтобы он добился успехов по этой линии.

    В работе я всегда наступал и дерзал, Николай Иванович. После смерти Менжинского мне не с кем было делить ответственность за работу, т. Ягода, как и т. Слуцкий, не любил рисковать. На всякий случай, против всех решительных предложений он возражал, а если когда-нибудь и соглашался, то в случае беды забывал об этом. Поэтому получить санкцию Ягоды на агентурную комбинацию было просто бесцельно. Я не боялся брать ответственность на себя. Конечно, это неправильно, это анархический принцип, но что же было делать, когда у нас и по более важным делам, чем агентурные комбинации, не привыкли ходить в ЦК.

    Меня очень тяготит, Николай Иванович, что я не имею возможности перед авторитетным товарищеским чекистским судом изложить все, что наболело, в частности, по польским делам.

    Только Дзержинский придавал исключительное значение разбору на коллегии (или лично у него) провалов и неудач в работе. На них он учил чекистов. Я бы очень хотел, чтобы и вы признали этот метод полезным.

    А мне каждый вечер приходится засыпать под гнетом мысли о том, что в случившейся большой беде я виноват, но меня конкретно никто не обвиняет, ничем не помогает в беде. Больших усилий мне стоит новая работа, тихая, спокойная и при других обстоятельствах для меня крайне подходящая (я очень устал и изнервничался за последние 3 года, работая в Разведупре).

    В самом деле, не назначите ли вы авторитетного разбора польского провала с привлечением меня и всех причастных в качестве ответчиков? Я бы очень об этом просил.

    22.11.37 г. АРТУЗОВ

    (Резолюция Н.И. Ежова. — Сост.)

    Ознакомить т. Агранова, Фриновского, Вельского и Бермана. 2. Мысль Артузова о разборе провалов и, в частности, провала по польской работе мне кажется правильной при условии квалифицированного предварительного анализа осведомленного добросовестного товарища.

    ЕЖОВ

    Отдел регистрации архивных фондов УФСБ по Курской области, архивно-следственное дело № П-6791 на Роллера-Чиллека К.Ф., лл. 85–91.

    Циркуляр Наркомата Внутренних дел СССР

    № 30. г. Москва

    Содержание: О мероприятиях по обслуживанию первомайских праздников.

    Всем наркомам внутренних дел союзных республик, краев и областей, начальникам отделов ГУГБ НКВД СССР, начальникам ГУПВО, ГУРКМ НКВД СССР

    Японо-германские агенты — троцкисты и правые, подпольные террористические организации и группы эсеров, меньшевиков, анархистов, дашнаков, украинских националистов и террористически — диверсионная агентура иностранных разведок могут попытаться осуществить свои террористические и диверсионные замыслы в дни первомайских торжеств с.г.

    Боевая задача органов НКВД, и в первую очередь органов государственной безопасности, состоит в том, чтобы, мобилизовав все агентурно-оперативные силы, предотвратить и в корне пресечь преступные замыслы врагов;

    приказываю:

    1 Немедленно ликвидировать все разработки на террористов и диверсантов, арестовать проходящих по агентурным и следственным материалам в первую очередь тех участников антисоветских организаций троцкистов и правых, на которых имеются прямые данные об их террористической и диверсионной деятельности. На аресты лиц, в отношении которых требуется предварительное согласование в центре, запрашивать в установленном порядке.

    2 Взять под тщательное агентурное наблюдение родственные и близкие связи репрессированных троцкистов, зиновьевцев и правых.

    3 Максимально усилить охрану членов ЦК ВКП(б) и руководителей партийных и советских органов.

    Начальникам Управлений лично проверить состояние охраны и проинструктировать непосредственно сотрудников охраны, усилить наружное наблюдение на путях следования, у учреждений, а также у квартир и дач членов ЦК и краевых руководителей.

    Подвергнуть тщательной проверке подаваемую им пищу и медикаменты, прекратить до окончания первомайских праздников прием обслуживающего персонала в учреждения, где работают члены ЦК ВКП(б), краевые и областные руководители.

    4 Взять под особо усиленное наблюдение места празднования и собраний (площади и пункты проведения парадов, прилегающие к ним здания, клубы, театры и т. п.).

    5 Усилить охрану дипломатических представителей и оперативное обслуживание иностранных миссий и консульств.

    6 Учитывая то, что преступные намерения террористов связаны главным образом с Москвой, установить тщательное наблюдение за выезжающими в праздничные дни в Москву, особенно из близ расположенных пригородных пунктов, предупреждая оперативный штаб НКВД и соответствующие отделы ГУГБ о всех лицах, вызывающих подозрение, не допускать выезда в Москву объектов разработок, особенно подозрительных по террору. Эти мероприятия распространить на Ленинград, Киев и Тбилиси.

    7 Самым тщательным образом проверить состав делегаций направляемых для участия в празднествах в Москву, а также в Ленинград, Киев и Тбилиси, отвести через местные партийные и советские органы из состава делегаций всех лиц, не внушающих доверия. Каждая делегация, направляющаяся на торжества в Москву, должна обязательно сопровождаться оперативным работником УНКВД.

    8 Усилить наблюдение и агентурную работу на вокзалах, станциях железных дорог и водных путях сообщения, железнодорожных узлах, важнейших искусственных сооружениях и в поездах, особенно идущих в Москву и от границ в глубь СССР, не оставлять без наблюдения и тщательной проверки ни одного подозрительного человека. Под особо тщательное наблюдение и охрану должны быть взяты все железнодорожные составы и отдельные вагоны с огнеопасными (взрывчатыми) грузами и боеприпасами, особенно следующие через Московский железнодорожный узел.

    9 Обеспечить тщательное наблюдение за химическими, бактериологическими и т. п. институтами, лабораториями, предприятиями, магазинами, складами с взрывчатыми веществами и оружием (охотничьи и спортивные магазины, разные артели по производству фейерверков, кустари по ремонту оружия) с тем, чтобы своевременно установить подозрительных лиц, пытающихся добыть эти вещества или приобрести оружие.

    10 Тщательно проверить и провести в состояние боевой готовности общую и противопожарную охрану на важнейших предприятиях, электростанциях, военных складах и базах, железнодорожных узлах, мостах, тоннелях, а также радиостанциях, радиоузлах, стратегических, оборонных и аэросооружениях.

    11 Всем пограничным УНКВД усилить охрану границ и тщательную проверку паспортов и виз, въезжающих в СССР из-заграницы лиц.

    12 Всемирно усилить агентурную работу во всех воинских частях. Особое внимание уделить обслуживанию авиационных мотомехчастей и складов. Усилить наблюдение и контроль за продуктами питания во всех воинских частях. Усилить через командование санитарный надзор. Через политическое командование отвести военнослужащих разрабатываемых по троцкист- ско — террористическим и шпионским делам от участия в параде. Всемерно обеспечить охрану штабов, ангаров, аэродромов, складов, гаражей с тем, чтобы выделяемые в наряд лица были тщательно проверены.

    13 Для объединенного руководства всеми оперативными мероприятиями по обеспечению празднеств, создать во всех УНКВД оперативные штабы, под непосредственным руководством наркомов союзных республик и начальников УНКВД.

    14. Оперативным штабам разработать подробные планы своих мероприятий, сообщив их мне — к 20.04.1937 года.


    «13» апреля 1937 года Народный Комиссар Внутренних дел СССР Генеральный Комиссар Государственной Безопасности Н.Ежов

    Отделение специальных фондов Информационного Центра ГУВД по Самарской области, фонд 5, опись, 1, дело 63, лл. 54–58.

    Рапорт сотрудника НКВД Кораблева И.М.

    Народному комиссару внутренних дел СССР Генеральному Комиссару Государственной безопасности тов. Ежову

    Через начальника Управления НКВД по Ленинградской области Комиссара Государственной безопасности 1-го ранга — тов. Заковского [от] Н-ка 14-го Отделения 3-го Отдела УНКВД ЛО — Ст. Лейтенанта Госуд. Безопасности Кораблева И.М.

    РАПОРТ

    Тов. Народный Комиссар!

    Вашими приказами (№ № 614 и 629–37 г.) ряд работников Ленинградского Управления НКВД получили повышения в званиях: сержанты произведены в мл. лейтенанты и лейтенанты; мл. лейтенанты — в лейтенанты; лейтенанты — в ст. лейтенантов; ст. лейтенанты — в капитаны. В числе лиц, получивших повышенные звания, имеется большое количество моих сослуживцев по 3-му Отделу, в частности: — Нач. Отделения — Лейтенант Гос. Безопасности — г- Голуб, Нач. 16-го Отделения — Лейтенант Гос. Безопасности — Занин, получили звание Ст. Лейтенантов Гос. Безопасности; Нач. Отделения и Пом. Нач. Отдела — Ст. Лейтенант Гос. Безопасности Мигберт, Нач. 9-го Отделения — Ст. Лейтенант Во- лохов и Нач. 13-го Отделения — Ст. Лейтенант Осташенко получили звание — Капитана Госуд. Безопасности; получили повышение звания и ряд других сослуживцев.

    Это хорошо, оно дало этим т.т. дополнительную удовлетворенность собой и результатами своей работы, эти приказы мобилизовали их, придали новые силы на еще лучшую работу в борьбе с врагом. Это безусловно так.

    Со мной же получилось несколько странно.

    В органах ВЧК-ОГПУ — НКВД я работаю с 1920 года.

    В Ленинграде я работаю с начала 1935 г., переброшен для работы в Ленинград, в связи с происшедшим 1/XII —1934 г. злодейским убийством С.М. Кирова, переброшен для усиления работы. До Ленинграда я работал — первым Пом. Нач. ЭКО УНКВД СВК г. Самара (фактически Зам. Нач. ЭКО, т. к. по штату Зама не было).

    За оперативные заслуги до Ленинграда я имею ряд наград, в том числе Знак Почетного Чекиста. В Ленинграде я работаю вот уже 2 года — третий.

    Имею ли я оперативные достижения в Ленинграде? Да, имею.

    Перечислю основные дела, которые мною (вместе с работниками моего Отделения) даны за эти два года:

    В 1935 г. по делу германского разведчика Иверсена, мною ликвидирована агразработка «Ветки» по з-ду «Кр. Треугольник» на к-р. диверсионную группу. Арестовано и осуждено 8 чел.

    В1936 г. ликвидирована агразработка «Восточники» на к-ф. фашистскую немецкую группу в строительных организациях Ленинграда. Арестовано и осуждено 9 чел.

    В 1936 г. ликвидирована агразработка «Конспиративная Квартира» на к-р. террористическую латышскую группу Луцена. Арестовано и осуждено 8 чел.

    В1936 г. ликвидирована агразработка «Блок» на к-р. троцки- стско-зиновьевскую террористическую группу на Шлиссенбургском Оборонном заводе № 6 им. Морозова. Арестовано и предано суду Военной Коллегии Верховного Суда —10 чел.

    В 1936 г. ликвидирована агразработка на к-р. фашистско- шпионскую группу германского подданного Майер. Арестовано 10 чел., дело закончено и передано в Воентрибунал ЛВО.

    В 1936 г. ликвидированы агразработки «Пожарники» и «Оппозиционеры», по каналам которым вскрыта крупная организация в Военно-химической промышленности Ленинграда (дело «Пороховые»). Арестовано и осуждено около 90 чел., в том числе 18 чел. расстреляны.

    В 1937 г. ликвидирована агразработка «Каучук» по которой вскрыта крупная к-р. троцкистская диверсионно-вредительская шпионская организация в резиновой промышленности, Пока арестовано 19 чел. подлежит дополнительному аресту еще 10 чел. Следствие продолжается.

    В Отделении на сегодня имеется 20 агентурных дел, из которых ряд серьезных дел готовы для реализации, как например:

    Дело «Электрон» на английскую шпионскую резидентуру в энергомашиностроительной промышленности.

    Дело «Этрол» на к р. диверсионно-вредительскую и шпионскую организацию в химической промышленности.

    Дело «Контакт» на к-р. троцкистскую шпионско-вредитель- скую организацию в Слаботочной промышленности и др.

    Я привел все эти показатели, для того, чтобы Вы, тов. Народный Комиссар, могли понять, почему я считаю себя обиженным тем, что, несмотря на то, что в течение 2 лет я безвылазно сижу в ДПЗ (на допросах) и даю дела, — меня обошли в званиях.

    Почему так получалось, что все т.т. которые работали так же, как и я — получили повышение в звании, их работу оценили, я ничего не получил.

    Я больше 16 лет работаю в н/органах, все свои силы, способности и знания отдаю работе, имею достижения в борьбе с классовым врагом и, мне кажется, заслуживаю быть отмеченным в звании вместе с остальными оперативными работниками, только что поощренными Вами, т. Народный Комиссар.

    Нач. 14 го отделения 3-го отдела УНКВД ЛО Ст. Лейтенант Госуд. Безопасности (КОРАБЛЕВ)

    16 мая 1937 г. г. Ленинград

    Отделение специальных фондов Информационного Центра ГУВД по Самарской области, архивное личное дело № 25 627 на Кораблева И.М.

    Реабилитационное определение Военной Коллегии Верховного Суда СССР на Евдокимова Е.Г.

    ВЕРХОВНЫЙ СУД СССР

    ОПРЕДЕЛЕНИЕ № 4 н — 03374/56

    ВОЕННАЯ КОЛЛЕГИЯ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

    В составе председательствующего полковника Стучека и членов: подполковников юстиции Башкатова и Плющ, рассмотрев в заседании от 17 марта 1956 г.

    ЗАКЛЮЧЕНИЕ ГЕНЕРАЛЬНОГО ПРОКУРОРА СССР По делу ЕВДОКИМОВА Ефима Георгиевича, 1891 года рождения, уроженца гор. Капала Казахской ССР, осужденного Военной Коллегией Верховного Суда СССР 2 февраля 1940 года по ст. ст. 58–1, 58–8 и 58–11 УК РСФСР к расстрелу, с конфискацией имущества.

    Заслушав доклад Плющ и заключение зам. Главного военного прокурора полковника юстиции Терехова, об отмене приговора и прекращении дела в силу ст. 4 п. 5 УПК,

    установила:

    По приговору суда ЕВДОКИМОВ признан виновным в том, что с 1922 года являлся агентом польской разведки. В 1922 году был завербован Бухариным в нелегальную организацию правых и по прямому указанию Бухарина создал заговорщическую организацию в пограничных войсках и органах НКВД.

    В 1938 году установил контакт с руководителем заговорщической организации в НКВД Ежовым и принимал участие в подготовке терактов против руководителей Партии и Советского правительства.

    Лично создал две террористические группы, в которые завербовал некоторых бывших работников НКВД.

    В заключение ставится вопрос об отмене приговора суда и прекращении дела по следующим основаниям.

    Из материалов дела усматривается, что ЕВДОКИМОВ в судебном заседании Военной Коллегии Верховного Суда СССР от данных им на следствии показаний отказался и заявил, что протоколы допросов подписал в результате применения к нему физических мер воздействия следственными работниками.

    Дополнительным расследованием установлено, что ряд лиц и в том числе: Беленький, Кауль, Жуковский, Ольский, Уншлихт, которые по материалам значатся как соучастники ЕВДОКИМОВА по антисоветской деятельности, все они были осуждены неосновательно, и дела на них Военной Коллегией прекращены.

    По данным партийных органов, ЕВДОКИМОВ с Октябрьской революции работал на ответственных советско-партийных должностях, за заслуги перед Родиной был награжден орденом Ленина и пятью орденами Красного Знамени. Кроме того, ЕВДОКИМОВ на XVII Съезде КПСС был избран членом ЦК КПСС.

    Таким образом, указывается в заключение, дополнительной проверкой установлено, что ЕВДОКИМОВ был арестован и осужден по сфальсифицированным следственными органами материалам.

    Рассмотрев материалы дела и соглашаясь с заключением Прокурора, Военная Коллегия Верховного Суда СССР —

    определила:

    Приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 февраля 1940 года в отношении ЕВДОКИМОВА Ефима Георгиевича отменить по вновь открывшимся обстоятельствам и дело о нем в уголовном порядке прекратить за отсутствием состава преступления.

    Подлинное за надлежащими подписями.

    С подлинным верно: Судебный секретарь Военной Коллегии старший лейтенант /МАРКОВ/

    Архив Военной Коллегии Верховного Суда Российской Федерации, реабилитационное определение № 4 н — 03374/56 на Евдокимова Е.Г.

    Справка

    по архивно-следственному делу № 612 526 на Сосновского (Добржинского) Игнатия Игнатьевича

    Сосновский (Добржинский) И. И., 1897 года рождения, уроженец гор. Риги, поляк, гражданин СССР, со средним образованием, бывш. член ВКП(б) с 1921 года, исключен в связи с настоящим делом, до ареста — зам. нач. УНКВД по Саратовской области, был арестован ГУГБ НКВД СССР в конце 1936 года.

    Сосновский обвинялся в том, что он: «I. Будучи руководящим участником «Польской организации войсковой» (ПОВ), в 1920 году в качестве эмиссара Пилсудского и резидента 2-го отдела польского главного штаба, проник в аппарат ВЧК-ОГПУ-НКВД и на протяжении всего времени, вплоть до ареста, занимался активной диверсионно-вредительской работой в пользу фашистской Польши.

    2. Являлся активным участником антисоветского заговора в НКВД, руководимого Ягодой».

    (Из обвинительного заключения, т. 1, л. д. 218) Во 2-м томе дела Сосновского имеется протокол допроса его от «…» декабря 1936 года (протоколы отпечатаны на машинке и никем не подписаны). Из содержания их видно, что допрашивал Сосновского особоуполномоченный НКВД Фельдман, где Сосновский обстоятельно рассказывал о том, как он прибыл в Россию (по заданию польской разведки со шпионскими целями), как был арестован ЧК и как затем преданно служил Советской власти, работая в органах ОГПУ — НКВД.

    В отношении Роллера и Недзвяловской в этих протоколах имеются следующие показания Сосновского:

    «Ответ: Он (то есть Роллер) никакого отношения не имел. Я его не знал, но встречал в тюрьме, когда поехал на Зап. фронт с Дзержинским, он хотел бежать в Польшу из России, а мы тогда собирали сведения, что ПОВ имело колоссальное значение для самого падения Пилсудского». Далее:

    «Еще когда Кияковский сидел, мы с Артузовым поехали в Смоленск ликвидировать Борейко. его арестовали и привезли в Москву. В Смоленске я уже был сотрудником, но даже ни Медведь, ни Апетер на знали этого. Тут состоялась встреча и привлечение к чекистской работе Марчевского и Роллера, это было в Смоленске. Как это было? Мы ставили себе задачу — работу среди военнопленных, среди арестованных с тем, чтобы вербовать себе сторонников. Поставлена задача была политически — «ПОВ» против «ПОВ» и выбирали для этой работы самых подходящих. Говорили о том, что капитан Витковский осужден в Польше на 18 лет за коммунистическую агитацию, и он при помощи ПОВяков и при помощи Дриммера — офицера 2-го отдела бежал из Двин- ска. Привели этого Витковского из тюрьмы, ободранный, босой, замазанный, как черт, и с Витковским вопрос решился довольно быстро потому, что он действительно осужден. Его тут же освободили. Второй экземпляр был Роллер. Он австрийский унтер-офицер, сидел в плену в Сибири и смывался из плена домой. Он сидел в одной камере с Витковским (он же Марчевский). Витковский сказал, что Роллер человек подходящий. Через несколько дней был выпущен Роллер. Мы приехали обогащенные еще Витковским и Роллером.

    Вопрос: Роллер тоже был разведчиком?

    Ответ: Роллер никогда разведчиком не был, он был обыкновенным строевым фельдфебелем, вроде Паукера. В разведке Роллер никогда не работал, поскольку я знаю…

    «В Вильно мы выпустили воззвание.

    Вопрос: Заторская его тоже подписала?

    Ответ: Да, мы все подписали. Мы написали воззвание, где приводили всякого рода случаи самоубийства и т. д., зачитали Ревкомитету, тут же воззвание было отпечатано и привезено в Минск, но не распространялось. Роллера от нас отделили, что он вел — неизвестно, а Кияковский уехал в Москву ликвидировать свою сеть».

    «Через некоторое время из Полоцка сообщают, что там будет переходить серьезная группа «ПОВ». Поехали ликвидировать Квятковский и Кияковский, фамилию возглавляющего я сейчас не помню. Была там Марылька Недзвяловская — жена Роллера. Их, кажется, пять человек, но кто именно, я сейчас не помню. Всех их забрали и привезли. Оказывается, что они были посланы из штаба через штаб Украинского фронта ехать в Москву. Первейшая задача их была угробить меня, а затем заниматься работой в том же стиле. Рассказала об этом Марылька Недзвяловская, и поэтому ее выпустили. Послали мы второе воззвание за ее подписью, где было сказано, что там посылают, а они переходят к нам. Это там произвело колоссальное, прямо ошеломляющее впечатление. Там же была выпущена книжка, что «ПОВ» на стороне революции, об этом еще Дзержинский говорил в своем докладе на пленуме Моссовета и говорил, что я это вскрыл, на самом деле я не вскрыл, но просто так политически надо. Значит, этих всех посадили. Офицера, который их возглавлял, расстреляли. Там была еще одна женщина — красавица, ее обменяли, а Марылька вышла замуж за Роллера».

    «Я не знал, что делается по польским делам, так как у меня и Маковского были плохие отношения, хотя Ольский дружно относился ко мне, но я знал некоторые данные о выемке документов. Я тогда был назначен помощником начальника ОО МВО и сидел больше там, чем в 6 (отделении. — Прим. авт.) КРО Пилляр звонит и спрашивает, где я. Я явился, и он говорит, что в польбюро ЦК явился Ковальский, которого я хорошо знал, заявился к Дзержинской, ссылаясь на знакомство с ней, он был главным резидентом польской разведки здесь и не только польской, но даже французской. Он сказал, что хочет разговаривать со мной. Я пошел в польбюро, где мне показывают его фотокарточку. Мы условились, что он придет на следующий день. Пришел Ковальский, и я был очень рад, так как мы были с ним очень близки, он заявил, что хочет работать с нами, идейно разочаровался и обижен на то, что его послали резидентом, когда его сверстники стояли по положению выше. Правда, он любил выпивать, и я с ним ни о чем не говорил. Его видел Хальтман и отвел в гостиницу «Савой».

    Моя работа заключалась в очень большой мере с Ковальским. Он мне рассказывает, что его начальник — майор Кобелянский, человек беспринципный, бывший адъютант Пилсудского, человек которому нужны деньги, и поставили с ним задачу совершенно конкретную — вербовать этого Кобелянского. Кобелянский — педераст, который после мне говорил, что практически он занимается этим делом давно, что это чуть ли не врожденное. Он был влюблен в Ковальского как в женщину и даже сильней, поэтому мы решили это использовать в смысле влияния на него. Он мне сказал, что Кобелянский говорил, что, когда кто-нибудь приезжал в Москву, обязательно меня искали. У них был страшный интерес ко мне. Он рассказал, что Кобелянский нуждается в деньгах, что он является моим дальним родственником, каким — я и сейчас не знаю. Они здорово пили, а денег у них не хватало, и решили, почему бы им не заработать деньги у Добржинского. И вот однажды приходит ко мне, я с ним тогда почти каждый день встречался на к/к (конспиративной квартире), на Сивцев вражек и говорит, что он идет на все. Тогда я говорю — ты иди и скажи, тогда Ковальский говорит, что он просил передать, что это только планы. Тогда я ему сказал, а ты скажи, что понял его неверно и сказал мне всю правду, и предлагаешь свои услуги. Он страшно испугался, что я его провалю, и мы условились с Ковальским, что он его приведет на квартиру к Пузицкому. Тут состоялась его вербовка, и заявил, что хочет 20 тысяч долларов, так как только за деньги. Он начал выдавать целый ряд людей, ту сеть, которую полтора года выдавал Ковальский, и он до сих пор не знал об этом, что Ковальский уже давно работал. Он никаких условий не предъявлял, но просил немного денег, так как у него было тяжелое материальное положение… и ему дали 3 тысячи долларов. Но без выдачи этих денег Ковальский выдал громадную сеть».

    На допросе 23–25 апреля 1937 года Сосновский показал, что на территорию РСФСР он прибыл в ноябре 1919 года со шпионскими заданиями от раздведорганов Польши, а в июне 1920 года был арестован ЧК в Москве. Дело на него вели Артузов и Пилляр. Далее Сосновский показал, что по шпионской деятельности на территории СССР в 1919–1920 годах с ним были связаны: Стец- кевич (Кияковский) Виктор Степанович (он убит в Монголии в 1932 году), Завадский Юлиан Мартынович, Квятковский Вацлав, Мартыновский Виктор Иосифович, Войцеховская Галина, Леван- довский Сигизмунд и ряд других лиц, в числе которых Роллер (Чиллек) К.Ф., Недзвяловская М.М. и Штейнбрюк 0.0. не упоминаются. На этом допросе Сосновский также заявил, что он еще до ареста пересмотрел свои взгляды на Советскую власть, а в дальнейшем Менжинский, Мархлевский, Артузов и другие в беседах убедили его прекратить борьбу с Советской властью.

    В собственноручном заявлении от 11 мая 1937 года Сосновский писал, что он до дня своего ареста в 1937 году был польским разведчиком, вел борьбу против Советской власти, внедрял своих людей в аппарат ВЧК: Кияковского, Гурского-Табартовского, М. Не- дзвяловскую и других (Роллер-Чиллек и Штейнбрюк 0.0. не упоминаются).

    На допросе 11 мая 1937 года Сосновский на вопрос следствия, кого именно ему удалось внедрить в аппарат ВЧК, показал:

    «По договоренности с ними я доставил в Особый отдел скрывавшихся от ареста — моего дядю Гриневского Георгия, Мартыновского, Марию Плотух — резидентку в Орше и, наконец, Стец- кевича — Кияковского.

    Из них, кроме меня, на первых порах внедрился в аппарат ВЧК Кияковский. Так как остальные были неподходящие, с моей точки зрения, для этой цели. Впоследствии в аппарат ВЧК были таким же путем обработаны мною Роллер, Витковский, он же Марчев- ский, Гурский, он же Табартовский, Недзвяловская (позже жена Роллера), моя жена Юна Пшепелинская и Заторская Ирена.

    Все эти лица в разное время переброшены со шпионскими целями в Советскую Россию. (Том 1, л. д. 37, 38.)

    На допросе 12 мая 1937 года Сосновский также дал показания в отношении Роллера и Недзвяловской (выписка из протокола допроса имеется в деле на Роллера).

    На ряде последующих допросов Сосновский дал обширные показания о своей шпионской и заговорщической деятельности в органах госбезопасности.

    15 ноября 1937 года Сосновский в особом порядке осужден в ВМН.

    Ст. следователь 1 отдела Следуправления КГБ при Совете Министров СССР капитан КУЛЬБАШНЫЙ

    8 октября 1956 года

    Отдел регистрации и архивных фондов УФСБ по Курской области, архивно-следственное дело № Р-6791 на Роллера-Чиллека К.Ф., лл. 62–66.

    Определение Военного трибунала Московского военного округа в отношении Сосновского Игнатия Игнатьевича

    ОПРЕДЕЛЕНИЕ № Н-223/Н от 2 января 1958 года

    Военный трибунал Московского военного округа в составе: председательствующего полковника юстиции Гуринова и членов: полковников юстиции Русакова и Абрамского рассмотрел в заседании от 2 января 1958 года надзорный протест Главного военного прокурора на постановление НКВД и прокурора СССР от 15 ноября 1937 года, в соответствии с которым арестованный в ноябре 1936 года заместитель начальника управления НКВД по Саратовскому краю комиссар государственной безопасности 3-го ранга — СОСНОВСКИЙ, он же Добржинский, Игнатий Игнатьевич, 1897 года рождения, уроженец города Риги, подвергнут расстрелу.

    Заслушав доклад полковника юстиции Абрамовского и заключение пом. Главного военного прокурора СССР подполковника юстиции Борисова, поддерживающего протест,

    Военный трибунал УСТАНОВИЛ:

    Сосновский обвинялся в том, нто, будучи эмиссаром Пилсуд- ского и 2-го отдела польского главного штаба, в 1920 году проник в аппарат ВЧК-ОГПУ-НКВД и вплоть до ареста занимался диверсионно-разведывательной деятельностью против СССР, а также участвовал в заговоре, возглавляемом Ягодой.

    В протесте предлагается прекратить дело за отсутствием состава преступления ввиду того, что проведенной тщательной проверкой установлена необоснованность привлечения Сосновского к ответственности.

    Прокурор указывает, что, как установлено проверкой, Сосновский действительно был арестован в 1920 году в Москве как резидент польской разведки, но выдал всю шпионско-разведыватель- ную сеть «ПОВ» и по указанию Дзержинского Ф.Э. был привлечен к сотрудничеству с советской разведкой. В дальнейшем Сосновский работал на ответственных постах в органах государственной безопасности, и никаких данных о какой-либо преступной его деятельности проверкой не добыто.

    По материалам бывшего 2-го отдела польского Генштаба Сосновский числится как лицо, «изменившее Родине и перешедшее на сторону красных». Польская разведка принимала меры к физическому уничтожению Сосновского, в связи с чем был направлен в СССР польский агент Борейко в 1920 году. По свидетельству бывшего ответственного работника органов НКВД Артузова, органы ВЧК при непосредственном участии Сосновского сняли всю польскую агентурную сеть в период советско-польской войны 1920 года. По личному представлению Ф.Э. Дзержинского и по рекомендации виднейших деятелей польского коммунистического движения Сосновский был принят в 1921 году в члены РКП(б). В том же году по представлению Ф.Э. Дзержинского Сосновский был награжден орденом Красного Знамени за раскрытие плана польских диверсантов относительно захвата штаба Западного фронта в г. Минске. За активное участие в поимке Б.В. Савинкова Сосновскому в 1924 году постановлением ЦИК СССР объявлена благодарность.

    Что касается показаний Сосновского, в которых он признавал свою вину как польский агент и участник заговора Ягоды, то эти показания не заслуживают доверия, поскольку, кроме себя, Со- сновский оговорил еще 45 человек, якобы являвшихся сообщниками его преступной деятельности, однако все эти лица в настоящее время реабилитированы. Не заслуживают доверия и выписки из показаний арестованных по другим делам, в которых говорится о проведении совместной с Сосновским контрреволюционной деятельности. Проверкой установлено, что лица, оговаривавшие Сосновского и самих себя, были репрессированы необоснованно (Уншлихт, Пилляр и др.). По показаниям Ягоды и Буланова Сосновский не проходит.

    Находя, что проверкой установлена невиновность Сосновского в возведенных на него обвинениях и что он, перейдя на сторону Советской власти, проявил себя стойким и мужественным чекистом, прокурор просит о реабилитации Сосновского.

    Проверив материалы дела и соглашаясь с протестом военный трибунал

    ОПРЕДЕЛИЛ:

    Постановление НКВД и прокурора СССР от 15 ноября 1937 года в отношении Сосновского (Добржинского) Игнатия Игнатьевича отменить и дело о нем прекратить за отсутствием состава преступления.

    Подлинное за надлежащими подписями.

    Архив Военного Суда Московского Военного Округа, реабилитационное определение № Н-223/ Н на Сосновского-Добржинского И.И.

    Определение Военного трибунала Московского военного округа на Люшкову-Письменную Н.В.

    ОПРЕДЕЛЕНИЕ № н-796/ос

    ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ МОСКОВСКОГО ВОЕННОГО ОКРУГА В составе: председательствующего подполковника юстиции СОКОЛОВА и членов: подполковника юстиции МЕЛИХОВА, полковника юстиции РОХЛИНА

    с участие прокурора отдела ГВП подполковника юстиции БЕЛЯЕВА рассмотрел в заседании от 1 октября 1962 года протест в порядке судебного надзора Главного военного прокурора на Поста-

    новление Особого совещания при НКВД СССР от 19 января 1939 года, по которому как член семьи изменника Родины была заключена в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь (8) лет—

    ЛЮШКОВА-ПИСЬМЕННАЯ Нина Васильевна, 1909 года

    рождения, уроженка г. Ставрополя, до ареста —15 июня 1938 года

    домохозяйка, наказание отбыла.

    6 августа 1940 года Особым Совещанием при НКВД СССР прежнее решение в отношении ЛЮШКОВОЙ-ПИСЬМЕННОЙ Н.В. оставлено в силе.

    Заслушав доклад полковника юстиции РОХЛИНА и выступление прокурора отдела Главной военной прокуратуры подполковника Беляева, обосновавшего протест, военный трибунал округа

    УСТАНОВИЛ:

    ЛЮШКОВА-ПИСЬМЕННАЯ репрессирована как член семьи изменника Родины. В выписке из протокола Особого совещания от 19 января 1939 года указано, что она знала о намерениях Люшкова, но не сообщила органам власти.

    В протесте предлагается изменить постановление Особого совещания в отношении Люшковай-Письменной: переквалифицировать ее обвинение на часть 2 ст. 58–1 «в» УК РСФСР, по которой определить ей пять лет ссылки.

    В протесте указывается, что Люшкова-Письменная вину свою не признала и показала, что Люшков является вторым мужем, познакомилась в 1932 г., о его намерении бежать за границу она ничего не знала. Других доказательств вины Люшковой-Письменной в деле не имеется.

    Уголовное дело на мужа Люшковой-Письменной Люшкова Г.С., бывшего начальника УНКВД по Дальнему Востоку, не заводилось.

    Однако из имеющихся в деле материалов видно, что он в ночь с 12 на 13 июня 1938 года действительно бежал за границу, где выдал государственную тайну, а затем находясь в Японии, занимался враждебной деятельностью против Советского Союза; в августе 1945 года Генштабом Японской армии был направлен в Маньчжурию, где в том же месяце был убит японцами с целью предотвращения его захвата советскими войсками.

    В этих же материалах имеются сведения о том, что агентство Домей-Токио 1 июля 1938 года сообщало, что перед побегом в Маньчжурию Люшков отправил свою жену в Москву, сообщил ей, что он намерен бежать за границу и рекомендовал ей уезжать в Польшу. Получив от жены условную телеграмму и благополучном бегстве из СССР, перешел границу.

    Однако это сообщение агентства другими обьективными данными не подтверждено, а поэтому не внушает доверия.

    В соответствующих архивах компрометирующих данных на Люшкову-Письменную не имеется.

    Исходя из изложенного прокурор приходит к выводу, что Люшкова-Письменная по ст. 58–1 «в» ч. 1 УК РСФСР была репрессирована необосновано.

    Проверив метериалы дела и соглашаясь с протестом, военный трибунал округа, руководствуясь ст. ст. 378 и 379 УПК РСФСР,

    ОПРЕДЕЛИЛ:

    Постановления Особого совещания при НКВД СССР от 19 января 1939 года и 6 августа 1940 года в отношении ЛЮШКОВОЙ- ПИСЬМЕННОЙ Нины Васильевны изменить: обвинение ее переквалифицировать на ч. II ст. 58-I «в» УК РСФСР, по которой определить ей пять (5) лет ссылки.

    Считать ЛЮШКОВУ-ПИСЬМЕННУЮ Н.В. отбывшей наказание 15 февраля 1940 года.

    Подлинное за надлежащими подписями.

    Верно: ЧЛЕН ВОЕННОГО ТРИБУНАЛА МВО ПОЛКОВНИК ЮСТИЦИИ (РОХЛИН)

    Архив военного суда Московского военного округа № н-796/ос в отношении Люшковой-Письменной Н.В.


    Примечания:



    1

    Гейфман А. Революционный террор в России 1894–1917 гг. М., — 1997. С. 43.



    2

    ОРАФ УФСБ по Омской области. Архивное личное дело № 305 235 на Заковского Л.М. Л. 12–13.



    3

    Там же. Л. 13.



    4

    Политическая ссылка и каторга. Биографический справочник членов Общества политических каторжан и ссыльнопоселенцев. М., 1934. С. 739.



    5

    ОРАФ УФСБ по Омской области. Архивное личное дело № 305 235 на Заковского Л.М., Л. 14.



    6

    Там же. Л. 14–15.



    7

    Там же. Л.15.



    8

    Петере Я. Воспоминания о работе ВЧК в первые годы революции // Пролетарская революция. 1924. № 10. С. 10.



    9

    Там же С. 8–9.



    10

    Петере Я. Указ. соч. С. 11.



    11

    Литвин АЛ., Панюков В.Н., Титов Л.Н. Защищая Революцию. Чекисты Татарии в первые годы Советской власти. Казань, 1988. С. 59–60.



    12

    Петере Я. Указ. соч. С. 15.



    13

    Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Документы и материалы. 1918–1939. Т. 1. М» 1998. С. 85–86.



    14

    ОРАФ УФСБ по Омской области. Архивное личное дело № 305 235 на Заковского Л.М., Л. 32.



    15

    В.И.Ленин и ВЧК. Сборник документов (1917–1922 гг.). М» 1975. С. 212.



    16

    См: там же. С. 245.



    17

    Аллилуев В. Хроника одной семьи: Аллилуевы — Сталин. М., 1995. С. 73



    18

    ОРАФ УФСБ по Омской области. Архивное личное дело № 305 235 на Заковского Л.М.Л. 30.



    19

    Архив авторов. Копия автобиографии из архивного личного дела Э.Я. Грундман.



    20

    ОРАФ УФСБ по Омской области. Архивное личное дело № 305 235 на Заковского Л.М., Л. 24.



    21

    Там же. Л. 33.



    22

    Там же. Л. 27.



    23

    Там же. Л. 38.



    24

    Государственный архив Новосибирской области. Ф. 1204. Оп. 1. Д. 4. Л. 57–58.



    25

    Там же. Л. 58.



    26

    Архив авторов. Архивная справка УФСБ по Курской области (по архивному личному делу на В.В. Верхозина) № 10/п от 20 августа 1995 года.



    27

    Государственный архив Новосибирской области. Ф. П-2. On. 6. Д. 398. Л.1, 3–8,10; Ф. 47. Оп. 2. Д. 114. Л. 97–101.



    28

    ОРАФ УФСБ по Самарской области. Коллекция документов ВЧК-ОГПУ- НКВД СССР. Приказ ОГПУ № 227 от 16 октября 1929 года.



    29

    СРАФ УФСБ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Служебная карточка на Лупекина Г.А.



    30

    Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Т. 3. С. 66.



    31

    Чекисты. Сборник. Серия «ЖЗЛ». М» 1987. С. 303–304.



    32

    Северо-Восточная экспедиция ОГПУ в 1927–1928 гг. участвовала в подавлении антисоветских вооруженных выступлений в Якутской АССР. В центральном аппарате ОГПУ за Сыроежкиным закрепилась слава успешного «спеца» по борьбе с бандитизмом (в 1926 году Коллегией ОГПУ СССР он «за ликвидацию бандитизма» был награжден Почетным оружием). В течение 20-х гг. Якутия считалась неспокойным регионом: до июля 1923 года здесь бушевал вооруженный мятеж под руководством генерал-лейтенанта колчаковской армии А.Н. Пепеляева; в 1924 году — вооруженные выступления в Нельканв, волнения среди тунгусских племен; в 1925 году — вновь вооруженное восстание практически на всей территории республики. В 1926–1927 гг. в ряде улусов, на отдаленных стойбищах, укрывались бандитские группы, забиравшие у местного населения ездовых оленей и собак, охотничьи ружья, боеприпасы, захватывали товары и продовольствие. В 1927 году Якутский отдел ОГПУ раскрыл антисоветскую организацию т. н. Мла- доякутскую партию конституционных федералистов. Заговорщики требовали, чтобы «якутский народ смог получить самоопределение, стать отдельной республикой, иметь собственный суд и закон, русские власти из Центра не должны вмешиваться в дела якутского правительства, вся якутская земля, ее полезные ископаемые, скот, леса и угодья должны принадлежать якутам». (Корнилов М. Почему и как я оказался на земле финнов // «Грани». 1994. № 171. С. 177). Эти планы имели широкую