Загрузка...



  • «Потерявший память обречен» Вместо введения
  • Виновник войны — империализм
  • Войну развязал фашизм
  • «Зеленый свет» агрессии
  • Единый фронт против СССР не состоялся
  • Битвы, изменившие ход войны
  • Крах блицкрига
  • Коренной перелом
  • Второй фронт: Легенды и реальность
  • Год 1941-й: Советский Союз — «сражающийся союзник»
  • Годы 1942-й и 1943-й: Слова и дела
  • Главный, решающий фронт
  • Операция «Багратион»
  • «Пожертвовать обороной Рейна ради обороны Одера!»
  • «Решающая акция, вынудившая Японию капитулировать»
  • На помощь порабощенным народам
  • Освобождать, а не завоевывать
  • Гуманность и интернационализм
  • Антигитлеровская коалиция: союз ради общей победы
  • «Противоестественность» или необходимость!
  • Ставка на антикоммунизм
  • «Как сражались русские и почему они победили…»
  • Уменьем и стойкостью
  • «Советский строй выдержал самое суровое испытание»
  • Уроки войны Вместо заключения
  • Александр ОРЛОВ, Борис НОВОСЕЛОВ

    ФАКТЫ ПРОТИВ МИФОВ

    Подлинная и мнимая история второй мировой войны

    Рецензенты:

    доктор исторических наук О. А. РЖЕШЕВСКИЙ,

    кандидат исторических наук П. Н. БОБЫЛЕВ

    «Потерявший память обречен»

    Вместо введения

    «…Ну и кто же победил?» Глаза американского студента округлились от удивления, когда он узнал, что Соединенные Штаты в годы второй мировой войны сражались против Японии. Сидевшая неподалеку от него девушка, будущая журналистка, проявила больше «познаний» в области истории. «Сначала японцы сбросили на нас атомную бомбу, а потом мы уже объявили им войну» — так, по ее словам, выглядело нападение Японии в 1941 году на американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор. Она и не слышала, что именно США первыми в истории человечества применили атомное оружие, уничтожив в 1945 году Хиросиму и Нагасаки…

    Это не анекдот. Это результат опроса, проведенного газетой «Балтимор-сан» в 1983 году среди студентов одного из американских университетов. Другой опрос, проведенный в США в год 40-летия Великой Победы, показал, что 34 процента американских студентов не читали ни одной советской книги, а 87 процентов не видели ни одного советского фильма, тем более посвященного событиям военных лет. Ни один из опрошенных не смог назвать даты начала и окончания второй мировой войны, а некоторые вообще удивлялись: разве была война?

    Не менее разительны цифры, опубликованные газетой «Нью-Йорк таймс» на основе опроса общественного мнения, проведенного накануне женевской встречи на высшем уровне в ноябре 1985 года: 44 процента американцев не знали, что во второй мировой войне Советский Союз и США сражались против общего врага, а 28 процентов опрошенных даже полагали, что СССР был противником США.

    Вопиющее невежество западной молодежи в области истории второй мировой войны отнюдь не случайно.

    Оно — результат политики, целенаправленной, преднамеренной деятельности тех, кто сегодня стоит у руля государственной власти в странах империализма. «Кто такие русские?» — такой вопрос, например, вынесли в название своего десятисерийного телефильма его авторы, американские кинематографисты. И тут же поспешили разъяснить: «Мы решили проинформировать(!) американский народ о сверхдержаве-противнике». Так зрителю (читателю, слушателю) навязывается концепция: СССР — это прежде всего «сверхдержава-противник», а не государство, бывшее в годы войны союзником США по антигитлеровской коалиции. Не случайно фильм «Неизвестная война» накануне 40-летия Победы над фашистской Германией не был разрешен к повторному показу в США. А американской фирме, проявившей интерес к нашей 12-томной «Истории второй мировой войны» и пожелавшей заключить с Советским Союзом договор на ее издание в США, Белый дом запретил это сделать.

    Заставить людей забыть о минувшей войне или дать им превратное представление о ней, ее происхождении, ходе и итогах — такова цель идеологов империализма, буржуазных историков второй мировой войны, западной пропаганды.

    И эта политика дает свои ядовитые плоды. Вот пример. Молодая женщина из ФРГ приехала в печально известный концлагерь Дахау, близ Мюнхена, где фашистами были замучены 70 тысяч узников. Ее спросили о впечатлениях от увиденного и услышанного. Глядя в объектив кинокамеры, она не без вызова в голосе сказала: «Это все выдумали в конце войны, чтобы вызвать к немцам недоверие и ненависть».

    Вот как, оказывается. Ничего и не было: ни насилия, ни пыток, ни убитых и изувеченных, ни Дахау, ни Хатыни, ни Саласпилса, ни Бабьего Яра…

    И эта молодая женщина не одинока. Посмотрев по гостиничному телевизору в Тбилиси фильм о войне, один студент из ФРГ заметил нашему соотечественнику: «Зря вы делаете из войны культ. Нельзя все время оглядываться назад. Сейчас другая жизнь. Иные проблемы. Детей надо воспитывать на другом. Любовь, искусство — вот о чем надо говорить, чтобы сделать мир человечнее. Нельзя столько о прошлом…»

    Нет, о прошлом можно и нужно говорить. Кое-кто в мире надеется, что время унесет с собой живую память, что грядет эпоха забвения. Но история минувшей войны — история незабываемая.

    Во вторую мировую войну оказались втянутыми 61 государство. Она велась на территории 40 стран Европы, Азии, Африки, на огромных пространствах океанов и морей. Свыше 50 миллионов погибших, из них 40 миллионов в Европе (на Советский Союз пришлась половина этих потерь — свыше 20 миллионов) — такова дань человечества этой войне. Из 110 миллионов человек, мобилизованных в армии, на полях сражений погибло 27 миллионов. Совокупные материальные издержки на подготовку, ведение, а также ликвидацию последствий войны составили около 4 триллионов долларов. (Отметим, что на территории СССР общий материальный ущерб от разрушений составил 41 процент всех материальных ценностей страны[1]).

    Гигантский урон, который понесло человечество от продолжавшейся шесть лет войны, неизбежно вновь и вновь ставит вопрос о ее причинах, виновниках, ходе и результатах. Люди, в том числе молодежь, стремятся не допустить повторения трагедии. Мы обязаны не забывать злодеяния и ужасы фашизма с его «научными» трактатами по уничтожению целых народов, лабораторными «опытами» над человеком, виселицами и душегубками, эшелонами, везущими «рабов» в рейх, крематориями концлагерей и удобрениями из человеческих тел. Забыть все это — значит дать ему повториться.

    Поистине «нет ничего опасней сердца, в ком пережитое убито». Опасней для добра. Для зла такое сердце — союзник. Не потому ли идеологи Запада стремятся вытравить пережитое из памяти людей?

    Итоги минувшей войны пришлись не по душе империалистическим силам. «Полная капитуляция держав оси не принесла облегчения или успокоения нашему народу», — сетовал в своих мемуарах Г. Трумэн, бывший в то время президентом США[2]. Терминология, к которой он прибегнул, вряд ли кого обманет, и суть его сетований ясна. Социальное и политическое обновление мир а как результат триумфа сил прогресса и разума в ходе войны не устраивало империализм США, который стал в послевоенные годы главной силой капиталистического мира. Его не устраивало прежде всего то, что в основе этого триумфа лежала всемирно-историческая победа советского народа в Великой Отечественной войне — второе по значимости событие в истории XX века после победы Великого Октября. Эта победа означала победу социализма, его идей. В Европе и Азии от капитализма отпал ряд стран, ставших на путь социалистического развития, социализм, выйдя за рамки одного государства, превратился в мировую систему. Соотношение сил на мировой арене коренным образом изменилось в пользу социализма. Началось крушение вековой колониальной системы капитализма.

    Правящие круги США готовы были идти на отказ от признания новых реальностей в мире, на экономический и ядерный шантаж СССР и, следовательно, на угрозу нового мирового конфликта ради достижения своей гегемонии. «Русские скоро будут поставлены на место», — сформулировал целевую установку этих кругов тот же Трумэн еще в апреле 1945 года. Однако такая задача оказалась реакционным силам не по зубам. Советский Союз вышел из войны с невиданным международным авторитетом. Громадный жизненный потенциал социализма позволил ему занять принципиальную позицию по ключевым международным вопросам, отвергнуть шантаж и пресечь попытки переиграть итоги войны.

    Не напомнить об этом нельзя, ибо все свои внешнеполитические усилия в последующие десятилетия империалистические круги во главе с США, по сути дела, подчинили «проблеме устранения» СССР как препятствия на пути к своей мировой гегемонии. Причем эту «проблему» они пытались решать, так сказать, комплексно, по всем направлениям. Вот как характеризует американский «послевоенный интернационализм», или, проще говоря, глобальную экспансию США, профессор Мэрилендского университета Дж. Гилберт: «Послевоенный интернационализм концентрировался на достижении четырех широких целей. Краеугольной из них было содействие американской экономической системе посредством политики «открытых дверей» к источникам сырья, обеспечение капиталовложений за пределами США… Отсюда вытекала поддержка политической демократии и экономического либерализма (капитализма и частного предпринимательства. — Авт.), где это возможно. Третья цель состояла в предотвращении распространения коммунизма, социализма и других форм экономического национализма, который мог подорвать первые две цели. Четвертая широкая цель выявилась лишь постепенно… Она заключалась в обеспечении военного превосходства над Советским Союзом» [3].

    Сказано весьма откровенно! Именно такими виделись правящим кругам США пути к обеспечению мирового господства. Разве не здесь кроются корни «холодной войны», развязанной после 1945 года империалистическими силами против СССР? Причем достижению военного превосходства над Советским Союзом придавалось исключительное значение. Свидетельство тому — бесчисленное количество военно-политических доктрин и военно-стратегических планов «сдерживания», «отбрасывания», «устрашения» СССР, как провозглашавшихся открыто, так и державшихся до недавних пор за семью замками.

    В идеологическом обеспечении «психологической войны», которую империалистические круги на протяжении десятков лет ведут против СССР, огромную роль они отводят своим собственным версиям истории второй мировой войны. Ведь уже к середине 70-х годов количество публикаций, затрагивающих тему войны, составило на Западе более 100 тысяч наименований. И это не случайно. Война многому научила людей, и сегодня монополии, как никогда ранее, нуждаются в обработке широких масс, чтобы «историей» подпереть свои зловещие замыслы. Нетрудно понять поэтому, какое огромное значение приобретает в настоящее время отпор всякого рода буржуазным фальсификациям и мифам в трактовке второй мировой войны. Видоизменялись империалистические доктрины и планы — соответственно видоизменялась и эта трактовка. Однако неизменным среди реакционных историков оставалась тенденция опорочить социализм. Это находит свое выражение в их стремлении возложить на Советский Союз ответственность за развязывание второй мировой войны, опровергнуть его решающий вклад в разгром фашистской Германии и милитаристской Японии, извратить освободительную миссию Советской Армии и источники победы СССР, в ложном свете представить итоги войны и ее уроки.

    Фальсификаторские тенденции встречают должный отпор в советской военно-исторической литературе, в фундаментальных, написанных с научных, марксистских позиций трудах, где глубоко исследуются кардинальные проблемы истории второй мировой войны, дается аргументированная критика ее буржуазных трактовок. И это не может не оказывать определенного влияния на буржуазную историографию. Некоторые ее представители отмечают, например, высокий уровень советского военного искусства, эффективность советского тыла, массовый героизм советских людей в ходе войны. Однако отдельные объективные оценки не делают погоду в этой историографии. В ней господствует предвзятость в отборе и подаче материала, его искажение, без чего, собственно, невозможно обеспечить общую антисоветскую направленность исследований буржуазных авторов.

    Вновь и вновь в работах западных историков дается искаженное толкование основных аспектов второй мировой войны. Многие из их версий стали печально «традиционными», но этот факт никоим образом не должен ослаблять наше внимание к ним, ибо привыкание в данном случае не менее, если не более, опасно, чем невнимание к новым версиям.

    Однако сегодня наряду с господством «традиционных» мифов и фальсификаций в буржуазной историографии второй мировой войны имеют место тенденции, позволяющие говорить об усилении ее реакционности.

    Речь идет о пересмотре в этой историографии взглядов и оценок по некоторым основным аспектам межсоюзнических отношений в годы войны, например, по вопросу о мотивах многолетних проволочек США и Англии с открытием второго фронта в Европе. Сегодня многие буржуазные авторы трактуют эти мотивы как преднамеренные и оправданные с точки зрения корыстных интересов Запада. Другие говорят о том, что этих «булавочных уколов» было недостаточно и что требовались решительные действия против Страны Советов вплоть до смены курса на 180 градусов.

    Вписываются в данные тенденции и массированные атаки буржуазных историков на основные позитивные решения, принятые руководителями стран антигитлеровской коалиции прежде всего на Ялтинской и Потсдамской конференциях 1945 года, на основы послевоенного устройства Европы и мира, заложенные на этих конференциях и вот уже в течение 40 с лишним лет обеспечивающие мир. В ходе этих атак Советский Союз изображается как виновник «раскола Европы», как получивший максимум «плодов победы» ввиду «далеко идущих уступок со стороны Рузвельта и Черчилля»[4]. «Ялту — в прошлое» — таков основной смысл подобных трактовок.

    Во имя корыстных целей империализма и под ширмой «всеобщего примирения» западные историки пытаются уравнять преступников с их жертвами, поставить на одну доску бывших друзей и бывших врагов и тем самым фактически реабилитировать преступные силы нацизма и милитаризма, бросив одновременно тень на бывших союзников по коалиции. Более того, сама антигитлеровская коалиция сплошь и рядом рассматривается ими как «противоестественный союз».

    Наконец, и это главное, в современной буржуазной историографии второй мировой войны просматриваются попытки представить дело таким образом, будто «ошибки», которых Запад тогда, в годы войны, не мог избежать в силу специфики антигитлеровской коалиции и которые привели к «неблагоприятным» для него итогам, сегодня могут быть исправлены.

    Все эти тенденции и оценки тесно переплетаются между собой. Показательно, что сегодня в их распространении принимают самое широкое участие высокопоставленные официальные и полуофициальные деятели Запада. С этой целью ими были использованы юбилейные даты 40-летия начала второй мировой войны, открытия второго фронта, проведения межсоюзнических конференций, окончания войны в Европе, в период празднования которых предпринимались масштабные усилия, чтобы сместить акценты во взглядах на недавнее прошлое. В заявлении, распространенном Белым домом в феврале 1985 года по случаю 40-летия Ялтинской конференции, президент США Р. Рейган объявил, что «линия», разделяющая Западную и Восточную Европу, «не может обрести законность»[5]. Бывший помощник президента США 3. Бжезинский нагло потребовал «вернуть вопрос о намеренном пересмотре ялтинских соглашений в политическую повестку дня на следующие 10–20 и более лет». При этом он ратует за «единую, всеобъемлющую Европу общей судьбы и истории, существовавшую сотни лет до Ялты».

    В весенние дни 1985 года Рейган выражал надежду, что «во всем мире годовщина окончания второй мировой войны не выльется в праздник Победы», а генеральный секретарь правящей в ФРГ партии ХДС X. Гайслер витийствовал: «Победа коммунизма над фашизмом — не повод для праздника» [6]. На те же дни приходится и пресловутое посещение главой американской администрации кладбища эсэсовцев и солдат вермахта в Битбурге (ФРГ), вызвавшее гневное возмущение прогрессивной общественности.

    Опрос общественного мнения, проведенный газетой «Вашингтон пост» совместно с телекомпанией Эй-би-си, показал, что шесть из десяти американцев осудили президентский реверанс в сторону нацистских преступников. С другой стороны, этот «жест лояльности» встретил восторг у эсэсовцев, тех, с кем президент США вознамерился примириться. «Мы считаем себя реабилитированными после посещения Рейганом кладбища в Битбурге», — заявили участники сборища солдат войск СС в баварской деревне Нессельванг. «Рейган — лучший президент за всю историю США» — так оценил эти действия бывший майор 1-го танкового корпуса СС Вальтер Крюгер.

    Тон, задаваемый официальными лицами на Западе, подхватывают массовые средства информации. Редакторы американского журнала «Лайф», например, в июньском номере 1985 года в подборке материалов с подзаголовком «Все — герои» поместили в одном ряду американских, английских военачальников и «великого немецкого генерал-фельдмаршала» Э. Роммеля, английского летчика Д. Бейдера и гитлеровского аса Э. Хартмана, русскую санитарку Е. Михайлову-Демину, спасшую жизнь сотням раненых, и немецкую летчицу-испытателя X. Рейч, французскую разведчицу Фуркад и итальянского моряка Л. Дюрана, изловчившегося потопить торпедой английский линкор у причала Александрийского порта, и т. д. и т. п.! Французский журнал «Фигаро-магазин» в том же году взял интервью у бывшего американского пилота Пола Тиббетса, который 6 августа 1945 года стал одним из палачей Хиросимы. Журнал не преминул привести следующий разговор, который состоялся, по словам Тиббетса, вскоре после войны во Флориде между ним и одним из участников японского налета на американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор в 1941 году неким Фукиядой. «Я сказал ему: «Да, уж вы действительно застали нас врасплох. Вы здорово там поработали!» — вспоминал Тиббетс. И Фукияда ответил комплиментом на комплимент: «Вы тоже неплохо поработали в Хиросиме!»

    Цель подобных подборок и интервью состоит в том, чтобы свести минувшую войну к эдакому рыцарскому турниру, где противники соперничали в проявлении благородства и воинских доблестей, где «все — герои». А отсюда рукой подать до того, чтобы снять ответственность за войну с тех, с кем соперничают сегодня в антисоветизме некоторые высокопоставленные лица стран Запада.

    Студент из ФРГ, о котором говорилось выше, рекомендовал «забыть о прошлом». Но вот один пример.

    В год 40-летия Победы в Западном Берлине в здании бывшего рейхстага официально действовала выставка «Третий рейх». На ней все было сделано так, чтобы коричневое прошлое выглядело посветлее. И кое в чем организаторы этой выставки и им подобные преуспели. Опрос, проведенный, например, во Франкфурте-на-Майне (ФРГ), выявил, что каждый четвертый опрошенный учащийся разделяет правоэкстремистские лозунги. 10 процентов высказались за «восстановление чести Гитлера и его верных солдат», 15 процентов заявили, что такой человек, как Гитлер, лучше бы справился с проблемами времени, чем сегодняшние политики. Подобный вывод — как раз один из тех, которых добиваются современные идеологи империализма.

    В чем причины всех этих реакционных тенденций, в том числе и попыток внести соответствующие коррективы в буржуазную историографию второй мировой войны?

    Порой их непосредственно связывают с приходом к власти в конце 70-х годов в США, ряде стран Западной Европы, а также Японии правоконсервативных сил. В целом это так. Но не следует, однако, забывать, что приход к власти этих сил сам по себе явился следствием более глубоких причин. В первую очередь углубления общего кризиса капитализма, вызванного экономическими неурядицами, резким обострением противоречий между основными центрами современного капитализма — США, Западной Европой и Японией, рядом крупных внешнеполитических провалов империализма, серьезнейшим из которых было поражение США во Вьетнаме, а также очевидными успехами сил мира и социализма.

    Военно-политический паритет, или примерное равенство сил между США и СССР, не устраивает международный монополистический капитал. Спекулируя на мифе о «советской военной угрозе», развернув беспрецедентную программу обеспечения военного превосходства над СССР и социалистическими странами, империалистические силы во главе с США готовы поставить мир на грань катастрофы. Пентагоновские стратеги в документах «Руководящие указания в области обороны» на 1984–1988 годы следующим образом излагали свои цели в отношении ядерной войны: «Соединенные Штаты должны одержать в ней победу и иметь возможность вынудить Советский Союз искать скорейшего ее прекращения на условиях, благоприятных для США… США и их союзники должны объявить Советскому Союзу экономическую и техническую войну»[7].

    В свое время, имея в виду буржуазных историков, Ф. Энгельс писал: «Буржуазия асе превращает в товар, а, следовательно и историю. В силу самой ее природы, в силу условий ее существования ей свойственно фальсифицировать всякий товар: фальсифицировала она также и историю. Ведь лучше всего оплачивается то сочинение, в котором фальсификация истории наиболее соответствует интересам буржуазии»[8].

    Фальсифицируя события и уроки второй мировой войны, буржуазные идеологи, историки острие своего зловещего оружия нацеливают на молодое поколение, в том числе молодежь социалистических стран, советских юношей и девушек. Они используют любые средства и возможности, чтобы создать у них искаженную картину военных событий. Программы западных радиоголосов наполнены всевозможными измышлениями об истории второй мировой войны, имеющими целью сформировать в сознании советских юношей и девушек ложные представления о причинах, ходе и исходе войны, навязать буржуазные концепции ее истории и влияния на современность.

    Все это свидетельствует о необходимости «давать решительный отпор нашим идеологическим противникам, всякого рода фальсификаторам истории второй мировой войны»[9].

    В этой книге авторы хотели бы рассказать молодому читателю о некоторых основных направлениях буржуазных фальсификаций истории второй мировой войны, показать, как силы империализма стремятся использовать в своих интересах извращенную картину минувшей войны и как факты, цифры, документы начисто опровергают эти фальсификации и мифы.

    «Молодежь легко обмануть, потому что она быстро обретает надежду», — сказал Аристотель. Задача всех, кому дорог мир, наша общая задача состоит в том, чтобы не дать обмануть молодое поколение в отношении прошлого, ибо, только хорошо зная его, можно эффективно бороться за будущее.

    Виновник войны — империализм

    «Средоточие зла» — так не моргнув глазом назвал Советский Союз президент США Р. Рейган, прибыв в Западную Европу в августе 1982 года и с ходу призвав к «крестовому походу» против «советской угрозы», «Мир требует силы», — развивал он свою концепцию в ноябре того же года, настаивая на развертывании неслыханной доселе программы перевооружения США. А летом 1984 года съезд ведомой Рейганом республиканской партии декларировал: «Америка — держава № 1».

    Не правда ли, эта терминология весьма напоминает ту, которую мир не раз слышал из уст западных деятелей после Октября 1917 года?

    «Крестовым походом» против «угрозы большевизма» именовал вооруженное вмешательство стран Антанты в гражданскую войну в Советской России будущий премьер-министр Великобритании, ненавистник коммунизма У. Черчилль. После провала этого «похода» идеологи буржуазии, как огня боясь распространения идей коммунизма, призывали в 20–30-е годы окружить СССР «санитарным коридором» из малых стран Центральной и Восточной Европы.

    Подыгрывая антисоветчикам из «демократических» стран Запада, Гитлер в августе 1936 года демагогически предлагал рассматривать Германию «как основной центр западного мира при отражении большевистского натиска», не забывая при этом лозунг «Германия превыше всего».

    Воспользовавшись советско-финляндским военным конфликтом зимы 1939/40 года, к которому финские правящие круги подтолкнула международная реакция, «западные демократии» в лице Франции и Англии добились исключения СССР из Лиги Наций как «агрессора» и одновременно планировали так называемый «южный вариант» — удар по Советскому Союзу с юга.

    Казалось бы, с нападением Гитлера на СССР западные лидеры поняли, откуда действительно исходила угроза всему человечеству. «Опасность, угрожающая России, — сказал Черчилль 22 июня 1941 года, — это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам». Однако уже к концу 1942 года, констатирует, например, английский историк В. Ротуэлл, политика Англии была нацелена, в частности, на создание все того же ориентированного против СССР «санитарного кордона в Восточной Европе» [10]. А 20 августа 1943 года на заседании объединенного англо-американского комитета начальников штабов начальник штаба армии США генерал Дж. Маршалл поставил вопрос следующим образом: «В случае, если русские добьются подавляющего успеха, не окажут ли немцы содействия нашему (американцев и англичан. — Авт.) вступлению в Германию, чтобы дать отпор русским?» [11]

    Не успели высохнуть чернила подписей представителей верховного командования трех союзных держав, зафиксировавших капитуляцию нацистской Германии, как под ширмой «сдерживания коммунизма», якобы перешедшего в наступление на весь мир, правящие круги на Западе начали «холодную войну» против СССР.

    Подобные примеры можно было бы продолжить, но ясно одно: раздающиеся в 80-е годы крики о «советской военной угрозе» и призывы к «крестовому походу» против СССР не отличаются оригинальностью. Да, впрочем, встав на позиции махрового антикоммунизма, новые крестоносцы менее всего думают об оригинальности. Они просто идут напролом.

    Небезынтересно в этой связи обратить внимание на источники информации, которые используют представители администрации США, неоднократно обвинявшие Советский Союз в «агрессивности», в зловещих «глобальных устремлениях». Из какого источника, например, почерпнули они следующие слова, приписываемые В. И. Ленину: «Мы захватим Восточную Европу. Мы мобилизуем орды азиатов. А затем мы вступим в Латинскую Америку, и нам не придется захватывать Соединенные Штаты: они упадут нам в протянутые руки как перезревший плод»? Как оказалось, источник «цитаты» — так называемая «Синяя книга», пронизанная антикоммунистическими выпадами и выпущенная в 1958 году «Обществом Джона Бэрча» — ультраправой, профашистской организацией в США [12].

    Агрессивные круги США прибегают тем самым к избитому в буржуазной пропаганде стереотипу, что Советская власть — это «агрессивное зло», которое держится у власти лишь на терроре. В. И. Ленин еще в первые послереволюционные годы показал корни этого антикоммунистического стереотипа. В своей работе «Как буржуазия использует ренегатов» он процитировал письмо некоего С. Чейза, либерала из Вашингтона, опубликованное 25 июня 1919 года в журнале «Нью рипаблик». В те годы власть имущие в американской столице утверждали, как писал Чейз, что «Советское правительство держится на терроризме», и на этом основании они оказывали всяческую поддержку белогвардейцам. В. И. Ленин объяснил, почему симпатии правящих кругов «демократической Америки» оказались на стороне врагов Советской власти, и показал, к каким приемам они прибегают. «Всемирная буржуазия, — писал он, — поддерживает Маннергеймов и Колчаков, стремясь задушить Советскую власть, облыжно выставляя ее террористической и недемократической» [13].

    Сегодня подобный стереотип мышления чрезвычайно опасен, ведь он полностью игнорирует новые условия, в которых ныне развивается мир. Оглушая общественность криками о «советской угрозе» американская администрация, как поясняла газета «Вашингтон пост», фактически ведет дело к тому, чтобы «показать, что Соединенные Штаты могут применить силу, где и когда они захотят это сделать, показать, что США могут обойтись без соглашений и без правил» [14]. Это ли не претензия на очередную попытку утвердить «право» сильного? Однако история знает немало примеров, когда возможности входили в противоречие с амбициями, а попытки повернуть историю вспять оканчивались крахом для тех, кто их предпринимал.

    Войну развязал фашизм

    «Не Гитлер, а поляки начали вторую мировую войну». Сегодня, спустя 40 с лишним лет после ее окончания, такое слышать просто дико. Но именно этот тезис исходит, например, из уст некоего Герхардта Зилля, выпустившего в ФРГ книжонку под названием «Нужно было выжить во что бы то ни стало». Автор, равно как и другие реваншисты, вознамерился реабилитировать гитлеровцев, представить их как «жертвы» агрессии…

    Напомним, как это было в действительности.

    Вечером 31 августа 1939 года группа нацистов из службы безопасности СД ворвалась в здание радиостанции пограничного в то время с Польшей немецкого города Глейвиц (Гливице). Сделав несколько выстрелов перед микрофоном, гитлеровцы зачитали заблаговременно составленный на польском языке текст, содержавший призыв к Польше начать войну против Германии. Они привезли с собой несколько немецких уголовников из концлагерей, переодетых в польскую военную форму, и сразу же после выхода в эфир расстреляли их.

    Остальное для нацистской пропаганды было делом техники. Тотчас радиостанции Германии передали в эфир экстренные сообщения о нападении на германскую территорию, совершенном будто бы поляками. В качестве «доказательств» приводились трупы «польских военнослужащих». А утром 1 сентября германское информационное бюро распространило сообщение, в котором между прочим говорилось, что «нападение на радиостанцию было, очевидно, сигналом к общему наступлению польских партизан на германскую территорию», что «польские партизаны перешли германскую границу еще в двух местах» и что «это были хорошо вооруженные отряды, по-видимому, поддерживаемые польскими регулярными частями» [15].

    Незадолго до провокации, 22 августа, Гитлер на совещании с высшим генералитетом вермахта заявил: «Я дам пропагандистский повод для развязывания войны, а будет ли он правдоподобен — значения не имеет. Победителя потом не спросят, говорил он правду или нет. Для развязывания и ведения войны важно не право, а победа».

    Повод был дан. Вермахт его использовал. Начавшаяся 1 сентября таранными ударами танковых и моторизованных группировок гитлеровцев война против Польши почти тотчас стала мировой. 3 сентября войну Германии объявили Англия и Франция, давшие Польше «гарантии». Развязанная германским фашизмом вторая мировая война началась как столкновение двух конкурирующих группировок империалистических держав.

    Сегодня каждый мыслящий человек не может не задаваться вопросом: была ли неизбежна вторая мировая война? Неизбежны ли войны вообще? И для таких вопросов есть серьезные основания. Две мировых войны — 65 миллионов погибших и 55 миллионов раненых за тридцать с небольшим лет XX века — не слишком ли много?

    Буржуазная военная историческая литература не может пожаловаться на нехватку различных «теорий» происхождения войн. Основная цель этих теорий — отделить от войн империализм, снять с него вину за их возникновение, выхолостить классовый характер их происхождения. Буржуазные идеологи конструируют версии о биологических, технических, иррационалистических и прочих «причинах» войн. Некоторые из них квалифицируют войну как естественное состояние общества, утверждая, что войны, будучи циклическими по своему характеру, неизбежны для каждого поколения. Другие в качестве основной причины войн называют импульсивные решения государственных деятелей или стечение случайных обстоятельств. В моде на Западе и так называемая «полемология» (наука о войне), согласно которой источники войн коренятся в «нарушении равновесия различных возрастных групп в человеческом обществе».

    В большинстве своем буржуазные теоретики идут от абстрактного, внеклассового определения войны, утверждая, что это просто «конфликт между государствами с применением силы». Они даже готовы принять формулировку немецкого военного теоретика XIX века К. Клаузевица: «Война есть просто продолжение политики другими средствами», но намеренно уходят в сторону от конкретно-исторического подхода к войнам. А именно такой подход является единственно научным. Война, указывал В. И. Ленин, есть не только продолжение политики другими, насильственными средствами, но «продолжение политики данных, заинтересованных держав — и разных классов внутри них — в данное время» [16].

    «Современный милитаризм есть результат капитализма», — гласит предельно четкий вывод, сделанный В. И. Лениным [17]. Но именно этот вывод вызывает злостное негодование буржуазных ученых. Профессору Нью-Йоркского университета Дж. Стоссинджеру, например, попытки связать причины войн с милитаризмом, военными союзами и экономической нестабильностью капитализма представляются «безжизненными абстракциями» [18]. Но так ли уж «безжизненны» и «абстрактны» все эти факторы, имеющие непосредственное отношение к крупнейшему военному конфликту XX века?

    На протяжении послевоенных десятилетий буржуазные политологи и историки выдвигают множество версий причин второй мировой войны. Среди них фигурируют зловещие «устремления Советов» с их помыслами о «мировой революции», личная ответственность Гитлера, «несправедливость» Версальского договора, которую просто хотел устранить фюрер, «дипломатическая незрелость» соперничавших сторон, вражда между Гитлером и Рузвельтом и т. п. Выражая готовность признать ответственность нацистов за развязывание войны, некоторые буржуазные ученые объясняют их приход к власти приверженностью немецкой нации к «групповому психозу», что равнозначно перекладыванию вины за войну на весь немецкий народ. Так или иначе, свой исследовательский поиск буржуазные авторы направляют на выявление «причин» войны, устраивающих эксплуататорские классы.

    «Война, а не мир порождается коммунизмом», — гласит тезис, принадлежащий перу американского советолога Л. Фишера». Существо этого тезиса прямо противоречит правде истории, тому неопровержимому факту, что первым актом Советского государства после его рождения был ленинский Декрет о мире. Однако Фишер не одинок в своих построениях. Возникновение второй мировой войны связано с «марксистским тезисом о необходимости всемирной революции», — заявляет французский ученый Р. Шовен [19]. О наличии «органической связи между мировой войной и распространением коммунистической революции» бездоказательно вещает и американский историк Р. Такер [20]. В этом же ключе высказываются и многие другие буржуазные авторы.

    Что стоит за всеми подобными высказываниями?

    Совершенно очевидно стремление буржуазных историков построить логическую связь: цель СССР — «мировая» революция, война — предпосылка революции, СССР — источник войн и одновременно экспорта революции. Отсюда следует вывод: в период между мировыми войнами Советский Союз только и делал, что разжигал противоречия между империалистическими державами. Пороки послевоенной версальской системы, утверждает, например, американский историк Л. Лафор, оттого и проистекают, что внимание «миротворцев» — руководителей США, Англии, Франции, Италии — было приковано к «источнику» революций — Советской России [21].

    Однако в указанной «логической» связи фальшив опорный тезис. Целью СССР никогда не было подталкивание революций — ни локальных, ни «мировой». С момента своего рождения Страна Советов не давала поводов для обвинения ее в агрессивности и стремлении к войне. Такие поводы буржуазные деятели вынуждены были изобретать сами, превратно истолковывая марксистско-ленинское учение. В первую очередь искаженной интерпретации подвергалось и подвергается научное, марксистское предвидение о возможности победы социализма во всемирном масштабе. Лжетрактовка данного предвидения не раз играла на руку международной реакции. О «мировой революции» и «низвержении всех существующих правительств» как цели Советской власти еще в августе 1919 года докладывал своему руководству один из американских представителей в России, генеральный консул К. Пуль. О коммунизме как «воинствующей вере, нацеленной на свершение мировой революции» твердил 15 лет спустя посол США в Москве У. Буллит. Проблема отношений с Советским Союзом, доказывал он, ничто по сравнению с этой зловещей целью коммунизма, и только фашизм может-де остановить его распространение. Подобные выводы, усиленно пропагандировавшиеся в капиталистических странах, сыграли не последнюю роль в том, что в период между мировыми войнами не удалось обуздать самые темные силы в мире.

    В. И. Ленин действительно указывал, что начавшаяся эпоха по своему основному содержанию есть «уничтожение капитализма и его следов, введение основ коммунистического порядка…» [22]. Однако этот тезис не имеет ничего общего с его искаженной интерпретацией как стремления СССР к мировому господству путем подталкивания революций и войн. Известны слова В. И. Ленина: «Революции не делаются по заказу, не приурочиваются к тому или другому моменту, а созревают в процессе исторического развития и разражаются в момент, обусловленный комплексом целого ряда внутренних и внешних причин» [23]. «Революцию нельзя учесть, — писал о ее объективном характере вождь мирового пролетариата, — революцию нельзя предсказать, она является сама собой» [24]. За несколько лет до начала второй мировой войны VII конгресс Коминтерна категорически отверг клеветнические утверждения, будто война «приносит революцию» [25]. Слова и дела Советского Союза в этот период, его неустанная борьба за мир, за коллективную безопасность в Европе полностью разоблачают фальшь надуманных обвинений в его адрес.

    Не отрицая, что война может обострить противоречия в той или иной капиталистической стране, ускорить созревание в ней социального кризиса, коммунисты в то же время отрицают, что войны являются обязательным условием возникновения революции. В первой мировой войне, например, участвовало 33 государства, а социалистическая революция победила только в одной России. Во вторую мировую войну было вовлечено 61 государство, а на путь социализма в результате победы народно-демократических и социалистических революций встало 11 стран. «Социализм, как учил Ленин, докажет свои преимущества, но докажет не силой оружия, а силой примера во всех областях жизнедеятельности общества — экономической, политической, морально-нравственной», — говорил товарищ М. С. Горбачев.

    Злонамеренные утверждения о войне как «порождении коммунизма» предназначены для дискредитации социализма как общественного строя, для того, чтобы скрыть ответственность империалистических государств за возникновение второй мировой войны, замаскировать истинные ее причины.

    «Вопроса о виновниках второй мировой войны не существует», — категорично заявляет западногерманский историк Й. Фест, автор вышедшей на Западе огромным тиражом «Биографии Гитлера», и продолжает: «Поведение Гитлера в ходе кризиса, его вызывающий задор, жажда острых ситуаций и большой катастрофы, овладевшая им настолько, что любая попытка к компромиссу со стороны западных держав заходила в тупик, делают какой бы то ни было вопрос о виновниках излишним» [26]. «Гитлер решительно шел на радикальное разрушение… европейского статус-кво в пользу Германии», — вторит Фесту англичанин Дж. Робертсон [27]. Ближе, казалось бы, к истине находится западногерманский историк В. Риппер. В качестве причин, которые привели-де мир к войне, он называет внешнеполитические концепции «фюрера», в частности, такие, как «право сильного», претензии «арийской расы на господствующее положение», на «жизненное пространство на Востоке» [28] и т. п.

    Взгляду на Гитлера как на главного виновника войны в буржуазной историографии противостоит взгляд, оправдывающий «фюрера». Для ряда историков он «просто человек», который, выражая «настроения всех немцев», пытался покончить с «несправедливостью Версальского договора», «навести порядок» в Европе, но не был понят. Так рассуждают, например, американские историки Д. Хогган, X. Барнс, С. Эмброуз.

    Нет единой точки зрения среди буржуазных историков и по поводу причин, в силу которых Гитлер и нацизм в целом оказались у власти. В западной историографии не ослабевает полемика по поводу роли «большого бизнеса» в этом вопросе. Не оставляются попытки замаскировать или, по крайней мере, преуменьшить эту роль. Профессор Йельского университета (США) Г. Тэрнер, например, утверждает, что она «во многом преувеличивается, особенно марксистами».

    Для широкого американского читателя предназначаются версии наподобие той, которую пропагандирует видный историк из США Т. Бейли. По его мнению, восхождению Гитлера к власти способствовал «фатальный отход» Соединенных Штатов от своих партнеров военного времени — Англии и Франции. Игнорировав Лигу Наций, США «бежали» от ответственности и обязанностей в международных делах, пытались использовать только «выгоды», которые давал им мир [29]. Так создается образ эдаких «заблудших», «бескорыстных» Соединенных Штатов, ушедших-де в сторону от европейских дел в отличие от «империалистических» Англии и Франции, чья политика косвенно привела нацистов к власти.

    В некоторых других исследованиях версии о «бескорыстной» Америке, «безразличной» к европейским делам в 20–30-е годы, на первый взгляд отвергаются. Слишком очевиден факт участия «западных демократий» в возрождении германского военно-промышленного потенциала. К примеру, только прямые американские капиталовложения в германскую промышленность в одном 1930 году составляли 216,5 миллиона долларов. В Германии в тот момент имелось до 60 филиалов американских концернов.

    Однако, признавая, что международный капитал, в том числе американский, финансировал Германию и фашистов, эти исследователи пытаются представить дело так, будто возрождение потенциала Германии на рубеже 20–30-х годов было для международного капитала вынужденной, оборонительной мерой, продиктованной исключительно «угрозой революции» в Германии. А для США такая мера была необходимой еще и потому, что они хотели якобы, как утверждают некоторые американские историки, стабилизировать мировую экономику и восстановить военно-политическое «равновесие» в Европе.

    Новейшая, образца 1985 года, концепция А. Дреггера, председателя парламентской фракции правящей в ФРГ партии ХДС/ХСС, вообще «закрывает» проблему преступности нацизма, виновности Гитлера и т. д. Согласно этой концепции второй мировой войны как таковой просто не было. Была-де «30-летняя война, начавшаяся в августе 1914 года и окончившаяся в мае 1945 года», в ходе которой Германия выполняла в интересах Европы свою «историческую миссию», препятствуя «извечному русско-советскому натиску на Запад». Эта война закончилась катастрофой, но не Германии, а Европы [30].

    Логика подобной антиисторической концепции неизбежно превращает Гитлера и его клику из заклятых врагов Европы в ее защитников. Закрывая глаза на тот неоспоримый факт, что с немецкой земли трижды на протяжении 70 лет (с 1870 по 1939 год) исходила агрессия, она призвана убедить молодое поколение, что не было и нет никакого империализма, а есть вечная борьба с русско-советским «агрессором». (Для сведения господина Дреггера и ему подобных: одна из надписей, сделанная советскими бойцами на стене рейхстага в мае 1945 года, гласила: «Мы пришли сюда для того, чтобы Германия не приходила вновь к нам»).

    При всей пестроте упомянутые версии — о «единоличной» ответственности за развязывание войны Гитлера, о Гитлере как «борце за справедливость» и объединение всех немцев «под общегерманской крышей», о «фатальном отходе» США от европейских дел, о «вынужденном» со стороны западных стран финансировании Германии и нацистов для защиты от «угрозы революций», наконец, об «исторической» миссии Германии — имеют общую для них главную цель. Она состоит в том, чтобы скрыть основные движущие силы, приведшие к крупнейшей войне XX века, — германские монополии, поставившие нацизм у власти и сделавшие Гитлера Гитлером, и международный империализм, сделавший вторую мировую войну возможной. В результате оправданными оказываются, с одной стороны, крупный капитал, политики и военные деятели «третьего рейха», а с другой — капиталистическая система в целом. При этом маскируется и заветная цель империалистов всех мастей, в руках которых Гитлер был орудием, — «ликвидация» социализма.

    В. И. Ленин отмечал, что «нельзя понять данной войны, не поняв эпохи» [31]. Эпоха, предшествовавшая первой мировой войне, характеризовалась целым комплексом противоречий: между буржуазией и рабочим классом, между империалистическими государствами и их колониями, между группировками различных капиталистических стран и т. д. Война 1914–1918 годов не устранила ни одно из указанных противоречий. Система послевоенного переустройства, закрепленная в серии договоров, включая Версальский договор 1919 года, лишь отразила передел капиталистического мира.

    Однако обстановка после первой мировой войны коренным образом отличалась от довоенной. Великий Октябрь подвел черту под эпохой всевластия капитала на земном шаре. Началась новая историческая эпоха — эпоха перехода человечества от капитализма к социализму. Капитализм вступил в стадию своего общего кризиса. К старым противоречиям добавилось новое, ставшее основным, — противоречие между капитализмом и социализмом.

    Главной силой мировой реакции в условиях первых послевоенных лет были монополистические круги Англии, Франции и Соединенных Штатов Америки, куда в эти годы переместился экономический центр мирового капитализма. Не ослабляя борьбы между собой за доминирование в мире, эти круги вознамерились превратить «новую» Германию в контрреволюционную силу, направленную против «большевизма». Провал империалистической интервенции и блокады Советского государства, первые успехи социализма в мирном строительстве привели к тому, что идея возродить военное могущество германского империализма и направить его против СССР стала для международного капитала одной из доминирующих. Подобным образом он намеревался решить основное противоречие эпохи в свою пользу.

    Коррективы, которые международный империализм внес в свою стратегию, привели к тому, что лишь в 1923–1929 годах Германия получила около 4 миллиардов долларов в виде иностранных займов, из них — 2,5 миллиарда от США. Эта поддержка позволила германским монополиям в течение 5–6 лет воссоздать тяжелую индустрию и мощную военную промышленность, тем более что для этого в Германии имелись такие объективные условия, как централизация капитала и концентрация производства. Несмотря на поражение, Германия сохраняла гигантские экономические возможности. Ведь именно она, отмечал еще в 1918 году В. И.Ленин, являла собой «последнее слово» современной крупнокапиталистической техники и планомерной организации, подчиненной юнкерско-буржуазному империализму» [32].

    Германский монополистический капитал умело использовал обильный финансовый дождь из-за рубежа и собственные возможности. Германия становилась мощным конкурентом на мировых рынках. Уже к 1929 году она производила почти 12 процентов мировой промышленной продукции. Ее доля в общем экспорте капиталистического мира составила 9,2 процента, в то время как для США эта доля составляла 15,6, а Англии — 10,7 процента. Мощь рождала амбиции, которых германскому империализму было не занимать. Поражение Германии не поколебало основ ее империалистической политики. Власть в стране оставалась в руках того самого класса, который пытался в ходе первой мировой войны осуществить рывок к мировому господству. Социально-экономические корни агрессивности германского империализма, его экспансионистских устремлений не были уничтожены, и чем больше росла мощь германских монополий, тем быстрее они вели дело к передаче государственной власти силе, которую давно пестовали, — нацизму.

    Нацизм, то есть национал-социализм или германская разновидность фашизма, с гитлеровской кликой во главе его был целиком и полностью продуктом и одновременно орудием империализма в условиях особой исторической ситуации, сложившейся в Европе и в Германии после Великой Октябрьской социалистической революции. Заслуживает внимания взгляд советского исследователя Д. Проэктора. «Германский фашизм, — отмечает он, — сложился как синтез давней идеологии и философии наиболее правоэкстремистских, контрреволюционных, милитаристских слоев общества… Дорога, приведшая к Гитлеру, — это мощные реакционные течения как ответ на европейские революции XIX века; это объединение Германии «железом и кровью»; это психологическая и идеолого-политическая предтеча фашизма — пангерманизм; это курс вильгельмовского рейха; это «военные партии», милитаризм… националистические контрреволюционные союзы ранних двадцатых годов… Все это аккумулировалось в феномене гитлеризма… Но нужны были поражение в мировой войне, Версаль, революции в разных странах Европы, включая Германию, кипящий котел национализма, чтобы превратить его (Гитлера. — Авт.) в то, чем он стал» [33].

    Иначе говоря, «философия» нацизма с такими ее тезисами, как: «вечная борьба за обладание пространством» — существо жизни народов; победа сильного и уничтожение слабого — «предпосылка всего человеческого прогресса»; война — «наиболее естественное состояние здоровых народов», к которым в первую очередь относится немецкий; борьба классов — миф и другими им подобными — могла появиться прежде всего на питательной почве германского империализма. Эта философия подпирала программные установки нацизма, например, требование «жизненного пространства» для Германии и «право» на приобретение новых земель, то есть экспансию, силой. Подобные установки весьма импонировали германскому империализму, который жаждал реванша. Однако важнейшим, по его мнению, стержнем нацистской идеологии был ее антикоммунизм. Во внутренней политике антикоммунизм должен был прикрыть подавление «большевизма», то есть рабочего движения в самой Германии, во внешней политике он являлся в сочетании с расистской «теорией» гитлеровцев пропагандистским обоснованием для борьбы с источником мифической «коммунистической угрозы» — Советским Союзом. «Громадная империя на Востоке созрела для крушения, — утверждал Гитлер. — Нам уготовлена судьба быть свидетелем катастрофы, которая станет величайшим подтверждением расовой теории».

    Германские монополии не могли не видеть, что им предлагаются на сей раз в нацистской упаковке и на более широкой основе их собственные планы, которые им не удалось осуществить в 1918 году и которые, в частности, предусматривали «свержение правительства большевиков», превращение расчлененной России в объект эксплуатации путем соответствующих «экономических договоров», а отделенной от нее Украины — в «важнейший элемент мировой политики» Германии и т. д.

    Ставка нацистов на войну сулила монополиям колоссальные прибыли. Только таким «духовным» слиянием и можно объяснить теснейшие контакты, существовавшие между германским «большим бизнесом» и нацистами на протяжении целого ряда лет до прихода последних к власти. Вот хронология некоторых из этих контактов.

    В 1926 году Гитлер произносит речи перед промышленниками в Эссене и Кенигсвинтере; 19 июня 1931 года он встречается с монополистом Стиннесом; осенью этого же года делает своим экономическим советником промышленника В. Кепплера, организующего так называемый «кружок Кепплера», который, по словам монополиста Флика, являлся «зеркальным отражением всей немецкой экономики» [34]; 11 октября 1931 года в совещании, которое Гитлер проводит в Гарцбурге, участвуют монополисты Тиссен, Флик, Крупп, Пенсген, Гугенберг, бывший президент Рейхсбанка Шахт, генерал Сект и другие; в январе 1932 года Гитлер выступает перед крупнейшими промышленниками и финансистами в Дюссельдорфе, где обещает «искоренить марксизм в Германии» и завоевать «жизненное пространство»; в середине ноября этого же года 17 крупнейших промышленных и банкирских магнатов направляют президенту Гинденбургу петицию с требованием назначить рейхсканцлером Гитлера; 7 января 1933 года проходит совещание, о котором промышленный магнат Кирдорф сделал запись: «В последний раз перед захватом власти встретились в моем доме вожди хозяйства с А. Гитлером, Р. Гессом, Г. Герингом и другими руководящими лицами»; 24 марта 1933 года «Имперский союз германской промышленности» во главе с Круппом в своем письме Гитлеру заверяет нацистов в готовности сделать «все, что в его силах, чтобы помочь правительству осуществить задачи, вставшие перед ним» [35].

    «Большой бизнес» не ограничивался встречами и заслушиванием программных установок Гитлера и его окружения. Он оказывал нацизму мощную финансовую поддержку в разнообразных формах. Например, по указанию монополиста Э. Кирдорфа, возглавлявшего рейнско-вестфальский угольный синдикат, все фирмы синдиката должны были отчислять в кассу нацистской партии по 5 пфеннигов с каждой тонны добытого угля. В результате только с 1930 по 1933 год в кассу нацистов синдикатом было внесено от 500 до 600 тысяч марок. Во время выборов президента в 1932 году монополист Тиссен в течение нескольких дней передал нацистам более 3 миллионов марок. В июне 1933 года был создан «фонд Адольфа Гитлера из пожертвований германской экономики», через который за годы фашистской диктатуры гитлеровская партия получила около 70 миллионов марок. Кроме того, многочисленные пожертвования, исчислявшиеся сотнями тысяч марок, крупный капитал делал непосредственно различным нацистским и военным организациям.

    Монополии знали, на кого и на что делали ставку. В 1932 году один из крупнейших представителей финансово-промышленной олигархии, Крупп, почти не имел прибыли, но уже в первые 6 лет фашистского режима он заработал на военном производстве 380 миллионов марок — сумму, по сравнению с которой 12 миллионов марок, лично им внесенные в кассу нацистской партии через «фонд Гитлера», выглядят ничтожными. Пресловутый концерн «ИГ Фарбениндустри», бывший фактически «государством в государстве», с 1933 по 1939 год выплатил нацистской партии по ведомостям свыше 15 миллионов марок, но в те же годы он увеличил свои доходы от производства вооружения с 48 до 363 миллионов марок.

    «Я оплачивал Гитлера», — гласит название книги, которую издал в 1941 году в США Ф. Тиссен — глава немецкого Стального треста в 20–30-х годах, не выдержавший конкуренции другого монополиста, Ф. Флика, и покинувший Германию в 1939 году.

    Так делалась «сильная личность», которой 30 января 1933 года была передана государственная власть в Германии. Назначение в тот день Адольфа Гитлера, главаря «национал-социалистской немецкой рабочей партии» (НСДАП), рейхсканцлером означало лишь оформление давно готовившегося сговора между заправилами монополистического капитала и чудовищным порождением германского империализма — нацизмом. Этот сговор ускорил сильнейший экономический кризис, охвативший мир капитализма в 1929–1933 годах. Новые массовые выступления трудящихся, прежде всего рабочего класса Германии, среди которого почти половина промышленного пролетариата (8 миллионов человек) была без работы, а также рост влияния компартии, за которую на выборах в рейхстаг в ноябре 1932 года проголосовал каждый шестой избиратель (около 6 миллионов человек), показали монополиям, что они не в состоянии справиться с новой ситуацией в стране в рамках традиционной буржуазной демократии. «Приведенный» к власти нацизм был, таким образом, порождением не просто капитализма, а его общего кризиса.

    У буржуазных, американских и английских, историков есть особые основания для беспокойства по поводу трактовки роли «большого бизнеса» в становлении фашистского режима в Германии. Ведь очевидно, что финансирование нацистов до 1933 года велось не только германским капиталом, но и иностранными монополиями. Германский канцлер в 1930–1932 годах Г. Брюнинг пишет в своих мемуарах: «Одним из главных факторов в восхождении Гитлера… было то обстоятельство, что он начиная с 1923 года получал крупные суммы из-за границы». И действительно, один только английский нефтяной король Г. Детердинг выплатил, например, Гитлеру субсидий на общую сумму в 10 миллионов марок. В 1929 году банкирский дом «Мендельсон и K°» из Амстердама перевел в распоряжение Гитлера 10 миллионов долларов, а в 1931 году он же вручил фюреру еще 15 миллионов долларов, на этот раз совместно с роттердамским банковским консорциумом и при посредстве римского коммерческого банка. Атташе американского посольства в Берлине Д. Гордон, констатировав в своем донесении в госдепартамент США от 29 сентября 1930 года, что «Гитлер получил значительную финансовую поддержку от определенных промышленников», отмечал: «Представленные здесь (в Берлине. — Авт.) американские финансовые круги весьма активно действуют в том же направлении».

    «Эксперимент» монополистической буржуазии с предоставлением нацизму власти дорого обошелся человечеству. Вполне естественно, что апологеты капитализма, особенно те из них, которые в той или иной форме причастны к этому «эксперименту», пытаются отвести от себя обвинения. «Первые акции гитлеризма не давали повода для беспокойства, — пишет в своих мемуарах один из видных английских консерваторов, Г. Макмиллан. — …Естественно, никому не приходило в голову прочесть «Майн кампф» [36]. Однако автор кривит душой.

    Правящие круги Запада имели возможность познакомиться с внешнеполитическими установками нацистов задолго до их прихода к власти. Еще 20 ноября 1922 года в Мюнхене глава НСДАП, пустив в ход антисоветское пугало, следующим образом рекламировал свои взгляды перед помощником военного атташе посольства США в Германии капитаном Трумэном Смитом: «…Наше движение объединяет лиц физического и умственного труда в борьбе против марксизма… Будет лучше для Америки и Англии, если решающая борьба между нашей цивилизацией и марксизмом произойдет на немецкой земле, а не на американской или английской. Если Америка не поможет германскому национализму, то большевизм захватит Германию». В виде меморандума эти взгляды были переданы военному руководству США.

    В эти же годы в своих многочисленных речах Гитлер настойчиво делал акцент на том, что краеугольным камнем его программы является стремление приобрести «земли в Европе… в общем и целом только за счет России», для чего необходимо «двинуть новый рейх опять по пути прежних рыцарских орденов», и что этого можно достигнуть «только в союзе с Англией».

    Подобные тезисы ласкали слух реакционеров «западных демократий». И они делали свои выводы. «Переход политического влияния в Германии к национал-социалистам выгоден и для всей остальной Европы, ибо таким образом воздвигается еще один оплот против большевизма…» — развивал антисоветские идеи после встречи с Гитлером осенью 1930 года английский магнат лорд Ротермир, также финансировавший нацизм. В конце 1934 года английский банк предоставил германскому Рейхсбанку заем в 750 тысяч фунтов стерлингов.

    В правящих кругах США не строили иллюзий по поводу аппетитов германских монополий, но исходили из того, что гитлеровская Германия зарится только на восточные земли. И именно этим можно объяснить те обширные связи, существовавшие между американским и германским монополистическим капиталом как до прихода Гитлера к власти, так и после.

    Изучив недавно рассекреченные документы Национального архива США, американский историк Ч. Хайэм счел возможным говорить о «сделке с врагом», о существовании «нацистско-американского денежного сговора», который, по его мнению, даже выходит за рамки второй мировой войны. Такой вывод он делает на основании преступных связей с гитлеровскими банкирами и промышленниками руководителей американских монополий и банков — «Стандард ойл оф Нью-Джерси», «Чейз Манхэттен бэнк», «Форд» и других. В результате сговора прибыли обеих сторон были баснословными. «Магнаты были объединены общей идеологией — идеологией бизнеса, — отмечает историк. — Разделяя схожие реакционные идеи, они стремились к общему будущему в виде фашистского господства вне зависимости от того, какой лидер может приблизить эту цель» [37].

    И совершенно прав был военный преступник, правая рука Гитлера в вопросах финансирования Я. Шахт, заявивший во время Нюрнбергского процесса американскому офицеру: «Если вы хотите предать суду промышленников, способствовавших вооружению Германии, то вы должны будете судить своих собственных промышленников. Ведь-заводы «Опель», принадлежавшие «Дженерал моторе», работали только на войну» [38]. (Не случайно в 1938 году Гитлер наградил директора немецких филиалов «Дженерал моторе» орденом).

    Таким образом, факты решительно опровергают домыслы по поводу причин прихода нацистов к власти. Полуправда, к которой нередко прибегают буржуазные историки, есть не что иное, как стремление спасти целое, жертвуя частью. В данном случае таким целым является попытка скрыть историческую вину капитализма за то, что монополии разных стран совместными усилиями привели к власти нацизм — страшное порождение германского, наиболее хищного и коварного, империализма. Не было никакого «обособления» нацистской Германии от западного мира или «фатального отхода» США от европейских дел в 20–30-х годах. А было стремление международного монополистического капитала подготовить условия для новых попыток ликвидировать социализм под ширмой создания «антибольшевистского бастиона» в лице Германии.

    «Вторая мировая война зарождалась задолго до того, — отмечал товарищ М. С. Горбачев, — как на полях Европы и на просторах океанов развернулись первые сражения. Ее зловещая тень нависла над человечеством тогда, когда одни политики не смогли, а другие не захотели воспрепятствовать утверждению гитлеризма у власти» [39].

    «Зеленый свет» агрессии

    «После того, как в сентябре 1939 года разразилась вторая мировая война, «умиротворение» стало грязным словом, а Мюнхенская конференция 1938 года стала обозначать все, что было неправильным во внешней политике союзников до второй мировой войны. Оно (это слово. — Авт.) предполагает наивность, слабость и благие пожелания. Премьер-министр Великобритании Невиль Чемберлен, «дирижировавший Мюнхенской конференцией» и вернувшийся из Мюнхена со словами «я привез вам мир на целое поколение…», превратился в патетическое посмешище… Чехи, чья судьба обсуждалась, и Советы, хотевшие сражаться с немцами, приглашены не были. Мюнхенское соглашение отдавало треть Чехословакии в обмен на обещание (Гитлера. — Авт.) не забирать остальное… Спустя менее чем 6 месяцев, в марте 1939 года, Германия завершила дело, захватив остальную часть Чехословакии и убив британские надежды, что германский лидер — это традиционный политик, чьи цели можно умиротворить» [40].

    Перед нами своего рода мини-аннотация или краткая «характеристика» соглашения о расчленении Чехословакии, которое заключили между собой в Мюнхене 29–30 сентября 1938 года главы правительств Великобритании (Н. Чемберлен), Франции (Э. Даладье), Германии (А. Гитлер) и Италии (Б. Муссолини). Ее автор — американский историк Р. Шульзинджер. Эта характеристика интересна тем, что она типична для позиции многих буржуазных историков. Ее суть в утонченной фальсификаций, нагромождении неточностей, замешанных на доле правды. А цель все та же: замаскировать истинного виновника войны — международный империализм.

    Обратимся к фактам, чтобы затем вернуться к тезисам «характеристики» мюнхенского соглашения, данной американским историком.

    Был ли Мюнхен случаен? На Западе нередко пытаются представить дело таким образом, будто попытка «умиротворить» Гитлера в Мюнхене была лишь реакцией «западных демократий» на захват Австрии. «Внезапно в марте 1938 года Гитлер бескровно захватил германоговорящую Австрию. Демократические державы, заламывая в отчаянии руки, молились, чтобы этот захват был последним захватом Гитлера в его стремлении к завоеваниям. Но Гитлер не мог остановиться. И далее, в 1938 году он продолжал «войну нервов», — пишет американский историк Т. Бейли [41].

    Но чтобы обуздать агрессора, не надо было «заламывать в отчаянии руки». Надо было действовать, и действовать своевременно. А возможности для этого имелись немалые. «Напала бы гитлеровская Германия на Чехословакию в 1938 году, если бы западные державы поддержали Прагу?» — такой вопрос был задан чехословацким представителем на Нюрнбергском процессе начальнику штаба верховного командования вермахта фельдмаршалу Кейтелю. Ответ был категоричен: «Разумеется, нет. В военном отношении мы не были достаточно сильны. Цель Мюнхена состояла в том, чтобы изолировать Россию от Европы, выиграть время и закончить наши военные приготовления» [42].

    Мюнхен не был случаен. Он был подготовлен политикой «умиротворения», ему предшествовавшей. И политика эта имела глубокий антисоветский смысл. С его помощью западные страны пытались сгладить свои противоречия с германским империализмом и направить острие фашистской агрессии на Восток.

    Особо неблаговидную роль в политике «умиротворения» играло английское правительство. Его действия начиная с еще догитлеровских времен были, с одной стороны, последовательно антисоветскими, а с другой стороны, направленными на создание в Европе противовеса своему империалистическому союзнику — Франции. Еще в декабре 1932 года по инициативе Англии западные страны, включая США, предоставили Германии так называемое «право равенства» на вооружение. В 1933 году премьер-министр Великобритании Макдональд и глава итальянских фашистов Муссолини задумали «пакт четырех» (Англии, Италии, Германии, Франции), который уже тогда мыслился на Западе как «первый шаг умиротворения». Англия не высказала серьезного протеста, когда в марте 1935 года гитлеровцы открыто объявили о создании военно-воздушных сил Германии. Гитлер, как уточнял уже на Нюрнбергском процессе министр иностранных дел Германии Риббентроп, исходил в этом шаге из того, что, «учитывая… быстрое усиление России, Англия теперь хочет видеть сильную Германию».

    Безнаказанность в отношелии агрессии Италии против Эфиопии в 1935 году и политика попустительства агрессору со стороны Англии, Франции и США поощрили гитлеровскую Германию на неожиданный ввод 30-тысячной немецкой армии в Рейнскую демилитаризованную зону в марте 1936 года. Эта акция была чрезвычайно рискованной для гитлеровцев, которые действовали с чувством «игрока, поставившего на карту всю свою карьеру», но и здесь Гитлер умело сыграл на антисоветизме правящих кругов Запада, уверяя, что он лишь обеспечивает свой тыл для борьбы против СССР. Апогеем домюнхенской политики попустительства агрессорам была политика «невмешательства» западных держав в дела Испании, в основе которой лежал страх перед «советской революцией» в этой стране и усилением революционных тенденций во Франции, где незадолго до того на парламентских выборах победил Народный фронт [43].

    Затем последовал «аншлюсс» Германией Австрии, не вызвавший ни малейшего протеста со стороны «западных демократий», но придавший Гитлеру уверенность в безнаказанности.

    Политика «невмешательства», последовательно проводившаяся Англией, Францией и США, значительно подорвала международный фронт антифашистских сил и дала возможность их противникам занять выгодные стратегические позиции для последующих агрессивных акций, непосредственно открывавших путь к мировой войне.

    После захвата Австрии в марте 1938 года гитлеровцы практически не скрывали того, что на очереди стоит вторжение в Чехословакию. Правители фашистской Германии планировали осуществить оккупацию этой страны по этапам, чтобы облегчить оправдание агрессора со стороны Англии и Франции.

    Руководство «третьего рейха» не сомневалось, что Англия и Франция не будут препятствовать его планам.

    Еще в ноябре 1937 года Гитлер заявлял, что Англия и Франция «уже молча отказались от Чехословакии» и он, Гитлер, «убежден в британском неучастии», а также «не верит в военные действия Франции против Германии». И убежденность фашистского главаря строилась не на песке. 19 ноября 1937 года заместитель премьер-министра Великобритании Э. Галифакс на встрече с Гитлером в Оберзальцберге заверил его, что британские правящие круги проявляют полное понимание «законных» территориальных требований Германии в отношении Чехословакии, Австрии и Польши. Галифакс назвал фашистскую Германию «бастионом Запада против большевизма».

    В директиве по плану «Грюн» (захват Чехословакии), подписанной Гитлером 30 мая 1938 года, указывалось: «Моим твердым решением является уничтожение Чехословакии военным нападением в ближайшем будущем» [44].

    Первоначально был выдвинут план передачи Германии Судетской области Чехословакии. Главарь судетских фашистов Генлейн создал в этой области свои военизированные отряды и в апреле 1938 года предъявил ультимативное требование чехословацкому правительству о предоставлении судетским немцам полной автономии. Требования Генлейна были отклонены, а 20 мая 1938 года в стране была объявлена частичная мобилизация. Учитывая решительную позицию Советского Союза, заключившего в 1935 году договор с Чехословакией и Францией о совместных оборонительных действиях против сил агрессии, Чехословакия имела все возможности для того, чтобы дать отпор наглым притязаниям фашистов.

    Советский Союз неоднократно заявлял о своей готовности оказать Чехословакии военную помощь в отражении фашистской агрессии и доказывал это делом. В 1937 году было заключено соглашение о помощи Советского Союза Чехословакии в оборудовании аэродромов и поставках ей советских самолетов. Первые 40 самолетов прибыли в Чехословакию в апреле 1938 года. Сразу же после захвата Германией Австрии СССР 15 марта 1938 года сделал официальное заявление о том, что он готов выполнить свои обязательства, предусмотренные советско-чехословацким пактом. 25 мая Советское правительство вновь подтвердило, что в случае нападения на Чехословакию оно окажет ей необходимую помощь. Такие же заявления были сделаны 25 июня и 22 августа 1938 года. При этом Советский Союз был готов выступить на защиту Чехословакии «даже в том случае, если Франция уклонится от выполнения своих союзнических обязательств, но при условии, что сама Чехословакия будет защищаться и обратится к СССР за помощью».

    Иными соображениями в отношении Чехословакии руководствовались реакционные политики в Лондоне и Париже. Они поспешили прийти на помощь Гитлеру под видом организации «посредничества» между Германией и Чехословакией. Летом 1938 года представителем английского правительства, прибывшим в Прагу, были разработаны рекомендации, согласно которым Чехословакия должна была принять германские условия и передать Германии часть Судетской области. Эти рекомендации были поддержаны правительствами Англии и Франции. Такая позиция западных держав еще более усилила наглость фашистов. 13 сентября гитлеровцы инспирировали мятеж судетских фашистов, а после его подавления чехословацкой армией стали открыто угрожать Чехословакии вооруженной расправой.

    На встрече с Гитлером в Берхтесгадене 15 сентября 1938 года британский премьер-министр Н. Чемберлен согласился с требованиями главы «третьего рейха» передать Германии часть чехословацкой территории, где более 50 процентов населения составляли лица немецкого происхождения. Чемберлен обещал Гитлеру, что после обсуждения этого вопроса в правительствах Англии и Франции он обеспечит принятие гитлеровских требований чехословацким правительством. После переговоров 18 и 19 сентября 1938 года в Лондоне правительства Англии и Франции вручили чехословацкому правительству ультиматум, который предписывал удовлетворить притязания Германии якобы в «интересах европейского мира» и дальнейшего существования Чехословакии. Положительный ответ на ультиматум ожидался не позднее 21 сентября, когда должна была состояться следующая встреча Чемберлена с Гитлером. Французские правящие круги, одобрившие этот позорный ультиматум, не только растоптали свои обязательства перед Чехословакией, но и стали соучастниками гитлеровского шантажа.

    Народ Чехословакии под руководством коммунистов решительно выступил против посягательств западных держав на территориальную целостность страны. «То, что сейчас советуют из Лондона, по своим размерам нисколько не меньше того, чего можно было бы требовать от Чехословакии в случае проигранной войны», — заявил Генеральный секретарь ЦК КПЧ Клемент Готвальд, выступая 19 сентября в Национальном собрании Чехословацкой республики. «Мы знаем, — продолжал он, — что Советский Союз не будет колебаться в выполнении существующих договорных обязательств. Мы добровольно не дадим расчленить республику. Если на нас нападут, мы будем защищаться. Если мы будем защищаться, мы не будем одиноки».

    Под натиском народа правительство Чехословакии вынуждено было прибегнуть к тактике лавирования. Президент страны Э. Бенеш заверял представителей СССР, что «капитуляция исключена», но настаивал на уточнении советской точки зрения по вопросу предоставления советской военной помощи Чехословакии. Вечером 20 сентября ему было официально сообщено о готовности СССР выполнить свои обязательства по договору о взаимной помощи, то есть вопреки утверждениям фальсификаторов правительство Советского Союза не «опоздало с ответом». Однако 21 сентября Бенеш объявил, что Чехословакия принимает англо-французские требования.

    Это известие вызвало в стране волну массовых демонстраций протеста и забастовок. Тем временем аппетиты нацистов росли. 22 сентября на новой встрече с Чемберленом Гитлер потребовал передать Германии всю Судетскую область и отдать часть чехословацкой территории хортистской Венгрии и панской Польше. Чехословацкое правительство под давлением народных масс объявило всеобщую мобилизацию, однако продолжало капитулянтскую линию и лишь делало вид, что намерено защищать республику.

    В разгар мобилизации Советское правительство еще раз заявило, что СССР готов немедленно оказать помощь Чехословакии, если ее правительство попросит об этом. Однако этого не произошло. Английские и французские правящие круги продолжали оказывать давление ла Чехословакию, добиваясь от нее уступок гитлеровской Германии. Буржуазное правительство Чехословакии оказалось неспособным поставить национальные интересы страны выше своих классовых интересов. На Мюнхенской конференции, проходившей 20–30 сентября, куда даже не позвали представителей Чехословакии, было принято соглашение, обязывавшее чехословацкое правительство немедленно выполнить территориальные требования фашистской Германии, а в течение последующих трех месяцев удовлетворить территориальные притязания Польши и Венгрии.

    Между тем Чехословакия обладала большими возможностями для отпора агрессору. Она имела сильную оборонную промышленность, мощные укрепления на германо-чехословацкой границе. В сентябре 1938 года чехословацкая армия насчитывала 2 миллиона солдат и офицеров (45 дивизий), на ее вооружении находилось 1582 самолета, 469 танков. Моральный дух армии, как и всего народа, был высоким. Народные массы были уверены в помощи СССР.

    В это время в западных районах Советского Союза с целью оказания немедленной и эффективной помощи Чехословакии в полную боевую готовность было приведено 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий, соединения танковых войск и авиации. Германская же армия должна была по плану «Грюн» выделить для нападения на Чехословакию 39 дивизий, 2400 самолетов и 720 танков. Таким образом, наличие у Чехословакии мощных оборонительных сооружений, крупных, хорошо обученных и оснащенных вооруженных сил и, главное, готовность Советского Союза прийти на помощь чехословацкому народу позволяли ей успешно отразить гитлеровскую агрессию. Но буржуазное правительство страны и лично президент Э. Бенеш предпочли капитуляцию перед фашистской Германией.

    Пытаясь ввести в заблуждение общественное мнение, англо-французские «миротворцы» изображали мюнхенское соглашение как «шаг в направлении обеспечения мира». Однако эта ложь была разоблачена уже в те дни. 4 октября 1938 года «Правда» писала: «На растерзание агрессорам — Германии и ее союзникам — отдана целая страна, отдана Чехословакия, верившая в благородство правительственных кругов Англии и Франции». Действительно, не прошло и полугода, когда 15 марта 1939 года германские войска, растоптав англо-французские «гарантии», вторглись в Чехословакию и ликвидировали ее как самостоятельное государство.

    Особо следует остановиться на позиции, которую заняли в мюнхенском вопросе США. Буржуазная, особенно американская, историография стремится создать впечатление, будто США стояли в стороне от капитуляции «в рассрочку». «Президент Д. Ф. Рузвельт подумывал о том, чтобы предложить свои услуги в качества арбитра, — пишет Дж. Финдлинг, — но ограничился посланием заинтересованным сторонам, выразив уверенность, что все проблемы будут урегулированы мирным путем» [45]. США «оставались в стороне от европейского беспорядка» и «предвидели возможную для себя роль лидера нейтрального арбитражного блока», — заявляет англичанин Д. Рейнольде [46].

    Но США отнюдь не стояли в стороне! Узнав, что заядлый антисоветчик Чемберлен приглашен в Мюнхен Гитлером для завершения сделки, Рузвельт, по словам американского историка Р. Шульзинджера, «с удовольствием отреагировал» на эту новость, направив английскому премьеру телеграмму из двух слов: «Гуд мэн!» («Молодец!») [47] Рузвельт, писал в те дни американский реакционный историк Ч. Бирд, «если не буквально, то по существу направился в Мюнхен вместе с Чемберленом и Даладье» [48].

    Западным державам казалось, что их политика, направленная на то, чтобы разрешить свои империалистические противоречия с Германией за счет СССР, удалась. Общее настроение в США после Мюнхена, отмечает Шульзинджер, сводилось к тому, что «самый плохой мир лучше войны». Но Мюнхен не означал даже плохого мира. «Ошеломляющее покорение Европы Германией превратило американскую политику в руины», — вынужден констатировать Д. Рейнольде [49].

    Все сказанное позволяет достаточно убедительно опровергнуть те «неточности», которые содержатся в вышеприведенной «характеристике» мюнхенского соглашения.

    «Умиротворение» действительно стало «грязным словом», но оно стало таким задолго до второй мировой войны, ибо его антисоветский смысл был очевиден для всех.

    «Умиротворение» означало не «наивность, слабость и благие пожелания». Оно, наоборот, означало преднамеренную, корыстную, зловещую политику западных держав в отношении СССР. Следует, на наш взгляд, согласиться с историком из ФРГ М. Фройндом, который отмечает, что Мюнхен был не просто «большой капитуляцией» Запада. По выражению историка, «исключение СССР из европейского концерта держав» свидетельствовало о намерении «дать Гитлеру свободу действий на Востоке» [50].

    Но кто дирижировал на этом крайне печальном концерте? Отнюдь не Чемберлен и даже не Гитлер, оказавшийся, по западным буржуазным стандартам, «плохим», «нетрадиционным» политиком. Подлинным дирижером в Мюнхене был международный империализм. Именно он был инициатором сговора Запада с агрессивными государствами, в первую очередь с Германией. Мюнхенское соглашение означало дальнейшее поощрение германской агрессии, открывало гитлеровцам шлагбаум для похода против СССР.

    На XVIII съезде ВКП(б) прозвучала четкая оценка мюнхенской сделки: гитлеровцам «отдали районы Чехословакии как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом». Именно в Мюнхене начиналась кровавая история второй мировой войны, вину за развязывание которой несет международный империализм. «История не изменит своего обвинительного приговора: «мюнхенская политика» западных держав, их попустительство гитлеровской агрессии обернулись тяжелой трагедией для всех народов Европы» [51].

    Единый фронт против СССР не состоялся

    Не оставляя попыток исказить существо мюнхенского соглашения, реакционные силы в буржуазной историографии одновременно пытаются очернить Советский Союз. В качестве одной из причин второй мировой войны они стремятся представить советско-германский пакт о ненападении от 23 августа 1939 года. Этот пакт, утверждает, например, английский генерал в отставке Ф. Мак лин, «сделал войну неизбежной» [52]. Заключив его, вторит ему другой англичанин, У. Коул, Советский Союз-де «открыл ворота для следующего шага Гитлера на Восток» [53]. Более утонченна в своей версии австралийская исследовательница Дж. Бомон. По ее словам, «вина за пакт не ложится целиком на них» (русских. — Авт.). Ее якобы должны разделить поровну между собой СССР и Запад [54].

    Факты, однако, опровергают указанные попытки переложить ответственность за развязывание войны с международного империализма и его порождения — германского фашизма на СССР. Они свидетельствуют: Советская держава сделала все от нее зависящее, чтобы преградить путь войне.

    В связи с нарастанием реальной угрозы войны со стороны гитлеровской Германии Советское правительство неоднократно предлагало правительствам Англии и Франции объединить усилия, заключить сроком на 5–10 лет договор о взаимопомощи и совместных действиях в случае возникновения агрессии в Европе. Однако они всячески уклонялись от этого. Их заветное желание выразил ответственный деятель британского министерства иностранных дел Л. Кольер, заявивший весной 1939 года, что английское правительство не желает связывать себя с СССР, «а хочет дать Германии возможность развивать агрессию на Восток за счет России». Правительства Англии и Франции не только не откликнулись на реальные предложения Советского Союза, но предприняли все, чтобы сорвать начавшиеся с 1939 года переговоры с СССР. В августе 1939 года они направили в Москву неправомочных представителей, снабдив их инструкциями «вести переговоры медленно и осторожно», обсуждать военные планы «на чисто гипотетической основе».

    Переговорам о союзе с СССР Лондон придавал второстепенное значение, рассматривая их лишь как средство упрочения позиций Англии по отношению к Германии. В то же время правительство Чемберлена с мая до конца августа 1939 года вело секретные переговоры с фашистскими эмиссарами о широком англо-германском соглашении, предусматривающем разграничение сфер влияния между обеими странами в мировом масштабе. Одна из целей Англии состояла в том, чтобы пойти на сговор с Германией за счет Польши, отказавшись от данных ей гарантий, и вывести тем самым германские армии к границам СССР. В августе 1939 года германский посол в Лондоне Герберт Дирксен писал в Берлин: «Здесь преобладало впечатление, что возникшие за последние месяцы связи с другими государствами являются лишь резервным средством для подлинного примирения с Германией и что эти связи отпадут, как только будет достигнута единственно важная и достойная усилий цель — соглашение с Германией».

    Еще в ноябре 1938 года советник по печати германского посольства в Лондоне Ф. Хессе сообщал, что «английская сторона настоятельно хочет сделать дальнейший шаг к тому, чтобы наглядно продолжить линию мюнхенского соглашения и открыть путь к совместному англо-германскому соглашению о признании основных сфер влияния». Английское предложение было тщательно рассмотрено в Берлине. Для ведения секретных переговоров в Лондоне был направлен правительственный чиновник по особым поручениям X. Вольтат. При этом были использованы и другие тайные каналы связи.

    Уже в разгар советско-англо-французских переговоров в середине августа 1939 года после предварительных секретных переговоров в Англию был приглашен Герман Геринг, который принял это приглашение. 24 августа вместе с английским представителем он должен был вылететь из Мюнхена в Лондон [55].

    Для Советского Союза складывалось критическое положение. Советская Армия вела в то время боевые действия с японскими войсками, напавшими на МНР у реки Халхин-Гол. Завершавшаяся подготовка Германии к нападению на Польшу означала прямую угрозу и для СССР. Планы международного империализма направить германскую агрессию против Советского Союза, обрушить на него удары и с запада и с востока, казалось, были близки к осуществлению.

    В этой кризисной обстановке Советское правительство приняло предложение Германии подписать с ней договор. Оно сделало этот вынужденный шаг лишь после того, когда полностью раскрылись провокационные цели руководителей Англии и Франции, были исчерпаны все возможности заключения с ними равноправного договора и когда руководство буржуазной Польши категорически отвергло военную помощь СССР.

    Договор о ненападении между СССР и Германией был подписан в Москве 23 августа 1939 года. Гитлеровское правительство предложило заключить этот договор потому, что в тот момент оно еще опасалось начать войну против СССР. В его намерения входило сначала захватить страны Западной Европы и только после этого, используя ресурсы, напасть на Советский Союз.

    Советское правительство, заключая договор с Германией, знало, что рано или поздно она развяжет войну против СССР. Но этот договор лишал империалистов возможности создать единый антисоветский фронт, позволял Советскому Союзу отвести на время угрозу от своих западных границ, выиграть, как показали последующие события, почти два мирных года для укрепления и совершенствования обороны страны.

    «Не было бы Мюнхена, не было бы и пакта с Гитлером», — отметил впоследствии И. В. Сталин в беседе с У. Черчиллем в Москве в августе 1942 года. Еще в дни Мюнхена министр внутренних дел США Г. Икес записал в своем дневнике: «Я не удивлен действиями России… Россия подозревала Англию в том, что она вела двойную игру, договариваясь с Германией. Я думаю, что Россия права: Англия могла бы давно договориться с Россией. Англия бесцельно надеялась на то, что ей удастся столкнуть Россию и Германию друг с другом и, таким образом, самой остаться невредимой. Она попалась в ею же расставленные сети и, таким образом, утратила симпатии к себе во всем мире» [56]. На зависимость пакта от мюнхенского соглашения и сегодня указывают некоторые трезвомыслящие историки на Западе. «Основы для 23 августа 1939 года, — пишет, например, западногерманский историк К. Хильдебранд, — были заложены в Мюнхене» [57].

    Таким образом, попытки английского и французского правительств вести двойную игру с целью столкнуть уже в 1939 году СССР с Германией и использовать это в своих империалистических интересах потерпели провал. Тем не менее, несмотря на значительные усилия Советского Союза, других прогрессивных сил планеты, предотвратить вторую мировую войну не удалось. Правительства стран Запада отклонили предложения СССР о совместных действиях против фашистской агрессии и тем самым развязали руки Гитлеру.

    Исторический опыт учит: за попытки империализма разыграть «антисоветскую карту» расплачиваются прежде всего народные массы. Авантюризму империалистических, милитаристских кругов должны быть своевременно противопоставлены согласованные, активные действия всех миролюбивых сил.

    Тревожные дни сентября 1939 года показали многое. Для народов Польши, ставших жертвами фашистской агрессии, война сразу же приобрела характер справедливой борьбы за свободу и национальную независимость. Вместе с тем крах буржуазно-помещичьей Польши в течение буквально двух недель под ударами танковых дивизий и авиации нацистского вермахта показал, насколько несостоятельна была политика ослепленных антисоветизмом правителей этой страны. Не далее как летом 1939 года они высказались категорически против пропуска советских войск через польскую территорию в случае германской агрессии, хотя это условие было совершенно необходимо, чтобы достигнуть соответствующее соглашение на проходивших тогда советско-англо-французских переговорах и таким образом обеспечить реальные гарантии Польше. Сентябрьский крах Польши показал, что «гарантии», которые Англия и Франция одни, без СССР, давали ей на случай агрессии Германии, ровным счетом ничего не стоят.

    Война же, объявленная Англией и Францией Германии 3 сентября 1939 года, тотчас приняла характер «странной войны». Началось с того, что лишь 9 сентября, когда гитлеровские танковые дивизии уже начали окружение польских войск восточнее Варшавы, десять французских дивизий предприняли то, что было не более чем символическим жестом: на фронте шириной 32 километра они вошли в предполье немецкой так называемой «линии Зигфрида», продвинулись на 3–8 километров и, не встретив сопротивления противника, который отошел на основные позиции, остановились.

    «Мы избежали военной катастрофы только потому, — говорил на Нюрнбергском процессе бывший начальник штаба оперативного руководства вермахта Йодль, — что 110 французских и английских дивизий оставались в полном бездействии против 23 германских дивизий на западе…» [58] Франция и Англия действительно бездействовали, несмотря на огромное превосходство их вооруженных сил (например, на западном фронте немцы практически не имели танков, а во французской армии их было до 2 тысяч) и многочисленные обращения польских правителей о помощи.

    Кому-то на Западе такое положение и могло показаться чудом, но только не Йодлю и ему подобным. Дело в том, что антисоветские настроения не покидали тогдашних руководителей Англии и Франции и после начала войны. Расчет Чемберлена и Даладье состоял в том, что, разгромив Польшу, Гитлер сосредоточит свои основные усилия на борьбе с СССР, отказавшись от активных действий на Западе. Настроения реакционных политиков в Европе (как и в США) в тот период откровенно выразил влиятельный обозреватель американской газеты «Нью-Йорк геральд трибюн» У. Липпман: «Вопрос не в том, каковы будут границы Германии, Польши или Чехословакии, а в том, где будет проходить граница между Европой и коммунизмом. Главный вопрос войны в том, вернется ли Германия в ряды государств Запада как защитник Запада».

    Гитлер не только прекрасно знал об этих настроениях, но более того, умело использовал их в целях маскировки своих истинных намерений. Выступая, например, в Данциге (Гданьске) 19 сентября, он заявил, что Германия со своей стороны не имеет претензий к Франции и Великобритании. И Запад «клевал» на эту удочку…

    В Польше события развертывались куда более динамично. С каждым новым днем гитлеровские войска выходили все дальше к рубежу прямого противостояния с Советским Союзом. В случае их дальнейшего продвижения до советско-польской границы они оказывались бы в непосредственной близости от ряда его жизненно важных центров, например, в 40 километрах от Минска. Для народов же Западной Украины и Западной Белоруссии, оказавшихся после 1920 года под властью панской Польши, такая ситуация означала прямую угрозу оказаться под немецко-фашистским игом.

    Могло ли Советское правительство бездействовать при таком развитии событий? Конечно, нет. Предприняв 17 сентября освободительный поход в Западную Украину и Западную Белоруссию, население которых горячо приветствовало Красную Армию, Советский Союз показал, что ему небезразличны ни судьбы братских народов, ни интересы своей безопасности в целом. Стратегическое положение страны, чьи границы оказались отодвинутыми на 250–360 километров на запад, после этого резко улучшилось.

    Закономерность такого шага, его логичность быстро поняли здравомыслящие политики и на Западе. Видный английский политический деятель Д. Ллойд-Джордж резонно отметил: «Русские армии заняли территории, которые не являются польскими и которые были силой захвачены Польшей после первой мировой войны… Было бы актом преступного безумия поставить русское продвижение на одну доску с продвижением немцев». Выступивший 1 октября по радио У. Черчилль заявил: «То, что русские армии должны были находиться на этой линии, было совершенно необходимо для безопасности России против немецкой угрозы. Во всяком случае, позиции заняты и создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не осмеливается напасть».

    В 1984 году военно-исторический исследовательский центр бундесвера в ФРГ выпустил капитальный, объемом в 1192 страницы, четвертый том серии «Германский рейх и вторая мировая война». Название тома — «Наступление (?!) на Советский Союз» не может не вызывать решительных возражений.

    Сорок лет назад суд народов — Нюрнбергский процесс — в приговоре Международного военного трибунала недвусмысленно констатировал, что нападение гитлеровской Германии на Советский Союз было совершено «без тени законного оправдания. Это была явная агрессия». Такой вывод был сделан на основе неопровержимых доказательств — десятков томов документов, допросов, свидетельских показаний. Один из свидетелей обвинения, бывший генерал-фельдмаршал Ф. Паулюс, который в феврале 1943 года был пленен под Сталинградом, ясно заявил, что целью нападения Германии на СССР было завоевание русских территорий, колонизация и эксплуатация которых должна была дать возможность гитлеровскому рейху завершить войну на Западе и окончательно установить господство Германии в Европе.

    Казалось бы, все ясно: со стороны гитлеровцев и их сателлитов имело место не наступление, а нападение, или, что еще точнее, агрессия. Неспровоцированная, вероломная, разбойничья… Тем не менее официальные историки из ФРГ вознамерились опровергнуть факты и документы ссылками на «превентивный», «предупредительный» характер преступного похода на Восток.

    Суть этой версии состоит в том, что фашистская Германия предприняла нападение на СССР лишь как ответ на «советскую угрозу». Советский Союз якобы последовательно проводил «экспансионистский курс» — сначала он осуществлял его по отношению к малым соседним странам (так в реакционной буржуазной историографии подается ряд шагов, предпринятых СССР в 1939–1940 годах с целью обеспечить свою безопасность на северо-западе, западе и юго-западе страны), а затем намеревался-де осуществить его по отношению к Германии.

    Версией о «превентивном» характере своих действий против СССР гитлеровцы пытались маскировать свою захватническую политику в Европе, играя на антисоветизме правящих кругов западных стран. Ее пустил в ход нацистский министр иностранных дел Риббентроп в своем меморандуме советскому послу 22 июня 1941 года уже после начала немецкой агрессии. Эту же версию эксплуатировали на процессе в Нюрнберге, спасая свою шкуру, и высшие военные преступники со своими адвокатами.

    После окончания войны лживость данной версии была очевидна для всех. Однако ей не дали умереть. Ее подхватили те, кому не по душе были итоги войны и был нужен предлог для развязывания «холодной войны» против СССР. С этой точки зрения тезис о необходимости упредить «угрозу с Востока», а проще говоря, об «агрессивности» коммунизма, был незаменим. Он и явился краеугольным камнем для госдепартамента США, выпустившего в 1948 году тенденциозный сборник под названием «Нацистско-советские отношения 1939–1941 гг.». С его выходом антисоветчики всех мастей получили «научную основу» для отнюдь не новых обвинений СССР в «агрессивности».

    За прошедшие десятилетия версию о «предупредительной» войне Гитлера на Востоке распространяли многие буржуазные исследователи. Однако с течением времени публикация архивных материалов, убедительные работы историков, стоящих на научных, марксистско-ленинских позициях, вынудили многих из буржуазных авторов отказаться от этой фальсификаторской версии в ее чистом виде. Уж слишком очевидна агрессивная, захватническая сущность планов германского фашизма в отношении СССР. Так, уже спустя три месяца после подписания советско-германского договора о ненападении, а именно 23 ноября 1939 года, Гитлер доверительно проинформировал ряд своих приближенных, что «он двинется против Советского Союза при первой же возможности после победы в Западной Европе». 21 июля 1940 года он отдал распоряжение главному командованию сухопутных войск вермахта готовить конкретный план войны против СССР, а спустя десять дней раскрыл суть своих замыслов перед начальником генерального штаба сухопутных войск Гальдером. Запись в дневнике Гальдера, в частности, гласит: «…Англия особенно рассчитывает на Россию… Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду. Тогда господствовать в Европе и на Балканах будет Германия».

    С мифом о «превентивной» войне, делает вывод видный западногерманский ученый Г. Якобсон, «должно быть покончено: нападение Германии на Советский Союз в 1941 году… не было превентивной войной… Решение Гитлера о наступлении… являлось конечным выражением агрессивной политики Гитлера, которая с 1938 года проявлялась во все более неприкрытой форме» [59]. То, что нацистская Германия прибегла к неспровоцированной агрессии против СССР, признают и другие историки из ФРГ, в частности А. Хильгрубер.

    Однако нельзя не заметить, что тезис о «превентивной» войне Гитлера против СССР в буржуазной историографии пытаются протащить, что называется, с черного хода в виде более утонченной концепции «двух агрессоров» — Германии и СССР: Германия совершила агрессию, но и СССР якобы потенциально был готов к ней.

    Эта концепция имеет свою историю. Четверть века назад историк из ФРГ Г. Даме, например, предлагал следующую, внешне объективную оценку позиции СССР в 1941 году. «Несмотря на свои большие военные приготовления в 1941 году, — писал он, — Советы были весьма далеки от нападения» [60]. Но разве такая оценка не провоцирует у читателя вопрос: в 1941 году — «далеки», а после 1941 года? Спустя восемь лет историк из США К. Райт высказался более категорично. «В 1941 году, — заявил он, — ближайшая цель Советов была, несомненно, оборонительная… В последующем они намеревались предпринять наступление» [61]. Наконец, вышеупомянутый новейший труд — четвертый том серии «Германский рейх и вторая мировая война» — трактует нацистскую агрессию и борьбу советского народа с агрессором как обоюдное столкновение «сил зла», как «войну на уничтожение с обеих сторон».

    Так обходным маневром в буржуазной историографии пытаются опорочить Страну Советов, социализм, на потребу сегодняшним «крестоносцам» вдохнуть жизнь в клеветническую концепцию «СССР — зло».

    На основании каких же фактов буржуазные авторы строят свою версию об «агрессивности» СССР накануне нападения на него фашистской Германии?

    Таких фактов нет и быть не может, поскольку агрессивность, милитаризм чужды по своей природе социалистическому строю. В основу своей версии вышеупомянутые буржуазные историки кладут превратное толкование тех обширных мероприятий, которые Советское правительство предприняло в последние два года, предшествовавших Великой Отечественной войне, с целью повышения военно-экономического потенциала страны. Это обновление военной техники и повышение темпов ее производства, создание запасов вооружения, строительство новых промышленных объектов, включая оборонные, и реконструкция старых, сооружение укреплений вдоль новых западных границ СССР, сосредоточение там советских войск в начале 1941 года и другие подобные меры [62].

    Однако все эти меры принимались в условиях расширявшейся в Европе и надвигавшейся на СССР агрессии Германии, в отношении намерений которой у руководства Советского Союза никогда не было иллюзий. Ему было ясно, что фашистская Германия — ударная сила международного империализма — располагает целым рядом временных преимуществ — экономических, внешнеполитических, стратегических. Поэтому СССР и решал в тот период сложнейшие оборонные задачи. Советский исследователь П. П. Севостьянов отмечает: «Специфика внешнеполитической линии СССР в отношении Германии в начальный период второй мировой войны заключалась в том, чтобы подольше удержать Берлин в рамках обязательства о ненападении, пусть ненадежного и неустойчивого, исчерпать все политические возможности для сдерживания агрессивных устремлений фашистского руководства и использовать все возможности для укрепления обороноспособности Родины. При этом СССР, разумеется, не отступал от своих твердых принципиальных позиций» [63]. Только в таком контексте и следует трактовать вышеупомянутые меры Советского правительства.

    Тезис об «агрессивности» СССР, таким образом, является полностью несостоятельным. Кстати, это прекрасно понимали и в коридорах власти нацистской Германии. 28 апреля 1941 года германский посол в Москве фон Шуленбург откровенно заявил Гитлеру: «Я не могу поверить, что Россия когда-нибудь нападет на Германию». Гитлер же, со своей стороны, выразил неудовольствие тем, что СССР невозможно даже спровоцировать на нападение. 5 мая 1941 года Гальдер на основании сведений, поступавших из СССР, записал в своем служебном дневнике: «Россия сделает все для того, чтобы избежать войны» [64]. А германский военный атташе в Москве генерал Кёстринг за месяц до фашистской агрессии, 21 мая 1941 года, информировал свой генштаб: «Нет никаких призлаков наступательных намерений Советского Союза» [65].

    Легенда об СССР как «потенциальном агрессоре», культивируемая в буржуазной историографии, лишена элементарного здравого смысла. Советский Союз, совершив первую в мире социалистическую революцию и приступив к гигантской перестройке народного хозяйства, как никто иной нуждался в мире. В течение всего периода между мировыми войнами на всех международных форумах он неустанно боролся за воплощение в жизнь идеи мирного сосуществования и коллективной безопасности. В Советском Союзе не было и нет классов или социальных групп, которые были бы заинтересованы в агрессии. Более того, «разоружение, — подчеркивал В. И. Ленин, — есть идеал социализма» [66]. Бросая тень на социалистическое государство, стремясь представить его как «зло», реакционные историки подыгрывают тем, кто, размахивая сегодня мифом о «советской военной угрозе», мечтает о достижении военно-стратегического превосходства над СССР, о мировой гегемонии.

    Битвы, изменившие ход войны

    В 1973 году, когда отмечалось 30-летие Сталинградской битвы, 15 молодым американцам был задан вопрос: «Что такое Сталинград?» Только один из них сказал, что «это место в России, где во время войны с Гитлером произошло что-то важное», но что именно, он так и не вспомнил.

    И это не случайное невежество горстки неучей, а следствие продуманной и целенаправленной политики правящих кругов государств НАТО, нацеленной на то, чтобы скрыть правду о решающей роли Советского Союза в минувшей войне, о его жертвах и усилиях. Испытанным приемом является либо замалчивание событий, происходивших на советско-германском фронте, либо изображение их в ложном свете.

    В работах по истории второй мировой войны советско-германскому фронту отводится крайне мало места по сравнению с описаниями событий на театрах боевых действий, где действовали англо-американские войска. Например, из 46 глав книги «Тотальная война», изданной в Англии в 1979 году, ее авторы П. Калвокоресси и Г. Уинт только в двух из них говорят об участии в войне Советского Союза. В «Иллюстрированной истории мировой войны», изданной в США в 1969 году, лишь 5 процентов общего объема книги отведены показу военных действий на советско-германском фронте. В труде «Италия во второй мировой войне» о советско-германском фронте, где действовала 229-тысячная итальянская армия, рассказывается на 8 страницах из 430.

    Искажая ход и значение сражений, которые вела Советская Армия в своем гигантском единоборстве с армиями гитлеровского блока, западные историки стремятся всячески преуменьшить вклад СССР в разгром военной машины «третьего рейха», представить США и Англию главными творцами победы. Основные их усилия направлены на то, чтобы доказать, что коренной перелом в войне в пользу антигитлеровской коалиции обеспечили боевые действия англо-американских войск в 1942–1943 годах и что после открытия второго фронта в 1944 году он стал главным фронтом второй мировой войны и внес решающий вклад в победу над германским фашизмом.

    Рассматривая проблему коренного перелома, который потому так и назван, что он в корне изменил весь ход войны: до него германские и японские войска безраздельно владели стратегической инициативой и вели наступление на всех фронтах, — буржуазные идеологи стремятся искусственно раздуть значение борьбы американо-английских войск на второстепенных театрах военных действий и приписать происходившим здесь сражениям роль «поворотных пунктов» во второй мировой войне. Этим создается впечатление, будто локальные сражения английских и американских соединений в Африке, бои за отдельные острова на Тихом океане или действия в Италии имели такое же, если не большее, значение, чем решающие битвы на советско-германском фронте.

    Количество «поворотных пунктов» буржуазные авторы определяют по-разному: и 5, и 7, и 11, и 12, и 13, и 14, но всегда в их числе преобладают сражения, которые вели англо-американские войска. Чаще всего к ним относят морское сражение у острова Мидуэй, где американский флот нанес первое поражение японскому флоту, бои за остров Гуадалканал на Тихом океане, Эль-Аламейнскую операцию англичан в октябре 1942 года, высадку англо-американских войск в Северной Африке, бои за остров Сицилию и другие. Английский историк Г. Моль в числе 13 решающих битв называет только Московскую и Сталинградскую битвы. Н. Фрэнкленд и К. Доулинг из 14 величайших сражений лишь три отводят советско-германскому фронту: битвы под Москвой, Сталинградом и Курском [67].

    Но и упоминая эти операции советских войск, буржуазные авторы всячески умаляют их значение. Так, английский историк У. Батлер считает, что начало коренному перелому положила победа английских войск под Эль-Аламейном, американец Дж. Шентон уверяет своих читателей, что захват англо-американскими войсками Северной Африки означал для фашистского блока «поражение, равное по своим масштабам Сталинграду» [68]. А нашу победу под Курском американец Р. Элтон и англичанин Р. Горальски расценивают как локальную, объясняя причины поражения в ней вермахта высадкой союзников в Сицилии и начавшейся якобы переброской в Италию немецких дивизий с Восточного фронта [69].

    Широкое распространение в буржуазной историографии получили различные трактовки, непомерно превозносящие значение «битвы за Атлантику» и «стратегического воздушного наступления» авиации Англии и США на фашистскую Германию. Последнее изображается даже в качестве некоего «решающего фактора» в достижении победы над нацизмом, в частности, как главное средство уничтожения военно-промышленного потенциала «третьего рейха». В изданной в Англии «Истории XX века» подчеркивается, что к зиме 1943/44 года разрушительные удары тяжелых бомбардировщиков внесли якобы решающий вклад в разгром Германии.

    Как же обстояло дело? Где и как решались судьбы войны?

    В Северной Африке боевые действия действительно велись и в 1941-м, и в 1942-м, и в 1943 годах. Здесь английская 8-я армия после неудачного наступления в конце 1941 года — в первой половине 1942 года оставила под ударами немецко-итальянских войск Ливию и отступила на египетскую территорию, где заняла оборону на укрепленном рубеже в районе Эль-Аламейна. Осенью 1942 года, когда все внимание гитлеровского командования было приковано к Сталинграду, союзники, используя благоприятную обстановку, предприняли Эль-Аламейнскую наступательную и Северо-Африканскую десантную операции. Под Эль-Аламейном 8-я английская армия (230 тысяч человек, 1440 танков, свыше 2300 орудий, 1500 самолетов), начав наступление 23 октября, к 4 ноября прорвала вражескую оборону и нанесла поражение немецко-итальянской группировке (80 тысяч человек, 540 танков, свыше 1200 орудий, 350 самолетов). Фашистские войска отступили в Тунис. В ноябре 1942 года американо-английские войска без какого-либо риска высадились в Марокко и Алжире и, почти не встречая сопротивления, начали продвижение по прибрежной полосе к Тунису, где в мае 1943 года итало-немецкая группировка (150–170 тысяч человек) капитулировала.

    Морское сражение у острова Мидуэй в мае — июне 1942 года принесло первый крупный успех западным союзникам на Тихоокеанском театре военных действий. Это сражение лишило Японию значительной части, а именно: 4 авианосцев из 8, тяжелого крейсера и 332 самолетов. Американские потери составили 1 авианосец, 1 эсминец и 150 самолетов. Можно сказать, что США в некотором роде взяли реванш за катастрофу у Пёрл-Харбора 7 декабря 1941 года. Но не больше того. Японцы продолжали владеть стратегической инициативой, начали наступать на островах Новой Гвинеи, а в ноябре 1942 года предприняли наступление на Соломоновых островах.

    В августе того же года американские войска и флот начали сражение за остров Гуадалканал. Однако, несмотря на превосходство в силах (58 тысяч человек против 30 тысяч), в течение длительного времени не могли овладеть им. Японский гарнизон и силы флота оказывали упорное сопротивление. Только в начале февраля 1943 года (сразу же после капитуляции немецко-фашистской группировки под Сталинградом) японцы оставили остров, эвакуировав с него около 11 тысяч солдат и офицеров. По признанию японских историков, именно после Сталинграда «впервые по-настоящему пошатнулась вера японского военно-политического руководства в силу германской армии».

    Безусловно, боевые действия на Североафриканском и Средиземноморском театрах военных действий, сражения на Тихом океане сыграли определенную роль, способствовали ослаблению сил агрессии. Сражения у острова Мидуэй и бои за Гуадалканал, например, свидетельствовали, что на Тихом океане намечается перелом в пользу союзников, хотя Ф. Рузвельт и считал эти сражения «по существу оборонительными», частью «стратегии сдерживания, которая характеризовала эту фазу войны». Американский историк Р. Леверинг более просто и категорично оценивает масштаб данных боев. «Робкое продвижение американцев на небольших тихоокеанских островах, — пишет он, — в те дни было ничто по сравнению с эпохальным размахом этой (Сталинградской. — Авт.) битвы» [70].

    На Средиземноморском театре военных действий союзники, овладев важными стратегическими базами в Северной Африке, завоевали господство на Средиземном море, а затем, захватив остров Сицилия, создали благоприятные условия для успешного вторжения в Италию. Однако эти сражения, происходившие в отдаленных от Германии и Японии районах с участием сравнительно небольшого количества войск, не оказали, да и не могли оказать существенного влияния на военно-экономическую мощь основных стран фашистского блока и тем более коренным образом изменить военно-политическую обстановку.

    По-прежнему и после всех этих сражений против СССР действовало около 70 процентов войск противника, а против западных союзников менее трех. Анализируя наступление американцев в Северной Африке, начальник штаба армии США Дж. Маршалл указывал, что «эти действия не заставят Гитлера повернуться лицом на юг. Мы исходим из того, что он прочно увяз в России» [71].

    Годом коренного перелома в войне стал 1943 год, когда стратегическая инициатива перешла в руки союзников по антигитлеровской коалиции. Силы фашизма и милитаризма были вынуждены перейти к стратегической обороне на всех фронтах, и вопрос окончательного разгрома германского фашизма и японского милитаризма стал только вопросом времени.

    Перелом в ходе войны был достигнут совместными усилиями всех сил, боровшихся против фашизма. Однако решающее влияние на изменение военно-политической обстановки оказали сражения, происшедшие на советско-германском фронте.

    Крах блицкрига

    Решающим военно-политическим событием первого года Великой Отечественной войны явился разгром гитлеровских полчищ под Москвой — их первое крупное поражение в ходе второй мировой войны в целом. К концу апреля 1942 года потери вермахта на Восточном фронте почти в 5 раз превысили все потери, понесенные в Польше, Западной Европе и на Балканах.

    Значение этого события трудно переоценить. Оно означало, что Советские Вооруженные Силы сорвали осуществление плана «Барбаросса», с помощью которого германский фашизм намеревался расчистить себе путь к мировому господству. Потерпела крах стратегия блицкрига, или «молниеносной войны», нацеленная на полное уничтожение Советского государства. Впервые у фашистской Германии была вырвана стратегическая инициатива, и она оказалась перед перспективой затяжной войны. Развеян был и миф о непобедимости германской военной машины.

    Почему же провалился план «молниеносной войны» против СССР, который гитлеровскому военно-политическому руководству казался универсальным и безотказным средством достижения победы: разгром одиннадцати государств Европы менее чем за два года, рассуждали в Берлине, разве не убедительное тому доказательство?

    Вопрос далеко не праздный. Он и в настоящее время сохраняет свою актуальность. Ведь по сей день стратегия блицкрига котируется весьма высоко в наступательных, агрессивных доктринах и планах западных держав. Принцип блицкрига лежал в основе «шестидневной» захватнической войны Израиля против арабских стран в 1967 году. Этот же принцип ныне положен в основу зафиксированной в военных уставах и наставлениях новейшей американской концепции «воздушно-наземных» боевых действий [72].

    Гитлеровскому руководству казалось: достаточно мощного, молниеносного удара, и успех в борьбе с СССР будет обеспечен. Нацистская Германия сделала при этом ставку на использование своей развитой военно-промышленной базы, а также таких временных, но значительных преимуществ, как милитаризация страны, эксплуатация военно-экономических ресурсов почти всей Западной Европы, длительная подготовка агрессии, полная отмобилизованность войск, ядро которых имело опыт ведения современной войны, скрытность стратегического развертывания и внезапность нападения. Предусматривалось одновременное наступление грех группировок на Москву, Ленинград и Донецкий бассейн. Вместе с войсками сателлитов Германии армия вторжения насчитывала 190 дивизий, более 4000 танков, 5000 самолетов. На направлениях главных ударов обеспечивалось пяти-шестикратное превосходство в силах. На «победоносный блицкриг» отводилось 6–8 недель…

    Однако в СССР стратегию «молниеносной войны» ждал полный крах. В ходе грандиозной битвы под Москвой, которая велась на фронте протяженностью свыше 1000 километров, советские войска отбросили противника на 140–400 километров на запад, уничтожили около 500 тысяч вражеских солдат и офицеров, 1300 танков, 2500 орудий. Противник был вынужден перейти к обороне на всем советско-германском фронте. В дни битвы под Москвой президент США Ф. Рузвельт сообщал И. В. Сталину о всеобщем энтузиазме в Соединенных Штатах по поводу успехов Красной Армии.

    В буржуазной литературе достаточно всякого рода домыслов и измышлений по поводу причин краха плана «молниеносной войны». Среди основных версий в ней фигурирует так называемый «географический фактор» в виде пространственных, климатических и прочих «неблагоприятных» условий Советского Союза, а также военная некомпетентность Гитлера. Сегодня ряд буржуазных историков признает и авантюризм немецко-фашистской военной стратегии в целом, но только как результат опять-таки «роковых ошибок».

    Порочность версии о «географическом факторе» как причине провала блицкрига не вызывает сомнений. Зной, пыль, грязь, мороз, большие расстояния — все это условия, которые одинаково воздействуют на обе воюющие страны. Не они определяют ход и исход гигантских сражений. Эту истину признают и некоторые буржуазные историки. Исход битвы под Москвой, отмечают они, обусловили действия «способных советских военачальников» и «непреклонных, как сама смерть», советских солдат.

    В качестве «более убедительной» версии многие фальсификаторы истории выдвигают концепцию единоличной ответственности Гитлера за крах плана «молниеносной войны» ввиду его военной некомпетентности.

    В вину фюреру вменяется отказ от ведущего стратегического принципа сосредоточения основных сия на решающем направлении и недооценка им значения захвата Москвы. Такая недооценка якобы имела место как до, так и после начала агрессии. Это, утверждают битые гитлеровские генералы и их последователи, и привело к «потере темпа» наступления немецких войск, их «бездействию» в августе — сентябре 1941 года и в конечном счете к тому, что победа была «упущена».

    Однако и старые и новые «критики» Гитлера кривят душой. Москва фигурировала как цель № 1 во всех вариантах плана «Барбаросса», который не был результатом творчества одного лишь фюрера. Отвергнув один вариант плана нападения на СССР, предусматривавший безостановочный «марш на Москву» (план Браухича), Гитлер одобрил другой вариант, разработанный в генштабе вермахта (вариант Лоссберга) и предусматривавший еще большую концентрацию сил против главной цели — Москвы.

    Полностью противоречит фактам и версия, согласно которой блицкриг подвело к краху волевое решение Гитлера от 21 августа 1941 года о повороте части сил группы армий «Центр» в сторону флангов советско-германского фронта. И дело здесь отнюдь не в «воле фюрера».

    Не далее как 4 июля Гитлер под влиянием июньских успехов вермахта декларировал: СССР «практически… войну уже проиграл». 4 августа, то есть всего через месяц, его тон резко изменился. Если бы перед войной я знал о силе Красной Армии, заявил он, мне трудно было бы «принять решение о необходимости нападения на СССР». Дело в том, что уже к 18 июля сухопутные войска вермахта потеряли 110 тысяч человек, 50 процентов первоначального состава танков, 1284 самолета. Упорной обороной на реке Луге советские войска остановили, а затем на три недели сковали группу армий «Север». На подступах лишь к Киеву оказались скованными 17 дивизий группы армий «Юг», которая безнадежно отстала от действовавшей слева от нее группы армий «Центр».

    Но и группе армий «Центр» советские войска навязали боевые действия, вошедшие в историю как Смоленское сражение и длившиеся два месяца. Своей активной обороной они, несмотря на значительные потери, сорвали замысел гитлеровского командования в первые же недели войны уничтожить главные силы Красной Армии. В результате, встретив на главном, Московском стратегическом направлении, прочную оборону, враг бросился выправлять положение на своих флангах, особенно на южном.

    Ставка гитлеровцев на «быстрый развал» Советского государства, его Вооруженных Сил оказалась не более чем авантюрой. И именно этот аспект буржуазная историография, бездоказательно настаивавшая на «случайном характере» краха блицкрига, предпочитает замалчивать. Игнорируя невиданную стойкость и упорство советских войск в ходе активной стратегической обороны, реакционные историки предпочитают делать акцент на значительных потерях, понесенных ими в первые недели войны, не останавливаясь перед измышлениями об их «паническом бегстве». Одновременно они широко пропагандируют версию о «последнем батальоне», которого не хватило-де немецким войскам, чтобы войти в Москву, забывая о том, что сотни «последних батальонов» были истреблены под Москвой в октябре — ноябре, когда операция «Тайфун» уже провалилась.

    «Московская битва была проиграна нацистами еще до прихода больших морозов», — сделал вывод западный исследователь, бывший начальник генштаба вооруженных сил Франции О. Гийом. Общие потери вермахта на всем Восточном фронте до начала советского контрнаступления 5 декабря 1945 года составили 750 тысяч человек, 2851 танк и штурмовое орудие, 5180 самолетов.

    Но Гитлер и его фельдмаршалы гнали своих солдат вперед. Почему? У гитлеровцев были свои основания действовать авантюрно. Кризисное состояние вермахта отражало кризис военной экономики фашистской Германии, которую подгоняли под авантюрную стратегию блицкрига, рассчитанную на 6–8 недель борьбы. Гитлеру и его окружению надо было платить по векселям, которые им выдали те, кому они обещали быструю победу над Советским государством.

    Однако «чуда» не произошло. Гораздо реалистичнее, чем гитлеровские фельдмаршалы, оценивал, например, шансы немецких войск, рвавшихся к Москве, ефрейтор Отто Залфингер. В письме, найденном при убитом, говорилось: «До Москвы осталось очень немного. И все-таки мне кажется, что мы бесконечно далеки от нее… Сегодня мы шагаем по трупам тех, кто пал впереди: завтра мы станем трупами…»

    Фальсификаторской является и версия о «громадном численном превосходстве» советских войск, которое наряду с помощью западных союзников якобы и принесло им победу под Москвой. Она игнорирует цифры и факты: накануне контрнаступления немецко-фашистские войска превосходили советские, исключая авиацию, в живой силе в 1,5 раза, в артиллерии — в 1,4 раза, в танках — в 1,6 раза. Тем самым делается попытка умалить выдающийся успех советского командования, сумевшего правильно выбрать время и направления главных ударов, обеспечить их внезапность путем скрытого осуществления перегруппировок и сосредоточения стратегических резервов, а также героизм советских воинов.

    Что касается объема экономической помощи со стороны США и Великобритании, то он далеко не соответствовал огромному вкладу советского народа в срыв гитлеровского плана «молниеносной войны». В октябре — ноябре 1941 года Советский Союз получил менее 0,1 процента всей американской помощи, которую США оказывали другим странам на основе закона о ленд-лизе. На 24 декабря 1941 года США выполнили лишь одну четвертую часть взятых ими на себя обязательств. Аналогичная картина наблюдалась и с военными поставками из Англии [73].

    Такое положение имело место на фоне непрерывных перебросок гитлеровским командованием дивизий с запада взамен разгромленных на советско-германском фронте. До 21 декабря 1941 года на восток были переброшены 21 дивизия и 15 бригад. Иначе говоря, блицкриг был сорван силами и средствами советских людей.

    Крах блицкрига свидетельствовал не только о том, что германский империализм поставил перед собой цели войны, явно не соответствующие его возможностям. Дело прежде всего заключалось в том, что 22 июня 1941 года он столкнулся с социалистическим государством. С самого начала агрессия против СССР была обречена на провал. Точка зрения о Советском Союзе как «колоссе на глиняных ногах», который развалится при первом ударе, свидетельствовала о непонимании монополистическими кругами и военно-политическим руководством Германии природы социалистического строя, экономических и военных возможностей социализма, которые в сочетании с верностью его идеалам советских людей, сплотившихся вокруг Коммунистической партии, и явились тем решающим преимуществом, обеспечившим разгром гитлеровских войск под Москвой и победу советского народа в войне с фашистской Германией в целом.

    Коренной перелом

    Незабываемой страницей истории навсегда останется Сталинградская битва, внесшая огромный вклад в достижение победы над гитлеровским фашизмом, положившая начало коренному перелому в ходе Великой Отечественной и всей второй мировой войны. В степях между Волгой и Доном были разгромлены отборные войска гитлеровского вермахта. Беспрецедентны масштабы этого грандиозного сражения. Битва на Волге длилась более полугода (17 июля 1942 года — 2 февраля 1943 года), она развернулась на площади около 100 тысяч квадратных километров, при протяженности фронта 400–850 километров. В ней на некоторых этапах с обеих сторон участвовало свыше 2 миллионов человек. Враг потерял в ходе сражения 1,5 миллиона солдат и офицеров (более 25 процентов всех действовавших на советско-германском фронте войск вермахта), свыше 3000 танков, около 4400 самолетов, более 12 тысяч орудий [74]. Стратегическая инициатива перешла в руки советского командования и удерживалась им до конца войны.

    Победа под Сталинградом оказала существенное влияние на всю международную обстановку. Она окончательно сорвала планы нападения на СССР Японии и Турции, заставив их сохранять нейтралитет, привела к новому мощному подъему народно-освободительной борьбы против фашизма. Слово «Сталинград» передавалось из уст в уста как пароль сопротивления, пароль победы. Волжская катастрофа вызвала растерянность и замешательство в стане врага. В этой битве были не только перемолоты отборные гитлеровские войска. Здесь выдохся их наступательный порыв, был сломлен моральный дух фашизма. Начался распад фашистского блока.

    Победа под Сталинградом была восторженно встречена всеми, кто сражался против фашизма. Президент США Ф. Рузвельт, оценивая подвиг советских войск, отмечал: «Их славная победа остановила волну нашествия и стала поворотным пунктом войны союзных наций против сил агрессии». «Это действительно изумительная победа», — констатировал в феврале 1943 года премьер-министр Англии У. Черчилль.

    Можно приводить и другие оценки подобного рода. Однако в послевоенный период о Сталинградской битве на Западе стали писать, исходя не из действительных событий и уроков, а из политических установок руководящей элиты капиталистических стран. Хотя эта битва и была отнесена буржуазными историками к разряду «решающих битв» минувшей войны, но сделано это было с оговорками, поскольку она-де, как писал упоминавшийся выше английский историк Г. Моль, означала перелом «лишь на русском фронте».

    Иначе говоря, западного читателя усиленно убеждали в том, что главные события, определившие коренной перелом в ходе второй мировой войны, произошли на фронтах, где действовали англо-американские вооруженные силы, а Сталинградская битва имела значение лишь для советско-германского фронта. Бывший английский премьер-министр Г. Макмиллан писал в своих воспоминаниях о Сталинградской битве: «Это первое большое поражение Гитлера означало такой же явный поворот событий на Востоке, каким на Западе были до этого битва за Аламейн и операция «Торч», а также захват американцами Гуадалканала в августе, ознаменовавший начало наступления на Дальнем Востоке» [75].

    Такие сравнения, конечно же, несостоятельны. Сталинградская битва по своему значению, размаху, результатам, нанесенному противнику ущербу не идет ни в какое сравнение с операциями союзников. Выше уже приводились основные показатели размаха и результатов этой операции, апофеозом которой стало окружение и уничтожение 330-тысячной группировки врага. Для сравнения напомним: под Эль-Аламейном с обеих сторон действовало 310 тысяч человек, потери гитлеровцев составили 55 тысяч солдат и офицеров, на Гуадал-канале в целом сражалось около 90 тысяч человек, японские войска потеряли 25 тысяч человек.

    Сталинградская битва не только внесла решающий вклад в коренной перелом в ходе войны, но и в значительной мере повлияла на боевые действия союзников. Летом 1942 года, когда готовилась высадка союзников в Африке, главнокомандующий их экспедиционных сил Д. Эйзенхауэр подчеркивал, что «упорное сопротивление русских обеспечивает союзникам свободу выбора места, времени и количества сил для решающего наступления». И действительно, фашистское командование в 1942 году перебросило на советско-германский фронт 69 дивизий из Западной Европы.

    С конца 70-х годов на Западе усиливается ранее не имевшая широкого хождения тенденция трактовать Сталинградскую битву как «поражение Запада». В этой трактовке уже и речи нет о «локальном значении» битвы, наоборот, она изображается как «историческое свидетельство» «советской военной угрозы» для всей «западной цивилизации». Такую позицию занимают американский историк Р. Хоббс, его коллеги А. Берк, Т. Халпер.

    Современные апологеты американского империализма обвиняют президента США Ф. Рузвельта в том, что он недооценил растущий военно-экономический потенциал СССР, не сделал «правильных» выводов из Сталинградской битвы, после которой следовало-де искать наиболее рациональные пути к достижению «оптимальной цели», то есть не допустить появления сил, способных остановить движение США на пути к мировому господству. Тот же Хоббс видит «роковую ошибку» США в том, что они после Сталинграда придерживались принципа безоговорочной капитуляции Германии. Такая политика, по его мнению, исключила возможность сделать фашистский рейх потенциальным союзником США в предстоящей борьбе с Советским Союзом [76].

    В одном ряду с подобными спекуляциями стоит и выходка французского журнала «Фигаро-магазин», который в номере от 5 февраля 1983 года вытащил на свет материалы издававшейся в 1943 году в Париже профашистской газеты «Нуво Тан», призывавшей французов «помочь Германии… сначала сдержать, а затем сокрушить советские орды, которые, если бы победили, захватили бы Европу и потопили бы ее в крови» [77].

    Начав когда-то с отрицания решающего значения Сталинградской битвы для коренного перелома в ходе войны, ныне реакционные западные историки в угоду политике администрации Рейгана и ее союзников по НАТО увидели в этой битве истоки «советской военной угрозы». Но как бы ни трактовали ее фальсификаторы, она золотыми буквами вписана в историю Великой Отечественной и всей второй мировой войны.

    Сокрушительный разгром немецко-фашистских войск под Сталинградом и победоносное наступление Советской Армии зимой 1942/43 года подорвали военную мощь «третьего рейха». Нацистское руководство, пользуясь отсутствием второго фронта, решило летом 1943 года осуществить мощное наступление в районе Курска и вновь захватить стратегическую инициативу в свои руки.

    Однако планы гитлеровских стратегов опять провалились. Битва под Курском вошла в историю как одно из важнейших и решающих событий Великой Отечественной и всей второй мировой войны. Она продемонстрировала перед всем миром способность социалистического государства собственными силами разгромить военную машину «третьего рейха». В этом величайшем сражении, длившемся около 50 дней (5 июля — 23 августа 1943 года) участвовало с обеих сторон свыше 4 миллионов человек. В период боев было разгромлено 30 дивизий вермахта, из них 7 танковых. Враг потерял более полумиллиона своих солдат и офицеров, 150 танков, 3700 самолетов [78]. Советская авиация завоевала стратегическое господство в воздухе, смертельный удар был нанесен танковым войскам вермахта.

    После разгрома под Курском гитлеровское руководство вынуждено было отказаться от наступательной стратегии и перейти к обороне на всех фронтах второй мировой войны. Стратегическая инициатива была окончательно закреплена за Советскими Вооруженными Силами. «Выдающаяся победа наших войск под Курском, — писал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, — продемонстрировала возросшее могущество Советского государства и его Вооруженных Сил» [79].

    С восхищением и одобрением встретила победу Советской Армии на Курской дуге мировая прогрессивная общественность. «Великое советское наступление, которое началось летом 1943 года под Курском и Орлом, — указывалось в официальном труде военного министерства США, выпущенном в 1945 году, — продолжалось непрерывно до следующей весны, когда нацистские захватчики были полностью изгнаны из Южной России» [80]. Премьер-министр Англии У. Черчилль отмечал, что «три огромных сражения — за Курск, Орел и Харьков, все проведенные в течение двух месяцев, ознаменовали крушение германской армии на Восточном фронте» [81].

    Решающее влияние поражения вермахта под Курском на весь дальнейший ход войны, на стратегию фашистской Германии признавали и в «третьем рейхе». «В результате провала наступления «Цитадель», — писал Г. Гудериан в своих мемуарах, — мы потерпели решительное поражение. Бронетанковые войска, пополненные с таким большим трудом, из-за больших потерь в людях и технике на долгое время были выведены из строя. Их своевременное восстановление для ведения оборонительных действий на Восточном фронте, а также для организации обороны на западе на случай десанта, который союзники грозились высадить следующей весной, было поставлено под вопрос… и уже больше на Восточном фронте не было спокойных дней. Инициатива полностью перешла к противнику… После крушения плана «Цитадель» Восточный фронт забрал все силы из Франции» [82].

    В послевоенный период буржуазная историография уделяла Курской битве определенное внимание, но при знакомстве с работами западных историков бросается в глаза, что в зависимости от политических установок правящих кругов смещались и акценты в оценках этого выдающегося события второй мировой войны.

    В 40-х — первой половине 60-х годов господствующей тенденцией в буржуазной историографии при освещении Курской битвы было упоминание о ней вскользь или замалчивание ее размаха и значения. Английские военные историки Дж. Фуллер и Б. Лиддел Гарт, бывший генерал вермахта К. Типпельскирх в своих трудах о второй мировой войне отводили Курской битве по 1–2 абзаца. В книге «Роковые решения», написанной группой бывших гитлеровских генералов, о Курской битве вообще не упоминалось. Такой подход к этому гигантскому сражению был характерен для многих буржуазных ученых того времени [83].

    Другой распространенной тенденцией, присущей в особенности авторам из числа бывших генералов и офицеров фашистского вермахта, было изображение гитлеровского наступления под Курском как операции, преследовавшей ограниченные цели, а победу Советской Армии в Курской битве как явления, имевшего значение лишь для советско-германского фронта. Так, бывший командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Э. Манштейн в своих воспоминаниях подчеркивал, что провал операции «Цитадель» стал решающим поворотным пунктом лишь на Восточном фронте [84]. В последующие годы эстафету об «ограниченных целях» операции «Цитадель» и локальном значении Курской битвы приняли от гитлеровских генералов и историки из стран НАТО.

    Однако факты опровергают эти оценки битвы под Курском. В оперативном приказе верховного командования вермахта № 6 от 15 апреля 1943 года указывалось, что «наступлению придается решающее значение» и что оно «должно дать инициативу на весну и лето текущего года… Каждый командир, каждый рядовой солдат обязан проникнуться сознанием решающего значения этого наступления. Победа под Курском должна явиться факелом для всего мира… В случае планомерного развития операции начать незамедлительно с ходу наступление на юго-восток («Пантера») с тем, чтобы использовать замешательство в рядах противника» [85]. Еще более решительно Гитлер заявил о целях и задачах операции «Цитадель» в своем приказе войскам, отданном накануне наступления, в ночь на 5 июля. В нем говорилось: «Солдаты! С сегодняшнего дня вы начинаете большое наступление, исход которого может иметь решающее значение для войны… И вы должны знать, что от успеха этого сражения может зависеть все».

    Военно-политическое руководство «третьего рейха» считало, что после сокрушительного удара, который нанесут немецкие танковые армады на Курской дуге, Советский Союз «должен дрогнуть или, как Китай, впасть в агонию». Предполагалось развить успех «Цитадели» в последующих операциях, в частности, наступать на северо-восток, «чтобы перерезать железные дороги, ведущие от Москвы на юг», а также предпринять «наступательную операцию под Ленинградом». Западногерманский исследователь истории германского генерального штаба В. Герлиц писал, что после предполагавшегося разгрома советских войск под Курском Гитлер намеревался «либо снова достичь линии Волги, либо с юга угрожать Москве» [86]. Все это показывает, что цели операции «Цитадель» были далеко не «ограниченными».

    Не выдерживает критики и тезис о локальном значении битвы на Курской дуге. Проведенная через полгода после величайшей Сталинградской битвы, она наглядно показала всему миру, что крах гитлеровской Германии неизбежен и недалек. Поражение немецко-фашистских войск на огненной дуге резко обострило противоречия внутри гитлеровского блока, нанесло смертельный удар режиму Муссолини в Италии. «Десяток германских дивизий, — писала 7 августа 1943 года английская газета «Дейли экспресс», — мог бы удержать Муссолини у власти, но Гитлер не мог отвлечь из России даже небольшое число войск».

    Сателлиты фашистской Германии начали лихорадочно искать пути выхода из войны или ослабления связей с «третьим рейхом». Испанский диктатор Франко спешно отозвал с Восточного фронта остатки разбитой «Голубой дивизии». Маннергейм отклонил предложенную ему Гитлером должность главнокомандующего финских и немецких войск в Финляндии. Венгерское правительство через своих представителей в Швейцарии начало зондировать почву для установления контактов с Англией и США.

    Победоносное наступление Советской Армии летом 1943 года произвело большое впечатление и на нейтральные страны, в частности, на Турцию, Швецию, Португалию. Правящие круги Турции окончательно убедились, что им не следует связывать свою судьбу с Германией. Шведское правительство в августе объявило о прекращении перевозок немецких военных материалов через Швецию. Португалия поспешила передать свои военные базы на Азорских островах Англии.

    Сокрушительные поражения вермахта в 1943 году сначала под Сталинградом, а затем на Курской дуге послужили мощным толчком для дальнейшего развития движения Сопротивления в оккупированных гитлеровцами государствах Европы. Широкий размах получило партизанское движение в Югославии, Греции, Франции, Бельгии и других странах. Усилилось антифашистское движение и в странах — сателлитах Германии: царской Болгарии, хортистской Венгрии, королевской Румынии. Руководящей силой национально-освободительного движения народов Европы выступали коммунистические партии.

    Победа Советской Армии под Курском нанесла удар престижу гитлеровской верхушки в самой Германии.

    Здесь нарастало недовольство войной и фашизмом, росло неверие в победу рейха. Развитию антифашистской борьбы немецкого народа способствовал Национальный комитет «Свободная Германия» — патриотическое объединение немецких коммунистов-эмигрантов и активных антифашистов из числа военнопленных. Этот комитет был создан в СССР в июле 1943 года.

    Курская битва и стремительное продвижение Советской Армии к Днепру создали чрезвычайно благоприятную обстановку для англо-американских войск. Огромные потери на Восточном фронте заставляли гитлеровское командование перебрасывать туда все новые и новые соединения с Запада. В течение 1943 года на Восток было направлено 46 немецких дивизий.

    Таким образом, битва под Курском оказала большое влияние на всю международную обстановку того времени и ее значение отнюдь не ограничивалось рамками советско-германского фронта. Однако именно этот факт и не устраивает историков, отрицающих решающую роль СССР в достижении коренного перелома. В военно-исторической литературе Запада широко распространена версия о том, будто победу Советской Армии в Курской битве предопределила наступательная операция англо-американских войск в Сицилии, начавшаяся 10 июля. Так, английский историк М. Говард утверждает, что после высадки союзников в Сицилии командующие группами армий «Юг» и «Центр» Манштейн и Клюге 13 июля были вызваны в ставку Гитлера. Там он объявил им, что наступление под Курском должно быть прекращено, так как для того, чтобы «не допустить полного развала всего средиземноморского крыла, туда необходимо послать немецкие войска из России» [87].

    Однако подобные утверждения не выдерживают проверки фактами. Как явствует из документов, 10 июля, когда в ставке вермахта стало известно о высадке англо-американских войск в Сицилии, Гитлер отдал приказ: «Операция «Цитадель» будет продолжаться». По свидетельству начальника генерального штаба сухопутных войск Германии К. Цейтцлера, Гитлер требовал продолжать наступление на Курской дуге даже после перехода советских войск в контрнаступление 12 июля, когда уже многим немецким генералам стало ясно, что летнее наступление вермахта потерпело полный провал.

    Только 19 июля после семидневного успешного контрнаступления советских войск немецкое командование пришло к выводу, что продолжать операцию «Цитадель» невозможно. В журнале военных действий верховного командования вермахта записано: «Из-за сильного наступления противника дальнейшее продолжение «Цитадели» не представляется возможным».

    Конечно, сравнение битвы под Курском с боями на Сицилии не выдерживает критики. К 10 июля, когда началась высадка англо-американского десанта, на Курской дуге действовало 50 немецко-фашистских дивизий, а в Сицилии находилось только 9 итальянских и 2 немецкие дивизии. В июле, в период наиболее активных действий в Сицилии, с Восточного фронта не была снята ни одна дивизия. Более того, когда на совещании в ставке вермахта 26 июля Гитлер потребовал перебросить несколько дивизий из группы армий «Центр» в Италию, где накануне рухнул режим Муссолини, а сам дуче был арестован, командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге заявил: «Мой фюрер! Я обращаю внимание на то, что в данный момент я не могу снять с фронта ни одного соединения. Это совершенно исключено в настоящий момент».

    Как видим, не высадка в Сицилии повлияла на ход Курской битвы, а, наоборот, ожесточенность сражений на Курской дуге не позволила гитлеровцам усилить свои войска на острове и облегчила союзникам его захват. В то время это не вызывало сомнений. Так, английская газета «Рейнольде ньюс» писала в августе 1943 года: «На Восточном фронте Красная Армия стоит лицом к лицу с 200 немецкими дивизиями, не считая нескольких дивизий сателлитов Германии. В Сицилии мы встретили сопротивление 4 немецких и нескольких итальянских дивизий» [88]. Президент США Ф. Рузвельт 29 июля в выступлении по радио заявил: «Наиболее решающие бои происходят в настоящий момент в России».

    Пытаясь преувеличить вклад англо-американских вооруженных сил в достижение коренного перелома в ходе войны, западные историки стремятся внушить читателям, что союзники и до открытия второго фронта оказывали своими действиями большую помощь Советской Армии. В частности, утверждается, что так называемая «воздушная война» против Германии предопределила завоевание Советскими Военно-Воздушными Силами господства в воздухе летом 1943 года.

    Известно, что начало завоеванию господства в воздухе советской авиацией было положено в сражениях в небе Кубани весной 1943 года, а окончательно оно было завоевано в Курской битве. Пытаясь умалить значение этого неопровержимого факта, западные историки заявляют, что «полное господство русских в воздухе стало возможным в связи с переброской германских ВВС на Западный фронт» [89]. При этом они имеют в виду так называемое «стратегическое воздушное наступление» американо-английской авиации на Германию по плану «Пойнтблэнк», утвержденному объединенным комитетом начальников штабов США и Англии 14 мая 1943 года.

    Однако и здесь западная историография оказывается не в ладах с фактами. Во-первых, американо-английское командование летом 1943 года еще только приступало к организации массированных воздушных бомбардировок городов Германии по плану «Пойнтблэнк», а советская авиация к этому времени уже завоевала стратегическое господство в воздухе. Во-вторых, для борьбы с ВВС союзников привлекалась главным образом истребительная авиация ПВО Германии, а основная часть люфтваффе, включая ее ударную силу — бомбардировочную авиацию, действовала на советско-германском фронте. Только в период с 15 марта по 1 июля 1943 года из Германии, Франции, Норвегии и Польши на советско-германский фронт было переброшено 13 авиагрупп (около 400 самолетов). К лету 1943 года 55 процентов боевых самолетов, имевшихся в люфтваффе, действовали на Восточном фронте. В период оборонительного сражения на Курской дуге немецкая авиация потеряла 1500, а в ходе советского контрнаступления — 2200 самолетов [90]. В-третьих, советская военная промышленность уже к концу 1942 года превзошла Германию по выпуску самолетов. В 1943 году в СССР было произведено 29,9 тысячи боевых самолетов, а в Германии — 19,8 тысячи [91]. Это в значительной степени способствовало завоеванию советской авиацией стратегического господства в воздухе.

    Следует также иметь в виду, что большинство самолетов люфтваффе действовало на советско-германском фронте не только в 1943 году, но и с самого начала Великой Отечественной войны. «ВВС на Западе были ослаблены в пользу Востока», — указывалось, например, в дневнике верховного главнокомандования вермахта весной 1942 года.

    На Востоке фашистские ВВС понесли и наибольшие потери. Советское командование еще в самом начале войны определило их наиболее уязвимое место: трудность пополнения летного состава, и с учетом этого основным способом ведения боевых действий, который наносил невосполнимый урон живой силе вражеской авиации, стали воздушные бои.

    Потери летного состава гитлеровской авиации от Советских Военно-Воздушных Сил и войск ПВО неуклонно возрастали. Это особенно наглядно видно на примере бомбардировочной авиации. Если осенью 1940 года, то есть в разгар «битвы за Англию», у противника насчитывалось 250–350 запасных экипажей бомбардировщиков, а к началу гитлеровской агрессии против СССР эта цифра возросла до 370, то в течение первого года Великой Отечественной войны количество запасных экипажей резко уменьшилось. Уже в июне 1942 года в фашистской бомбардировочной авиации впервые появился некомплект — 44 экипажа. В дальнейшем этот некомплект быстро возрастал и после Сталинградской битвы составлял 364, а после Курской битвы 276 экипажей [92].

    Всего безвозвратные потери гитлеровских ВВС за первые два года войны составили более 133 500 человек [93]. Велик был урон и в боевой технике. Только в ходе Сталинградской битвы враг потерял 4300 боевых самолетов.

    Все эти факты показывают, что основной урон гитлеровской авиации был нанесен не на Западе, а на Восточном фронте. Более того, разгром ударных сил люфтваффе, завоевание советской авиацией господства в воздухе значительно облегчили действия авиации союзников во время подготовки к высадке в Нормандии. Генерал Эйзенхауэр еще в 1942 году считал, что успех вторжения во Францию «зависит от занятости германских ВВС в России» [94].

    На рубеже 80-х годов Курскую битву так же, как и битву под Сталинградом, реакционные историки начали рассматривать как проявление «советской экспансии», как «угрозу Западу». Истоки этой версии восходят к лету 1943 года. Тогда империалистические круги США и Англии охватила паника, ибо стало ясно, что «советские войска смогут самостоятельно… разгромить фашизм и освободить Европу» [95].

    На конференции глав правительств США и Англии в августе 1943 года стали прорабатываться вопросы о плане действий союзников на случай резкого ослабления сопротивления Германии на Востоке или ее полного краха. На это же время приходится и поиск путей с тем, «чтобы установить англо-американскую монополию на атомное оружие, которое в будущем должно быть направлено против СССР» [96].

    Но как бы ни трактовали западные ученые роль и значение Курской битвы, факты истории остаются незыблемыми. Они свидетельствуют, что эта битва явилась одним из важнейших этапов коренного перелома в ходе войны.

    Завершая борьбу за коренной перелом, Советская Армия сразу же после победоносного окончания Курской битвы стремительно двинулась к Днепру и, с ходу форсировав его, захватила на правом берегу реки 23 стратегических плацдарма.

    Битва за Днепр явилась крупнейшим сражением с вооруженными силами фашистской Германии осенью 1943 года. Она отличалась огромным размахом и ожесточенностью борьбы. В результате этой битвы Советская Армия, наступая на фронте протяженностью 1200 километров, нанесла тяжелое поражение основным силам группы армий «Юг» и части сил группы армий «Центр», освободила более 38 тысяч населенных пунктов, в том числе 160 городов. С захватом стратегических плацдармов на Днепре были созданы условия для наступления в Белоруссии, полного освобождения Правобережной Украины и дальнейшего продвижения советских войск в западном и юго-западном направлениях.

    Происходившая в то же время высадка англо-американских войск в Южной Италии и их последующее наступление на север по своим размахам, темпам и результатам никак не могли сравниться с битвой за Днепр, хотя такие попытки и предпринимаются западными историками.

    Как протекали события в Италии? В начале сентября 7-я английская и 5-я американская армии высадились в трех районах на юге Италии (Италия капитулировала, а немецкие войска на юге страны насчитывали лишь 1 танковый корпус и 3 дивизии). Союзники медленно, с темпом 5 километров в сутки, продвигались на север, почти не встречая сопротивления. Имея тройное превосходство в живой силе, танках и артиллерии и абсолютное в авиации, они предприняли несколько попыток прорвать укрепленные позиции, подготовленные немцами севернее Неаполя по рекам Сангро и Гарильяно, однако, вклинившись незначительно в глубоко эшелонированную оборону, так и не смогли ее преодолеть, прекратили наступление и не возобновляли его вплоть до весны 1944 года.

    Стремительное наступление советских войск в ходе битвы за Днепр заставило гитлеровское командование опять срочно перебрасывать новые подкрепления на Восточный фронт. Еще 8 сентября, выступая в штабе группы армий «Юг», Гитлер закончил свою речь словами: «Развитие событий на Востоке обострилось. С Востока нельзя снимать силы, напротив, его надо усиливать». Изыскивая резервы, фашистское руководство решилось на отвод части своих войск из Южной Италии и отправку их на советско-германский фронт. С помощью подкреплений оно намеревалось ликвидировать плацдармы советских войск на Днепре, организовать прочную оборону, во что бы то ни стало удержать Киев. Но это были тщетные попытки. Советские войска овладели 6 ноября Киевом, продвинулись на запад на 150 километров. На юге была прорвана фашистская оборона на реке Молочной. Части Советской Армии освободили Мелитополь и блокировали противника в Крыму.

    Битва под Курском и последующее сражение на Днепре завершили коренной перелом в ходе второй мировой войны в пользу стран антигитлеровской коалиции. Таким образом, истинными поворотными пунктами, определившими исход войны, стали гигантские сражения 1941–1943 годов на советско-германском фронте. Советская Армия нанесла противнику сокрушительные удары, вырвала у него стратегическую инициативу и, удерживая ее до конца войны, неудержимо двигалась на Запад.

    1942–1943 годы стали временем перелома не только на фронтах, но и в работе тыла, развитии экономики. Несмотря на временную потерю важных экономических районов, труженики советского тыла начали обеспечивать фронт всем необходимым. Общий объем промышленного производства в 1943 году по сравнению с 1942 годом увеличился на 17 процентов (в Германии — на 12 процентов). На базе развития промышленности быстро развертывалось производство военной техники и вооружения. Уже к концу 1942 года СССР обогнал Германию в выпуске оружия и боевой техники.

    Победы советского народа и его Вооруженных Сил в 1943 году, поставившие гитлеровский рейх перед катастрофой, были достигнуты благодаря руководящей и вдохновляющей деятельности Коммунистической партии. Партия, опираясь на огромные возможности социалистического государства, своей титанической организационной работой соединила воедино, мобилизовала все силы и ресурсы страны, направив их к единой цели — достижению победы над врагом.

    Второй фронт: Легенды и реальность

    В начале июня 1984 года северное побережье Франции — Нормандия — стало ареной грандиозного «шоу». Гремели военные марши, морские пехотинцы лихо высаживались на побережье, имитируя действия десанта: наши бывшие союзники по антигитлеровской коалиции с помпой отмечали 40-летие открытия второго фронта в Западной Европе. В политическом спектакле приняли участие руководители государств и правительств многих стран НАТО. «Командовал парадом» президент США Р. Рейган.

    …Бизнес на Западе бывает разный. Некто Ж. Месил, например, француз по национальности, в мае 1984 года закупил две тонны песка с пляжа той же Нормандии, разложил его по четвертьлитровым баночкам, которые и начал распродавать туристам по 11 франков за штуку, заработав буквально «на песке» неплохие деньги: всего распродано было 8 тысяч «сувениров». На каждой банке имелась этикетка: «Песок с пляжа, где сорок лет назад высадились союзные войска…» [97]

    Свой «бизнес» на открытии второго фронта решил сделать и президент США Р. Рейган. Однако в отличие от француза он прибег к подлогу. В своей прокламации по случаю 40-й годовщины высадки в Европе союзных войск президент «подправил» текст выступления генерала Д. Эйзенхауэра, с которым тот, как главнокомандующий союзных экспедиционных войск, выступил по лондонскому радио 6 июня 1944 года, в день «Д». Президент «всего лишь» опустил слова генерала о том, что высадка в Нормандии является частью плана освобождения Европы «совместно с нашими великими русскими союзниками…» [98].

    Упомянутое событие имело серьезные основания быть достойно отмеченным. «Открытие, хотя и запоздалое, второго фронта в Европе, — отмечал товарищ М. С. Горбачев, — было существенным вкладом в общую борьбу» [99]. Однако празднование юбилея на Западе приобрело сепаратную, антисоветскую направленность. На торжества не были приглашены представители Советского Союза, было сделано все, или почти все, чтобы принизить решающий вклад СССР в разгром фашизма, представить прежде всего Соединенные Штаты Америки спасителями Европы от коричневой чумы. В упомянутой прокламации президента США утверждалось, что деяния «соотечественников-американцев и солдат союзников положили начало освобождению Европы».

    Буржуазные средства массовой информации подхватили тон, заданный «официальной Америкой». До высадки, декларировал американский журнал «Тайм», «теоретически было еще допустимо, что Гитлер может выиграть войну или, по крайней мере, добиться в ней тупика…». Американские силы и средства, по мнению журнала, были направлены в Европу «с рыцарской по своей сути миссией — спасти целый континент, находившийся в беде». США тем самым «спасли европейскую цивилизацию», а все это «военное предприятие определило судьбы Европы» [100].

    Высадившись в Нормандии, утверждала американская газета «Интернэшнл геральд трибюн», западные союзники «повернули ход второй мировой войны» [101]. Если бы высадка окончилась неудачей, заявляет американский военный историк И. Блюменсон, «война в Европе, начавшаяся в 1939 году, продолжалась бы неопределенно долго, а союзникам пришлось бы смириться с продолжением немецкого господства в Европе». Успешное вторжение союзников на Европейский континент, по его мнению, «привело войну к ее победному завершению в Европе» [102].

    «Вторжение», «удар через Ла-Манш», «великий крестовый поход» — сегодня кое-кто на Западе предпочитает не употреблять привычное понятие «открытие второго фронта», точно определяющее место этого события в истории войны. Пышные названия операции призваны убедить всех, что освобождение Европы пришло-де из-за океана. Для послевоенной европейской истории предлагается новая точка отсчета — не 9 мая 1945 года, когда на континенте установился мир, а 6 июня 1944 года, когда западные союзники во главе с США начали свою «миротворческую миссию».

    Такую позицию современные «крестоносцы» из-за океана заняли неспроста. Налицо попытка «перекинуть мостик» в сегодняшнюю агрессивную, милитаристскую политику США. «Мессианский дух», — резюмируется в упомянутом номере журнала «Тайм», — если он иногда и присутствовал в американской внешней политике послевоенных лет, восходит отчасти к операции в Нормандии». «Именно в Нормандии, — заявляет обозреватель газеты «Интернэшнл геральд трибюн» М. Доббс, — Соединенные Штаты были официально (?! — Авт.) наделены глобальной ответственностью» [103].

    Подоплека подобных оценок достаточно ясна. Американский империализм, задающий тон в правящих кругах НАТО, стремится любыми средствами компенсировать ускользающие от него позиции в историческом соревновании с мировым социализмом. К таким средствам относятся и попытки использовать перекроенную на свой лад историю. Заокеанские стратеги видят свою «сверхзадачу» в том, чтобы обеспечить для НАТО военное превосходство над социалистическим содружеством, а для США — мировую гегемонию. С помощью исторических параллелей западноевропейцев пытаются убедить, будто ракетно-ядерные приготовления США в Европе — лишь продолжение традиционной для них «освободительной», «миротворческой» функции, восходящей ко дням открытия второго фронта, сыгравшего якобы «решающую» роль в освобождении народов Европы.

    При этом и официальные политики, и подыгрывающие им историки беззастенчиво эксплуатируют сам факт вторжения, предпочитая обходить молчанием принципиальный вопрос о сроках его открытия. Американский историк С. Сульцбергер, например, в книге «Таков мир» утверждает, что это-де не имеет значения [104]. Замалчивается длительная борьба, которую вели за открытие второго фронта все честные люди, а также тот факт, что этот фронт не открывался как раз в те периоды войны, когда он был более всего необходим. Так, ставя все с ног на голову, формируется версия о «бескорыстии» западных союзников, обосновывается «право» США на исключительное положение в мире и руководство им.

    Однако эта версия не имеет ничего общего с правдой истории. Она рассчитана главным образом на молодое, плохо знакомое с историческими фактами поколение людей на Западе.

    С высадкой на рассвете 6 июня 1944 года англоамериканских войск на северо-западе Франции, в Нормандии, долгожданный второй фронт в Европе был наконец открыт. 7 июня в своем заявлении по этому случаю главы британской и американской военных миссий в СССР отмечали: «…Мы… приветствуем наступление этого момента, когда мы можем сказать, что наши главные силы присоединились к Красной Армии на пути к окончательной победе». С этого времени фашистская Германия оказалась вынужденной вести войну не только на Востоке, но и на Западе.

    Однако нельзя забывать, что второй фронт был открыт спустя три года после нападения Гитлера на Советский Союз и спустя два года после того, как в Вашингтоне и Лондоне были подписаны соответствующие соглашения о его открытии. Сроки войны, ее жертвы могли бы быть значительно сокращены, если бы западными союзниками выполнялась имевшаяся договоренность. Но этого не произошло.

    Причины запоздалого открытия фронта вряд ли могут быть поняты, если западную стратегию военных лет рассматривать в отрыве от тех настроений, которые имелись в правящих кругах Вашингтона и Лондона накануне и в первые месяцы после 22 июня 1941 года.

    Год 1941-й: Советский Союз — «сражающийся союзник»

    Близорукий отказ западных держав своевременно противопоставить согласованные коллективные действия политике Германии и Японии, попустительство США, Англии и Франции агрессорам в расчете направить их против СССР обернулись бумерангом против них самих. «Потребовались оккупация почти всей Западной Европы, захват Парижа, бомбардировки Лондона… для того, чтобы рассыпались циничные расчеты и рухнули беспочвенные надежды» [105]. Еще до 22 июня 1941 года западным державам пришлось поворачиваться лицом к Советскому Союзу.

    Президент США Рузвельт, отмечает американский историк У. Кинселла, потому «игнорировал рекомендации» госдепартамента быть «предельно настороже» с СССР, что «эффективность сил, сражавшихся с фашизмом… определялась участием России в коалиции…..Дело выглядело таким образом, что Ф. Д. Рузвельт искал союзника в длительной и тяжелой борьбе с фашистскими нациями» [106]. Фактическая международная ситуация, сложившаяся на начало 1941 года, показывала, что попытки США остаться в стороне от военных действий, переложив тяжесть борьбы с фашистским блоком на плечи Англии, оказываются бесплодными и что антигитлеровские усилия этих двух стран будут неэффективными, если не привлечь к ним СССР.

    Заполучить «сражающегося союзника» — такова была одна из важнейших целей и премьер-министра Великобритании У. Черчилля, который был не прочь столкнуть для этого Германию и СССР. «Предупреждения» о возможности агрессии Гитлера, которые Черчилль направлял И. В. Сталину в апреле — мае 1941 года, были, в известной мере, корыстными», — уточняет английский историк В. Ротуэлл. Более того, сообщает он, когда ряд высших чиновников английского министерства иностранных дел вознамерился привлечь СССР к участию в экономической блокаде Германии в обмен на признание его новых северо-западных границ, то тот же Черчилль «в корне пресек» эту инициативу. Такой совместный шаг Англии и СССР мог, по его мнению, сдерживать Германию и тем самым помешать Англии получить воюющего союзника [107].

    Расширение фашистской угрозы заставило западных политиков смотреть на мир в его реальных проявлениях. Фашистская Германия стремилась не только захватить европейские государства, но и ликвидировать в них буржуазно-демократические завоевания, установить режим террора, диктата, насилия. «Западные демократии» пожинали плоды своей близорукой антисоветской политики. Межимпериалистические противоречия оказались сильнее их расчетов. Мюнхен как выражение такой политики провалился.

    Накануне нападения Гитлера на СССР Англия находилась в критическом состоянии. Ее спасение зависело от того, будут ли силы фашистской Германии отвлечены на войну против СССР. «Первый период войны был гибельным для Англии… — писал английский военный историк Фоле. — В действительности существовала только одна надежда. Две величайшие силы мира все еще не участвовали в войне — это Соединенные Штаты и Советская Россия. Имея их в качестве союзников, Англия могла рассчитывать на победу» [108]. Союз с Россией, в котором Англия оказалась в результате соответствующего соглашения от 12 июля 1941 года, бывший премьер-министр Великобритании Г. Макмиллан назвал «настоящим божьим даром». Тем не менее, заполучив в лице СССР «сражающегося союзника», правящие круги Англии вступили на путь затяжек и проволочек с оказанием ему реальной помощи.

    18 июля 1941 года глава Советского правительства И. В. Сталин официально поставил перед британским правительством вопрос об открытии второго фронта. В своем послании он отмечал: «…Военное положение Советского Союза, равно как и Великобритании, было бы значительно улучшено, если бы был создан фронт против Гитлера на Западе (Северная Франция) и на Севере (Арктика)» [109].

    Иначе говоря, наилучшим видом помощи Советскому Союзу его союзниками была бы военная помощь, поскольку высадка союзных войск в Западной Европе заставила бы гитлеровскую Германию рассредоточить свои силы между двумя фронтами. Это отлично понимали простые люди Англии. «Мы обязуемся поднять перед правительством вопрос о том, чтобы оказать вам немедленную помощь посредством наступления на Западном фронте без промедления», — писали, например, в адрес советского посольства в Лондоне строительные рабочие английской столицы [110].

    Однако у официальной Англии было на этот счет особое мнение. В ответном послании Сталину от 21 июля 1941 года Черчилль заявлял, что «начальники штабов не видят возможности сделать что-либо в таких размерах, чтобы это могло принести Вам хотя бы самую малую пользу» [111]. Двумя днями раньше, беседуя с советским послом, он откровенно воскликнул: «Воевать мы не умеем, но зато решимости покончить с Гитлером у нас хоть отбавляй».

    Оставим на совести премьер-министра реплику по поводу неумения англичан воевать. Мужество английских летчиков в те дни было у всех на виду. Что же касается его замечания относительно «решимости покончить с Гитлером», то последующие действия правящих кругов Лондона заставляют серьезно усомниться в этом. Наличие такой «решимости» должно было бы означать, что «не умея» или «не имея возможности» воевать, эти круги сосредоточат свои усилия на материальной помощи СССР, поставках ему боевой техники, особенно танков и самолетов. Но и этого не произошло. «Англия не открывает второго фронта и в то же время не дает нам самолетов и оружия в сколько-нибудь серьезных количествах», — сообщал в Москву в августе 1941 года советский посол в Лондоне И. М. Майский.

    Положение мало изменилось к лучшему и после подписания 1 октября 1941 года протокола о поставках между США и Великобританией, с одной стороны, и СССР — с другой. «В самый тяжелый для Советского Союза период войны первые поставки по ленд-лизу зимой 1941/42 года достигли СССР слишком поздно, чтобы поддержать Красную Армию…

    В эти критические месяцы русские, и одни только русские, оказывали отпор германскому агрессору на своей собственной земле и своими собственными средствами», — признаются авторы «Иллюстрированной истории второй мировой войны», выпущенной издательством американских журналов «Тайм» и «Лайф».

    Осенью 1941 года необходимость во втором фронте еще более возросла. Гитлеровская Германия сумела, как констатировал в своих посланиях У. Черчиллю И. В. Сталин от 3 и 13 сентября, перебросить на Восточный фронт более 30 свежих пехотных дивизий, большое количество танков, самолетов, а также активизировать действия 46 дивизий своих союзников. Все это только потому, что «немцы считают опасность на Западе блефом» [112]. Черчилль, признав, что расчет гитлеровцев построен на ликвидации противников поодиночке, тем не менее повторил, что второй фронт «невозможен» [113].

    Реальная помощь могла быть оказана союзниками СССР и в виде проведения на Европейском континенте операций ограниченных масштабов. Один из влиятельнейших членов английского правительства, который в силу своего положения прекрасно знал истинные возможности Великобритании, министр снабжения лорд Бивербрук, говорил в те дни: «Сопротивление русских дает нам новые возможности… Оно создало почти 2 тысячи миль побережья для десанта английских войск. Однако немцы могут почти безнаказанно перебрасьн вать свои дивизии на Восток именно потому, что наши генералы до сих пор считают континент запретной зоной для английских войск…» [114]

    Зимой 1941/42 года Советская Армия осуществила мощное контрнаступление на широком фронте, отбросив гитлеровские войска на 250–450 километров. Обстановка сама подталкивала Великобританию к тому, чтобы направить ее военные усилия прежде всего на открытие второго фронта против только что потерпевшей серьезное поражение на Востоке Германии. Выступая 8 февраля 1942 года в Бристоле, посол Англии в СССР С. Криппс говорил: «Если мы окажем России всю поддержку, на которую способны, то, на мой взгляд, имеются все шансы, что к этому времени через год Германия будет разбита» [115].

    16 декабря 1941 года Черчилль писал И. В. Сталину о своем громадном «чувстве облегчения» в связи с «замечательными победами на русском фронте» [116]. Но то были лишь аплодисменты. Для реальной военной помощи СССР, а следовательно, ускорения общей победы над врагом ничего предпринято не было. В том же выступлении посол Криппс констатировал: «В атмосфере Англии, кажется, отсутствует дух срочности».

    Дело в том, что западные союзники наметили для себя определенную линию поведения. Так называемый общий план войны, который они приняли на совместной конференции в Вашингтоне на рубеже 1941–1942 годов, хотя и называл Германию «главным врагом», а ее разгром «ключом к победе», тем не менее не предусматривал открытия второго фронта до 1943 года, если не до еще более позднего срока. В основу плана были положены памятные записки Черчилля, в которых их автор, учитывая «провал планов Гитлера и его потери в России» и «предстоявшие (там) кровопролитные бои», тем не менее утверждал, что «ни Великобритании, ни Соединенным Штатам не придется играть какую-либо роль в этом данном деле за исключением того, что мы должны обеспечить точную и своевременную отправку обещанных нами материалов» [117]. Как выполнялась союзниками эта задача, мы уже видели.

    Правящие круги Англии отводили себе пассивную роль в достижении победы над общим врагом, перекладывая решение этого вопроса на плечи союзника по коалиции — СССР. Их стратегия была сугубо оборонительной, ограничивавшейся действиями на второстепенных театрах военных действий и бомбардировками объектов в Германии. Такую стратегию английский военный историк Лиддел Гарт определял как «стратегию непрямых действий».

    В отношении наиболее эффективного способа добиться скорейшего и решительного разгрома агрессора — открытия второго фронта — решающее влияние на позицию Англии оказывали политические мотивы. Главным для ее правящих кругов было то, что Англия получила союзника, располагавшего гигантской сухопутной армией. Это, по словам советского посла в Лондоне, вызывало у них чувство облегчения. Но в этих же кругах были сильны и антисоветские настроения: наконец-то удалось «столкнуть большевиков с нацистами». Кое-кто рассчитывал, что в результате этого столкновения Англия окажется в наибольшем выигрыше. Министр авиационной промышленности страны Мур-Брабазон заявил: «Пусть Германия и СССР истощают друг друга, в конце войны Англия станет хозяином положения в Европе».

    Поэтому на первых порах правящие круги Великобритании решили ограничиться обещаниями о помощи, «поощряя» тем самым СССР к сопротивлению агрессору и выжидая, как будут развиваться события на советско-германском фронте. Далее, в зависимости от хода этих событий планировалось определить степень и характер своего участия в войне. Примечательна точка зрения посла Англии в СССР С. Криппса, чьи взгляды несколько расходились со взглядами его руководства в Лондоне. «К сожалению, — писал он, — мы рассматривали русскую войну не как войну, имеющую к нам прямое отношение, а просто как войну, которой мы хотим помочь, не нанося ущерба нашим собственным интересам» [118].

    Позиция «невоюющего союзника» Англии, крупнейшей капиталистической державы мира — США накануне агрессии Гитлера против СССР и в первые месяцы после нее, с одной стороны, была весьма близкой к позиции Англии, а с другой, несколько отличалась от нее.

    После разгрома Франции, резкого ослабления мощи и международных позиций Великобритании, вынужденной отражать удары гитлеровской авиации, США взяли на себя ответственность за судьбы мирового капитализма. Соответственно формулировались и цели Соединенных Штатов в войне, точнее, в послевоенном мире. Еще 28 мая 1941 года, по сообщению английского историка Д. Рейнольдса, в беседе с английским послом Галифаксом и экономистом Кейнсом президент США был «совершенно определенен и категоричен» по двум вопросам: во-первых, на этот раз США не уйдут в изоляцию в конце войны, а будут нести «свою долю ответственности в послевоенной Европе, причем европейцам, по мнению президента, надо будет сказать, где им «выходить»; во-вторых, хотя всему остальному миру придется разоружаться… Англия и США должны будут сохранить достаточные силы для поддержания мира и стабильности» [119]. Накануне нападения Гитлера на СССР вопрос о целях США в войне превратился «в один из ключевых». 21 июня помощник государственного секретаря США А. Берл получил санкцию президента приступить к составлению «набросков послевоенного порядка», причем Рузвельт «подчеркнул, как обычно, что не должно быть никакой утечки информации…».

    Таким образом, задолго до того, как США формально оказались среди участников войны, в планах их правящих кругов были весьма сильны гегемонистские мотивы. Затем, к концу войны, под влиянием политических и военных реалий взгляды самого президента США Ф. Рузвельта по этому вопросу в значительной степени претерпят изменения. Но это будет впоследствии…

    Администрация США во главе с Рузвельтом проявила реализм, выступив в поддержку подвергшегося агрессии Советского Союза. Она сделала этот шаг вопреки мнению собственных изоляционистов, выступавших против какого-либо участия Соединенных Штатов в войне и под этой ширмой против помощи Советскому Союзу, а также вопреки точке зрения многих военных, крайне низко оценивавших боевые возможности Вооруженных Сил СССР. Однако такой шаг был сделан ею исходя прежде всего из собственных интересов. Оккупация Германией западноевропейских стран резко противоречила интересам США в Европе. Американские монополии потеряли европейский рынок. Гитлер угрожал национальной независимости и самих Соединенных Штатов. В беседах со своим гросс-адмиралом Редером он поднимал вопрос сначала о бомбардировках Азорских островов, которые намеревался захватить, а затем и о «решительном наступлении» против США после окончания похода на Восток [120].

    Вашингтон давно строил свою политику на противопоставлении соперников США друг другу и их ослаблении таким образом. В данном случае столкновение Германии и СССР полностью вписывалось в схему обеспечения благоприятного для США «баланса сил», который можно было, по мнению вашингтонских политиков, обеспечить чужими руками, не участвуя активно в войне.

    2 августа 1941 года правительство США продлило торговое соглашение, предоставлявшее СССР режим наибольшего благоприятствования, чтобы «оказать все осуществимое экономическое содействие с целью укрепления Советского Союза в его борьбе против вооруженной агрессии», но оно исходило при этом из того, что это «соответствует интересам государственной обороны Соединенных Штатов» [121]. 7 ноября 1941 года, то есть только на 140-й день Великой Отечественной войны, США распространили на СССР действие закона о ленд-лизе. Но и здесь расчет был прост. «Деньги, истраченные по ленд-лизу, безусловно, спасали множество американских жизней, — констатировал в своих мемуарах Г. Трумэн. — Каждый русский, английский или австралийский солдат, который получал снаряжение по ленд-лизу и шел в бой, пропорционально сокращал военные опасности для нашей молодежи».

    Рузвельт, писал посол США в Москве в 1943–1946 годах А. Гарриман, «надеялся, что, если мы поможем русским продолжать сражаться, Красная Армия сломит армии держав «оси» и мы, используя воздушные и морские силы, сможем избежать использования крупных наземных сил в Европе» [122].

    В частных беседах американским политикам грезились варианты, когда США благодаря своей «рациональной» политике обретут доминирующее положение в мире. «Нам предназначена роль… игроков, которые вступят в игру в решающий момент… Мы придем со свежими силами», — доверительно разъяснял свои планы американский президент в одной из бесед с сыном в августе 1941 года [123].

    Таковы факты. По крайней мере, некоторые из них. Мюнхен провалился, но это не означало, что он мертв. «Антисоветский дух Мюнхена держался и после того, как Германия напала на Советский Союз в июне 1941 года», — приходит к выводу американский исследователь Дж. Стюарт [124]. Тень Мюнхена постоянно присутствовала в планах и намерениях правящих кругов Запада. Правящим кругам Англии грезилась ведущая роль в Европе, правительству Соединенных Штатов — роль мирового лидера. Такие настроения — реальный факт, и они оказывали сильнейшее влияние на позицию Лондона и Вашингтона, делая ее двойственной по отношению к СССР. Эта двойственность проявлялась практически по всем основным вопросам их взаимоотношений с Советским Союзом во время войны, включая прежде всего вопрос о втором фронте. Гегемонистские устремления нацеливали «западные демократии» на устранение Германии и Японии как империалистических конкурентов и на всемерное ослабление социалистического Советского Союза как классового противника.

    Годы 1942-й и 1943-й: Слова и дела

    Весной 1942 года вопрос о создании США и Англией фронта в Западной Европе приобрел первостепенное значение. На переговорах между народным комиссаром иностранных дел СССР В. М. Молотовым и У. Черчиллем в мае этого года советский нарком, подчеркнув «особую важность и срочность вопроса о втором фронте», спросил: «Могут ли союзники Советского Союза, и в первую очередь Великобритания, оттянуть с нашего фронта летом и осенью 1942 года хотя бы 40 германских дивизий и связать их боями в Западной Европе? Если это будет сделано, тогда вопрос разгрома Гитлера был бы предрешен уже в текущем году» [125]. В конце мая — начале июня вопрос об открытии второго фронта обсуждался и с Рузвельтом.

    Буржуазные историки, как правило, предпочитают не вспоминать, что инициатива приглашения советских представителей в Вашингтон для переговоров по вопросу о втором фронте принадлежала американской стороне. 11 апреля 1942 года президент США Рузвельт пригласил к себе советника посольства СССР в США А. А. Громыко и вручил ему личное послание на имя главы Советского правительства. В послании, в частности, говорилось о стремлении американских союзников проявить «реализм», оттянув на себя часть сил Гитлера, «облегчить критическое положение» на советско-германском фронте и «оказать помощь в уничтожении гитлеровских армий и материальных сил лучше», чем это делалось «до сих пор».

    Таким образом, уже весной 1942 года понятие «второй фронт» было определено по месту, времени и цели и согласовано между правительствами СССР, США и Англии. 11–12 июня, после американо-советских и англо-советских переговоров, в Москве, Вашингтоне и Лондоне были опубликованы коммюнике, в которых сообщалось, что «достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году» [126].

    Почему западные союзники, не торопившиеся с оказанием помощи СССР в период осени и зимы 1941 года, сами поставили вопрос о ее «улучшении» в апреле 1942 года? Все дело в том, что в это время для краеугольного принципа военно-политической стратегии США и Великобритании, заключавшегося в «сохранении Советского Союза в качестве активного противника Германии», после ощутимого поражения гитлеровцев под Москвой, по мнению военных кругов западных стран, возникла угроза. Эти круги не исключали возможности сепаратного мира между СССР и Германией. Поэтому американские военные заторопились внести коррективы в свою «большую стратегию». Ими был подготовлен план «Болеро-Раундап», который предусматривал накапливание сил и последующее вторжение в Европу союзнических войск и развязывал руки правящим кругам США для политического маневрирования. После этого Рузвельт и выступил с упомянутой «инициативой». Кроме того, открытия второго фронта требовала американская общественность. Осенью 1942 года предстояли очередные выборы в конгресс США, и президент не мог с этим не считаться.

    В Советском Союзе понимали, что для открытия второго фронта в 1942 году союзникам пришлось бы преодолеть немалые препятствия. Однако у них имелось главное — реальные предпосылки успеха стратегического удара по фашистскому рейху с Запада: разгром немецко-фашистских войск под Москвой и последующее общее контрнаступление Советской Армии, сосредоточение на советско-германском фронте основных сил гитлеровской Германии и ее союзников.

    Посол США в СССР сообщал тогда своему правительству: «Ввиду того, что Советское правительство и народ восприняли то, что здесь представляется торжественным обязательством со стороны Соединенных Штатов и Великобритании создать второй фронт в 1942 году, я убежден, что если такой фронт не будет реализован быстро и в широком масштабе, эти люди будут настолько обмануты в своей вере в искренность наших намерений и желания предпринять согласованные действия, что делу Объединенных Наций будет нанесен ущерб, не поддающийся оценке».

    Однако западные союзники не выполнили своего обещания. Осенью 1942 года они предприняли высадку в Северной Африке, уверяя при этом СССР, что эти действия равноценны открытию второго фронта. В памятной записке И. В. Сталину У. Черчилль писал: «Самым лучшим видом второго фронта в 1942 году, единственно возможной по масштабу операцией со стороны Атлантического океана является «Факел» (кодовое название высадки союзников в Африке. — Авт.), утверждая далее, что вторжение во Францию «6 или 8 англо-американских дивизий было бы рискованной и бесплодной операцией». Позднее, весной 1944 года, он пытался уверить советское руководство, что «воздушные бомбардировки (Германии. — Авт.) и есть второй фронт в Европе».

    Откладывая высадку союзных вооруженных сил в Западной Европе, правительства США и Великобритании ссылались на недостаток сил и средств. Однако факты, признаваемые ныне и на Западе, опровергают этот довод. К концу 1942 года США располагали 73, а Англия 65 дивизиями (немцы во Франции, Голландии и Бельгии имели 35 дивизий). Только на вооружении США насчитывалось 10 тысяч боевых самолетов, 400 кораблей [127].

    Пока Советская Армия сдерживала в сталинградских степях и предгорьях Кавказа небывалый по силе натиск армий фашистского блока, союзники, преследуя свои корыстные империалистические интересы, почти беспрепятственно высадили в Алжире и Марокко в ноябре 1942 года 13 дивизий, которые при поддержке 450 кораблей и 1700 самолетов начали продвигаться к Тунису. Военно-политическое руководство США и Англии прекрасно понимало, что вторжение в Африку не может ни в коей мере заменить второго фронта. Начальник штаба армии США Дж. Маршалл подчеркивал, что «эти действия не заставят Гитлера повернуться лицом на юг. Мы исходили из того, что он прочно увяз в России» [128]. Так оно и было: в 1942 году фашистское командование перебросило из Западной Европы на советско-германский фронт 69 дивизий [129].

    Истинные причины политики оттягивания вторжения в Западную Европу состояли в политических установках правящих кругов США и Англии. В них возобладала точка зрения, что «прыжок через Ла-Манш» следует совершить в момент, когда Германия будет «фатально ослаблена», а Советский Союз до крайности истощен.

    Немаловажную роль в том, что договоренность об открытии второго фронта в 1942 году оказалась нарушенной, сыграли высшие американские военные чины и премьер-министр Великобритании У. Черчилль. Однако решающее слово по этому вопросу принадлежало президенту США Рузвельту. И оно оказалось отрицательным. Почему? Позицию Рузвельта по вопросу второго фронта в 1942 году правильно мотивирует советский исследователь Э. Иванян: «Рузвельт долгое время занимал выжидательную позицию в вопросе об открытии обещанного Советскому Союзу второго фронта. Нет, у этого мудрого и дальновидного политика капиталистического мира не возникало сомнений в разумности и необходимости боевого сотрудничества с Советским Союзом с целью разгрома опаснейшего врага человечества — фашизма, но в ограниченно-классово понимаемых национальных интересах США Рузвельт оставлял за собой право решать, в какой форме, на каком этапе развивающихся событий и насколько оперативно следует крепить это сотрудничество. По мере развития успешных действий советских войск президент США все более убеждался в необходимости всестороннего и эффективного сотрудничества с Советским Союзом в целях полного разгрома фашизма и развития плодотворных взаимоотношений в послевоенном мире» [130].

    В 1943 году для открытия второго фронта складывались самые благоприятные условия. Год начался завершением блестящей победы советского народа, его Вооруженных Сил в Сталинградской битве, ознаменовавшей начало коренного перелома во второй мировой войне.

    Бесспорно, отсутствие второго фронта не позволило достигнуть той степени согласования стратегических усилий участников антигитлеровской коалиции, которая в создавшихся условиях могла привести к оптимальным для них результатам. В мае 1943 года англо-американские войска вынудили противника покинуть Северную Африку, захватили господство на Средиземном море. Перелом в пользу антигитлеровской коалиции наметился и на Тихом океане. Однако главные силы фашистского блока по-прежнему были прикованы к советско-германскому фронту.

    Такое положение было в высшей степени благоприятно для вторжения союзников во Францию, и это не могли не чувствовать западные лидеры. Тем более что, не выполнив договоренности об открытии второго фронта в 1942 году, они клятвенно заверяли СССР в том, что в 1943 году такой фронт будет создан. 9 февраля 1943 года Черчилль после консультации с Рузвельтом писал И. В. Сталину, что они «энергично» ведут «приготовления, до пределов… ресурсов, к операции форсирования Канала (Ла-Манша. — Авт.) в августе…». А надо сказать, что «пределы ресурсов» были немалые. К лету 1943 года вооруженные силы США и Великобритании насчитывали 13 миллионов человек.

    Однако и эти заверения остались пустым звуком, обманом, причем преднамеренным. Сегодня мимо такого факта трудно пройти даже историку, далекому от симпатий к коммунизму. «Русские были обмануты в отношении вторжения через Канал… — замечает американский исследователь Р. Бейтзелл. — Раз за разом Сталину говорили, что его союзники нанесут удар осенью 1942 года (в августе или в сентябре), весной 1943 года, в августе или в сентябре 1943 года и, наконец, весной 1944 года». «Фальшивая игра» — так весьма точно охарактеризовал поведение правящих кругов США и Великобритании Р. Бейтзелл [131]. И действительно, приняв решение на двухсторонней конференции в Касабланке в конце января 1943 года не открывать второй фронт в 1943 году, западные руководители проинформировали об этом советскую сторону лишь в мае 1943 года. Взамен как эквивалент второго фронта вновь предлагалось рассматривать «стратегическое воздушное наступление» на Германию.

    «Фальшивой игрой» была вся англо-американская «стратегия без риска». Риск в принципе противоречил ставке на максимально возможное ослабление СССР в ходе борьбы против Германии. Американский историк Р. Феррел указывает на решающую роль классового, антикоммунистического мотива в подобной стратегии. В случае неудачной высадки во Франции и «невосполнимых потерь» произошла бы, по мнению западных стратегов, «коммунизация всей Европы вследствие неспособности США и Великобритании противопоставить русским мощную армию в Центральной Европе» [132]. Весьма уместно в данном случае напомнить рассуждения Черчилля по поводу послевоенного положения в Европе, относящиеся к 21 октября 1942 года. Он признавался тогда, что его «мысли сосредоточены в первую очередь на Европе — на возрождении величия Европы, колыбели современных наций и цивилизации… Конечно, нам придется во многих отношениях работать с американцами, но Европа является нашей первой заботой, и мы, конечно, не хотим замыкаться на общении с русскими и китайцами, когда шведы, норвежцы, датчане, голландцы, бельгийцы, французы, испанцы, поляки, чехи и турки будут иметь свои жгучие проблемы, будут гореть желанием получить от нас помощь и достаточно сил, чтобы заставить выслушать их» [133].

    Так, в разгар войны Черчилля одолевали грезы и амбиции увидеть Великобританию во главе Европы, противопоставленной Советскому Союзу. Кому же принадлежит на самом деле идея «раскола» Европы? И разве не Соединенные Штаты подхватили ее от «младшего партнера» после войны и реализовали в виде нацеленного против стран социализма блока НАТО? Чего стоят после этого попытки реакционных кругов Запада обвинить в «расколе Европы» СССР?

    11 июня 1943 года глава Советского правительства направил Рузвельту ответ на его послание, в котором сообщалось о невозможности открытия второго фронта в 1943 году. Текст этого ответа был направлен также Черчиллю. В нем указывалось, что новая отсрочка англо-американского вторжения в Европу «создает исключительные трудности для Советского Союза, уже два года ведущего войну с главными силами Германии и ее сателлитов с крайним напряжением всех своих сил, и оставляет Советскую Армию, сражающуюся не только за свою страну, но и за своих союзников своими собственными силами, почти в единоборстве с еще очень сильным и опасным врагом. Нужно ли говорить о том, какое тяжелое отрицательное впечатление в Советском Союзе — в народе и в армии произведет это новое откладывание второго фронта и оставление нашей армии, принесшей столько жертв, без серьезной поддержки со стороны англо-американских армий» [134].

    Союзнический долг не был главным в поведении западных лидеров. Быть может, сам того не желая, Черчилль в своем ответе И. В. Сталину от 27 июня высказал свое отношение к этому долгу. Отказ открыть второй фронт он откровенно объяснял, в частности, тем, что «для нас (западных союзников. — Авт.) открылись возможности для проведения более многообещающей и плодотворной политики на другом театре, и наше право и долг действовать в соответствии с нашими убеждениями» [135]. Дальнейшие события подтвердили, что в такой политике у Черчилля слова не расходились с делами.

    29 июля президент Рузвельт заявил в своем выступлении по радио: «Наиболее решающие бои происходят в настоящий момент в России». Да, решающие сражения происходили именно там. Разгром вермахта в битве под Курском и стремительный выход Советской Армии к Днепру произвели ошеломляющее впечатление на правящие круги Запада, которые охватила настоящая паника. «Ведь если дела в России пойдут и дальше так, — говорил Рузвельт, — то возможно, что будущей весной второй фронт и не понадобится» [136].

    Стало ясно, что ставка Запада на взаимное истощение Германии и Советского Союза провалилась. Теперь союзники заторопились. В августе 1943 года на конференции глав правительств США и Англии в Квебеке штабы союзнических войск доложили детально разработанный план «Рэнкин», предусматривавший немедленную высадку союзников в Западной Европе. Именно на этой конференции начальник штаба армии США Дж. Маршалл поставил вопрос о возможности «содействия» вступлению англо-американцев в Германию, чтобы «дать отпор русским».

    Правящие круги на Западе были готовы спасти «третий рейх», только бы не «пустить русских в Европу». Теперь их заволновал вопрос о скорейшем открытии второго фронта. Было принято решение запланировать вторжение во Францию на май 1944 года. Но опять-таки только на Тегеранской конференции в конце 1943 года благодаря настойчивости советских руководителей это решение было утверждено окончательно.

    Конечно, новая ситуация заставила западных лидеров действовать по-иному. В январе 1944 года американский журнал «Нью рипаблик», имея в виду вопрос о втором фронте, отмечал, что «после Тегеранской конференции США и Великобритания отказались от самых примитивных форм антисоветской деятельности и перешли к политике, более или менее приемлемой в военных вопросах», «перешли от политики враждебности к политике нейтралитета» [137]. Действительно, внешне все так оно и выглядело. Но журнал «забывает», что за прошедшие годы войны роль второго фронта коренным образом изменилась. В 1942–1943 годах он был призван вместе с главным, советско-германским фронтом мировой войны обеспечить коренной перелом в пользу антигитлеровской коалиции. К началу же 1944 года такой перелом в войне благодаря крупнейшим победам Советской Армии был уже завершен. Планируя открыть второй фронт, западные союзники лишь торопились «не опоздать» в Европу, «опередить русских», то есть политические, антисоветские мотивы в западной стратегии оставались преобладающими.

    Весьма четко говорилось об этом, например, в американском журнале «Мэгэзин оф Уолл-стрит энд бизнес эналист» — органе крупных промышленников и банкиров, чутко реагировавших на новую ситуацию. В номере журнала от 22 января 1944 года отмечалось: «1944 год — год важных решений. Военные успехи Советского Союза делают возможной такую ситуацию, когда все стратегически важные районы будут под контролем Советского Союза… Если Красная Армия окажется в Германии раньше, чем будет открыт второй фронт, Советский Союз, несомненно, будет решать будущее Германии и всего послевоенного мира. США достанется роль второй скрипки». А в майском номере от 13 мая тот же журнал предупреждал: «Откладывая открытие второго фронта, западные державы совершают ошибку, за которую потом будут долго расплачиваться».

    Таким образом, ясно одно: и политика затяжек открытия второго фронта в 1942–1943 годах, и политика «поспешания» с его открытием в 1944 году преследовали корыстные цели и имели антисоветскую основу.

    «БЕСКОРЫСТИЕ» ИЛИ АНТИСОВЕТИЗМ!

    Сегодня исследователи на Западе, занимающиеся историей второго фронта, оказываются в весьма затруднительном положении. Они не в состоянии «закрыть» ее темные стороны. «Бесконечной темой» называет, например, тему второго фронта англичанин Дж. Брюс. В его глазах она — «наиболее спорная политическая и военная проблема второй мировой войны» [138]. Но данная проблема не исключение в этом смысле. Такая «незаконченность» характерна для взглядов буржуазных историков и на «большую стратегию» Запада в годы войны в целом. «Вот уже на протяжении более чем тридцати лет дипломатия США в ходе второй мировой войны является одним из полей битв американской историографии», — признавался, к примеру, в 1981 году историк из США М. Столер [139]. В чем тут дело? Быть может, такое положение есть просто результат свободы творческих мнений, стремления установить историческую истину?

    Нет, причины такого положения в другом. С одной стороны, они заключены в научной несостоятельности самой буржуазной концепции войны, отрицающей органическую связь между войной как продолжением политики насильственными средствами и империализмом. Отсюда проистекает противоречивость, неустойчивость взглядов буржуазных историков на различные аспекты войны, включая межсоюзнические. С другой стороны, «сражения» между этими историками по ключевым проблемам второй мировой войны касаются, как правило, лишь поправок, которые они вносят в свои концепции, отражая противоборство различных группировок монополистического капитала, чьи интересы они выражают. В каждом отдельном случае речь идет о реакции историка на тот или иной социальный заказ одного и того же господствующего класса — буржуазии. В. И. Ленин указывал на необходимость систематического наблюдения «за важнейшими стремлениями, за важнейшими тактическими приемами, за важнейшими течениями» в лагере противников социализма [140]. Нам далеко не безразлично, в каком направлении, с какой целью делаются западными исследователями те или иные поправки к истории второй мировой войны.

    Сегодня в буржуазной литературе не возникает, как правило, вопроса: была ли договоренность между союзниками об открытии в 1942 году второго фронта в Европе или нет? «В июне 1942 года Рузвельт во всеуслышание обещал советскому министру иностранных дел Молотову, что второй фронт будет открыт в Европе до конца года», — констатирует, например, видный американский историк профессор Дж. Гэддис [141]. Буржуазными историками, как мы видели ранее, признаются и многочисленные нарушения Западом этой договоренности.

    В конце 40-х, а также на протяжении 50-х годов в буржуазной историографии второй мировой войны, особенно американской, тон задавали так называемые «официальные» историки, сформировавшие легенду о верности Запада союзническому долгу. Согласно их версии западные союзники были «горячими сторонниками» второго фронта, руководствовались исключительно «чистыми намерениями», стремясь как можно быстрее нанести поражение нацистской Германии. Открыть фронт в 1942–1943 годах им помешало якобы отсутствие у США и Англии достаточных сил и средств. К формированию этой версии имели прямое отношение такие видные историки, как Р. Шервуд, Г. Фейс, А. Норман, М. Мэтлофф, К. Гринфилд, У. Лангер и другие. За ореолом «бескорыстия» Запада, который они создавали, скрывалась политическая заинтересованность в увековечении буржуазных концепций происхождения, хода и результатов второй мировой войны. Это был своего рода идеологический фундамент, на который опирались правящие круги США и Англии, вознамерившиеся в послевоенные годы «переиграть» итоги войны. Развязывая «холодную войну», они противопоставляли «агрессивности» СССР свое мнимое «бескорыстие».

    Необходимо подчеркнуть, что созданию ореола «бескорыстия» вокруг западной стратегии периода войны объективно способствовали так называемые «правые ревизионисты», обрушившиеся с резко антисоветских позиций ка Рузвельта. Часть из них обвинила президента в «политической наивности», в том, что он не сумел якобы понять, где кончается война и начинается политика. К ним относились такие ярые антикоммунисты, как У. Буллит, У. Чемберлен, X. Болдуин, Ч. Бирд. Другие критики Рузвельта утверждали, что в годы войны американские руководители попросту «забыли» о доктринальных принципах США, в частности, о том, что любое обладающее мощью государство якобы представляет собой угрозу национальным интересам этой страны. К ним относились так называемые «политические реалисты» Г. Моргентау, Р. Осгуд, У. Липпман и другие. С этих же позиций критике подвергся не только Рузвельт, но даже Черчилль. Общий вывод «правых» состоял в том, что Запад, «выиграв войну, потерпел политическое поражение».

    С помощью версии о «бескорыстии» буржуазные политологи и историки стремятся замаскировать корыстные цели политики Запада, скрыть сущность так называемой «неконтактной войны», а попросту говоря, бездействия или слабой боевой активности США и Великобритании в 1942–1943 годах. И сегодня в буржуазной историографии в ходу «традиционные» доводы о вынужденном характере действий западных союзников в силу тех или иных военно-технических причин. Среди них фигурируют, например, «слабость союзников», их «неготовность» к активной борьбе, «отсутствие у них необходимых транспортных и десантных средств» и так далее. Примечательно, что такая аргументация отнюдь не мешает некоторым буржуазным историкам указывать на совершенно иные, далекие от бескорыстия мотивы неоткрытия второго фронта в те годы.

    При внимательном рассмотрении оказывается, что большинство указанных «причин» являются производными от главного — нежелания союзников действовать в согласованном стратегическом направлении. На это указывают не только советские, но и западные историки.

    Союзники обладали внушительными боевыми силами. Численность одних только сухопутных войск США возросла с 1 миллиона 686 тысяч человек в конце 1941 года до 5 миллионов 397 тысяч к концу 1942 года, отмечают английские историки Дж. Григг и К. Торн. Вопрос о том, куда эти силы направлялись. А направились они вместо Европы на другие театры военных действий. Откровенно высказался по этому поводу американский историк М. Мэтлофф. «Действительно, — отмечал он, — в ходе второй мировой войны американские стратеги достигли своих целей, высказывая свои взгляды на европейскую стратегию на различных заседаниях союзников и имея свободные руки в районе Тихого океана» [142]. Иными словами, говорили они одно, а делали — другое, исходя из своих интересов.

    Точно так же дело обстояло и с десантными судами. Их распределяли туда, куда было выгодно США и Англии. Они нашлись, к примеру, для высадки 8 ноября 1942 года в Северной Африке. По мнению американского военного историка Р. Леки, 1975 судов, участвовавших в высадке в Сицилии в 1943 году, составляли «крупнейший десантный флот, который на день высадки по своей численности превосходил даже операцию в Нормандии в следующем году» [143].

    Буржуазные историки силятся доказать, будто до открытия второго фронта его заменяли действия западных союзников на Тихом океане, в Северной Африке, Италии. Такая версия является составной частью антинаучной концепции «поворотных пунктов», «решающих битв», отрицающей существование главного фронта второй мировой войны, каким являлся советско-германский фронт.

    Факты и цифры убедительно доказывают неправомерность попыток поставить знак равенства между событиями, происходившими на советско-германском фронте, и событиями, имевшими место на других театрах боевых действий. Военные действия на периферийных театрах не могли выходить за рамки ограниченных, частных, как это и было в действительности. Они никоим образом не были равноценны второму фронту, поскольку не обеспечивали достижения главной цели — вынудить Германию рассредоточить свои основные силы между двумя фронтами на востоке и западе Европы, как это подразумевала первоначальная концепция второго фронта. Цифры полностью подтверждают правомерность такого вывода: в ноябре 1942 года против западных союзников на всех фронтах постоянно действовало лишь 12,5 дивизии Германии и ее союзников по сравнению с 266 дивизиями, действовавшими на советско-германском фронте; в апреле 1943 года западные союзники отвлекали на себя 14,5 дивизии по сравнению с 233 дивизиями, прикованными к советско-германскому фронту; в январе 1944 года это соотношение выглядело соответственно как 21 и 245 [144].

    Внимание западных союзников к периферийным театрам военных действий объяснялось прежде всего их корыстными политическими и экономическими интересами в этих районах, а не общекоалиционными интересами [145]. Весьма показателен в этом отношении пример с высадкой союзников в Италии, где, по словам Д. Эйзенхауэра, военные действия вылились в «сугубо вспомогательную операцию».

    Любителям подправить историю следовало бы прислушаться к трезвому суждению английского историка Р. Бретт-Смита. «Для представителя Запада, — пишет он, — было бы благоразумно оценить масштабы борьбы и осознать, что война была выиграна там (на советско-германском фронте. — Авт.), а не в африканских пустынях, в Италии или Нормандии, какой бы похвалы ни заслуживали успехи союзников на этих фронтах» [146]. Нам остается только подписаться под этими словами…

    Сегодня в буржуазной историографии второй мировой войны набирают силу новые явления. Версии о «бескорыстии» западной стратегии, ставшей в этой историографии традиционной, пришлось значительно потесниться.

    Ныне многие буржуазные историки отнюдь не считают необходимым как-то оправдывать нарушение США и Англией их союзнического обязательства открыть второй фронт в 1941–1943 годах. У этих историков изменился сам подход к проблеме второго фронта. Она рассматривается ими не с точки зрения общекоалиционных интересов, а с точки зрения корыстных интересов США и Англии, маскируемых под «национальные». Соответственно второй фронт трактуется как инструмент не столько общекоалиционной стратегии, сколько военно-политической стратегии Запада. Противоречившие союзническому долгу англо-американские действия рассматриваются теперь как преднамеренные и оправданные. Отсюда вытекает и иной критерий оценки оптимальности западной стратегии, который сводится к следующему: в каком объеме США и Англия, Запад в целом сумели реализовать собственные цели в войне. Под этим же углом зрения рассматривается и более частный вопрос: каким образом решение проблемы второго фронта повлияло на итоги войны с точки зрения интересов западных стран? [147]

    Чем объяснить такую «смену вех»? Следует отметить, что подобные перемены во взглядах англо-американских историков и их оценках основных аспектов второй мировой войны назревали постепенно, параллельно с изменениями в международной жизни послевоенных десятилетий. Углубление общего кризиса капитализма, ослабление позиций США, рост влияния мирового социализма привели к тому, что на Западе, в том числе и в Соединенных Штатах, был поставлен вопрос о новом рассмотрении действенности и правомерности внешнеполитической стратегии США. Для апологетов капитализма — политологов, философов, историков — такая постановка вопроса послужила сигналом к «переосмыслению» критериев оценок этой стратегии. Они прибегли к испытанному приему в виде апелляции к «национальным» (правильнее, шовинистическим) чувствам обывателя, и, подменяя научный классовый подход, заговорили о «национальных приоритетах», «мягкотелости» американской стратегии, отсутствии в ней «силы», «отставании в мощи» от СССР и т. д. Был взят курс на «ужесточение» отношений с Советским Союзом, на конфронтацию.

    Не осталась в стороне от этих новых веяний историография второй мировой войны. Многие буржуазные историки стали рассматривать концепцию «бескорыстия» западной стратегии в годы войны как признак слабости, как концепцию, несоответствующую «национальным интересам» стран Запада, под которыми подразумевались классовые интересы буржуазии, присвоившей себе право выступать от имени всей нации. Под этим же углом зрения стала рассматриваться и проблема второго фронта.

    Отбросив версию о «бескорыстии» стратегии Запада, сторонники концепции приоритета «национальных интересов» тем не менее расходятся в оценках тех результатов, которых достигли США и Англия в ходе войны.

    Ряд историков, придерживающихся «умеренно-консервативных» или «либеральных» взглядов, например, американцы М. Столер, Дж. Финдлинг, Р. Даллек, Дж. Гэддис, считают, что в ходе войны США добились максимума возможного — стали лидером капиталистического мира, причем сделали это, по словам Р. Даллека, «быстро и недорого», то есть чужими руками. Открытие второго фронта раньше лета 1944 года, отмечает он, «не только унесло бы больше жизней американцев, но и разрушило бы всю военную стратегию президента» [148]. «Выиграть войну с минимальными осложнениями» — такова была установка правящих кругов США, в связи с чем и были «отвергнуты» требования русских об ускорении открытия второго фронта.

    Такая политика, уточняет Дж. Гэддис, вполне соответствовала традиционной для США и Англии политике «баланса сил»». Нужно было лишь определить, «какой из союзников Америки будет наиболее энергично противиться мирным (?! — Авт.) планам Вашингтона… У Великобритании… не было мощи добиваться реализации собственных послевоенных планов, у Советского Союза такая мощь была» [149]. Поэтому, подсказывает вывод историк, такая политика была противопоставлена интересам СССР.

    Не отвергая факта противопоставления военно-политической стратегии Запада интересам Советского Союза, упомянутые историки стремятся замаскировать классово-империалистические мотивы такого противопоставления ссылками на наличие национальных интересов у всех партнеров по антигитлеровской коалиции. Отождествляя понятия «национальные» и «корыстные», они ставят на одну доску империалистические державы и СССР. Однако Советский Союз всегда был верен своим обязательствам. Его собственные национальные интересы совпадали с интересами всех свободолюбивых народов, требовавших, в частности, скорейшего открытия второго фронта.

    Концепция «приоритета национальных интересов» не ограничивается позитивной оценкой западной стратегии и решения проблемы второго фронта. Среди ее последователей есть сторонники негативной оценки, которые, прорабатывают тезис об «упущенных возможностях». Американцы Т. Халпер, С. Эмброуз, Р. Хоббс, Г. Киссинджер, Р. Леки, М. Дубофски, У. Данн, англичане Д. Рейнольде, В. Ротуэлл, Дж. Григг рассматривают достигнутые в ходе войны результаты как ограниченные, половинчатые и не соответствующие интересам Запада. «Испорченная победа» — такими представляются, например, результаты войны профессору Мэрилендского университета Дж. Гилберту. «Миф победы» — гласит название книги Р. Хоббса.

    Сторонников негативной оценки итогов войны, стоящих на антисоветских позициях, не устраивает то, что СССР вопреки ожиданиям врагов социализма вышел из войны могущественной державой с огромным международным авторитетом, что в послевоенное время образовалось мировое социалистическое сообщество, развалилась колониальная система. Появление СССР как «еще одной супердержавы» означало, что США не удалось достигнуть «оптимальной цели» — стать мировым лидером. Профессор Нью-Йоркского университета Т. Халпер так и пишет: «США после войны, в конечном счете, были готовы взять на себя роль мирового лидера», но не смогли этого сделать, поскольку вместо «одной группы врагов, потерпевших поражение… возникла другая, которая, по всей вероятности (?? — Авт.), стремилась занять место первой» [150]. По мнению английских историков, Великобритания, не сумев обеспечить в ходе войны «санитарный кордон в Восточной Европе», не стала после нее ведущей державой в Европе.

    Общий итог подводит Р. Хоббс. «В обеих мировых войнах в наибольшем выигрыше оказался мировой коммунизм», — заявляет он, игнорируя диалектику общественного развития [151].

    По взглядам «негативистов», до 1943 года в западной стратегии все обстояло хорошо. Германия завязла в полях России, а русские, казалось, слабели, уничтожая немецкую военную машину. Но дальше, утверждают они, произошла «ошибка». Ко времени англо-американской конференции в Касабланке (14–23 января 1943 года) исход Сталинградской битвы ни у кого не вызывал сомнений. Здесь-то, заявляют «негативисты», Рузвельт и Черчилль должны были «сделать паузу» и пересмотреть свою стратегию, ибо в прежнем виде она потеряла свою эффективность. Задним числом эти историки решают вопрос: что можно было сделать, чтобы «не пустить русских» в Европу?

    Они предлагают два рецепта. Рецепт первый заключается в том, что в 1943 году необходимо было коренным образом пересмотреть западную стратегию вплоть до полной ее переориентации в сторону поддержки Германии. «Следовало, — отмечает Р. Хоббс, — тщательно выбрать время и вмешаться, чтобы спасти одного из гигантов», который мог в дальнейшем рассматриваться как потенциальный союзник [152].

    Второй рецепт предлагается англичанином Дж. Григгом. По его мнению, высадка в 1943 году «на северо-западе Европы позволяла западным союзникам одержать решающую победу…». Их отказ открыть «подлинный второй фронт» стал «фатальным поворотным пунктом». Если бы высадка, утверждает автор, состоялась в 1943 году, когда для этого уже было все необходимое, то англо-американский «триумф мог бы быть больше, а сопровождающая его трагедия меньше» [153].

    Зададимся вопросом: к чему все эти гадания и «предположительные картины»? Одна из их целей состоит в том, чтобы создать у буржуазного обывателя иллюзию, будто все дело в «ошибках» Запада. Запад «ошибся», провозгласив в Касабланке борьбу до «полного разгрома» Германии, он-де недооценил при этом военно-экономический потенциал СССР, продолжив по отношению к нему политику «булавочных уколов» вместо «решительных» мер. Запад «ошибся», недостаточно противодействовав «устремлениям» Советов, и виноват в этом не только Рузвельт, но и Черчилль. А раз это «ошибки», то их можно и нужно «исправить». И прежде всего в современной политике западных стран…

    В своих новейших трудах некоторые западные историки предпринимают попытки объединить сторонников концепции приоритета «национальных интересов», выступающих как с позитивной, так и с негативной оценкой итогов войны с точки зрения правящих кругов Запада. Причем они стремятся это сделать на более реакционной «негативистской» основе.

    Вот какую «компромиссную формулу» предлагает, например, упоминавшийся американский историк Дж. Гэддис. США и Великобритания одержали победу в «изумительно короткие сроки при удивительно малых потерях» (версия «позитивистов». — Авт.), но «ценой победы было появление более могущественного… государства» (версия «негативистов». — Авт.). Итак, сам факт появления мощного государства — уже чрезвычайное происшествие для США, нетерпимое с точки зрения их интересов. Пытался ли Вашингтон бороться с возможностью такой ситуации? Да, отвечает Гэддис. Доказательство тому — ведение США войны по принципу «пусть союзники несут основное бремя потерь», в результате чего не был, в частности, открыт на протяжении двух лет второй фронт. Так, по Гэддису, осуществлялось «сдерживание» СССР, то есть попытка не допустить его усиления и, еще лучше, ослабить его. Однако итоги войны оказались неудовлетворительными для США. Причина этого заключалась в вынужденной опоре на СССР, что помешало осуществить «сдерживание» в полном объеме [154].

    Такую же позицию занимают и другие американские историки. Существование в мире параллельно с США «конкурирующего» Советского Союза якобы ставит «под угрозу не только американские ценности, но и безопасность страны», вызывает «необходимость иметь значительные… вооруженные силы и глобальные разведывательные возможности». Такое положение, утверждают эти историки, есть результат безуспешных попыток правящих кругов США предотвратить усиление СССР в годы войны.

    Подобные концепции лишний раз подтверждают преднамеренный характер стратегических решений Запада, противоречивших союзническому долгу. Буржуазные авторы пытаются эксплуатировать эти решения во имя сегодняшних имперских, гегемонистских амбиций США. Их цель состоит в том, чтобы доказать преемственность и правомерность антисоветизма во внешней политике США. В годы войны, утверждают ее «новые апологеты», у руководства США не было каких-либо «фатальных ошибок». Союз с СССР в те годы был всего лишь необходимым, но кратким этапом в долгосрочной политической стратегии, продиктованной «национальными интересами» США. Короче говоря, цель — победа малой для США кровью — оправдывала ведение войны главным образом чужими руками — руками СССР. Появление СССР как «могущественного государства» после войны, в трактовке этих историков, неизбежная для США плата за победу малой ценой. Основной вывод, к которому они приходят, следующий: сегодняшний «жесткий» в отношении СССР внешнеполитический курс США якобы правомерен, поскольку он имеет свою предысторию военного времени; более того, для США он-де перспективен, ибо ныне у них развязаны руки с точки зрения обретения ими мировой гегемонии — нет необходимости «зависеть» от чьей-либо поддержки.

    Однако «новые апологеты» преднамеренно забывают, что сами руководители США были вынуждены менять свои взгляды на советско-американские отношения. Решающую роль в этом играло наметившееся к концу войны равенство сил между США и СССР. США, констатировал Рузвельт, ныне — только «часть громадных союзных сил», и они «должны культивировать науку человеческих взаимоотношений — способность всех народов, всевозможных народов жить в мире и работать в мире…» [155].

    Главный, решающий фронт

    С открытием 6 июня 1944 года второго фронта фашистская Германия оказалась вынужденной вести войну не только на востоке, но и на западе. Высадка западных союзников не могла не быть успешной — основные силы фашистского блока были скованы на советско-германском фронте, и войска под командованием генерала Д. Эйзенхауэра имели огромный перевес над силами гитлеровцев. Вторжение в Нормандию состоялось лишь после того, как, по словам У. Черчилля, к мундиру последнего американского или английского солдата была пришита последняя пуговица.

    Однако главные события по-прежнему продолжали разворачиваться на востоке. Тем не менее сегодня на Западе продолжают издаваться книги, выходить фильмы, назначение которых — доказать прямо противоположное. Особенно много таких книг и фильмов было выпущено в западных странах в период 40-летнего юбилея открытия второго фронта, а также 40-летия разгрома фашистской Германии. В них без зазрения совести утверждается, что прорыв союзников в Нормандии явился якобы более «серьезной угрозой для «третьего рейха», чем советское продвижение на востоке» и что именно 6 июня 1944 года пробил час «освобождения угнетенных народов Европы».

    Все это делается так, будто до открытия второго фронта и вовсе не было ожесточенной трехлетней борьбы на советско-германском фронте, которая ко времени высадки союзников уже окончательно и бесповоротно определила неминуемое поражение фашистской Германии, всех ее союзников и сателлитов. Действия Советской Армии создали благоприятные условия для броска союзников через Ла-Манш. Этому способствовали и события, непосредственно предшествовавшие операции «Оверлорд».

    Операция «Багратион»

    В ходе зимней кампании 1944 года Советская Армия, выполняя решения Тегеранской конференции и развивая свое стратегическое наступление, полностью разгромила 30 дивизий и 6 бригад вермахта, нанесла тяжелые потери 142 фашистским дивизиям. Для восстановления своих сил на востоке гитлеровское командование было вынуждено в январе — мае 1944 года перебросить на советско-германский фронт из Германии и Франции 40 дивизий и 4 бригады. В результате немецко-фашистская группировка в Западной Европе накануне вторжения союзных армий во Францию была значительно ослаблена, что оказало существенную помощь США и Англии в открытии второго фронта. По признанию генерала Эйзенхауэра, в течение всего заключительного периода войны в Европе стратегическое планирование и практические действия американо-английских войск на Западном фронте находились в прямой зависимости от хода и исхода наступательных операций Советской Армии.

    На четвертый день после высадки союзников в Нормандии началось советское наступление в Карелии. Третья годовщина войны СССР против гитлеровской Германии ознаменовалась началом мощного наступления Советской Армии в Белоруссии, вошедшего в историю под названием «Операция «Багратион». Грандиозное сражение развернулось на фронте 700–1100 километров и продолжалось с 23 июня до конца лета 1944 года, что также создало благоприятнейшие условия для развития операции «Оверлорд».

    В битве за Белоруссию с обеих сторон, с учетом прибывавших в ходе боев резервов, участвовало 4 миллиона человек, около 62 тысяч орудий и минометов, более 7500 танков и САУ, свыше 7100 самолетов. Натиск советских войск, насчитывавших к началу операции 2,4 миллиона человек, 36 400 орудий и минометов, 5200 танков и САУ, 5300 боевых самолетов, был неудержим. [156]

    Советские войска прорвали оборону противника одновременно на 6 участках, разгромили его группировки в районах Витебска и Бобруйска, под Оршей и Могилевом, а затем окружили и уничтожили основные силы группы армий «Центр» в районе Минска.

    «Менее чем за две недели Красная Армия изгнала противника из Белоруссии, — писал известный английский военный теоретик и историк Б. Лиддел Гарт. — К середине июля 1944 года она заняла больше половины северо-восточной части Польши… окружила Вильнюс, переправилась через Неман, приближаясь к границам Восточной Пруссии» [157].

    К концу августа из 97 дивизий и 13 бригад противника, участвовавших в боях, 17 дивизий и 3 бригады были полностью уничтожены, а 50 дивизий потеряли более половины своего состава. Советские войска продвинулись на запад на 550–600 километров. Враг лишился свыше полумиллиона солдат и офицеров. Чтобы закрыть огромную брешь, образовавшуюся в результате наступления Советской Армии, гитлеровцы вынуждены были перебросить сюда с других участков Восточного фронта и из Западной Европы 46 дивизий и 4 бригады. «Германский фронт в Белоруссии распался так, как мы до сих пор не наблюдали в течение этой войны», — писала в те дни английская газета «Дейли телеграф энд Морнинг пост». «Никогда еще тактика концентрированных ударов… не была применена с таким искусством, — подчеркивала эта же газета 26 июня 1944 года, — с каким ее применила Красная Армия, рассекшая ударами германский фронт».

    Успех операции «Багратион» имел огромное военно-политическое значение. Были полностью освобождены Белоруссия, более трех четвертей территории Литвы, Латвии, началось изгнание фашистских оккупантов из Польши. Стратегическая обстановка на советско-германском фронте претерпела коренные изменения. Переброска вражеских войск с Украины в Белоруссию в ходе операции «Багратион» облегчила задачи советских войск по освобождению западных областей Украины, восточных районов Польши, Советской Прибалтики. Выход частей Советской Армии на широком фронте к Висле, Сану, границам Восточной Пруссии открывал им дорогу на Варшаву, Берлин, Кенигсберг.

    Немецко-фашистское командование, вынужденное непрерывно направлять подкрепления на Восточный фронт, приняло в конце августа решение отвести свои войска из Франции к западным границам Германии, на «линию Зигфрида». Все это способствовало успехам объединенных сил США и Англии в Западной Европе.

    С восхищением и одобрением встретила выдающиеся победы Советской Армии в ходе летнего наступления 1944 года мировая прогрессивная общественность. Политические и военные деятели Запада, дипломаты и журналисты отмечали их значительное влияние на дальнейший ход второй мировой войны. «Стремительность наступления Ваших армий изумительна», — писал Ф. Рузвельт 21 июля 1944 года И. В. Сталину. У. Черчилль в телеграмме главе Советского правительства от 24 июля назвал сражение в Белоруссии «победами огромной важности» [158]. Турецкая газета «Джумхуриет» 9 июля 1944 года констатировала: «Если продвижение русских будет развиваться теми же темпами, русские войска войдут в Берлин быстрее, чем союзные войска закончат операции в Нормандии».

    Да и действительно, о каком «решающем значении» второго фронта в тот период можно говорить, если в июле, в разгар битвы за Белоруссию и боев за Нормандию, против Советской Армии сражались 228 дивизий и 23 бригады фашистского блока, а союзникам непосредственно противостояли во Франции 18–24 дивизии вермахта [159].

    Таким образом, выводы буржуазных историков о решающей роли Нормандской операции для поражения гитлеровской Германии построены на песке. Кстати, они противоречат и оценкам событий на советско-германском фронте, сделанным фашистским руководством. Выступая на совещании в «Волчьем логове» 31 июля 1944 года, Гитлер подчеркивал: «Если говорить о том, что меня больше всего беспокоит, то это проблема стабилизации Восточного фронта… Я сейчас подумал о том, что относится к наиболее опасным моментам… Это прежде всего прорыв на Востоке».

    Будучи не в состоянии опровергнуть: ам факт сокрушительного разгрома вермахта в ходе летнего наступления Советской Армии, буржуазные историки переносят центр тяжести своих фальсификаций на причины этой победы, объясняя их «благоприятной обстановкой», созданной якобы открытием второго фронта, куда гитлеровское командование вынуждено было бросить свои главные силы. По мнению Б. Лиддел Гарта, Белорусская операция Советской Армии была успешной, так как высадка союзников в Нормандии и их наступление на Рим «повсюду полностью сковали силы немцев» [160]. В американской «Энциклопедии военной истории» утверждается, что после открытия второго фронта на Запад «поспешно перебрасывались подкрепления из Германии и с Востока», а советская авиация «полностью господствовала в воздухе, потому что силы люфтваффе обескровили Западный фронт» [161].

    Однако на самом деле все обстояло далеко не так. Советская Армия во многом обеспечила успех союзных войск в Нормандии. Как свидетельствуют немецкие документы, в июне, когда началась Белорусская операция, Восточный фронт был усилен тремя дивизиями, и с него не было снято ни одной немецкой дивизии. В июле — августе сюда прибыло 15 дивизий и 4 бригады вермахта, а убыло на переформирование в Германию 4 дивизии. Потери вермахта на советско-германском фронте также значительно превосходили те, которые понесли немецкие войска в июне — августе в Западной Европе: 917 тысяч против 294 тысяч человек. При этом надо иметь в виду, что немецкие дивизии на Западе имели низкую боеспособность, так как были укомплектованы только на 60–70 процентов, недостаточно обучены и вооружены. Это, по свидетельству главнокомандующего в июле 1944 года войсками вермахта на Западе фельдмаршала Г. Клюге, явилось «неизбежным следствием отчаянного положения на Востоке».

    26 июня 1944 года американская газета «Джорнэл», оценивая начавшуюся операцию «Багратион», писала о действиях советских войск: «Они помогли так, как если бы они сами штурмовали укрепления на французском побережье, ибо Россия начала крупное наступление, вынудившее немцев держать миллионы своих войск на Восточном фронте, которые в противном случае могли легко оказать сопротивление американцам во Франции». Лондонское радио 16 июля 1944 года отмечало: «Русское наступление называют лавиной. Если сравнить его темпы с темпами наступления войск союзников в Нормандии, то последнее… идет пока очень медленно». Это подтверждают и свидетельства гитлеровских генералов. Так, Г. Гудериан вспоминал: «В то время как на фронте в Нормандии развертывавшиеся передовые части западных союзников готовились осуществить прорыв нашего фронта… на Восточном фронте развивались события, непосредственно приближавшие чудовищную катастрофу» [162].

    Что же касается измышлений по поводу причин «господства русских в воздухе», то и здесь фальсификаторы истории далеки от истины. Во-первых, стратегическое господство в воздухе было завоевано советской авиацией на всем советско-германском фронте еще летом 1943 года в ходе Курской битвы, то есть за год до открытия второго фронта. Во-вторых, в ходе боев за Белоруссию силы люфтваффе, несшие большие потери, непрерывно пополнялись, и в общей сложности в этих боях участвовало 2100 самолетов противника, из которых около 2 тысяч было уничтожено. Именно потому, что Восточный фронт отвлекал на себя основные силы люфтваффе, немецкая авиация на Западе к началу Нормандской операции насчитывала всего 160 боеготовых самолетов. Гитлеровские фельдмаршалы Рундштедт и Роммель в ходе совещания у Гитлера 17 июня 1944 года жаловались на полное отсутствие поддержки немецких войск во Франции со стороны авиации.

    Недостаток авиации у гитлеровских войск на Западе явился одной из причин начала обстрела Англии самолетами-снарядами «Фау-1», которые гитлеровцы применили, не дожидаясь их окончательной доводки. Кстати сказать, «Фау-1», прообраз нынешних «томагавков», причинили много страданий и бед Англии. За лето 1944 года людские потери от их применения составили свыше 20 тысяч человек, разрушено было более 25 тысяч и повреждено несколько сотен тысяч зданий [163]. Эти беды были причинены той самой Англии, чье правительство ныне первым предоставило свою территорию для размещения американских ядерных крылатых ракет.

    Не подтверждается фактами и распространяемый буржуазными историками тезис «о начале освобождения Европы» после высадки союзников во Франции. Известно, что почти за два с половиной месяца до начала Нормандской операции, 26 марта, советские войска на 85-километровом фронте вышли к румынской границе, в ночь на 27 марта с ходу форсировали реку Прут и перенесли боевые действия на территорию Румынии. Так началась великая освободительная миссия Советской Армии.

    Таким образом, успеху союзников в Нормандии способствовала катастрофа вермахта на советско-германском фронте, а не наоборот. Это признают и объективные исследователи Запада. Так, английский публицист А. Верт, работавший во время войны корреспондентом в СССР, писал, что попытки западной пропаганды представить советское наступление в Белоруссии «легкой прогулкой», потому что немцы якобы перебросили отсюда крупные силы во Францию, не соответствуют действительности [164]. В наши дни профессор Эдинбургского университета известный английский специалист по военно-стратегическим проблемам Дж. Эриксон в книге «Дорога на Берлин» подчеркивал: «Разгром советскими войсками группы армий «Центр» явился их самым крупным успехом, достигнутым… в результате одной операции. Для германской армии… это была катастрофа невообразимых размеров, большая, чем Сталинград» [165]. «Германия, — отмечает американский историк С. Патрик, — проиграла вторую мировую войну на полях России, а не в живых изгородях Нормандии» [166].

    Действительно, результаты наступления Советской Армии летом и осенью 1944 года были весьма внушительными. Румыния и Болгария, бывшие союзники фашистской Германии, перешли на сторону антигитлеровской коалиции и вступили в войну против «третьего рейха». Осенью 1944 года Советская Армия вступила в Болгарию и Венгрию, завершила освобождение Румынии и восточной части Югославии, в том числе Белграда. В сентябре — октябре было нанесено крупное поражение вражеской группе армий «Север»: свыше 30 ее дивизий оказались блокированы в Курляндии. Враг был полностью изгнан из Эстонии и Литвы, большей части Латвии. В Заполярье советские войска освободили северные районы Норвегии. Из войны на стороне Германии была выведена Финляндия.

    Таким образом, летне-осенняя кампания Советской Армии явилась главным событием второй мировой войны в 1944 году. Попытки западных историков и пропагандистов приписать открытию второго фронта решающее значение в военных действиях 1944–1945 годов, представить США как «главного спасителя Европы» не соответствуют действительности. И после вторжения союзников во Францию главные события происходили на советско-германском фронте. Здесь находилось 4,3 миллиона солдат и офицеров противника, тогда как союзникам на Западе противостояли войска вермахта численностью 1 миллион человек.

    В летне-осенней кампании 1944 года Советская Армия вела наступление на фронте протяженностью 4200–4500 километров, войска союзников — на фронте 600–800 километров. За шесть месяцев наступления советские войска продвинулись на запад на 600–800, а на некоторых направлениях до 1100 километров, продвижение же союзников в Западной Европе к концу 1944 года составило лишь 260–450 километров. Советская Армия уничтожила 96 дивизий и 24 бригады, а союзники 35 дивизий врага. Советскими войсками было освобождено 900 тысяч квадратных километров советской территории, на которой до войны проживало до 40 миллионов человек, не считая освобожденных территорий европейских стран.

    Оценивая впоследствии результаты летнего и осеннего наступления советских войск в 1944 году, бывший фашистский генерал Зигфрид Вестфаль писал: «В течение лета и осени 1944 года немецкую армию постигло величайшее в ее истории поражение, превзошедшее даже сталинградское… Теперь Германия неудержимо катилась в пропасть» [167].

    «Пожертвовать обороной Рейна ради обороны Одера!»

    Как же развивались события на Западе после высадки союзных войск на севере Франции? К началу операции «Оверлорд» союзные экспедиционные силы имели значительное превосходство над противостоящими им немецко-фашистскими войсками: по личному составу, танкам и САУ — в 3 раза, по орудиям и минометам — более чем в 2 раза, по боевым самолетам — в 60 с лишним раз. Высадившись почти без сопротивления в июне в Нормандии, они до 25 июля методично расширяли плацдарм, накапливая на нем войска и технику. Затем, перейдя в наступление, союзники попытались в августе окружить в районе Фалеза крупную немецкую группировку, однако в силу нерешительности их действий значительная часть немецких соединений, оказавшаяся в Фалезском «мешке», вырвалась из окружения и ушла за Сену. В начале сентября, освободив с помощью сил Сопротивления территорию Франции, союзные войска вышли к «линии Зигфрида» — системе мощных укреплений вдоль западных границ Германии.

    Передовые части американских войск сумели перейти германскую границу в районе Аахена и Люксембурга, а английские соединения вступили на территорию Бельгии и Голландии. В то время в высших эшелонах командования союзными войсками преобладало состояние, близкое к эйфории. Казалось, что воля противника к сопротивлению на Западе сломлена окончательно и уже ничто не сможет остановить продвижение американо-английских войск к сердцу Германии. Союзная разведка оценивала войска вермахта на Западе «не как единую силу, а как большое количество слабых боевых групп, дезорганизованных и даже деморализованных, не имеющих достаточного оснащения и вооружения», полагая, что «можно уже увидеть конец войны в Европе» [168].

    Черчилль ставил вопрос о том, чтобы «попытаться достигнуть Вены раньше русских» [169], требуя встретиться с Советской Армией «как можно дальше к Востоку». Эйзенхауэр и Монтгомери в те же дни заявили о своем намерении кратчайшими путями наступать на Берлин. «Нет никакого сомнения, — писал Эйзенхауэр в письме Монтгомери, — что мы направим всю свою энергию и все ресурсы на то, чтобы нанести молниеносный удар на Берлин» [170]. Однако эти замыслы не осуществились.

    Попытки союзников прорвать «линию Зигфрида» с ходу успеха не имели. Неудачей окончилась и наступательная операция под Арнемом в Голландии, имевшая целью обойти немецкие укрепления с севера и создать условия для дальнейшего вторжения в Германию. Понеся большие потери, союзные войска прекратили наступление. Началось «великое стояние на Рейне».

    Возросшее сопротивление противника на «линии Зигфрида» показало, что вермахт еще представляет весьма серьезную силу. Тогда англо-американское военно-политическое руководство решило перейти к операциям «на измор», не требовавшим активных, решительных действий, и выждать, пока Советская Армия окончательно подорвет боевую мощь германских вооруженных сил. После поражения войск Монтгомери под Арнемом Черчилль в специальном меморандуме потребовал от военного командования «не просто выиграть войну, а выиграть ее дешево, заставив других расплачиваться» [171]. Это заявление проливает свет на истинные мотивы пассивности американо-английских войск осенью 1944 года.

    Всячески стремясь поднять престиж второго фронта, западные ученые стараются в ложном свете подать ход и итоги Арденнской наступательной операции гитлеровцев, проведенной в конце 1944-го — начале 1945 года. Г. Бухгайт (ФРГ), П. Элстоб (Англия), Джон Эйзенхауэр (сын бывшего президента США Д. Эйзенхауэра), Дж. Джаймс (США) и другие в своих книгах преподносят военные действия западных союзников в Арденнах как «второй Сталинград», именуя их «великой победой», которая якобы «сломала хребет гитлеровской военной машине» и решила «судьбу европейской кампании». В дни, когда отмечалось 40-летие событий в Арденнах, пропагандистская машина НАТО развернула шумнук кампанию с целью их возвеличивания. Так, американская телекомпания Эй-би-си называла события в Арденнах «последней великой битвой», «самым кровопролитным сражением конца войны», а западногерманская газета «Зюддойче цайтунг» писала, что гибель «последних резервов Гитлера» в Арденнах будто бы «обусловила успех Советов в развернутом 12 января решающем наступлении в Южной Польше…» [172].

    Но так ли было в действительности?

    Воспользовавшись пассивностью союзников, гитлеровское командование к середине декабря стянуло в район Кёльна две танковые и одну общевойсковую армии, переправило их через Рейн и бросило в направлении Динана (Бельгия). Находившаяся на направлении главного удара 1-я армия американцев была буквально Сметена со своих плохо укрепленных позиций. Она потеряла все свои запасы горючего и боеприпасов. Соседние американские 3-я и 9-я армии понесли большие потери.

    Немецко-фашистские войска прорвали оборону союзнических армий на 80-километровом участке и в течение 10 дней продвинулись на 100 километров. Офицер штаба союзных сил Ральф Ингерсолл писал, что немецкие войска «прорвали нашу линию обороны на фронте в пятьдесят миль и хлынули в этот прорыв, как вода во взорванную плотину. А от них по всем дорогам, ведущим на Запад, бежали сломя голову американцы» [173], 1 января 1945 года около тысячи немецких бомбардировщиков подвергли ударам 27 аэродромов союзников, уничтожив 260 самолетов. Одновременно 11 немецко-фашистских дивизий неожиданно нанесли удар в Эльзасе по оборонявшейся там 7-й американской армии. Гитлеровцы форсировали Рейн и стали угрожать союзническим войскам окружением в районе северо-восточнее Страсбурга.

    Наступление было настолько внезапным, что союзное комендование растерялось. «Мы еще можем проиграть войну», — записал в своем дневнике 4 января 1945 года командующий 3-й американской армией генерал Дж. Паттон [174].

    Кризисная обстановка, сложившаяся на Западном фронте, требовала принятия кардинальных мер. 6 января У. Черчилль направил И. В. Сталину послание, в котором, известив его о тяжелых боях на Западе, просил о том, чтобы Советские Вооруженные Силы предприняли крупное наступление.

    Советский Союз, строго и последовательно выполнявший свои обязательства перед союзниками по антигитлеровской коалиции, решил оказать немедленную помощь. «Ставка Верховного Главнокомандования, — сообщалось в ответе на телеграмму Черчилля, — решила… открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января» [175].

    Это обещание было выполнено даже раньше установленного срока. Мощное советское наступление, намеченное на 20 января, началось 12 января. В этот день весь центральный участок огромного советско-германского фронта пришел в движение. Начав грандиозную по масштабам Висло-Одерскую операцию, Советские Вооруженные Силы нанесли удар небывалой силы на фронте шириною 500–1000 километров. Для проведения этой операции была создана самая крупная стратегическая группировка войск, создававшаяся когда-либо ранее для проведения наступательной операции. Только в составе 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов, наступавших в центре, насчитывалось 2,2 миллиона человек, 33,5 тысячи орудий и минометов, 7 тысяч танков и САУ и 5 тысяч самолетов.

    На страницах мировой прессы замелькали названия освобожденных городов, номера разгромленных гитлеровских дивизий, количество захваченных пленных. В ходе стремительного наступления между Вислой и Одером советские войска в течение 23 дней продвинулись на 500 километров, почти полностью освободили Польшу с ее столицей Варшавой, вышли к Одеру и в некоторых местах форсировали его. Их отделяли от Берлина 60 километров. Немецко-фашистские войска понесли огромные потери: 35 дивизий были уничтожены, 25 — потеряли 50–70 процентов своего состава. «Новое наступление русских, — сделал вывод английский комитет начальников штабов 22 января, — резко изменило обстановку. По более вероятным предположениям, конца войны можно ожидать к середине апреля».

    «Важное известие о том, что доблестная Красная Армия новым мощным рывком двинулась вперед, — телеграфировал 14 января Эйзенхауэр начальнику Генерального штаба Советских Вооруженных Сил, — воспринято союзными армиями на Западе с энтузиазмом. Я выражаю Вам и всем, кто руководит этим великим наступлением и участвует в нем, мои поздравления и наилучшие пожелания» [176]. Эйзенхауэр не случайно выражал свой энтузиазм, ведь мощное наступление советских войск оказало неоценимую помощь союзным войскам, оказавшимся в очень тяжелом положении.

    Стремительное продвижение советских войск, создавшее непосредственную угрозу самой Германии, спутало все карты Гитлера, навсегда похоронив какие бы то ни было наступательные возможности вермахта. Гитлеровское командование стало оттягивать из Арденн свои войска и поспешно перебросило на Восточный фронт, где решалась судьба «третьего рейха», более 20 дивизий. К 28 января немецкие войска отошли в Арденнах и Эльзасе на ранее занимаемые позиции и заняли оборону.

    Оправившись от поражения в Арденнах и Эльзасе, англо-американские войска, используя благоприятную обстановку, созданную непрерывным советским наступлением по всему советско-германскому фронту, в феврале — марте 1945 года провели Маас-Рейнскую операцию. 29 союзных дивизий и 14 бригад нанесли поражение 15 ослабленным немецким дивизиям, продвинулись на 25–60 километров и, выйдя к Рейну, создали условия для наступления на Рур.

    А тем временем шла победная весна сорок пятого. Под могучими ударами Советской Армии, наступавшей на 2200-километровом фронте от Балтики до реки Драва, рушилось построенное на крови народов зловещее здание гитлеровского рейха. К концу марта советские войска, стоявшие на Одере, вели последние приготовления к штурму ощетинившегося оборонительными обводами Берлина. Сюда на защиту фашистской столицы гитлеровское командование бросило миллионную группировку — все наиболее боеспособные войска вермахта и СС, стянуло огромное количество боевой техники. На Западном же фронте войска вермахта, отошедшие за Рейн, насчитывали лишь 60 ослабленных, морально подавленных дивизий, равных по боевым качествам 26 полнокровным дивизиям. Недостаток сил и средств не позволял немецкому командованию создать здесь сколько-нибудь прочную оборону. Даже наиболее ответственное рурское направление, где находилась половина войск союзников, прикрывалось слабо. В Руре оборонялась группа армий «Б» фельдмаршала Моделя в составе 5-й танковой и 15-й армий, а также части сил 1-й парашютной армии, насчитывавшие в целом 29 дивизий и одну бригаду. Их поддерживали два воздушных флота, имевших 1700 самолетов. Все немецкие соединения были укомплектованы на 50–75 процентов, испытывали недостаток в горючем и боеприпасах.

    Англо-американские войска, начавшие в конце марта Рурскую операцию с целью захвата важнейшего Рурского промышленного района, превосходили войска вермахта почти в 3 раза по личному составу, в 6 раз по танкам, в 12 раз по авиации [177]. По замыслу операции, 21-я группа армий Б. Монтгомери (2-я английская, 9-я американская армии) из района Везеля и 12-я группа армий О. Брэдли (3-я и 1-я американские армии) с ранее захваченных плацдармов на Рейне у Ремагена и Оппенгейма должны были нанести удары по сходящимся направлениям и соединиться в районе Касселя, окружив рурскую группировку врага.

    Форсировав 23 марта почти беспрепятственно Рейн, 21-я группа армий (потери при этом составили 31 человек) к исходу дня захватила несколько плацдармов на правом берегу Рейна, а затем, соединив их, 28 марта продолжала наступление. Одновременно войска 12-й группы армий, развернув наступление с захваченных ранее плацдармов, быстро продвигались вперед. С 26 марта противник, по существу, прекратил всякое сопротивление наступавшим союзным армиям. «Кризис, вызванный угрозой со стороны русских, — писал английский историк Б. Лиддел Гарт, — заставил немцев принять роковое решение пожертвовать обороной Рейна ради обороны Одера с тем, чтобы задержать русских… Наступавшим англо-американским войскам был облегчен не только выход к Рейну, но и его форсирование» [178].

    Почти беспрепятственно ведя наступление, 9-я американская армия, наступавшая на Рур с севера, и 1-я американская армия, обходившая его с юга, уже 1 апреля соединились в районе Липштадта, окружив 18 немецко-фашистских дивизий общей численностью до 325 тысяч человек. Это наступление выглядело, писал американский историк Ф. Погью, «как маневры мирного времени, проводимые со всеми техническими средствами современной войны». С окружением крупной группировки противника в Руре Западный фронт вермахта фактически распался.

    Часть 12-й группы армии союзников, в подчинение которой была передана 9-я американская армия, начала бои по ликвидации окруженной группировки противника. Остальные войска этой группы армий, развивая наступление на внешнем фронте окружения, двинулись к Эльбе. Хотя формально союзники продолжали преследовать отходившего на восток противника, на деле же в эти дни, как пишет американский историк Ч. Макдональд, «наступление американских армий приняло форму бросков от одного объекта к другому. Вряд ли это могло быть названо преследованием, поскольку, в сущности, некого было преследовать» [179].

    Что касается рурской группировки, то она получила приказ Гитлера не препятствовать англо-американским войскам завершить окружение, но затем сковать их боями и обороняться до последней возможности, отвлекая на себя максимум войск союзников.

    Однако окруженная группировка после нескольких неудачных попыток прорвать окружение полностью деморализовалась. Не имея боеприпасов, горючего, многих видов снабжения, солдаты и офицеры соединений группы армий «Б» начали складывать оружие и сдаваться в плен. Попытки Моделя выполнить приказ Гитлера и организовать сопротивление с тем, чтобы сковать в Руре англо-американские войска, успеха не имели. 14 апреля окруженная группировка оказалась разрезанной на две части. 16 апреля, когда Модель узнал о начале наступления советских войск на Берлин, он сказал своему начальнику разведки: «Это конец. Это полная катастрофа» [180]. Он отдал приказ прекратить сопротивление с 17 апреля и объявил о расформировании своих войск. Солдатам старших и младших возрастов разрешалось разойтись по домам, а окруженным гарнизонам сдаться в плен. 18 апреля германские войска полностью прекратили сопротивление. Союзники взяли в плен 317 тысяч солдат и офицеров вермахта. Сам Модель, которому предстояло отвечать за свои злодеяния на Восточном фронте, застрелился.

    В Рурской операции объединенным силам союзных армий удалось впервые успешно окружить и уничтожить крупную группировку вражеских войск. Операция проводилась при абсолютном превосходстве союзников в силах и средствах, а также в исключительно благоприятных условиях, когда основные силы вермахта сражались против Советской Армии.

    Успех Рурской операции породил на Западе тенденцию приравнивать ее по значению к Сталинградской битве. Главнокомандующий объединенными союзными силами Д. Эйзенхауэр называл Рурскую операцию «величайшим окружением в истории»[181]. Командующий 12-й группой армий О. Брэдли писал: «На территории, вокруг которой мы сомкнули кольцо окружения, осталась разбитая группа армий «Б» Моделя, объединение более крупное, чем то, которое Паулюс сдал Жукову в Сталинграде»[182].

    Подобные оценки и сравнения встречаются и в трудах ряда буржуазных историков и мемуаристов. В США, в частности, в 1985 году была издана книжка бывшего командира американской 82-й воздушно-десантной дивизии генерала Дж. Гэвина «К Берлину», в которой автор, участник Рурской операции, сравнивает ее со Сталинградской битвой и придает ей чуть ли не решающее значение для завершения разгрома гитлеровской Германии[183].

    Не умаляя значения Рурской операции, проявленного в ней военного искусства и храбрости союзных войск, стоит все-таки признать, что сравнение ее со Сталинградской битвой неправомерно. Оно неправомерно потому, что по своему военно-политическому резонансу в мире, влиянию на дальнейший ход войны, размаху и ожесточенности борьбы, уровню полководческого искусства и боевого мастерства воинов — по всем этим и другим показателям наша победа под Сталинградом является наиболее выдающимся военным событием второй мировой войны, и попытки поставить ее в один ряд с какими-либо операциями американо-английских войск, в том числе и Рурской операцией, опровергаются фактами.

    Сталинградская битва развернулась в период, когда страны фашистского блока полностью владели стратегической инициативой на всех фронтах второй мировой войны. На южном крыле советско-германского фронта действовали главные силы вермахта и армий союзных Германии стран. И именно здесь был остановлен победный марш фашистских войск, после чего вся вторая мировая война в корне изменила свой ход.

    В совершенно иной обстановке проводилась Рурская операция. Дни гитлеровского рейха в то время были уже сочтены. Все наиболее боеспособные силы вермахта были брошены на советско-германский фронт. Немецко-фашистское командование знало о предстоящем наступлении союзников, но не имело сил противодействовать ему. Это признавал и президент США Ф. Рузвельт, который писал главе Советского правительства в начале апреля: «Я… полностью оцениваю ту роль, которую сыграла Ваша армия, позволив вооруженным силам, находящимся под командованием генерала Эйзенхауэра, форсировать Рейн»[184].

    Окруженные в Сталинграде войска Паулюса отчаянно сопротивлялись в течение 70 дней, на помощь им пыталась прорваться мощная группировка Манштейна, и потому советские войска длительное время вели ожесточенные бои и на внутреннем, и на внешнем фронте окружения. Ничего подобного в Руре не было.

    Да, здесь были окружены 325 тысяч немецких войск. Но это были уже не того качества войска, что сражались в сталинградских степях, к тому же они сами были уже не прочь сдаться в плен западным союзникам. Успешный исход Рурской операции был предопределен всем ходом событий задолго до ее начала.

    16 апреля, в дни, когда завершалась Рурская операция, советские войска (2,5 миллиона солдат и офицеров) начали наступление на столицу фашистского рейха. За 4 дня боев они прорвали глубокоэшелонированную оборону врага по рекам Одеру и Нейсе. Две танковые армии стремительным маневром с юга обошли Берлин, и уже 25 апреля советские войска окружили всю берлинскую группировку отборных гитлеровских войск. Эта группировка оказала бешеное сопротивление Советской Армии. И тем не менее Берлин был взят, и над поверженным рейхстагом взметнулось алое Знамя Победы. Фашистская столица капитулировала. Только в плен советским войскам сдались 480 тысяч гитлеровцев.

    Вся совокупность исторических фактов свидетельствует, что главные события второй мировой войны происходили на советско-германском фронте. Именно здесь в течение всей войны находилась основная часть сил вермахта и войск сателлитов Германии. На этом фронте одновременно действовало от 190 до 270 наиболее боеспособных дивизий гитлеровского блока, что составляло 59–78 процентов всех сил фашистских государств. Вермахт использовал на Востоке и большую часть своего вооружения и боевой техники: 52–81 процент орудий и минометов, 54–67 процентов танков и штурмовых орудий, 47–60 процентов самолетов. Англо-американским войскам в годы войны противостояло в Северной Африке (1941–1943 гг.) от 9 до 20 дивизий, в Италии (1943–1945 гг.) — от 7 до 26 дивизий, в Западной Европе после высадки союзных войск во Франции в июне 1944 года — от 56 до 75 дивизий противника[185].

    Протяженность советско-германского фронта за годы войны составляла от 2200 до 6200 километров, тогда как североафриканского — до 350, итальянского — до 300, западноевропейского — до 800 километров. Активные действия велись на советско-германском фронте 1320 дней из 1418, то есть 93 процента всего времени Великой Отечественной войны, тогда как на фронтах союзных войск из 2069 дней лишь 1094 дня (53 процента). Советские Вооруженные Силы провели за годы войны более 50 стратегических операций, имевших огромные военно-политические последствия, и свыше 250 фронтовых операций. На советско-германском фронте было разгромлено 607 дивизий «третьего рейха» и его сателлитов (союзники нанесли поражения 176 дивизиям противника), потери вермахта составили здесь 73,5 процента всех потерь Германии в людях, 75 процентов потерь в различных видах боевой техники и вооружения[186].

    Уничтожение основных сил «третьего рейха» на советско-германском фронте привело гитлеровскую военную и государственную машину к полному краху. Советский Союз стал силой, вынесшей на своих плечах основную тяжесть войны и сыгравшей решающую роль в разгроме гитлеровской Германии.

    «Решающая акция, вынудившая Японию капитулировать»

    Советский Союз и его Вооруженные Силы внесли решающий вклад и в победу над империалистической Японией, причем этот вклад не ограничивается только разгромом японской Квантунской армии в августе 1945 года. Он гораздо весомее.

    Еще в феврале 1945 года на Ялтинской конференции трех держав — СССР, США и Великобритании — было принято решение о вступлении Советского Союза в войну с Японией через 2–3 месяца после капитуляции Германии. США и Англия были крайне заинтересованы в скорейшем выступлении СССР против Японии. «Вступление России в войну как можно скорее, — отмечал еще в декабре 1944 года объединенный комитет начальников штабов США в специальном меморандуме президенту, — необходимо для оказания максимальной поддержки нашим операциям на Тихом океане»[187].

    Советский Союз, верный союзническому долгу, пошел навстречу настойчивым просьбам правительств США и Англии. На Дальний Восток, на расстояние 9–12 тысяч километров, нужно было перебросить огромное количество войск и техники, ведь японские милитаристы держали в Маньчжурии готовую к нападению на СССР миллионную Квантунскую армию, насчитывавшую тысячи орудий, сотни танков и самолетов.

    В годы войны Советского Союза с Германией японцы непрестанно нарушали нейтралитет, более 200 раз незаконно задерживали советские суда, потопили 18 советских транспортов. Только в 1944 году они 144 раза нарушали границу и 39 раз обстреливали советскую территорию. Несоблюдение Японией нейтралитета и ее помощь фашистской Германии, война Японии против союзников СССР вынудили Советское правительство 5 апреля 1945 года денонсировать договор о нейтралитете и приступить к подготовке военных действий против Японии. 26 июля 1945 года США и Англия направили Японии ультиматум, вошедший в историю под названием Потсдамской декларации, в котором японскому правительству предлагалась безоговорочная капитуляция. Однако этот ультиматум был отвергнут японскими милитаристами. 8 августа СССР присоединился к Потсдамской декларации США и Англии и в тот же день объявил Японии войну. На следующий день советские войска начали стремительное наступление, которое привело к полному разгрому Квантунской армии и капитуляции милитаристской Японии. «Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны», — констатировал японский премьер-министр Судзуки 9 августа 1945 года[188].

    Однако после войны президент США Г. Трумэн, который на Потсдамской конференции добивался скорейшего вступления СССР в войну на Дальнем Востоке, заявил, что «русские не внесли никакого военного вклада в победу над Японией», а министр обороны в его администрации Г. Стимсон утверждал, что «бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, положили конец войне» [189].

    Ставя на первый план второстепенные факторы достижения победы, идеологи империализма всячески стараются умалить вклад СССР в победу над милитаристской Японией. «Судьба Японии была решена американской военно-морской и военно-воздушной мощью», — пишет английский историк А. Ситон [190]. А западногерманский историк К. Центнер заявляет, что «Советский Союз вступил в войну с уже разгромленной Японией»[191].

    Буржуазные историки стараются представить дело таким образом, будто кампания Советских Вооруженных Сил на Дальнем Востоке в августе 1945 года не вызывалась военной необходимостью, так как захват американо-английскими войсками ключевых позиций на Тихом океане и операции американской авиации, особенно атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, якобы уже предопределили крах милитаристской Японии, а участие Советской Армии в разгроме дальневосточного агрессора было чисто «символическим».

    Однако такие утверждения полностью противоречат исторической истине. Не умаляя тот вклад, который внесли в разгром Японии наши союзники по антигитлеровской коалиции, следует подчеркнуть, что главной силой, сломившей японский милитаризм, был Советский Союз. Это в период разгрома Японии признавали и западные союзники.

    Показательно в этом отношении высказывание командующего ВВС США в Китае генерала К. Ченнолта, сделанное им в августе 1945 года: «Вступление Советского Союза в войну против Японии явилось решающим фактором, ускорившим окончание войны на Тихом океане, что произошло бы даже в том случае, если бы не были применены атомные бомбы. Быстрый удар, нанесенный Красной Армией по Японии, завершило окружение, приведшее к тому, что Япония оказалась поставленной на колени»[192].

    Известно, что война с милитаристской Японией являлась составной частью второй мировой войны, в которой государства антигитлеровской коалиции сражались против стран фашистского блока. При этом главным театром мировой войны являлся европейский театр, а решающим фронтом на нем был советско-германский. И именно сокрушительные поражения «третьего рейха» на советско-германском фронте обусловили крах стратегических планов японских милитаристов. После поражения вермахта под Москвой и краха блицкрига Япония воздержалась от запланированного нападения на СССР, а разгром фашистских войск под Сталинградом вынудил японских милитаристов окончательно отказаться от нападения на СССР. В начале февраля 1943 года они вынуждены были оставить остров Гуадалканал, который успешно удерживали с августа 1942 года, и перейти к стратегической обороне в районе Тихого океана. По признанию японских историков, именно после Сталинграда «впервые по-настоящему пошатнулась вера японского военно-политического руководства в силу германской армии».

    Сражаясь против главных сил фашистской Германии, Советский Союз в то же время держал от 32 до 59 своих дивизий на Дальнем Востоке, чем сковывал Квантунскую армию. Чтобы поддерживать свои войска в Маньчжурии в готовности к нападению на СССР, милитаристская Япония затрачивала громадные материальные и людские ресурсы, а это не позволяло японскому командованию использовать значительное количество сухопутных войск для продолжения наступления на юге и, безусловно, облегчало англо-американским вооруженным силам ведение боевых действий на Тихом океане.

    Еще 27 января 1942 года английский фельдмаршал Дж. Дилл рекомендовал объединенному англо-американскому комитету начальников штабов настаивать на том, чтобы «русские держали японские силы в Маньчжурии в состоянии постоянной угрозы нападения на них». В феврале 1943 года американские и австралийские солдаты, сражавшиеся на Тихом океане, писали защитникам Сталинграда: «Вы выиграли для нас драгоценное время. Пока мы собирали силы для будущих боев, вы сражались и проливали кровь».

    Таким образом, отвлекая на себя главные силы Германии и сковывая на Дальнем Востоке мощную Квантунскую армию, Советский Союз обеспечивал для США и Англии возможность оправиться от поражений на Тихом океане и подготовить свои силы к наступлению. «В начале войны, — писал начальник штаба армии США генерал Маршалл, — решающим фактором для страны (США. — Авт.) было время, необходимое для переброски войск через океан на фронт мировой войны. Это время мы получили благодаря героической борьбе советского народа»[193].

    После коренного перелома в войне в пользу антигитлеровской коалиции, который определили Сталинградская и Курская битвы, союзники захватили стратегическую инициативу на Тихом океане и, нанеся японским вооруженным силам ряд серьезных поражений, овладели значительными районами Тихого океана. Но по мере приближения военных действий к Японским островам ожесточенность сопротивления японских войск возрастала, а потери союзников росли. Поэтому, не рассчитывая в короткие сроки своими силами разгромить противника и опасаясь затяжной войны и больших жертв, США и Англия и настаивали на быстрейшем выступлении СССР против Японии. «Мы отчаянно нуждаемся в Советском Союзе для войны с Японией по завершении войны в Европе», — говорилось в памятке американской делегации на Ялтинской конференции [194].

    7 апреля 1945 года премьер-министр Японии Судзуки заявил: «Мы будем неотступно продолжать движение вперед для успешного завершения войны». Даже 9 мая 1945 года, когда фашистская Германия капитулировала, он выразил уверенность в том, что Япония будет продолжать войну [195]. В случае вторжения американо-английских войск в метрополию предполагалось сбросить их в море или, отойдя в горы, сражаться, применив тактику «дождевого червя», то есть упорных оборонительных боев с использованием подземных убежищ. В критический момент император и японское правительство должны были эвакуироваться в Маньчжурию и оттуда руководить ведением войны. Японская имперская ставка начала формирование двух объединенных армий в составе 57 пехотных и двух бронетанковых дивизий, а также авиационной армии. Одновременно создавался «народный добровольческий корпус». Кроме того, японские милитаристы в это же время добились принятия закона «О чрезвычайных мерах военного времени», в соответствии с которым планировалось сформировать к концу 1945 года за счет тотальной мобилизации так называемую «народную армию» численностью до 28 миллионов человек.

    В этих условиях правительства США и Англии считали, что если СССР не выступит против Японии, то им для вторжения на Японские острова потребуется армия в семь миллионов человек, а сама война затянется еще на длительное время. «Начав вторжение в Японию, — писал военный министр США Стимсон президенту Трумэну в июне 1945 года, — нам придется, по моему мнению, завершить его даже более жестокими сражениями, чем те, которые имели место в Германии. В результате мы понесем огромные потери» [196].

    И основания для этого были. К августу 1945 года вооруженные силы Японии насчитывали 7,2 миллиона человек, в том числе 6,5 миллиона в сухопутных войсках. На флоте имелось 109 надводных боевых кораблей и 58 подводных лодок. К концу 1945 года планировалось довести количество японских микролодок и человеко-торпед (смертников) до 3 тысяч. В военно-воздушных силах страны насчитывалось 10,5 тысячи самолетов, половина экипажей которых комплектовалась летчиками-смертниками. Особую, высокоорганизованную силу представляла собой Квантунская армия, состоявшая из ряда фронтовых объединений и имевшая в своем составе более 1 миллиона солдат и офицеров, 1215 танков, 6640 орудий и минометов, 1907 самолетов, 26 кораблей [197]. Она опиралась на ряд сильно укрепленных районов.

    Зная о военных приготовлениях противника, американское командование рассчитывало на помощь СССР, особенно в разгроме мощных сухопутных сил Японии на Азиатском континенте. Начальник штаба американской армии генерал Маршалл подчеркивал: «Важность вступления России в войну заключается в том, что оно может послужить той решающей акцией, которая вынудит Японию капитулировать». Он писал также, что «риск и потери будут в величайшей степени снижены, если перед нашим вторжением (в Японию. — Авт.) будет осуществлено наступление из Сибири» [198].

    Дальнейшее развитие событий полностью подтвердило военную необходимость наступления Советских Вооруженных Сил. 9 августа Советская Армия и Военно-Морской Флот начали военные действия против Японии и в течение 24 дней нанесли сокрушительное поражение Квантунской армии, главному оплоту японских милитаристов на континенте.

    В результате советской победы резко изменилась военно-политическая обстановка на Дальнем Востоке: были освобождены Северо-Восточный Китай, Северная Корея, Южный Сахалин и Курильские острова, начался мощный подъем национально-освободительного движения в странах Азии и Тихого океана. Жизнь сотен тысяч солдат и офицеров союзных армий, воевавших с милитаристской Японией, была спасена.

    Советский Союз, его армия и флот внесли решающий вклад в разгром гитлеровского фашизма и японского милитаризма. Это непреложный факт, подтвержденный тысячами документов, свидетельств, самим ходом истории. Тем не менее идеологи Запада стараются всячески преуменьшить и умалить вклад СССР в дело победы.

    Американский историк Ч. Макдональд, например, утверждает, что «русские все время вели войну на суше и на одном театре, где пространство и расстояния имели существенно меньшее значение, чем в Западной Европе, и русские не внесли почти никакого вклада в стратегическую войну в воздухе и тем более в войну на море — неотъемлемые факторы обеспечения победы. Не такой уж был вклад и в войну на суше, которому придается столь большой вес с советской стороны, как это может показаться при поверхностном взгляде» [199].

    Широкое распространение получило на Западе преувеличение значения так называемой «битвы за Атлантику», «стратегического воздушного наступления» на Германию англо-американской авиации, борьбы за острова на Тихом океане. Но если взглянуть на факты, то окажется, что «воздушная война» западных союзников против Германии не оправдала их надежд. Существенно ослабить военную экономику с ее помощью не удалось. На долю военно-промышленных объектов фашистской Германии пришлось всего лишь 18 процентов общего бомбового тоннажа, сброшенного авиацией союзников на Германию за весь период войны. Уже после ее окончания в США была создана специальная комиссия, которая обследовала эффективность бомбардировок промышленности Германии. В своем отчете комиссия пришла к выводу, что основная часть промышленности рейха осталась нетронутой.

    В 1943–1944 годах основные усилия германской военной промышленности были сосредоточены на производстве новых танков и самолетов, крайне необходимых для продолжения войны против СССР. Союзники же в ходе массированных бомбардировок главное внимание уделяли разрушению аэродромной сети и коммуникаций в Западной Европе, куда планировалась высадка американо-английских войск, а также судостроительной промышленности, чтобы затруднить Германии войну на море.

    В результате в 1943 году по сравнению с 1942 годом ежемесячный выпуск танков возрос в Германии вдвое, а самолетов-истребителей — в три раза. Германская военная промышленность не только не была «парализована», как утверждают некоторые западные историки, но до конца 1944 года продолжала выпускать боевую технику в возрастающих масштабах. Так, в 1943 году ею было выпущено: танков — 11,9 тысячи, боевых самолетов — 18,8 тысячи, артиллерийских орудий — 27 тысяч; в 1944 году: танков — 17,3 тысячи, боевых самолетов — 33 тысячи, орудий — 41 тысяча.

    Не могла играть решающей роли во второй мировой войне и борьба на морских коммуникациях. Конечно, боевые действия на море имели определенное значение. Но в условиях континентальной войны, какой по своему характеру была война с фашистским блоком, исход вооруженной борьбы решался на сухопутных театрах. Только решительными действиями на них можно было уничтожить вражеские силы, принудить противника к отступлению, освободить занятые им территории и заставить его капитулировать. Не случайно наибольшую часть вооруженных сил основных воюющих государств составляли сухопутные войска: СССР — 80, США — 70, Германия — 80, Англия — 63 процента. И именно Советские Вооруженные Силы, уничтожив в ходе жестокого длительного единоборства с вермахтом и другими армиями фашистского блока наибольшее количество сил и средств противника, внесли решающий вклад в победу над общим врагом.

    На помощь порабощенным народам

    В майские дни сорок пятого года, когда над поверженным Берлином уже развевалось победное знамя Страны Советов и на развалинах фашистского рейха народы Европы с ликованием встречали своих освободителей, в эфире раздался тревожный голос Пражского радио: «Руда Армада, на помощь!» Да, там, в Праге, где население Подняло 5 мая антифашистское восстание, почти миллионная группировка вермахта под командованием генерал-фельдмаршала Ф. Шёрнера не только не сложила оружия, но пыталась потопить в крови восставших пражан, разрушить красавицу Прагу. Немедленно по приказу советского командования к Праге рванулись находившиеся под Берлином 3-я и 4-я гзардейские танковые армии 1-го Украинского фронта. За ними последовали и другие войска Советской Армии. Совершив за ночь 80-километровый бросок, советские танкисты на рассвете 9 мая ворвались в Прагу. Через два дня войска Шёрнера были окончательно разгромлены. Советская Армия завершила этой операцией освободительную миссию в Европе, с честью выполнив свой интернациональный долг.

    А начало освобождению европейских народов положили войска 2-го Украинского фронта, когда 26 марта 1944 года, наступая на Правобережной Украине, они вышли к реке Прут, где проходила Государственная граница СССР с королевской Румынией, союзницей фашистской Германии. В ночь на 27 марта, форсировав Прут, советские войска перенесли боевые действия за пределы нашей Родины. Началось практическое выполнение великой освободительной миссии Советских Вооруженных Сил. «Практическое» потому, что цель освободить страны, оккупированные армиями фашистского блока, встала перед советским народом с первых дней Великой Отечественной войны.

    Освобождать, а не завоевывать

    Развязав вторую мировую войну, совершив вероломное нападение на СССР, фашистская Германия выдвинула в качестве своей программы завоевание мирового господства, покорение других народов. Сразу же после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз Председатель Совета Народных Комиссаров И. В. Сталин заявил 3 июля 1941 года, что целью «всенародной Отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма» [200].

    В ноябре того же года Советское правительство подтвердило, что «у нас нет и не может быть таких целей войны, как навязывание своей воли и своего режима славянским и другим порабощенным народам Европы, ждущим от нас помощи. Наша цель состоит в том, чтобы помочь этим народам в их освободительной борьбе против гитлеровской тирании и потом предоставить им вполне свободно устроиться на своей земле так, как они захотят» [201].

    Полноправный характер такой цели был признан всеми государствами антигитлеровской коалиции, в сплочение и укрепление которой Советский Союз внес решающий вклад. Именно СССР выдвинул конкретную программу коалиции, где содержалось обязательство вести совместную борьбу за свободу и независимость народов, попавших под гитлеровское господство.

    Освободительная миссия Советской Армии, начатая в марте 1944 года, продолжалась до конца войны. Особенно большую помощь Советский Союз оказал народам стран Центральной и Юго-Восточной Европы. Около 7 миллионов советских воинов непосредственно участвовали в освобождении 11 европейских стран общей площадью в 1 миллион квадратных километров с населением 113 миллионов человек.

    В ходе борьбы за быстрейшее освобождение народов от фашистского гнета советские солдаты и офицеры не жалели своих жизней. 69 тысяч советских воинов погибло при освобождении Румынии, более 140 тысяч — в ходе боевых действий в Венгрии, свыше 26 тысяч — на австрийской земле. В боях за свободу польского народа отдали свою жизнь 600 тысяч советских солдат и офицеров, 140 тысяч человек погибли при освобождении Чехословакии. В боях за освобождение немецкого народа от фашизма на территории Германии пали смертью храбрых более 102 тысяч наших воинов. Всего на полях сражений за рубежом погибло более 1 миллиона советских солдат и офицеров, а общие потери нашей армии вместе с ранеными и пропавшими без вести составили свыше 3 миллионов человек [202].

    Однако западные идеологи стараются всячески оклеветать освободительную миссию Советской Армии, приписать Советскому Союзу экспансионистские, захватнические устремления, обвинить его в нарушениях норм международного права. Так, английский историк А. Кларк пишет, что «Сталин… решил овладеть Балканами для того, чтобы продвинуть советскую границу как можно дальше» [203], западногерманский историк Г. Раух утверждает, будто СССР, направляя свои Вооруженные Силы за рубеж, «стремился поработить народы Восточной Европы» [204].

    Эти авторы преднамеренно искажают марксистско-ленинские принципы внешней политики СССР. Направляя свои Вооруженные Силы для освобождения европейских стран, находившихся под гнетом гитлеровской оккупации, Советское правительство действовало в соответствии с нормами международного права, строго руководствовалось существующими в то время договорами и соглашениями. На территорию Польши Советские Вооруженные Силы вступили по соглашению с Крайовой Радой Народовой, достигнутому летом 1944 года. Аналогичный договор еще 12 декабря 1943 года был заключен между СССР и Чехословакией, а затем подтвержден соглашением от 8 мая 1944 года. В этом соглашении были и такие пункты:

    «1. После вступления в результате военных операций советских (союзнических) войск на территорию Чехословакии верховная власть и ответственность во всех делах, относящихся к ведению войны, будет находиться в зоне военных операций на время, необходимое для осуществления этих операций, в руках Главнокомандующего советскими (союзническими) войсками.

    …6. Как только какая-либо часть освобожденной территории перестает являться зоной непосредственных военных операций, Чехословацкое Правительство полностью берет в свои руки власть управления общественными делами и будет оказывать Советскому (союзному) Главнокомандующему через свои гражданские и военные органы всестороннее содействие и помощь». Подобное соглашение 16 мая 1944 года было заключено с правительством Норвегии.

    Вопрос о перенесении военных действий Советской Армии на территорию Югославии также был согласован с верховным главнокомандованием Народно-освободительной армии Югославии. Политуправление 3-го Украинского фронта в связи с вступлением войск фронта в пределы дружественной Югославии выпустило специальную памятку для советского воина, в которой, в частности, говорилось: «Воин Красной Армии!..Всегда и везде помни, что ты пришел в Югославию не для того, чтобы навязывать Югославии свои законы и порядки, а для того, чтобы настичь и уничтожить бегущих под твоими ударами немецких разбойников… Оказывай содействие и помощь югославскому населению, солдатам и офицерам Народно-освободительной армии Югославии во всем, что помогает нашей борьбе против общего врага — немецко-фашистских захватчиков».

    Советский Союз строго соблюдал Конвенцию о законах и обычаях сухопутной войны, принятую 2-й Гаагской конференцией в октябре 1907 года. В полном соответствии с ней и были перенесены боевые действия советских войск на территорию Румынии, Болгарии, Венгрии и Австрии. В заявлении Советского правительства от 2 апреля 1944 года в связи с вступлением Советской Армии на румынскую территорию говорилось: «Советское правительство заявляет, что оно не преследует цели приобретения какой-либо части румынской территории или изменения существующего общественного строя Румынии и что вступление советских войск в пределы Румынии диктуется исключительно военной необходимостью и продолжающимся сопротивлением войск противника» [205]. В постановлении Государственного Комитета Обороны, принятом 10 апреля 1944 года, после вступления советских войск в Румынию военному командованию предписывалось: «В занятых Красной Армией районах румынских порядков не ломать и советских порядков не вводить. Сохранить всю существующую систему экономического и политического устройства».

    Аналогичные заявления делались при вступлении и на территории других стран.

    Советские войска, находившиеся на территории освобожденных стран, неукоснительно придерживались принципа строгого невмешательства в их внутренние дела. В Венгрии, например, в большинстве освобожденных районов была оставлена прежняя местная гражданская администрация. В Австрии Советское правительство пошло навстречу пожеланиям австрийской общественности, предложившей поручить формирование правительства социал-демократу К. Реннеру, бывшему председателем парламента до гитлеровской агрессии (впоследствии он стал первым президентом Австрийской Республики), и 27 апреля 1945 года, через две недели после освобождения советскими войсками Вены, временное правительство страны было сформировано.

    Разгром германского фашизма и японского милитаризма в годы второй мировой войны привел к падению реакционных режимов во многих государствах Европы и Азии, создал благоприятную обстановку для борьбы трудящихся масс за социализм. В результате успешного Осуществления революций в ряде европейских и азиатских стран возникла мировая социалистическая система, углубился общий кризис капитализма, ускорилось развитие мирового революционного процесса.

    Все эти факты истории вызывают бешеную злобу у апологетов империализма. В течение всего послевоенного периода реакционная буржуазная историография не жалеет черной краски, чтобы опорочить великую освободительную миссию Советских Вооруженных Сил, извратить ее гуманистическую сущность, исказить цели советской внешней политики в годы войны, а заодно и посеять недоверие к сегодняшним миролюбивым инициативам СССР.

    Рассматривая события 40-летней давности, буржуазная историография пытается обвинить Советский Союз в «экспорте революции». Не утруждая себя анализом общедемократического характера национально-освободительной борьбы европейских народов, американский историк К. Хоу пишет, к примеру, что Советская Армия «использовала все свои войска, вооружение и материальные ресурсы, чтобы установить Советскую власть в Польше, Австрии, Чехословакии». Его коллега из Англии А. Ситон утверждает, что продвижение Советской Армии на запад якобы «дало возможность Сталину навязать коммунистический режим Восточной Европе». А Г.-А. Якобсен, историк из ФРГ, считает, что Советская Армия «под лозунгом освобождения насаждала с помощью своих штыков коммунистические правительства» [206].

    Подобные утверждения буржуазных идеологов и историков не соответствуют исторической правде. «Экспорт революции» в корне противоречит политике Советского Союза, духу марксизма-ленинизма. Народно-демократические революции в освобожденных Советской Армией странах были подготовлены их внутренним развитием. Развернувшаяся в годы войны освободительная борьба народов в ряде стран была направлена не только против фашистских оккупантов, но и против реакционных режимов, приведших эти страны к национальной катастрофе, к потере независимости. Разгром Советским Союзом гитлеровского рейха создал благоприятные внешние условия для победы народных революционных сил. Мощь Советских Вооруженных Сил, возросший международный авторитет Советского Союза исключали возможность интервенции со стороны империалистических держав в страны, куда вступила Советская Армия, сковывали силы внутренней реакции, что использовали демократические силы.

    Естественно, что в освобожденных странах шла острая политическая и идеологическая борьба между демократическим и буржуазным крылом антифашистского лагеря. Господствовавшие до войны классы оказывали яростное сопротивление проведению прогрессивных преобразований, опираясь на поддержку правящих кругов Лондона и Вашингтона. В Польше, например, в противовес Крайовой Раде Народовой, зародившейся в горниле всенародной борьбы против оккупантов, западные союзники пытались навязать возвращение к власти эмигрантского правительства, которое на всем протяжении войны вело линию на свертывание Сопротивления и фактически противопоставляло себя воле народа. Однако Советский Союз занял четкую позицию по этому вопросу: польское правительство должно быть создано самими поляками. В результате союзники вынуждены были согласиться на реорганизацию уже действовавшее го в Польше временного правительства «с включением демократических деятелей из самой Польши и поляков из-за границы», а затем признать временное правительство национального единства и порвать с эмигрантским правительством.

    Выдающимся событием в жизни Чехословакии явилось Словацкое восстание, развернувшееся в августе — октябре 1944 года. Когда чехословацкое эмигрантское правительство обратилось к СССР с просьбой оказать помощь начинавшемуся восстанию, советское командование развернуло наступление в направлении Карпатских гор. В район восстания были переброшены сформированные в СССР чехословацкие части, в том числе авиационный полк, направлено большое количество оружия. В то же время США и Англия, несмотря на все просьбы чехословацкого премьер-министра Э. Бенеша, фактически устранились от помощи восставшим частям словацкой армии и населению.

    Только благодаря усилиям Советского Союза участники Словацкого восстания сумели продержаться в течение двух месяцев, а затем продолжать борьбу в горах [207]. Это восстание способствовало развалу марионеточного «словацкого государства», стало началом национально-демократической революции, завершившейся провозглашением Чехословацкой Республики.

    В Румынии, где главной силой антифашистского восстания 23 августа 1944 года были коммунисты, местная буржуазия, сохранившая за собой власть, предприняла в феврале 1945 года наступление на народные массы. В нарушение взятых на себя перед Советским правительством обязательств правительство генерала Радеску, вместо того чтобы направить войска на фронт, сконцентрировало воинские части и почти все танки в Бухаресте. 26 февраля в столице была расстреляна 600-тысячная демонстрация Национально-демократического фронта. В этой обстановке под нарастающим давлением народных масс Радеску вынужден был подать в отставку, и король Михай поручил формирование правительства лидеру Фронта земледельцев Петру Гроза.

    В сентябре 1944 года на переговорах в Болгарии, где в результате народного восстания к власти пришло правительство Отечественного фронта, США и Англия выступили с требованием о введении в страну своих войск. Эта акция носила провокационный характер, так как подобное требование не предъявлялось ни Румынии, ни Финляндии, с которыми уже были заключены соглашения о перемирии. Советское правительство решительно выступило против этих посягательств западных союзников, и по его настоянию в соглашение о перемирии с Болгарией было включено положение о том, что болгарское правительство допускает использование территории своей страны вооруженными силами союзников лишь для военных действий против гитлеровской Германии.

    Решающую роль в политическом самоопределении Венгрии сыграл на последнем этапе войны Венгерский национальный фронт независимости. Его платформа, выработанная при активном участии Компартии Венгрии, была одобрена и принята на массовых митингах трудящихся.

    В тех же странах, где для переустройства общественной жизни не было внутренних условий, революции не произошли, несмотря на присутствие советских войск. Так, например, случилось в Австрии, Норвегии, Дании, Иране, хотя в некоторых из этих стран советские воинские части и соединения находились длительное время, иногда по нескольку лет. В то же время в Албании и Вьетнаме, где советских войск не было, произошли революционные преобразования. Почему? Да потому, что в силу сложившихся исторических условий там не было угрозы интервенции со стороны империалистических государств. В Албании после капитуляции Италии не осталось империалистических оккупантов, а во Вьетнаме после разгрома Японии и изгнания японских империалистов еще не успели вновь набрать силу французские колонизаторы. С другой стороны, в Греции, где развернулось мощное национально-освободительное движение и существовали возможности для победы народно-демократических сил, в октябре 1944 года высадились английские войска, хотя, как это признавал Черчилль, такая высадка и «не была обусловлена военной необходимостью». В течение последующего времени эти, а затем и американские оккупационные войска развязали в Греции гражданскую войну и с помощью местной реакции подавили национально-освободительную борьбу греческого народа.

    Таким образом, не «экспорт революции», а объективные внешние и внутренние условия оказывали решающее влияние на дальнейшее развитие освобожденных от гитлеровского ига европейских стран. В этом состоит историческая правда. Возникновение социалистических государств, мировой системы социализма — закономерный результат общественного развития, итог многолетней и трудной борьбы международного рабочего класса за свое социальное и национальное освобождение.

    Обвиняя Советский Союз в навязывании своего строя восточноевропейским народам, западная пропаганда пытается тем самым отвлечь внимание от фактов грубого вмешательства США и Англии во внутренние дела европейских и азиатских стран, освобожденных от чужеземных захватчиков. Сколько бы ни повторяли на Западе, что англо-американские войска принесли в Европу «освобождение, независимость и лучший уровень жизни», им не скрыть правду о том, что западные «освободители» быстро превращались в оккупантов и повсюду чинили неправый суд и расправу.

    В Бельгии английские войска силой привели к власти отвергнутое народом правительство, разоружили отряды Сопротивления под предлогом, что их члены якобы готовили восстание. Лживость этого предлога вынуждена была признать даже сама английская буржуазная печать.

    5 января 1945 года председатель Союзной контрольной комиссии в Италии Макмиллан призвал правительства США и Англии приложить «героические» усилия, чтобы «спасти Италию от революции». Для достижения этой цели западные союзники, как отмечал итальянский буржуазный публицист А. Гамбино, «открыто поддерживали монархию, отстаивали свое безусловное право контроля над первой из освободившихся стран, придавали своей оккупации политический характер и, даже планируя военные операции, не забывали об ослаблении сил, сражавшихся против общего врага, но придерживавшихся иной политической ориентации».

    Это вмешательство не ослабевало и после войны, когда в результате свободных демократических выборов Компартия Франции стала крупнейшей политической партией страны, итальянские коммунисты заняли ведущее место в рабочем движении, завоевав 20 процентов голосов избирателей, а ряд министерских постов в Австрии, Бельгии, Норвегии и Дании заняли представители компартий. Оказывая самое бесцеремонное политическое и экономическое давление на эти страны, правящие круги США и Англии объединили усилия с наиболее реакционными группировками буржуазии, бывшими приспешниками Гитлера, антикоммунистическими силами церкви. Этим объединенным силам удалось добиться к весне 1947 года устранения коммунистов из правительств ряда стран Западной Европы и произвести в политике этих стран крутой поворот вправо.

    В Азии английские войска, сменившие в 1945 году японских оккупантов в Индонезии, Малайе, Индокитае, сделали все возможное, чтобы силой оружия подавить развернувшееся в этих странах еще во время войны национально-освободительное движение и восстановить старые колониальные порядки. Вскоре к ним присоединились французские и голландские колонизаторы, Соединенные Штаты оккупировали Южную Корею, поставив там у власти марионеточный режим, и установили свое господство на Филиппинах, хотя формально в 1946 году и признали независимость этой страны.

    Гуманность и интернационализм

    Весьма расхожим на страницах западных изданий является миф о «грабительском» и «негуманном» характере политики СССР по отношению к европейским народам, освобожденным от гитлеровского ига. Буржуазные идеологи не жалеют усилий, чтобы представить Советскую Армию как «полчища варваров», пришедших грабить и разрушать «цивилизованную Европу», обвинить СССР в стремлении ослабить европейские страны, подорвать их экономику. Об этом, например, пишет профессор Колумбийского университета В. Мастни [208]. Однако факты не на стороне фальсификаторов истории.

    Ведя боевые действия за рубежом, Советские Вооруженные Силы стремились максимально сохранить от разрушений промышленные предприятия. Например, в январе 1945 года Советская Армия развернула борьбу за Верхне-Силезский промышленный район, в ходе которой стало возможно окружение значительной группировки вражеских войск. Однако ее уничтожение потребовало бы затяжных боев и нанесло бы большой ущерб Силезии. Чтобы избежать разрушения крупных предприятий по добыче угля, производству металла, синтетического горючего и другой важной для Польши продукции, советское командование не стало окружать группировку противника, а, лишь создав угрозу окружения, вынудило немецко-фашистские войска спешно покинуть Верхнюю Силезию.

    Многое делалось для спасения городов, культурных ценностей. Так, стремительным штурмом был спасен древний Краков, подготовленный фашистами к взрыву. Братислава же, подготовленная противником к уличным боям, была взята не штурмом, а в обход, чтобы сохранить город от разрушений. Стремительным рейдом советских танковых объединений была спасена от разрушений и Прага. Советское командование потребовало от войск, штурмовавших Белград, осторожнее использовать танки и артиллерию, уничтожать фашистов стрелковым оружием. Перед взятием Советской Армией оккупированной немецко-фашистскими варварами столицы Австрии — Вены советские войска получили приказ: щадить город, стараться сберечь архитектурные ценности. Наши воины с честью выполнили этот приказ. Вена была спасена от разрушения. И так было с десятками больших и малых городов Европы.

    Советский Союз твердо и последовательно отстаивал интересы народов освобождаемых стран на международной арене. Так, например, в 1943 году на Московской конференции министров иностранных дел советская делегация отвергла попытки американских и английских представителей создать различные федерации в Центральной и Юго-Восточной Европе и добилась признания суверенных прав за каждой страной этого региона. Советское правительство не жалело усилий для того, чтобы послевоенное устройство каждой освобожденной страны отвечало чаяниям ее народов. Именно по настоянию советской делегации на Ялтинской конференции было достигнуто соглашение, в котором указывалось, что «Польша должна получить существенное приращение территории на севере и на западе» [209].

    Договор с Югославией о дружбе, взаимопомощи и послевоенном сотрудничестве, подписанный 11 апреля 1945 года, по оценке ЦК Компартии Югославии, явился основой мирного строительства будущей свободной Югославии, осуществлением чаяний ее народов.

    В соглашении о перемирии с Румынией, бывшим сателлитом гитлеровской Германии, от 12 сентября 1944 года Советское правительство, учитывая, что Румыния объявила войну Германии и вела ее, сократило размеры выплат за возмещение убытков до 1,5 миллиарда долларов, что составило 45 процентов убытков, причиненных этой страной Советскому Союзу, а также сочло возможным распространить деятельность румынской гражданской администрации на всю территорию Румынии, кроме прифронтовой полосы в 50–100 километров [210].

    В дальнейшем, желая облегчить восстановление экономики Венгрии и Румынии, Советское правительство значительно сократило размеры причитающихся СССР платежей. Более льготные условия выплат были предоставлены и Финляндии. Болгария вообще не несла перед Советским Союзом никаких репарационных обязательств. Не взимались репарации и с Австрии. Идя навстречу немецкому народу, СССР добровольно отказался от большей части репараций Германии. Так, из 600 предприятий, подлежащих демонтажу и отправлению в Советский Союз, 200 были переданы местным органам власти.

    Важнейшей формой выполнения Советским Союзом своего интернационального долга была всесторонняя помощь в формировании, оснащении боевой техникой и вооружением и обучении иностранных частей и соединений на советской территории, что осуществлялось на основе межправительственных соглашений или по просьбе патриотических организаций тех или иных стран. На территории СССР были сформированы 1-я Польская армия и 1-й Чехословацкий армейский корпус, две румынские пехотные дивизии, югославские пехотная и танковая бригады, французский авиационный полк «Нормандия — Неман». А всего с помощью Советского Союза (на его территории и на территории освобождаемых стран) за годы войны было сформировано и обучено 29 иностранных дивизий, 31 бригада и большое количество других подразделений и частей. На вооружение молодых народных армий Советским Союзом было передано 960 тысяч винтовок, карабинов и автоматов, 40 627 пулеметов, 16 502 орудия и миномета, 1124 танка и САУ, 2346 самолетов и много другой военной техники [211]. Для обучения воинов-иностранцев было создано 9 военных училищ, 19 офицерских школ, курсов и учебных центров [212].

    При вступлении Советской Армии в ту или иную страну Советский Союз оказывал максимально возможную помощь ее правительству и местным властям в восстановлении разрушенной войной национальной экономики, налаживании мирной жизни населения. Так, например, в Румынии, разоренной войной, в 1945 году почти весь урожай погубила засуха, стране угрожал голод. Идя на помощь братскому народу, СССР предоставил Румынии 300 тысяч тонн зерна, сократил на 50 процентов (с 600 до 300 миллиардов лей) репарационные выплаты, отказался от поставок Румынией продовольственных и промышленных товаров для Советской Армии, предоставил ей другие льготы, которые за год составили 677 миллиардов лей. Советский Союз оставил Румынии большую часть германского имущества, подлежащего вывозу в СССР. Совместными усилиями румынских нефтяников и советских воинов уже к апрелю 1945 года было восстановлено 1217 из 1450 разрушенных нефтяных скважин. Советские воины оказали помощь румынским железнодорожникам в восстановлении 380 километров железнодорожных путей, более 1000 мостов, 16 туннелей, 120 пунктов водоснабжения. Румынии было также передано безвозмездно 23 торговых судна, 115 паровозов, 23 тысячи железнодорожных вагонов, 2000 автомобилей, 2000 тракторов.

    Подобная помощь была оказана и другим европейским странам. К примеру, в Венгрии советские воины восстановили 65 процентов железных дорог страны.

    В Австрии инженерные части в советской зоне оккупации восстановили 1719 километров железнодорожных путей, 2 моста через Дунай, 45 железнодорожных мостов, 27 депо, помогли отремонтировать около 10 тысяч товарных вагонов, 30 процентов портовых кранов, более 300 локомотивов. В Норвегии руками советских солдат были восстановлены в Киркенесе и других городах портовые сооружения, водопровод, телефонная связь.

    Разительно отличалась от гуманной политики Советского Союза в отношении освобожденных стран деятельность правительств США и Англии. Западные державы, в пропагандистских целях разглагольствуя о бедствиях европейских стран, в то же время исподволь занялись их нещадным экономическим шантажом. Эта политика диктовалась тремя соображениями. Во-первых, они все еще не теряли надежд повлиять на ход исторического развития в странах Восточной Европы. Во-вторых, Вашингтон и Лондон последовательно отстаивали интересы своих монополий, стремясь подорвать позиции их конкурентов 8 Европе. И в-третьих, эти действия были направлены на сохранение и скорейшее восстановление германского военного потенциала. При этом полностью игнорировались подлинные нужды и чаяния народов.

    В вопросе о репарациях с побежденных стран западные державы видели возможность «поставить свою ногу в дверь, ведущую в Восточную Европу», как выразился секретарь американской делегации на Парижской конференции Дж. Кэмпбелл. С этой целью, в частности, было выдвинуто предложение взимать платежи в долларах и фунтах стерлингов. По условиям соглашений о перемирии с СССР такая оплата предусматривалась поставками товаров, что облегчало ее бремя для народов побежденных государств и стимулировало развитие их экономики. Принятие предложения Запада означало бы, что этим странам, у которых, понятно, не было запасов твердой валюты, поневоле пришлось бы идти на поклон к США и Англии и уступить зарубежному капиталу ключевые позиции в своей экономике.

    При обсуждении вопроса об экономических отношениях в Европе Вашингтон пытался протащить принцип «равных возможностей», предоставлявший заокеанским монополиям свободу рук на Европейском континенте и призванный обеспечить им доминирующее положение. Уже тогда советский представитель убедительно разоблачил экспансионистские замыслы США: «Поставьте рядом с одной стороны обессиленную войной Румынию или разоренную немецкими и итальянскими фашистами Югославию и с другой — Соединенные Штаты Америки, богатства которых во время войны колоссально возросли, и вам будет ясно, что на практике будет означать осуществление принципа «равных возможностей».

    В ходе обсуждения репарационного вопроса Советский Союз отстаивал экономическую независимость не только Венгрии, Румынии и Болгарии, но и Финляндии и Италии. Эта позиция получила высокую оценку итальянского правительства. Премьер-министр Италии А. Де Гаспери в беседе с наркомом иностранных дел СССР говорил: «Общая тенденция России заключается в том, чтобы добиться уважения свободного национального развития Италии. Итальянское правительство очень признательно Советскому правительству за такую позицию. Эта тенденция соответствует национальным потребностям Италии».

    Благодаря последовательным и настойчивым усилиям СССР попытки западных держав навязать свой диктат народам побежденных государств закончились провалом. В конечном счете США и их западным союзникам пришлось отказаться от большинства своих притязаний.

    С новой силой истинное лицо «освободителей» из Соединенных Штатов и Англии проявилось, когда встал вопрос о компенсации ущерба, нанесенного иностранной собственности на территории побежденных стран. Всячески препятствуя справедливому возмещению Советскому Союзу понесенных им потерь, под предлогом «заботы» о европейских народах западные державы настаивали на полном удовлетворении своих претензий.

    Между тем речь шла об огромных суммах. Только в Румынии до войны английский и американский капитал контролировал более 30 процентов добычи нефти, 60 процентов ее переработки, 40 процентов вывоза.

    Отстаивая права побежденных стран, СССР все же сумел добиться снижения размеров компенсации до двух третей общей суммы. Это существенно облегчило послевоенное экономическое развитие Болгарии, Венгрии, Италии, Румынии и Финляндии. Интернационалистская политика СССР обеспечила побежденным странам фашистского блока возможность выйти из международ» ной изоляции, укрепить свою национальную и экономическую независимость, занять достойное место в семье свободолюбивых народов.

    Всемерную помощь оказывали советские войска населению, жителям городов и сел, куда вступала Советская Армия. Советский воин выступал за рубежом подлинным интернационалистом, проявлял человеколюбие и гуманизм. Приведем лишь несколько примеров.

    В первые же дни после вступления наших войск на польскую территорию населению восточных районов Польши были переданы 25 тысяч тонн муки, 10 тысяч банок консервированного молока, 50 тысяч тонн риса, 150 тысяч голов скота, 8 тысяч тонн мяса, 1 тысяча тонн жиров и много других продуктов.

    После освобождения Чехословакии фонды общей материальной помощи СССР ее населению только в мае — июне 1945 года составили 40 миллионов рублей.

    С выходом советских войск к границам Югославии Советское правительство осенью 1944 года выделило для ее населения более 50 тысяч тонн зернопродуктов, из них 17 тысяч тонн для жителей Белграда.

    Населению Венгрии к весне 1945 года было передано 33 тысячи тонн зерна, 4000 тонн мяса, 2000 тонн сахара, 600 тонн соли, 100 тонн горючего, 700 тонн машинного масла, 500 автомобилей. В течение первых пяти месяцев после освобождения Австрии население Вены обеспечивалось продовольствием исключительно из запасов Советской Армии [213].

    После освобождения Северной Норвегии ее население осталось без крова (50–85 процентов домов были разрушены или непригодны для жилья), продовольствия, топлива. На помощь норвежцам пришел советский народ. В разрушенных городах советское командование не занимало уцелевшие здания, а полностью предоставило их норвежцам, лишившимся крова. Со складов Советской Армии было выделено продовольствие для населения. Каждый житель получал 1600 граммов хлеба, 200 граммов жиров и сахара в неделю. Было открыто 6 больниц, для больных выделялись места и в армейском госпитале [214].

    Вступив на территорию Германии, советский солдат и здесь вопреки злобной пропаганде гитлеровцев действовал не как мститель, а как воин армии-освободительницы. Целью Советской Армии, нашего народа, нашего правительства было уничтожить фашизм, принесший столько страданий и горя всему человечеству, избавить немцев от гитлеровской тирании. Еще в день начала германской агрессии против Советской страны, 22 июня 1941 года, народный комиссар иностранных дел СССР В. М. Молотов, выступая по радио, заявил, что «эта война навязана нам не германским народом… а кликой кровожадных правителей Германии…». Выступая с докладом по случаю 25-й годовщины Октябрьской революции 6 ноября 1942 года, И. В. Сталин говорил: «У нас нет такой задачи, чтобы уничтожить Германию… Но уничтожить гитлеровское государство — можно и должно. Наша первая задача в том именно и состоит, чтобы уничтожить гитлеровское государство и его вдохновителей».

    На всех конференциях великих держав антигитлеровской коалиции Советский Союз отвергал предложения представителей США и Англии о расчленении Германии на несколько государств, неизменно выступал за сохранение Германии как единого демократического государства, требуя ликвидации немецкого милитаризма и фашизма и наказания военных преступников.

    12 сентября 1944 года в Лондоне Европейская консультативная комиссия союзных держав антигитлеровской коалиции подписала протокол об оккупационных зонах в Германии. И, вступив в пределы гитлеровской Германии, Советская Армия стремилась быстрее завершить разгром гитлеризма и оказать всемерную помощь немецкому народу в избавлении от фашистского ига, в построении новой жизни на демократических началах.

    Ныне на сборах различных «землячеств», «союзов изгнанных» в ФРГ, в телефильмах, «документальных» книгах, издающихся на Западе, реакционеры и неофашисты разных мастей обвиняют советских солдат в том, что они якобы стремились «отплатить за то, что творилось в Советском Союзе в последние четыре года» по вине немецко-фашистских войск [215].

    Реваншистские силы в ФРГ всячески стараются доказать, будто в последние месяцы войны происходило массовое изгнание немцев из районов, куда вступала Советская Армия, и вину за это они возлагают на СССР. На самом деле советские войска вплоть до Одера и даже Шпрее почти не встречали местного населения. И причина этого состоит в том, что нацистское руководство и отряды СС силой заставляли мирных жителей покидать родные места перед приходом Советской Армии.

    Известная западногерманская публицистка графиня Марион Дёнхофф, вынужденная покинуть в январе 1945 года свое родовое поместье Квитанию в Восточно ной Пруссии, писала, что население в Восточной Пруссии получило приказ немецких властей «всем как один» в течение нескольких часов собрать пожитки и уходить на запад. О масштабах человеческой трагедии, устроенной гитлеровцами, свидетельствуют данные «Военного дневника верховного командования вермахта», где указано, что к 20 февраля 1945 года с востока по эвакуационным маршрутам было двинуто 8350 тысяч немцев из 10 миллионов, населявших тогдашние «восточные провинции рейха».

    Да, у советских воинов, советских людей были основания для ненависти к врагу. Они видели, освобождая родную землю, сожженные села и города, жертвы фашистских злодеяний, у многих из них были убиты, замучены или угнаны в Германию родные и близкие. Но, воспитанные в Духе пролетарского интернационализма, советские солдаты и офицеры оказались выше жажды мести за кровь и страдания своего народа, В этом проявилось моральное превосходство советского человека над фашистским захватчиком, воспитанным в духе расовой идеологии, ненависти к другим народам. Вспоминая об этом времени, Маршал Советского Союза Г. К. Жуков писал: «Честно говоря, пока шла война, я был полон решимости воздать сполна гитлеровцам за их жестокость. Но когда, разгромив врага, наши войска вступили в пределы Германии, мы сдержали свой гнев. Наши убеждения и интернациональные чувства не позволили нам отдаться мести» [216].

    Действия советских воинов на вражеской территории были пронизаны духом гуманности и интернационализма. Вот лишь один эпизод. В ходе боев за Берлин в подвалах одной из больниц было обнаружено около 300 детей, находившихся на грани полного истощения. Командир полка, подразделения которого заняли больницу, распорядился немедленно выдать продукты для немецких детей и доложил об этом командованию. Военный совет 1-го Белорусского фронта одобрил действия командира полка и приказал обеспечить больницу продуктами на 15 суток [217].

    В берлинском Трептов-парке высится памятник советскому воину-освободителю: солдат стоит, опустив меч и прижимая к груди спасенную девочку. Прообразом этого памятника послужил подвиг солдата Николая Масолова, который под сильным огнем противника, рискуя жизнью, вынес с поля боя немецкого ребенка.

    Комендантом рейхстага перед началом его штурма 30 апреля 1945 года был назначен полковник Ф. М. Зинченко. За полчаса до боя он узнал о гибели своего последнего брата. Двое других погибли под Москвой и Сталинградом. Все его шесть сестер остались вдовами. Но, выполняя свой долг, комендант первым делом позаботился о местном населении. Штурм рейхстага еще продолжался, а полковые повара уже раздавали пищу изголодавшимся немцам.

    Сразу же после взятия Берлина для населения германской столицы были введены следующие нормы питания на каждого жителя (в зависимости от характере деятельности): хлеба — 300–600 граммов; круп — 30–80 граммов; мяса — 20–100 граммов; жиров — 7–30 граммов; сахара — 15–30 граммов; картофеля — 400–500 граммов. Детям до 13 лет ежедневно выдавалось 200 граммов молока [218]. Примерно такие же нормы были установлены для других городов и поселков, освобожденных Советской Армией районов Германии. В начале мая 1945 года Военный совет 1-го Белорусского фронта докладывал о положении в Берлине в Ставку Верховного Главнокомандующего: «Мероприятия советского командования по продовольственному снабжению, налаживанию жизни в городе ошеломили немцев. Они удивлены великодушием, быстрым восстановлением порядка в городе, дисциплиной войск» [219]. Действительно, только в Берлине из ресурсов советских войск для нужд местного населения в кратчайшие сроки было выделено: 105 тысяч тонн зерна, 18 тысяч тонн мясопродуктов, 4500 тонн жиров, 6 тысяч тонн сахара, 50 тысяч тонн картофеля и других продуктов. Городскому самоуправлению было передано 5 тысяч дойных коров для обеспечения детей молоком, 1000 грузовых и 100 легковых машин, 1000 тонн горючесмазочных материалов для налаживания внутригородских перевозок.

    Аналогичная картина наблюдалась всюду в Германии, куда вступила Советская Армия. Нелегко было в то время изыскивать необходимые ресурсы: советскому населению скромные продовольственные пайки выдавались строго по карточкам. Но Советское правительство делало все, чтобы обеспечить немецкое население необходимыми продуктами.

    Большая работа была проделана по восстановлению учебных заведений. При поддержке советской военной администрации и благодаря самоотверженной работе местных демократических органов самоуправления к концу июня в Берлине шли занятия в 580 школах, где обучались 233 тысячи учащихся. Приступили к реботе 88 детских домов и 120 кинотеатров. Были открыты театры, рестораны, кафе.

    Советские военные власти еще в дни ожесточенных боев взяли под охрану выдающиеся памятники немецкой архитектуры и искусства, сохранили для человечества знаменитую Дрезденскую галерею, богатейшие книжные фонды Берлина, Потсдама и других городов.

    Высокое уважение снискала армия первого социалистического государства среди народов Азии в ходе кампании на Дальнем Востоке.

    Выполняя свой интернациональный долг, Советская Армия оказала всестороннюю помощь населению освобожденных азиатских стран, всемерно помогала трудящимся Северо-Восточного Китая и Северной Кореи наладить нормальную мирную жизнь. Необходимо было создать условия для возобновления работы предприятий, помочь жителям деревень в уборке урожая, организовать снабжение населения продуктами питания, топливом, обеспечить бесперебойную работу транспорта, службы быта, торговли. Благодаря заботам советского командования возобновили работу начальные и средние школы Северо-Восточного Китая, была выплачена заработная плата рабочим промышленных предприятий Мукдена, Харбина, Чанчуня и других городов. Безработным города Дайрена, которых насчитывалось свыше 70 тысяч, было выдано единовременное пособие. Были организованы заготовки продовольствия для населения. Уже в сентябре в ряде городов жители получали продукты питания и некоторые предметы первой необходимости по твердым ценам. В городе Диннампхо (Северная Корея) в октябре 1945 года все население было обеспечено рисом и хлебом из расчета 12 килограммов на человека в месяц.

    Подвиг Советских Вооруженных Сил, освободивших многие народы от фашистского гнета, был по достоинству оценен всем прогрессивным человечеством, пробудил чувства глубокой благодарности и уважения к Советскому Союзу и его армии-освободительнице. Эти чувства отражены в официальных документах, заявлениях государственных деятелей, откликах общественности, словах простых людей, запечатлены в монументах и живописных полотнах, книгах и кинофильмах.

    «Мы никогда не забудем, — говорил Генеральный секретарь ЦК Компартии Чехословакии Г. Гусак 23 февраля 1973 года на торжественном митинге на Староместской площади в Праге, — что национальным существованием наших народов, своим освобождением от фашистского ига мы обязаны нашему вернейшему другу и союзнику — братскому Советскому Союзу» [220].

    Первый секретарь Болгарской коммунистической партии, Председатель Государственного совета НРБ Т. Живков отмечал: «Социалистическая революция в Болгарии победила при решающей помощи Советского Союза. Следуя примеру Советского Союза и благодаря его постоянной щедрой и бескорыстной помощи, свободная и независимая Болгария покончила со своей вековой отсталостью и превратилась в цветущую индустриально-аграрную социалистическую страну» [221].

    Газета «Борба», орган ЦК Коммунистической партии Югославии, писала: «Мы глубоко уверены, что участие Красной Армии в войне против фашизма явилось основным условием, которое обеспечило нашу борьбу за национальное освобождение… Без борьбы Советского Союза и его Красной Армии против фашистских поработителей наше восстание было бы заранее осуждено на поражение» [222]. «Мы никогда не забудем, что трудящиеся Советского Союза разгромили силы фашизма и принесли свободу народам Польши», — писала Центральная комиссия польских профсоюзов в поздравлении ВЦСПС [223].

    Норвежская буржуазная газета «Афтенпостен» отмечала в 1945 году: «Норвежцы никогда не забудут того, что русские сделали для них, а также для общего дела победы над врагом» [224]. Премьер-министр Норвегии Эйнар Герхардсен заявил в 1965 году корреспонденту ТАСС: «Мы, норвежцы, с особой благодарностью вспоминаем, что именно советские солдаты первые освободили норвежскую землю от оккупации» [225].

    «Советская Армия, — говорил в 1950 году участник датского Сопротивления Свенд Вагнер, — внесла решающий вклад в дело освобождения Дании. Именно советские солдаты разбили немецкую группировку на датском острове Борнхольм и вернули его Дании. Совсем иначе поступили американцы. Они воспользовались войной, чтобы оккупировать Гренландию» [226].

    «…Советские войска пришли к нам не как завоеватели, а как освободители, — указывалось в обращении корейского народа к Советскому правительству. — Освобожденная от рабства, свободно вздохнула наша страна. Мы увидели лучезарное небо, зацвела наша земля…»

    Таковы факты, в свете которых не менее как клеветническими предстают утверждения, содержащиеся например, в сегодняшних английских учебниках по исто рии. В начале 1986 года в Англии вышла брошюра, в которой анализировались эти учебники. Ее авторы — три английских учителя — с тревогой констатировали что учебные тексты буквально нашпигованы всякими небылицами и выдумками о политике Советского Союза, в частности, в годы войны. Не менее чем в шести десяти учебниках, говорится в брошюре, безнравственнс искажается роль СССР во второй мировой войне. Так освободительная миссия Советской Армии описывается в одной из книг как «марш варварских орд по Европе» В другой книжонке помощь советского народа народам Европы в освобождении от фашистского рабства подается в еще более угрожающем и драматическом тоне «Огромная Советская Армия, словно гигантский чело веческий океан, поглотила одну за другой страны Во сточной Европы…»

    Тщетными и бессильными выглядят потуги фальсификаторов истории бросить тень на великую освободительную миссию Вооруженных Сил СССР. И не удивительно что память о подвиге советского солдата свято храня всюду, куда наши воины принесли свободу. Там бережно охраняются могилы погибших советских воинов. Многие советские солдаты, офицеры и генералы удостоены зва ния почетных граждан ряда городов зарубежных госу дарств, их именами названы там площади, улицы, пред приятия, школы. Признанием заслуг Советской Армии является и то, что даты национальных праздников ряд стран Европы и Азии связаны с днем их освобождения советскими войсками.

    Антигитлеровская коалиция: союз ради общей победы

    Главный социально-политический итог второй мировой войны состоит в том, что капитализм как общественная система вышел из нее значительно ослабленным, утратившим прежние позиции, а социализм значительно окрепшим. Поэтому буржуазная историография в течение всего послевоенного периода усиленно ищет объяснения сложившемуся положению в мире, а в последние годы пытается и выработать рекомендации правящим кругам стран НАТО, как «исправить» международную обстановку в пользу империализма. Реакционные историки большей частью изображают итоги войны как «катастрофу» в истории человечества. Они пишут, что в результате войны «погибли порядки, существовавшие сотни лет», что Европа раскололась на «красный Восток и демократический Запад», что наступил «конец колониальному могуществу европейцев», что «США и Советская Россия вышли из войны как две великие мировые державы».

    Утверждения, подобные последнему, породили теорию «сверхдержав», согласно которой борьба между СССР и США за сферы влияния предопределила послевоенную картину мира, а все остальные страны, независимо от их принадлежности к антигитлеровской коалиции или фашистско-милитаристскому блоку, якобы «лишились свободы действий», попали в зависимость от «сверхдержав». При этом большинство сторонников теории «сверхдержав» изображают СССР как агрессора, а США как миротворца. Страны Европы и Азии, освобожденные Советской Армией, лицемерно именуются ими «жертвами советской экспансии», а Советский Союз обвиняется в стремлении к «расширению своих мировых стратегических позиций» [227].

    Авторы подобных сочинений оперируют категориями экспансионистской политики реакционных кругов империализма и подгоняют под эти категории гуманную внешнюю политику социалистического государства. Цель таких трудов — посеять у мирового общественного мнения недоверие к миролюбивым акциям СССР и тем самым изолировать нашу страну.

    «Противоестественность» или необходимость!

    Пытаясь дискредитировать политику СССР в годы войны, западная пропаганда стремится доказать, что сотрудничество государств с различным общественным строем, которое было реализовано в военный период в виде антигитлеровской коалиции, не оправдало себя, что оно вообще неприемлемо для ведущих капиталистических государств.

    Однако хорошо известно, что антигитлеровская коалиция объединила в минуту смертельной опасности все силы, противостоящие фашизму, и стала действенным союзом народов и государств в борьбе против общего врага.

    Советский Союз не только внес решающий вклад в военную победу над силами фашизма и милитаризма, но и сыграл решающую роль в создании и развитии антифашистской коалиции — первого в истории союза государств с различным общественным строем. Он стал главной силой, центром притяжения этой коалиции, родившейся в борьбе со странами фашистского блока.

    В первые же дни после вероломного нападения гитлеровской Германии на СССР ЦК ВКП(б) и Советское правительство ясно заявили, что целью всенародной Отечественной войны советского народа против фашистских завоевателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам, стонущим под игом фашизма. «В этой великой войне, — говорил И. В. Сталин в Обращении к советскому народу 3 июля 1941 года, — мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе в лице германского народа, порабощенного гитлеровскими заправилами. Наша война за свободу нашего Отечества сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы» [228].

    Это была программа создания единого фронта народов в борьбе против фашизма, мощной антигитлеровской коалиции.

    Исторические предпосылки формирования антигитлеровской коалиции были созданы последовательной борьбой СССР за организацию системы коллективной безопасности и пресечение агрессии в предвоенные годы. И хотя правительства западных держав не поддержали тогда усилий СССР, в сознании трудящихся масс прочно укрепилась мысль о необходимости сплочения с Советским Союзом для отпора фашизму. В годы войны главная задача советской внешней политики состояла в том, чтобы обеспечить наиболее благоприятные внешние условия для достижения победы над гитлеровской Германией. Как известно, Советский Союз достойно выполнил эту задачу.

    Именно СССР выдвинул конкретную программу антифашистской коалиции: уничтожение гитлеровского режима; освобождение порабощенных наций и восстановление демократических свобод; равноправие всех народов и неприкосновенность их территорий; право каждой нации избирать себе форму правления по своему желанию; установление послевоенного демократического мира на основе международного сотрудничества. Усилиями советской стороны были достигнуты согласованные решения по этим вопросам на Московской конференции представителей СССР, США и Англии в сентябре — октябре 1941 года.

    После вступления США и ряда других государств во вторую мировую войну было официально оформлено военное сотрудничество стран, боровшихся против фашистско-милитаристского блока. Таким актом явилось подписание 1 января 1942 года в Вашингтоне Декларации 26 государств, известной как Декларация Объединенных Наций. В числе этих 26 государств были СССР, США, Великобритания, Китай, Чехословакия, Польша, Индия, Канада, Югославия и другие страны. Эта декларация, принятая по инициативе СССР, обязывала страны — участницы антигитлеровской коалиции использовать все ресурсы для борьбы против агрессоров, сотрудничать в ходе войны и не заключать сепаратного мира. Подписание Советским Союзом договора с Англией о союзе в войне в мае 1942 года и заключение в июне того же года соглашения с США «О принципах, применимых к взаимной помощи и ведению войны против агрессии» оформили боевой союз СССР, США и Англии.

    Союз великих держав с различным социальным строем в борьбе против фашистского агрессора сложился не сразу.

    И в США и в Великобритании было немало людей, призывавших «не доверять русским». Влиятельные силы в этих странах всячески пытались препятствовать процессу улучшения отношений с СССР. И все же вопреки их действиям это сотрудничество расширялось и укреплялось. Оно развивалось потому, что этого требовали объективные интересы США и Англии, потому что «от стойкости России на востоке Европы» зависели судьбы народов многих стран мира. В первый же день агрессии Германии против СССР английский премьер-министр У. Черчилль, выступая по радио, говорил: «Гитлер хочет уничтожить русскую державу потому, что в случае успеха надеется отозвать с Востока главные силы своей армии и авиации и бросить их на наш остров…»

    Правящие круги США также понимали, что экспансия фашистской Германии представляет угрозу не только национальным интересам их страны, но и непосредственно интересам американских монополий. «Третий рейх» становился все более опасным экономическим конкурентом США, угрожавшим американским рынкам сбыта. Превращение Германии в ведущую империалистическую державу нанесло бы непоправимый ущерб и политическому влиянию США в капиталистическом мире, создало бы угрозу безопасности США.

    Американцы и англичане совершенно обоснованно связывали безопасность своих стран с успехами или неуспехами Советской Армии. «Люди быстро поняли, — писал известный американский публицист Г. Фримэн, — что «передовая линия обороны» Америки пролегает за тысячи миль от ее берегов к востоку, и проходит она по полям кровопролитных сражений в Советском Союзе, что судьба Соединенных Штатов, как и судьба всего человечества, зависит прежде всего от стойкости и доблести советского народа и его Вооруженных Сил».

    Отражая мнение широких кругов западной общественности, газета «Нью-Йорк таймс» писала 27 июня 1942 года: «Если удалось найти основы и формы сотрудничества со сражающейся Россией, дело разгрома нацистских завоевателей предрешено».

    Ныне реакционные историки прилагают немало усилий, чтобы изобразить антигитлеровскую коалицию «противоестественным союзом», упрекают в недальновидности руководителей западных держав, прежде всего США и Англии.

    Яростным нападкам подвергаются решения Ялтинской (февраль 1945 года) и Потсдамской (июль — август 1945 года) конференций представителей ведущих держав антигитлеровской коалиции. Принятые на этих конференциях решения, которые были призваны заложить основы мирного, демократического развития Германии и всей Европы, трактуются многими буржуазными историками как соглашение о разделе сфер влияния. Они пишут, что «западные лидеры в Ялте объявили о передаче Сталину половины Европы».

    С пропагандистских амвонов предается анафеме принцип безоговорочной капитуляции фашистской Германии. «Безоговорочная капитуляция Германии и Японии, — пишет американский ученый Р. Хоббс, — разрушила баланс сил в Европе и Азии. И здесь и там были разбиты наши противники, но их гегемония была заменена еще более опасным русским империализмом. Поэтому не только Германия и Япония, но и вся западная цивилизация проиграла войну». Буржуазные историки утверждают, что у американцев, англичан, французов якобы не было в 1945 году никакой победы, а было лишь поражение — общее и для Германии, которая проиграла войну, и для «западных союзников, которые проиграли послевоенное мирное устройство Европы».

    Эти «изыскания» призваны дискредитировать сложившуюся в ходе войны антигитлеровскую коалицию и тем самым опровергнуть саму идею о возможности какого-либо сотрудничества капиталистических стран с государствами социализма, представив это сотрудничество как улицу с односторонним движением в пользу социалистических стран.

    В действительности же сотрудничество трех ведущих держав антигитлеровской коалиции оказалось в годы войны весьма плодотворным, доказало свою жизнеспособность и сыграло огромную роль в достижении победы над гитлеровской Германией и милитаристской Японией.

    Естественно, что в ходе этого сотрудничества согласование точек зрения по политическим, экономическим, стратегическим вопросам проходило негладко, преодолевались немалые трудности. Но решения в конце концов принимались такие, которые обеспечивали общие интересы разгрома фашистского агрессора. Таким образом, государственные деятели, возглавлявшие правительства США и Англии в те годы, проявили глубокое понимание развивающихся событий, дальновидность и настойчивость в проведении курса на сотрудничество с СССР.

    Эта линия, отвечавшая интересам народов и диктовавшаяся обстановкой, встречала всевозрастающее сопротивление со стороны реакционных империалистических сил. Стараниями антисоветских кругов США и Англии с опозданием на два года был открыт второй фронт, всячески тормозились поставки в СССР по ленд-лизу, вынашивались планы «опережения русских в некоторых районах южной и центральной Европы», предпринимались известные шаги к ведению сепаратных переговоров с представителями фашистской Германии. Да, все это было. Но, анализируя ныне, в 80-х годах, отношения СССР с США и Англией во время второй мировой войны, следует помнить, что наиболее важным был конечный результат — полный разгром врагов, а также тот факт, что на глазах у всего мира была наглядно продемонстрирована возможность и даже необходимость сотрудничества государств с различным социальным строем. «Теперь можно с полным основанием говорить, что курс на сотрудничество с Россией оправдал себя», — писала американская газета «Нью-Йорк геральд трибюн» 19 марта 1945 года.

    Союзнические отношения между СССР, Англией и США проявлялись в различных областях: политической, экономической, военной. Важнейшую роль для согласованных действий этих стран имели встречи их руководителей на высшем уровне. Они производили глубокое впечатление на весь мир. Созыв и работа конференций глав правительств трех великих держав воспринимались мировым общественным мнением как проявление реалистического подхода при решении сложных вопросов ведения войны, ее завершения И ПОСЛЄГ военного устройства мира.

    Уже в Тегеране на конференции глав правительств СССР, США и Англии были разработаны основы согласованной военной стратегии этих стран. В декларации, опубликованной после конференции, говорилось: «Мы пришли к полному соглашению относительно масштаба и сроков операций, которые будут предприняты с востока, запада и юга. Взаимопонимание, достигнутое здесь, гарантирует нам победу».

    Подобные же высокие оценки были даны итогам работы Ялтинской конференции. Например, в отчетах президента конгрессу США о поездке в Крым говорилось: «Единогласные решения были достигнуты по всем пунктам».

    Координированные действия союзных войск давали хорошие результаты. Оценивая их, президент Рузвельт писал в начале 1945 года: «Время, необходимое для того, чтобы заставить капитулировать наших варварских противников, будет резко сокращено умелой координацией наших совместных усилий» [229].

    Сотрудничество государств с различным социальным строем в войне против фашистского агрессора и его союзников не осталось только достоянием истории. Оно создало прецедент, основываясь на котором многие на Западе, и в том числе американцы, видели возможности и перспективы дальнейшего развития отношений между капиталистическими странами и СССР. «…Мы смогли бороться бок о бок с русскими в величайшей войне в истории, — писал в конце войны помощник Рузвельта Г. Гопкинс. — Мы знаем, что с русскими легко иметь дело… Я уверен, что у них не только нет никакого желания воевать с нами, но что они полны решимости занять свое место в мировых делах в международной организации, и прежде всего они хотят поддерживать дружественные отношения с нами» [230]. «Никакие другие расхождения среди государств не стали бы угрозой всемирному согласию и спокойствию при условии, что между Америкой и Советами будет установлено взаимное доверие», — подчеркивал в своих мемуарах Д. Эйзенхауэр [231].

    И действительно, некоторые принципиальные политические результаты этого сотрудничества не смогли поколебать штормовые ветры «холодной войны» и послевоенных конфронтаций. Испытание временем выдержала, в частности, созданная в годы войны Организация Объединенных Наций.

    «Когда война будет выиграна, в чем я уверен, — писал У. Черчилль И. В. Сталину еще в ноябре 1941 года, — мы ожидаем, что Советская Россия, Великобритания и США встретятся за столом конференции победы, как три главных участника и как те, чьими действиями будет уничтожен нацизм… Тот факт, что Россия является коммунистическим государством и что Британия и США не являются такими государствами и не намерены ими быть, не является каким-либо препятствием для составления нами хорошего плана обеспечения нашей взаимной безопасности и наших законных интересов» [232].

    Каким же видели мир после войны державы-победительницы? Основополагающие принципы послевоенного мирного устройства были зафиксированы принятием в Ялте совместной «Декларации об освобожденной Европе». СССР, США и Великобритания заявили, что «установление порядка в Европе и переустройство национально-экономической жизни должны быть достигнуты таким путем, который позволит освобожденным народам уничтожить последние следы нацизма и фашизма и создать демократические учреждения по их выбору». Такая постановка вопроса требовала четко определить будущее Германии.

    Для СССР главным было предупредить возрождение германского милитаризма и реваншизма после окончания войны: Советское правительство считало, что урегулирование германской проблемы следует искать отнюдь не на пути уничтожения германского государства, ибо «невозможно уничтожить Германию, как невозможно уничтожить Россию». Единственно верным решением являлась демилитаризация и демократизация страны с непременным уничтожением гитлеризма, вермахта, всего нацистского «нового порядка».

    США и Великобритания, ставя свои подписи под документами, касающимися Германии, стремились лишь ослабить ее как своего конкурента. Именно на это были нацелены различные американские и английские планы расчленения страны после победы. Еще на Тегеранской конференции США предлагали, чтобы на месте Германии были созданы пять карликовых государств. Черчилль также выдвинул свой план расчленения. Однако Советский Союз не согласился с этими предложениями. Глава правительства СССР в обращении к советскому народу 9 мая 1945 года сказал: «Германия разбита наголову. Германские войска капитулируют. Советский Союз торжествует победу, хотя он и не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию» [233].

    Именно позиция Советского правительства привела к тому, что в конечном итоге идеи демилитаризации, демократизации и денацификации легли в основу исторической Берлинской (Потсдамской) конференции.

    Наряду с германским вопросом огромное значение для послевоенного мира в Европе имело установление справедливых границ Польши. Советское правительство твердо стояло за создание независимого, демократического и сильного польского государства. Польскому народу нужны были справедливые, исторически обоснованные границы, которые явились бы границами мира с соседними государствами, фактором безопасности и устойчивости в Центральной Европе. Еще на Ялтинской конференции была достигнута договоренность установить восточную границу по этнографической границе польского народа, то есть «вдоль линии Керзона с отступлениями от нее в некоторых районах от пяти до восьми километров в пользу Польши» [234]. Позднее, на Берлинской конференции, было подтверждено решение и о западной границе, которая должна проходить «от Балтийского моря чуть западнее Свинемюнде и оттуда по реке Одер до впадения реки Западная Нейсе и по Западной Нейсе до чехословацкой границы». Польше передавалась также часть Восточной Пруссии и территория города Данцига (Гданьска).

    После войны была восстановлена независимость Австрии, она была признана как суверенное государство. Дипломатическая борьба вокруг австрийского вопроса длилась целое десятилетие и завершилась подписанием в 1955 году государственного договора между четырьмя союзными державами и Австрийской Республикой. По настойчивым требованиям австрийской общественности, поддержанным СССР, Австрия была объявлена нейтральной страной, не входящей в какие-либо блоки.

    Государства антигитлеровской коалиции подписали в 1944–1945 годах перемирия с бывшими союзниками фашистской Германии — Румынией, Финляндией, Болгарией, Венгрией, которые были выведены из войны в результате победоносного наступления Советской Армии. После подписания перемирий части румынской, болгарской и венгерской армий приняли участие в военных действиях против гитлеровских войск на стороне союзных держав. Италия вела войну с Германией еще с 1943 года, когда рухнул режим Муссолини.

    Особой заботой великих держав стало создание Организации Объединенных Наций. Это и понятно. Ведь «всеобщая международная организация для поддержания мира и безопасности» должна была воплотить горячее стремление народов к миру. Создание ООН явилось одним из важнейших политических итогов второй мировой войны. В документе Ялтинской конференции о создании этой организации подчеркивалось, что «только при продолжающемся и растущем сотрудничестве, взаимопонимании между нашими тремя странами и между всеми миролюбивыми народами может быть реализовано высшее стремление человечества — прочный и длительный мир». Деятельность ООН, отмечалось в коммюнике конференции, должна быть важной «как для предупреждения агрессии, так и для устранения политических, экономических и социальных причин войны путем тесного и постоянного сотрудничества всех миролюбивых народов». В Уставе ООН был закреплен принцип единогласия великих держав — постоянных членов Совета Безопасности, выработанный на конференции в Ялте.

    Ф. Рузвельт отмечал: «…Крымская конференция означает конец системы односторонних действий, замкнутых союзов, сфер влияния, равновесия сил и других политических интриг, к которым прибегали на протяжении столетий и которые не имели успеха» [235]. У. Черчилль писал об этой конференции: «Постоянная дружба и сотрудничество трех великих держав были провозглашены более точно и более авторитетно, чем когда-либо раньше» [236].

    Вскоре после Ялтинской конференции союзники по антигитлеровской коалиции добились полной победы над гитлеровской Германией и милитаристской Японией, совместно выработали целую систему соглашений, согласовали принципы взаимоотношений между собой после войны. Наступало время реализации принятых решений.

    Однако этого не произошло. Вместо только что закончившейся кровопролитной войны началась «холодная война», порожденная правящими кругами западных держав во главе с США — новоявленными претендентами на мировое господство.

    Ставка на антикоммунизм

    В послевоенный период в политике западных держав стали происходить сдвиги, неблагоприятные для дела сотрудничества и налаживания прочного мира. Заметно изменилась общая политическая атмосфера. Во внутренней американской пропаганде антисоветизм стал проявляться с такой силой, что уже в июне 1945 года один из ближайших помощников покойного президента Рузвельта, бывший министр внутренних дел в его кабинете Н. Икес, заметил: «Подчас, когда я слышу эти антикоммунистические выступления, я сомневаюсь, что Геббельс мертв… Мне кажется, что он лишь эмигрировал в США» [237].

    Тогда же стало явственно ощущаться и приобретшее впоследствии колоссальные размеры влияние на американскую политику со стороны военно-промышленного комплекса США. Вторая мировая война принесла ему громадные прибыли (117 миллиардов долларов), но она заканчивалась. Наступало мирное время. Встал вопрос о том, что же будет двигать американскую экономику в дальнейшем. В августе 1945 года директор Управления военной мобилизации Дж. Снайдер предупредил Трумэна: «Резкая отмена значительной части военных контрактов вызовет немедленное и крупномасштабное расстройство в нашей экономике».

    Интересы военного бизнеса совпали с планами политиков. 31 августа 1945 года президент Трумэн заявил на заседании правительственного кабинета: «Мы должны оставаться и впредь военным государством, если мы собираемся осуществлять руководство среди других народов» [238]. И он не ограничивался словами. Уже через два месяца после окончания второй мировой войны в США был разработан план нападения на Советский Союз с использованием ядерного оружия [239].

    Агрессивный курс американского правительства и поддерживавших его империалистических кругов западных держав привел к срыву согласованных решений глав правительств США, СССР и Англии, принятых в Ялте и Потсдаме. Западные державы стали на путь возрождения германского милитаризма и подрыва народно-демократического строя в Центральной и Юго-Восточной Европе. События в восточной и западной частях Германии стали развиваться по-разному.

    В точном соответствии с решениями Потсдамской конференции в Восточной Германии, входившей в советскую зону оккупации, была осуществлена земельная реформа, реформа школы, экспроприирована собственность военных преступников. Были возрождены антифашистские политические партии, профсоюзы, образованы органы местного самоуправления. Одновременно велась работа по уничтожению фашизма во всех его формах и проявлениях.

    Совсем другое происходило на западе Германии. Действия США, Великобритании и Франции прямо противоречили целям демократического развития Германии и принципам, предусмотренным Потсдамским соглашением. Они стали вести дело к возрождению германского милитаризма в целях использования его в качестве ударной силы против СССР и других социалистических стран.

    Западные державы повели дело к расколу страны. Они помешали образованию общегерманского правительства, отказались разрешить объединение демократических политических партий в общегерманском масштабе, не допустили в своих зонах оккупации деятельности Социалистической единой партии Германии, которая на выборах в собрания народных представителей в Восточной Германии в 1946 году получила 47,8 процента голосов избирателей.

    В то же самое время уже в 1945 году западные страны приступили к созданию сепаратных органов управления для своих зон. В декабре 1946 года США и Англия подписали соглашение об объединении своих зон в так называемую «Бизонию». В 1948 году к «Бизонин» была присоединена французская зона оккупации, в результате чего возникла «Бизония». Дело шло к созданию сепаратного западногерманского государства, политика которого диктовалась бы западными державами. И действительно, уже 20 сентября 1949 года в Бонне было сформировано первое правительство такого государства — Федеративной Республики Германии. Во главе его оказался человек, который с тех пор надолго занял пост канцлера ФРГ — Конрад Аденауэр. Именно Аденауэру принадлежат следующие слова: «Бисмарк говорил о своем кошмаре коалиции против Германии. У меня тоже есть свой кошмар: это Потсдам» [240].

    Когда существование Федеративной Республики стало фактом, Народный совет Восточной Германии 7 октября 1949 года единодушно принял манифест о создании Германской Демократической Республики.

    Немало препятствий чинили правящие круги западных держав заключению мирных договоров с бывшими сателлитами Германии — Италией, Румынией, Венгрией, Болгарией и Финляндией, нормализации отношений со странами Восточной Европы. Представители США и Англии пытались диктовать польскому правительству условия выборов в сейм, неугодному для США чехословацкому правительству было отказано в кредитах. На Парижской мирной конференции 1946 года делегации США и Англии пытались отойти от ранее принятых решений в отношении границ в Европе, ущемить интересы Югославии, Болгарии и Албании.

    Таким образом, западные державы всячески саботировали выполнение решений, принятых на конференциях в годы войны. Запад начал пересматривать оценки совместно выработанных и подписанных союзниками соглашений уже в первые послевоенные годы. 18 сентября 1947 года с трибуны Политического комитета Генеральной Ассамблеи ООН известный американский политик Джон Ф. Даллес утверждал, что «не будет отступлений к Тегерану, Ялте и Потсдаму». Еще несколько лет спустя, став государственным секретарем США, он возглавил «крестовый поход» ниспровергателей Ялтинских соглашений.

    Сорокалетняя годовщина Ялтинской и Потсдамской конференций, отмечавшаяся в 1985 году, была широко использована «ниспровергателями». Средства массовой информации Запада развернули бешеную кампанию фальсификации Ялтинских и Потсдамских соглашений, толкуя их в совершенно превратном свете. Цель этих нападок — подкрепить «исторической базой» антисоветскую направленность политики США последних лет.

    Ялтинские договоренности предают анафеме и нынешние боннские руководители. Это и понятно: для тех, кто покровительствует реваншистам, решения, принятые четыре десятилетия назад державами-победительницами, стоят непреодолимым барьером на пути пересмотра европейских границ.

    Разговоры о «преодолении Ялты» фактически стали не чем иным, как удобным прикрытием политики разжигания вражды между государствами различных общественных систем.

    Те, кто выступает сегодня под этим лозунгом, заинтересованы лишь в том, чтобы внедрить в сознание масс, особенно поколений, родившихся после войны, что территориально-политические итоги войны явились не закономерным следствием исторических процессов, а результатом ошибок, допущенных англо-американскими руководителями на Ялтинской конференции. А раз так, значит, можно еще «исправить» положение.

    Истинные мотивы предпринимаемых попыток «пересмотреть Ялту», «отвергнуть ее наследие», «отказаться от ялтинского времени» состоят в том, что на Западе до сих пор не хотят примириться с существованием социализма в Восточной Европе. За их призывами «преодолеть раскол Европы», повинна в котором якобы Ялта, стоит желание увидеть отреставрированный капитализм в социалистических странах Европы.

    Не случайно 3. Бжезинский советовал поощрить в Восточной Европе «европейский дух», активизировать западноевропейскую помощь «противникам тоталитаризма», поддерживая подрывную деятельность инакомыслящих. Он называл это невидимым историческим «похищением» Восточной Европы, «которое невозможно быстро обнаружить и которому нелегко противиться».

    Да, проблема «раскола» Европы действительно существует. Но она порождена не «ошибками» руководителей Запада в годы войны, а ходом истории. Сегодня на повестке дня стоит актуальная историческая задача: наладить стабильное, устойчивое, мирное сотрудничество между капиталистическими и социалистическими странами.

    Тем, кто хотел бы «перекроить» общественный строй, существующий в Восточной Европе, а заодно и национальные границы, придется признать, что политические итоги войны — устраивают они их или нет — были подведены не только в Ялте, но и рядом других международных конференций, соглашений и документов, которые обеспечивают вот уже более 40 лет мир в Европе.

    Нерушимость послевоенных границ гарантирована рядом договоров, подписанных в начале 70-х годов СССР, ПНР, ЧССР и ГДР с ФРГ. Состоявшееся в 1975 году в Хельсинки Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, в котором участвовали 33 европейских государства, а также США и Канада, коллективно подвело итоги второй мировой войны, в том числе и по территориальным вопросам. Но западным идеологам очень хочется переписать историю, повернуть ее вспять, вернуть былые времена монопольного господства капитализма, чем и объясняется их стремление изобразить результаты Ялты и Потсдама в качестве чуть ли не первоосновы многих бед современного мира и даже как один на главных источников нынешней опасной напряженности в мировых делах.

    Поход против Ялты и ее наследия ведется в общем русле усилий многих буржуазных пропагандистов, нацеленных на пересмотр представлений как о сущности, так и о подлинном течении второй мировой войны. Целью широкомасштабной пропагандистской кампании врагов разрядки и мира, которая была развернута в год 40-летия Победы, была подготовка ревизии итогов войны, отпущение грехов развязавшим ее реакционным силам, а также попытка реабилитации мюнхенского сговора западных держав с гитлеровской Германией во имя все того же вселенского «крестового похода против большевизма».

    Советский Союз свято хранит верность обязательствам Ялты и Потсдама. Он выступает, как и прежде, за согласие со странами Запада в основных вопросах войны и мира. Широкая конкретная программа действий СССР преследует цель сбить накал гонки вооружений, предотвратить ядерную катастрофу. В борьбе за сохранение жизни на земле мы опираемся на единство социалистического содружества, на горячую поддержку всего прогрессивного человечества.

    Именно это не по душе нынешним правителям мира капитала, которые не прекращают попыток извратить советскую внешнюю политику военных и послевоенных лет, бросить тень на антигитлеровскую коалицию, поставить под сомнение совместно достигнутые соглашения по проблемам послевоенного устройства мира.

    40-летний юбилей Победы вновь напомнил, какой дорогой ценой достался народам мир на планете. Теперь люди во всех уголках земли хорошо понимают, что межсоюзнические соглашения стран — участниц антигитлеровской коалиции о послевоенном урегулировании, достигнутые в Ялте и Потсдаме, проникнуты заботой о мире для грядущих поколений.

    Опыт сотрудничества государств с различным социальным строем в годы второй мировой войны продолжает и ныне сохранять свое принципиальное значение. Как показывает практика отношений СССР со многими капиталистическими странами, классовые, идеологические различия не являются непреодолимым препятствием для взаимовыгодного сотрудничества. Весь ход событий последнего времени подтверждает, что перспективной, отвечающей интересам народов может быть только политика мирного сосуществования государств с различным общественным строем. 70-е годы показали это со всей убедительностью.

    «Никогда прежде над человечеством не нависала столь страшная угроза, как в наши дни, — отмечая М. С. Горбачев. — Единственный разумный выход из создавшегося положения — это договоренность противостоящих сил о немедленном прекращении гонки вооружений — прежде всего ядерных — на Земле и недопущении ее в космосе. Договоренность на честной и равноправной основе, без попыток «переиграть» другую сторону и диктовать ей свои условия» [241].

    «Как сражались русские и почему они победили…»

    В июне 1945 года глава французского правительства де Голль, направляя в СССР нового французского военного атташе генерала О. Гийома, сказал ему: «Вы должны нам рассказать, как сражались русские и почему они победили. Не путайте эти две проблемы: первая касается стратегии и тактики, вторая проблема гораздо шире» [242].

    Почему Советский Союз, разгром которого неоднократно предрекала буржуазная пропаганда в первые годы войны, выдержал небывалый по мощи натиск сильнейшей армии капиталистического мира и не только выстоял в жестокой борьбе, но и наголову разгромил врага, одержал всемирно-историческую победу — этот вопрос уже 40 лет задают себе на Западе историки, политики, советологи всех мастей?

    Марксистско-ленинская историография уже давно ответила на этот вопрос. В документах КПСС и Советского правительства, в трудах советских историков о минувшей войне глубоко и убедительно раскрыты источники силы и могущества СССР, обеспечившие разгром гитлеровского фашизма. Великая Отечественная война убедительно доказала жизнеспособность и несокрушимость первого в мире социалистического государства. Ее победоносный исход явился торжеством рожденного Октябрем нового общественного и государственного строя, социалистической экономики, идеологии марксизма-ленинизма, морально-политического единства советского общества, руководимого ленинской партией коммунистов, нерушимой дружбы народов СССР.

    Будучи не в силах опровергнуть самого факта нашей победы, вынужденная признать, что «русское национальное государство и советский строй выдержали самое серьезное испытание» [243], буржуазная историография немало усилий прикладывает к тому, чтобы извратить источники нашей всемирно-исторической победы, представить ее не закономерным следствием преимуществ социалистического строя, а скоплением случайных обстоятельств. Тем самым протаскивается идея, что если избежать «прошлых ошибок», то есть шансы на успех в новой войне против стран социализма.

    Уменьем и стойкостью

    В числе «главных факторов», обеспечивших разгром гитлеровского вермахта на советско-германском фронте, чаще всего историки выдвигают «неблагоприятные природные условия России: суровый климат, огромные пространства, бездорожье»; «роковые ошибки Гитлера», который не прислушивался к советам своих «мудрых генералов» и потому проиграл войну; «численное превосходство русских», и, наконец, помощь Советскому Союзу со стороны США и Англии, благодаря которой страна социализма «разжала смертельные объятия вермахта».

    Подобного рода версии встречаются во многих работах зарубежных авторов. Так, английский военный историк А. Ситон пишет: «Успех Советского Союза в срыве германского нашествия был обусловлен в первую очередь случайностями географии, обширностью Советского Союза, недостаточно развитой системой обычных и железных дорог и их широкой колеей, капризами климата и суровостью зимы» [244].

    В книге «Война на Востоке», изданной в США, утверждается, что осенью 1941 года дожди превратили дороги на Москву в болота, но и это «было лишь прелюдией к зимним морозам» [245]. В отношении морозов буржуазные авторы не скупятся: называют и 52 градуса, и 63 градуса ниже нуля по Цельсию.

    Американский историк У. Крейг, описывая борьбу советских частей против войск Манштейна, прорывавшихся к окруженной группировке Паулюса во время Сталинградской битвы, сообщает, что «сопротивление русских было незначительным; самой сложной проблемой для немцев явился лед, который покрыл все дороги и мешал движению танков» [246]. Если под Москвой и Сталинградом гитлеровцам мешали слякоть и морозы, то осенью 1943-го и зимой 1944 годов, по утверждениям ряда западных историков, все обстояло наоборот. Гитлеровцы ввиду малого количества дождей не могли создать «барьера из грязи, с помощью которого Гитлер рассчитывал сдержать советское наступление», а теплая зима 1943/44 года опять же «играла на руку наступлению русских. Им не мешали ни распутица, ни тем более снег» [247].

    В советской военно-исторической литературе давно уже доказана несостоятельность оправдания поражений вермахта на советско-германском фронте ссылками на климат и бездорожье. Известно, что географические и метеорологические условия в равной мере воздействовали на обе противоборствующие стороны, не давая преимуществ ни одной из них. В частности, если говорить о битве под Москвой, то в разгар наступления гитлеровских войск в октябре 1941 года распутица была кратковременной, а уже в первых числах ноября наступило похолодание и дороги стали проходимыми. Что касается морозов, то на самом деле в ноябре 1941 года температура ниже 18 градусов по Цельсию не опускалась, а среднемесячная температура составляла 6 градусов мороза. В декабре морозы до 31 градуса ниже нуля держались всего три дня (5–7 декабря), после чего наступила оттепель, а среднемесячная температура составила 14,6 градуса мороза.

    Во время отражения танкового удара группировки Манштейна в ходе Сталинградской битвы «лед, который покрыл все дороги», не помешал соединениям 2-й гвардейской армии, выдвигавшейся навстречу этой группировке, по тому же самому льду совершать переходы по 40–50 километров в сутки. Наступление советских войск на Украине, начатое в конце декабря 1943 года, в действительности проходило при крайне неблагоприятной погоде. Начальник Генерального штаба Советских Вооруженных Сил Маршал Советского Союза А. М. Василевский, находившийся в тот период на Украине, вспоминал: «Много я повидал на своем веку распутиц. Но такой грязи и такого бездорожья, как зимой и весной 1944 года, не встречал ни раньше, ни позже. Буксовали даже тракторы и тягачи. Артиллеристы тащили пушки на себе. Бойцы с помощью местного населения переносили на руках снаряды и патроны от позиции к позиции за десятки километров» [248].

    Но ничто не могло сдержать наступавшие войска Советской Армии. Следовательно, не погода, а более высокие морально-боевые качества войск, более высокий уровень военного искусства позволяли нашим частям одерживать победы над гитлеровским вермахтом даже в самые трудные моменты войны.

    Другой весьма живучей на Западе версией причин поражения вермахта на советско-германском фронте является тезис о «некомпетентном руководстве Гитлера» военными действиями, его ошибках и просчетах, нежелании считаться с мнением военных специалистов.

    Американские историки Т. Дюпуи и П. Мартелл пишут, что «события в России летом и осенью 1941 года протекали бы по-другому, и, если бы Гитлер не настоял на принятии ряда ошибочных стратегических решений, его армии, вероятно, захватили бы Москву и вышли к Волге» [249]. Буржуазные авторы утверждают, будто Гитлер настаивал лишь (!) на «ослаблении России и захвате ее военно-экономического потенциала», а не на ликвидации СССР как государства. Его «роковой» ошибкой признают решение повернуть часть сил группы армий «Центр» на юг в августе 1941 года. Ряд историков объявляют Гитлера единственным виновником разгрома вермахта под Сталинградом за то, что он в июле 1942 года разделил наступавшую на юге группировку вермахта на две части и направил одну (группу армий «А») на Кавказ, другую (6-ю армию группы армий «Б») — на Сталинград и что затем он направил под Сталинград еще и 4-ю танковую армию. Обвиняют его и в том, что он приказал 24 ноября 1942 года окруженной 6-й армии оставаться на месте и удерживать свои позиции [250].

    «Ответственность за поражение под Курском несет только Гитлер», — пишет американец М. Кейдин, обвиняя фюрера в том, что он «подавлял своих генералов», навязывал им свою волю [251]. Разбирая боевые действия на советско-германском фронте в 1944 году, Б. Лиддел Гарт, известный английский военный теоретик, писал: «Осенняя кампания показала, что эластичная оборона при правильном ее ведении могла бы позволить Германии выиграть время… Однако Гитлер настаивал на жесткой обороне. Исходя из этого, он приказал усилить оборону Будапешта, тем самым катастрофически подорвав свои возможности на востоке» [252].

    В буржуазной исторической литературе можно встретить и другие обвинения в адрес Гитлера. В этих обвинениях доля правды есть. Конечно, будучи дилетантом в оперативно-стратегических вопросах, Гитлер действительно не мог обеспечить руководства военными действиями на должном уровне. Но сводить дело только к его просчетам было бы неверно. Можно привести примеры крупных просчетов и германского генералитета, а не только лично Гитлера. Как свидетельствуют факты, между Гитлером и его генералами не было каких-либо принципиальных противоречий и разногласий. Они вместе представляли собой наиболее авантюристическое крыло германского империализма. Так, например, разработку плана «Барбаросса», который начал рушиться с первых же дней войны, осуществляли опытнейшие немецкие генералы Франц Гальдер, Фридрих Паулюс, Эрих Маркс и др.

    В августе 1941 года не прихоть Гитлера, а тяжелая обстановка, в которой оказались войска вермахта, измотанные в Смоленском сражении, заставила повернуть часть немецких войск на юг, чтобы ликвидировать угрозу правому флангу группы армий «Центр» и поддержать наступление группы армий «Юг», скованной под Киевом. В 1942 году приказ о наступлении групп армий «А» и «Б» по расходящимся направлениям был также вынужденным. Дело в том, что после провала попытки гитлеровцев окружить и уничтожить советские войска Юго-Западного и Южного фронтов западнее Дона эти фронты отошли соответственно на Средний Дон и на юг. Это вынудило немецко-фашистское командование также разделить свои силы на две части, что и предопределило разгром одной из них под Сталинградом и поражение другой на Кавказе. Творцами же плана операции «Цитадель», окончившейся сокрушительным разгромом вермахта под Курском, являлись начальник генерального штаба сухопутных войск генерал Цейтцлер и другие генштабисты.

    Причины поражений вермахта на советско-германском фронте нельзя сводить только к субъективным факторам. Их следует искать прежде всего в мощи Советской Армии, патриотизме советского народа, сплотившегося вокруг своего руководителя — Коммунистической партии. Их следует искать также в самой природе германского империализма, породившего «третий рейх». Волюнтаризм и крайний авантюризм, переоценка собственных сил и возможностей, неразрешимое противоречие между ставившимися целями и наличными средствами для их достижения были характерными чертами не только Гитлера, но всего политического военного руководства фашистской Германии.

    Среди причин побед Советской Армии в Великой Отечественной войне, выдвигаемых буржуазными историками, немалое место занимает версия о значительном «численном превосходстве» советских войск над вермахтом. В американской литературе, например, утверждается, что на Восточном фронте немцы были побеждены «количественным превосходством». Советская Армия, как указывается в книге «Русский фронт», всегда имела на фронте 300–400 стрелковых дивизий, немцы же — 156–120 дивизий [253].

    Отставной полковник армии США Г. Вермонт пишет, что советские командиры «слишком часто полагались на массу… предпочитая дубину рапире» [254]. Такие же точки зрения Высказываются и по отдельным битвам и операциям. Газета «Дойче националь-цайтунг» в номере от 4 сентября 1981 года заявляла, что в первый день нападения Германии на Советский Союз нападающие силы вермахта насчитывали 4,2 миллиона человек, а противостоявшие им советские войска имели 4,9 миллиона солдат и офицеров. Американский историк X. Болдуин, западногерманский ученый К. Рейнгардт и др. пишут о превосходстве советских войск над вермахтом в битве под Москвой [255]. М. Говард утверждает, что в январе 1943 года гитлеровские соединения на южном крыле советско-германского фронта были растянуты, и поэтому под Сталинградом и на Кавказе соотношение сил сложилось в пользу советских войск — 3:1 по численности людей и 4:1 — по боевой технике [256].

    Дж. Стоксбери из США, описывая Курскую битву, пишет, что «русские имели превосходство в людях четыре к одному» [257]. В «Атласе второй мировой войны», изданном в Лондоне, утверждается, что в Берлинской операции 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты, насчитывавшие 2,5 миллиона человек, сражались проти» 30-тысячного гарнизона Берлина [258].

    Утверждения подобного рода абсолютно не соответствуют действительности. Хорошо известно, что» июне 1941 года войска противника, вторгшиеся в пределы СССР, имели в своем составе 5,5 миллиона человек. В советских западных приграничных округах и флотах в то время войск было в два раза меньше, а техника в основном была представлена устаревшими образцами. К началу нашего контрнаступления под Москвой за исключением авиации численное превосходство было на стороне противника и выражалось в следующих величинах: по людям — 1:1,5, по артиллерии и минометам 1:1,4, по танкам и САУ 1:1,6 в пользу вермахта.

    В январе 1943 года, когда полным ходом шло наступление советских войск, участвовавших в битве под Сталинградом и на Кавказе, наше превосходство в людях и боевой технике было значительно меньшим, чем утверждает М. Говард: по людям 1,4:1, в артиллерии — 2,1:1, в танках — 1,8:1, в авиации — 1,7:1.

    В районе Курского выступа к началу битвы соотношение сил в пользу Советской Армии выражалось в следующих величинах: по людям — 1,4:1, по танкам — 1,2:1, по артиллерии — 1,9:1, по самолетам — 1:1 [259]. Таким образом, численного превосходства советских войск в Московской битве не было, а в Сталинградской и Курской битвах оно не достигало того необходимого минимума (3:1), который предусматривался (в том числе и по взглядам военного командования США и Англии) для наступательных операций в годы войны. При подобном соотношении сил, как показал опыт, успех достигался только при условии подлинно искусного использования сил и средств. Что же касается берлинской группировки противника, то она насчитывала в целом миллион солдат и офицеров [260]. Не соответствует действительности и приведенное западными историками количество дивизий противника на советско-германском фронте. Здесь в течение войны действовало 190–270 дивизий вермахта и союзников Германии.

    Как видно из этих данных, в крупнейших битвах и операциях Советская Армия одерживала победы не за счет «огромного численного превосходства». Они одерживались прежде всего за счет железной стойкости, мужества и героизма советских войск, совершенной боевой техники, созданной героическим рабочим классом, превосходства советского военного искусства.

    Принижение уровня советского военного искусства — еще одна излюбленная тема буржуазной историографии второй мировой войны. Авторы книги «Русский фронт» утверждают, например, что «несмотря на то, что германские армии проиграли войну, они в ее ходе показали такую военную виртуозность, которая никогда не была превзойдена», и «по уровню военного искусства на поле боя оставили русских далеко позади» [261]. Американский историк Э. Зимке пишет, что «Германия имела общее качественное превосходство, особенно более высокий уровень военного искусства» [262], а X. Болдуин отмечает, что в стратегии русских «было мало блеска».

    В действительности же превосходство советского военного искусства над немецко-фашистским наглядно и убедительно проявилось во многих областях в течение всей войны. Рассмотрим это на конкретных примерах.

    В области стратегии превосходство Советской Армии проявилось прежде всего в борьбе за стратегическую инициативу. Как известно, с начала войны стратегическая инициатива принадлежала немецко-фашистскому командованию. Зимой 1941/42 года Советская Армия, развернув наступательные действия под Ленинградом, Ростовом и Москвой, вырвала инициативу у противника. Однако летом гитлеровцам удалось вновь овладеть ею. Зимой 1942/43 года, успешно осуществив несколько крупных наступательных операций, особенно под Сталинградом, Советские Вооруженные Силы вновь захватили стратегическую инициативу. Попытки немецко-фашистского командования под Курском изменить положение в свою пользу оказались безуспешными. В 1944 и 1945 годах Советская Армия продолжала прочно удерживать стратегическую инициативу в своих руках и добилась полного разгрома врага и его безоговорочной капитуляции. Следовательно, борьба за стратегическую инициативу — одно из важнейших условий успешного ведения вооруженной борьбы — закончилась триумфом Советских Вооруженных Сил.

    Советское командование успешно овладело самым трудным и в то же время самым решительным видом наступательных действий — операциями на окружение.

    Попытки фальсификаторов истории доказать, что гитлеровские генералы являлись непревзойденными мастерами «канн», «котлов» и т. п., несостоятельны. Немецко-фашистскому командованию удавалось провести операции на окружение советских войск лишь в первый период войны, причем, как известно, наши войска героически сражались в окружении и крупными группировками выходили из него (окружение под Минском, западнее Вязьмы, под Киевом и Харьковом). Начиная же с конца 1942 года (контрнаступление под Сталинградом) советские операции на окружение принимают все более широкий размах. В третьем периоде войны (1944–1945 гг.) они становятся типичной формой боевых действий советских войск. К таким операциям можно отнести Корсунь-Шевченковскую, Белорусскую, Яссо-Кишиневскую, Восточно-Прусскую, Берлинскую, Пражскую. Причем во всех этих операциях противник был полностью разгромлен.

    Выдающимся достижением советского оперативного искусства в годы войны явилась разработка теории и практики форсирования крупных водных преград с ходу, а именно таких рек, как Днепр, Южный Буг, Днестр, Прут, Висла, Одер, и многих других.

    Превосходство военного искусства Советской Армии наглядно проявилось и в осуществлении скрытности подготовки наступления, которая играла огромную роль в успешном осуществлении операций. Советскому Верховному Главнокомандованию удалось обеспечить внезапность перехода советских войск в контрнаступление под Москвой. «Русское контрнаступление, — признавал генеральный штаб сухопутных войск вермахта, — бывшее для верховного командования полностью неожиданным, показало, что мы грубо просчитались в оценке резервов Красной Армии» [263].

    Скрытность подготовки контрнаступления под Сталинградом также оказалась эффективной. Немецко-фашистскому командованию не удалось определить истинные намерения советских войск, время начала наступления и силу наших ударов. После войны бывший начальник штаба оперативного руководства германскими вооруженными силами Йодль признавал, что они не смогли раскрыть сосредоточение советских войск под Сталинградом: «Мы абсолютно не имели представления о силе русских войск в этом районе. Раньше здесь ничего не было, и внезапно был нанесен удар большой силы, имевший решающее значение…» [264]

    В результате хорошо продуманных и искусно проведенных мероприятий советскому командованию удалось полностью скрыть размах подготовки Белорусской операции, направление и время нанесения главного удара как в этой операции, так и во всей летне-осенней кампании 1944 года.

    Советская Армия превзошла вермахт и в искусстве обороны. Для советских войск она на протяжении всей войны характеризовалась большой активностью и упорством. В первый период стратегическая оборона велась на всем советско-германском фронте шириной 3,5–4 тысячи километров. Военные действия летом 1941 года проходили в условиях вынужденного нарушения планомерной мобилизации и развертывания советских войск. В летне-осенней кампании 1941 года наши части вынуждены были отходить, но непрерывно наращивали свою активность: увеличивали мощь контрударов, осуществляли наступательные операции фронтов, армий, проводили маневры и перегруппировки крупных масс войск. В результате этих мероприятий, а также с вводом крупных стратегических резервов на подступах к Москве противник был остановлен, а его расчеты на проведение «молниеносной войны» потерпели крах. Немецко-фашистские войска вынуждены были прекратить наступление на всех трех направлениях, сложились условия для перехода советских войск в контрнаступление.

    В 1942 году оборона также достигла цели. Немецко-фашистские войска на Сталинградском направлении были измотаны, обескровлены и скованы, в результате чего создались условия для нового, более мощного контрнаступления. Летом 1943 года под Курском, хотя группировка наших войск способна была вести наступательные действия, Ставка приняла решение упорной обороной обескровить противника и перейти в контрнаступление сразу же после того, как основным ударным силам врага будет нанесен невосполнимый урон. Так и получилось. Последнее крупное летнее наступление врага провалилось. В целом для стратегической обороны советских войск были характерны трезвый учет обстановки, наличие необходимых резервов и глубоко эшелонированное построение.

    Высокий уровень советского военного искусства признавали многие видные военачальники на Западе. Так, оценивая битву под Москвой, американский генерал Д. Макартур в 1942 году отмечал: «В своей жизни я участвовал в ряде войн, другие наблюдал, детально изучал кампании выдающихся военачальников прошлого. Но нигде я не видел такого эффективного сопротивления сильнейшим ударам до того времени победоносного противника, сопротивления, за которым последовало контрнаступление, отбрасывающее противника назад, к его собственной территории. Размах и блеск этого усилия делают его величайшим военным достижением во всей истории» [265].

    Американец Р. Ингерсолл, участник войны, писал о действиях Советской Армии в 1944 году: «…Русские… рассчитывали на много ходов вперед, заставляли немцев непрестанно перемещать силы, чтобы отражать их наступление то на одном, то на другом участке огромной шахматной доски, протянувшейся от Балтики до устья Дуная. Немцы никогда не могли сравниться с русскими в понимании того, что происходило на этой доске».

    Превосходство советского военного искусства признавали и гитлеровские генералы, в том числе такие, как Паулюс, Гудериан, Гальдер. Последний, в частности, отмечал высокие качества советского военного руководства при проведении операций, «которые по немецким масштабам заслуживают высокой оценки».

    Ряд западных историков, объективно исследовавших советское военное искусство, также дает ему высокие оценки. Так, западногерманский историк К. Рейнхардт, анализируя контрнаступление советских войск в битве под Москвой, пишет: «То, что немецкое командование было застигнуто врасплох, свидетельствует о хорошо удавшемся русским развертывании своих сил и о правильно выбранном моменте контрнаступления». Американский историк М. Кейдин, рассматривая битву под Курском, подчеркивает, что доклады командующих фронтами К. Рокоссовского и Н. Ватутина о возможном характере действий немецко-фашистских войск «блестяще раскрыли возможности и намерения противостоящего каждому из них противника». Давая оценку командному составу Советских Вооруженных Сил, М. Кейдин пишет, что он «проявил свои способности с самого начала войны… Его действия отличают четкость, инициатива и энергия» [266].

    Историк из ФРГ Г. Раух, исследуя советские наступательные операции 1944 года, приходит к выводу, что уже весной они «взаимодействовали между собой с точностью часового механизма и следовали одна за другой так, что подготовленные для введения в бой на соседнем участке фронта резервы неожиданно для немцев всегда оказывались нужными непосредственно на данном участке, а все новые прорывы постоянно делали невозможным для немцев создание планомерной обороны. Летом и осенью 1944 года эта стратегия проявилась в еще большей мере».

    Как свидетельствует опыт истории, наше военное искусство с честью выдержало суровые испытания в величайшей войне первой в мире страны социализма против ударных сил международного империализма, явилось одним из важных факторов победы в Великой Отечественной войне. «Что касается умения воевать, — писал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, — то я должен со всей ответственностью заявить: советское командование в годы войны разработало наиболее передовые приемы подготовки и ведения крупных стратегических операций, а командиры всех степеней полностью овладели оперативным искусством и тактикой боя» [267].

    «Советский строй выдержал самое суровое испытание»

    Широкое хождение на Западе получила версия, согласно которой успех борьбы СССР с гитлеровской Германией обусловлен «помощью Запада». Советская Армий, утверждают буржуазные авторы, одерживала победы благодаря действиям американо-английских войск на других театрах войны. Мы уже останавливались на рассмотрении несостоятельности подобных утверждений. Здесь же коснемся лишь вопроса о поставках в СССР вооружения и других материалов из западных стран.

    Многие буржуазные историки, непомерно раздувая старый миф о роли ленд-лиза, пытаются в своих работах доказать, что Советский Союз одержал победу в войне лишь благодаря материальной помощи союзников. Об этом пишут К. Хоу, Р. Лукас, Г. Моль и другие. Американский историк Г. Инфилд, например, уверяет своих читателей, что без ленд-лиза «Советский Союз не мог выстоять против натиска фашистских армий». Авторы книги «Русский фронт» пишут, что «Германия сама производила свою военную технику и вооружение, тогда как Россия получала по ленд-лизу всей военной продукции в течение всей войны». А Л. Роуз идет еще дальше, утверждая, что военная мощь Советской Армии и обороноспособность СССР были полностью обеспечены «щедрой американской помощью по ленд-лизу» [268].

    Но в действительности было иначе. Поставки по ленд-лизу, особенно по автомобилям (400 тысяч машин), сыграли известную роль в оснащении нашей армии, и советские люди признательны американскому и английскому народам за эту поддержку. Но значение этих поставок было далеко не таким, как это пытаются представить упомянутые западные ученые.

    Хорошо известно, что общий объем поставок по ленд-лизу из США и Англии в ходе всей войны составил всего лишь 4 процента советского промышленного производства. Кроме того, основная часть поставляемых материалов и вооружения начала поступать в Советский Союз с конца 1943 года, то есть уже после того, как был достигнут коренной перелом в войне. А в самые трудные 1941 и 1942 годы, когда СССР вел жестокое единоборство со странами фашистского блока, поставки по ленд-лизу были весьма скромными. В 1941 году США и Англия передали Советскому Союзу 750 самолетов (из них 5 бомбардировщиков), 501 танк и 8 зенитных орудий, а должны были передать только в октябре — декабре 1200 самолетов (в том числе 300 бомбардировщиков), 1500 танков и около 50 зенитных орудий [269].

    Программа поставок на 1942 год была выполнена лишь наполовину (было отправлено 849 тысяч тонн грузов вместо запланированных 1608 тысяч тонн). В 1943 году отправка конвоев в северные порты была прервана с апреля по ноябрь. За весь тот год северным маршрутом в СССР прибыло лишь 6 конвоев (121 судно). Техника, вооружение и предметы снабжения, направлявшиеся в СССР по другим маршрутам (через Персидский залив, Тихий океан), также доставлялись в значительно меньшем количестве, чем это предусматривалось согласованными протоколами [270].

    Всего за войну Советский Союз получил от США и Англии 9600 артиллерийских орудий, 10 800 танков и 18 700 самолетов [271]. При этом следует иметь в виду, что поставляемая боевая техника была представлена в основном устаревшими образцами вооружения. Что касается продовольственных поставок, то среднегодовой экспорт в СССР зерна, крупы и муки (в пересчете на зерно) из США и Канады составлял в годы войны 2,8 процента среднегодовых заготовок зерна нашей страны [272]. Кстати, в годы войны государственные Деятели США более реалистически оценивали помощь союзников по ленд-лизу. Советник президента США Г. Гопкинс отмечал: «Мы никогда не считали, что наша помощь по ленд-лизу является главным фактором в советской победе над Гитлером на Восточном фронте. Она была достигнута героизмом и кровью русской армии» [273].

    Да, героизм наших воинов, их высокое боевое мастерство, военное искусство наших полководцев, творческий гений советских конструкторов и самоотверженность тружеников тыла обеспечили всемирно-историческую победу советского народа. Одним из основных факторов этой победы явилась социалистическая экономика нашей страны, слаженное военное хозяйство, созданное в СССР. Экономическая система социалистического государства с честью выдержала суровые испытания первых полутора лет Великой Отечественной войны. Советский тыл, несмотря на крайне неблагоприятную обстановку, создавшуюся в результате фашистского наществия, сумел обеспечить фронт всем необходимым, позволил превзойти сильнейшую армию капиталистического мира в количестве и качестве военной техники.

    Подготавливая агрессию против Советского Союза, фашистская Германия располагала значительно большим экономическим потенциалом, чем СССР. Ее промышленная база, усиленная за счет ресурсов оккупированных европейских государств, в 1,5–2 раза (а по станочному парку и добыче угля — в 2,5 раза) превосходила промышленную базу Советского Союза. И всю мощь этого развитого военно-промышленного потенциала гитлеровское командование вложило в первый удар против нашей страны.

    Используя внезапность нападения и превосходство в силах и средствах, немецко-фашистские армии сумели продвинуться в глубь СССР. В 1941–1942 годах они оккупировали огромную территорию нашей Родины, где к началу войны проживало 42 процента населения Советского Союза. Наша страна на время лишилась крупнейших промышленных и сельскохозяйственных районов, которые давали свыше одной трети всей валовой продукции.

    В этих тяжелейших условиях Коммунистическая партия и Советское правительство, умело используя преимущества социалистического способа производства, плановое ведение хозяйства, морально-политическое единство советского народа, разработали пути перестройки экономики страны для нужд обороны, возглавив эту гигантскую по своим масштабам работу.

    Перестройка народного хозяйства СССР на военные рельсы была проведена в исключительно короткие сроки — в течение второго полугодия 1941-го и первого полугодия 1942 года. Она охватила все отрасли народного хозяйства. Из угрожаемых районов на восток было перебазировано оборудование 2593 промышленных предприятий, много научных институтов и лабораторий. В тыловые районы к началу 1942 года было эвакуировано более 10 миллионов человек.

    К середине 1942 года в СССР было создано слаженное военное хозяйство, что позволило обеспечить страну всем необходимым для ведения войны, наладить массовое производство оружия и техники для нужд фронта.

    Уже в конце 1942 года соотношение по основным видам военной техники между действующими армиями СССР и фашистской Германии изменилось в пользу Советских Вооруженных Сил. К лету 1943 года это преимущество еще более возросло, а после Курской битвы превосходство советских войск в вооружении стало неоспоримым.

    Кроме того, надо иметь в виду, что экономическое противоборство Советского Союза со странами фашистского блока происходило в условиях, когда Германия в течение почти всей войны производила больше основных видов промышленной продукции, чем СССР. Германская промышленность в 1940–1944 годах превосходила советскую промышленность в производстве электроэнергии в 1,8 раза, в добыче угля — в 4,8 раза, в выпуске стали — в 2,6 раза [274]. И несмотря на это, Советский Союз обогнал Германию в производстве вооружения.

    Всего за войну (с 1 июля 1941 года по 1 сентября 1945 года) советская военная промышленность выпустила 834 тысячи орудий и минометов, 102,8 тысячи танков и САУ, 112,1 тысячи боевых самолетов, тогда как Германия с сентября 1939 года по апрель 1945 года произвела 398,7 тысячи орудий и минометов, 46,3 тысячи танков и САУ, 89,5 тысячи боевых самолетов [275].

    Это свидетельствует о величайших мобилизационных возможностях социалистической экономики, ее высочайшей эффективности.

    Советский Союз превзошел страны фашистского блока не только по количеству выпускаемого вооружения, ко и по качественным показателям основных видов военной техники. Например, отечественные танки и САУ по своим боевым характеристикам были выше, чем соответствующие типы машин иностранного производства. Этот факт признают военные специалисты во всем мире. Так, один из ведущих буржуазных специалистов по танкам, Д. Орджилл, оценивая советский танк Т-34, отмечал «успешное решение основной проблемы максимального соответствия эффективности вооружения и мобильности танка, его способности нанести уничтожающий удар, оставшись неуязвимым для удара противника… Танк Т-34 был создан людьми, которые сумели увидеть поле боя середины двадцатого века лучше, чем сумел это сделать кто-либо на Западе» [276].

    Американский исследователь Курской битвы М. Кейдин называет Т-34 «одним из лучших видов оружия второй мировой войны» [277]. Высокие оценки во всем мире заслужили такие образцы советской боевой техники, как легендарная «катюша», самолет-штурмовик Ил-2, танк КВ-1, 76-миллиметровое артиллерийское орудие и т. д. При этом советская военная техника непрерывно совершенствовалась в ходе войны. Если, например, в начале войны советские истребители и бомбардировщики, за исключением новых типов, по летно-техническим данным несколько уступали немецким, то в 1943 году большинство типов советских самолетов превосходило их.

    Грандиозные победы Советских Вооруженных Сил в ходе войны были одержаны отечественным оружием, разработанным советскими конструкторами и созданным на советских предприятиях. Страна социализма, реализуя во всевозрастающих масштабах свои огромные потенциальные возможности, оснастила армию и флот всем необходимым, чтобы превзойти врага по количественным и качественным показателям.

    Немаловажен и такой фактор, как наиболее эффективное использование боевой техники и вооружения на поле боя. Например, в США было произведено в военную пору большое количество боевой техники: 192 тысячи боевых самолетов, 99,5 тысячи танков и САУ, 651 тысяча орудий и минометов, 738 боевых кораблей основных классов. Однако лишь небольшая часть этой техники была использована на полях сражений в Европе. Так, например, к началу 1943 года в США насчитывалось 50 тысяч самолетов, а на европейском театре действовало лишь около 6 тысяч.

    Что касается Советского Союза, то продукция советской военной промышленности непрерывным ПОТОКОМ шла на фронт и использовалась там в полной мере. Так, если в конце 1941 года в действующей армии имелось свыше 1700 танков, около 22 тысяч орудий и минометов, почти 2500 боевых самолетов, то к концу 1942 года количество танков и САУ возросло до 6 тысяч, артиллерийских орудий — до 72,5 тысячи, боевых самолетов стало более 3 тысяч, а к началу 1945 года эти показатели поднялись по танкам — до 11 тысяч, по артиллерийским орудиям примерно до 100 тысяч, по самолетам — до 14,5 тысячи [278]. Это был истинный арсенал победы, который полностью работал на быстрейший разгром «третьего рейха».

    Такую войну, какой была Великая Отечественная, могло выиграть лишь государство, обладавшее коренными, внутренне присущими его общественной системе преимуществами. Победа или поражение в войне в конечном итоге закономерны. Случайные, временные преимущества, влияя лишь на ход отдельных сражений или кампаний, были бы не в состоянии предрешить ее окончательный результат.

    Разгром ударных сил империализма был достигнут в ходе Великой Отечественной войны под руководством Коммунистической партии, которая выступила вдохновителем и организатором всенародной борьбы против немецко-фашистских захватчиков. Поистине историческая заслуга партии состоит в том, что она сумела мобилизовать весь народ на освободительную войну, реализацию тех возможностей, которые заложены в социалистическом общественном и государственном строе.

    Как воюющая, сражающаяся партия, Коммунистическая партия сосредоточила свои основные силы в действующей армии. Несмотря на огромные потери коммунистов на фронте, партия за годы войны значительно выросла. К началу 1945 года в Вооруженных Силах находилось около 3 миллионов 325 тысяч коммунистов, что составляло почти 60 процентов всего состава партии. К исходу войны каждый четвертый советский воин был членом или кандидатом в члены партии [279].

    В смертельной схватке с фашизмом Коммунистическая партия, вооруженная марксистско-ленинской идеологией, используя широкий арсенал идейного воздействия, сплотила весь советский народ в единый боевой лагерь. Коммунистическая идеология, в которой выражены коренные интересы трудящихся масс, позволяла им четко, с классовых позиций определить свое место в гигантской борьбе советского народа с фашизмом, осознать справедливые цели войны. В. И. Ленин подчеркивал, что «убеждение в справедливости войны, сознание необходимости пожертвовать своею жизнью для блага своих братьев поднимает дух солдат и заставляет их переносить неслыханные тяжести… Это осознание массами целей и причин войны имеет громадное значение и обеспечивает победу» [280].

    Идеи марксизма-ленинизма о защите социалистического Отечества, патриотизме, справедливом характере войны играли в ходе борьбы с фашистскими захватчиками роль могучего духовного стимула героических поступков советских людей. Воспитанные на этих идеях, они были морально готовы к тяжелейшим, трагическим испытаниям. Их действия приняли массовый патриотический характер.

    С самого начала войны весь советский народ грудью встал на защиту своей Родины. Все советские нации и народности сплоченно выступили против фашистской Германии, показали в ходе войны непревзойденные образцы мужества и героизма.

    Дружба народов стала одним из источников победы Советского Союза в войне с фашизмом. История человечества не знает другого такого примера, когда война столь тесно сплотила бы народы многонациональной страны. В течение всей войны на всех фронтах плечом к плечу сражались русские и казахи, украинцы и грузины, белорусы и азербайджанцы, латыши и узбеки. Воины всех национальностей не жалели своих жизней в боях с ненавистным врагом.

    Естественно, что самая большая ответственность за судьбы страны, завоевание Победы легла на плечи русского народа. Как отмечал М. С. Горбачев, советских людей разных национальностей «сплачивал и воодушевлял великий русский народ, мужество которого, выдержка и несгибаемый характер являли собой вдохновляющий пример несокрушимой воли к победе» [281].

    Непревзойденный по самоотверженности и преданности социалистической Родине подвиг совершили советские люди, ковавшие победу, стоявшие «дни и ночи у мартеновских печей» далеко от линии фронта. Труженики тыла, а среди них были миллионы женщин, подростков, стариков, работали, казалось, не зная усталости. В жестокие морозы и в изнурительную жару они проводили дни и ночи в цехах и на полях, не считаясь с трудностями и лишениями, лишь бы дать оружие, продовольствие, снаряжение фронту. Благодаря самоотверженному труду советского народа наша армия получала все необходимое для ведения боевых действий, в ней крепла непоколебимая вера, что в этой справедливой войне весь советский народ, сплоченные фронт и тыл одержат великую победу.

    В годы войны всенародная борьба против фашистских захватчиков развернулась и в тылу врага. Советские граждане, оказавшиеся на временно оккупированной территории, отвергали фашистский «новый порядок». Повсюду создавались партизанские отряды, объединившие всех, кто мог носить оружие и жаждал сражаться с завоевателями. Уже к концу 1941 года на оккупированной врагом территории действовало 2000 партизанских отрядов, насчитывавших более 90 тысяч человек.

    Во многих оккупированных районах образовывались так называемые партизанские края, то есть территории, освобожденные от врага и длительное время находившиеся под контролем партизан. Они служили базой для развертывания партизанских действий, в них восстанавливались органы Советской власти. К лету 1942 года существовало уже 11 партизанских краев, а в 1943 году партизаны контролировали свыше 200 тысяч квадратных километров территории вражеского тыла, что равнялось суммарной площади Англии, Дании и Бельгии.

    Партизанское движение, в котором участвовало в общей сложности более 1 миллиона человек, стало важным военно-политическим фактором, способствовавшим ускорению победы СССР в Великой Отечественной войне.

    В суровые годы войны боевым помощником Коммунистической партии являлся Ленинский комсомол. Он был не только источником пополнения партийных рядов, но и проводил огромную организаторскую и политико-воспитательную работу среди молодежи, мобилизовывал ее на активную и самоотверженную борьбу против немецко-фашистских захватчиков.

    По призыву партии в ряды армии и флота в годы войны ушло 3,5 миллиона комсомольцев. В целом свыше 40 процентов общего состава комсомола находилось в период войны в действующей армии. На фронтах сражалось четыре пятых состава Московской комсомольской организации, девять десятых ленинградских комсомольцев, свыше трех четвертей комсомольцев Сталинграда и две трети комсомольцев Одессы.

    В грозных сражениях комсомольцы и молодежь показали пример самоотверженности и безграничной любви к социалистической Родине. Они героически сражались в рядах партизан и подпольщиков. Так, например, к концу 1943 года в тылу врага действовало 1780 подпольных комсомольских организаций и групп. За героизм и мужество, проявленные в боях, 3,5 миллиона комсомольцев армии и флота и 50 тысяч молодых партизан были награждены орденами и медалями Советского Союза, около полутора тысяч комсомольцев удостоены звания Героя Советского Союза.

    Столь же велик и беспримерен был трудовой подвиг комсомольцев и молодежи. Уже в первом году войны в важнейших отраслях промышленности молодежь составляла почти половину всей численности работающих, а на селе среди механизаторов — 70 процентов. В 1944 году среди рабочего класса страны насчитывалось 2,5 миллиона человек в возрасте до 18 лет, в том числе 700 тысяч подростков, которые самоотверженно трудились во имя победы.

    Победа Советского Союза над фашистской Германией была подготовлена всем его историческим развитием, объективными возможностями, заложенными в самой природе социализма. В ходе социалистического строительства, в процессе индустриализации страны, коллективизации сельского хозяйства и культурной революции советский народ под руководством партии Ленина создал мощные экономический, военно-технический и морально-политический потенциалы, которые в совокупности составляют военную мощь государства и предопределяют исход вооруженной борьбы. Победа над германским фашизмом стала возможной потому, что и в экономическом, и в политическом, и в идеологическом плане СССР превосходил нацистскую Германию. Советский народ выказывал в ходе войны невиданный патриотизм и преданность социалистической Родине, не только отстояв независимость, но и освободив от фашистского ига Европу.

    Уроки войны

    Вместо заключения

    Чем дальше отдаляется от нас во времени вторая мировая война, тем явственнее, нагляднее видны ее непреходящие уроки. Правильные политические выводы из итогов и уроков минувшей войны помогают найти сегодня верный подход к решению актуальных проблем современности.

    Победа над германским фашизмом, в достижение которой СССР внес решающий вклад, подтвердила огромные преимущества социалистического общественного строя. В результате разгрома ударных сил империализма система капитализма в целом оказалась ослабленной. От нее отпал ряд стран, ставших на путь социалистического развития. Победа во второй мировой войне явилась историческим приговором реакционным политическим системам — фашизму и милитаризму. Она создала новые условия и предпосылки для активизации преобразующей деятельности народных масс.

    После войны коренным образом изменилось соотношение сил на мировой арене в пользу социализма. Могущество государств социалистического содружества, являющееся ныне решающим фактором современной международной жизни, успешно противостоит объединенному фронту сил империализма. Успехи и достижения социалистических стран вселяют в сознание трудящихся, всех прогрессивных сил планеты уверенность в победе мира, демократии и прогресса, в возможность предотвращения войны в современную эпоху.

    Уроки прошлого напоминают, чем кончаются попытки силой решить исторический спор между различными общественными системами. Вторая мировая война показала бесперспективность расчетов повернуть ход истории вспять, добиться от свободолюбивых государств, особенно СССР, уступок с помощью военно-политического, экономического, идеологического и любого другого давления.

    История предвоенного периода показывает, что война не была фатальной неизбежностью и что ее можно было бы избежать, если бы другие государства поддержали усилия СССР, направленные на создание системы Коллективной безопасности. Однако по вине международного империализма этого не произошло. История тем самым учит, что против войны надо бороться, пока она не началась.

    Урок Мюнхена, где правители западных держав, пытаясь «умиротворить» фашистских завоевателей, открыли им шлагбаум на пути к войне, актуален и в наши дни. Смысл его состоит в том, что преступно и опасно потакать агрессору. Агрессия всегда возникает там, где есть условия, ей способствующие, — общественная пассивность, попустительство гонке вооружений, агрессивным акциям, фактор внезапности и т. д. Мюнхенский сговор свидетельствует, что капиталистические страны, исходя из своей политики антисоветизма, могут идти на сделки с агрессором, подчиняясь его диктату. Задача миролюбивых сил заключается в настоящее время в том, чтобы препятствовать возникновению условий, способствующих развязыванию агрессий и возможности их использования. Силы мира обязаны вовремя разглядеть и обуздать реваншизм и милитаризм, преградить путь наращиванию военных потенциалов.

    Сегодня, когда перед человечеством стоит угрозе глобальной ядерной войны, необходимо соединить усилия всех, чтобы остановить безумие гонки вооружений. Опыт борьбы Советского Союза за коллективную безопасность и совместный отпор фашистскому агрессору накануне второй мировой войны учит: для того чтобы отстоять мир, нужны сплоченные, согласованные и активные действия всех миролюбивых сил против любителей военных авантюр.

    Чем дальше уходят в прошлое грозные годы военного лихолетья, тем величественнее предстает перед глазами потомков бессмертный подвиг советского народа, явившегося главной силой, которая остановила победный марш фашистских войск, коренным образом изменила ход войны и привела агрессоров к полному краху. Это стало возможным потому, что в годы войны Коммунистическая партия и правительство СССР сумели полностью использовать преимущества социалистической системы. В невиданно короткие сроки было создано слаженное, быстро растущее военное хозяйство — материальная основа нашей победы. Советские Вооруженные Силы оказались более мощными, чем самая сильная армия капиталистического мира. В тылу вермахта развернулась всенародная борьба против немецко-фашистских захватчиков. Авангардом народа, выказавшего в борьбе с врагом небывалую стойкость и героизм, организатором и вдохновителем всех его побед являлась Коммунистическая партия.

    Вторая мировая война убедительно доказала жизнеспособность и несокрушимость социалистической державы, непобедимость социализма. И это является одним из важнейших ее уроков.

    Опыт минувшей войны показал, что в трудный час страны с различными социально-экономическими системами смогли объединиться против общего врага, посягнувшего на мировое господство. Сегодня как никогда ценен сам факт создания и существования антигитлеровской коалиции — исторически уникального и поучительного военно-политического союза государств и народов, объединивших свои усилия в борьбе с фашизмом и милитаризмом. Внутри коалиции были естественные разногласия и противоречия, проистекавшие из различий общественного строя государств-участников. Однако ведущие страны коалиции — СССР, США, Великобритания — умели находить пути к успешному сотрудничеству на протяжении всего периода войны.

    Антигитлеровская коалиция, объединившая в боевом союзе более 50 государств, нарушила расчеты руководителей фашистского блока на использование противоречий в рядах их противников. Она показала широкие возможности всестороннего сотрудничества государств с различным общественным строем.

    Опыт антигитлеровской коалиции учит нас тому, что при желании эффективные пути преодоления разногласий, альтернативу опасной конфронтации можно найти и в наш сложный ядерный век. Говоря об уроках прошедшей войны, товарищ М. С. Горбачев в выступлении в Варшаве 26 апреля 1985 года подчеркивал, что «среди них один из главных — пример сотрудничества держав антигитлеровской коалиции». Нависшая над человечеством угроза ядерной войны ставит перед народами и государствами независимо от их общественного строя одну и ту же задачу — совместными усилиями сохранить жизнь и цивилизацию на планете.

    Тем не менее гонка вооружений, подстегиваемая военно-промышленным комплексом США и других стран НАТО, продолжается и возрастает. Мощность арсеналов ядерного оружия в мире каждые 20 минут увеличивается на одну номинальную бомбу, равную по силе взрыва той, которая была сброшена на Хиросиму.

    Остановить это безумие — насущная обязанность всех прогрессивных, миролюбивых сил.

    Именно в этом направлении всегда действовал и действует ныне Советский Союз, страны социалистического содружества. В Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду КПСС указывалось, что «магистральным направлением деятельности партии на мировой арене остается борьба против ядерной опасности, гонки вооружений, за сохранение и укрепление всеобщего мира» [282].

    В резолюции партийного съезда по Политическому докладу отмечается: «Проделанный Центральным Комитетом КПСС анализ характера и масштабов ядерной угрозы позволил сформулировать имеющий важное теоретическое и практическое значение вывод о том, что на международной арене сложились объективные условия, в которых противоборство между капитализмом и социализмом может протекать только и исключительно в формах мирного соревнования и мирного соперничества» [283].

    Всесторонне взвесив международную ситуацию, партия одобрила на съезде целостную программу полной ликвидации до конца нынешнего столетия оружия массового уничтожения — программу историческую по своему значению. Ее осуществление открыло бы перед человечеством принципиально иную полосу развития, возможность сосредоточиться только на созидании. «Социализм безоговорочно отвергает войны как средство разрешения межгосударственных политических и экономических противоречий, идеологических споров, — подчеркивал на съезде М. С. Горбачев. — Наш идеал — мир без оружия и насилия, мир, в котором каждый народ свободно избирает путь развития, свой образ жизни» [284].

    Поэтому умело отстаивать историческую правду нашего дела, ярко пропагандировать миролюбивую внешнюю политику СССР — долг каждого ученого, каждого пропагандиста, каждого советского человека: История второй мировой войны является одним из объектов развязанной против нас империализмом «психологической войны», которая, как подчеркивалось в Политическом докладе, есть «борьба за умы людей, их миропонимание, их неизменные, социальные и духовные ориентиры» [285].

    Знание исторической правды о событиях минувшей войны расширяет политический кругозор молодых строителей коммунизма, помогает им бороться с идеологическими диверсиями империализма оружием истории.


    Примечания:



    1

    Проэктор Д. М. Европа — век XX. Войны. Их уроки. Воля к миру. M., 1984, с. 137–138; Вторая мировая война — Краткая история. M., 1983, с. 43.



    2

    Truman Н. Memoirs by Harry S. Truman V. 2. Years of Trial and Hope, 1946–1952. Garden City, N. Y., 1956, p 110.



    3

    Gilbert J. Another Chance. Postwar America 1945–1968. Philadelphia, 1981, p. 34–35.



    4

    Current R., Goodwin G. A History of the United States N. Y., 1980, p. 752.



    5

    Цит. по: Известия, 1984, 4 марта.



    6

    Цит. по: Известия, 1985, 13 апреля.



    7

    Цит. по: Проэктор Д. М. Указ. соч., с. 171.



    8

    Архив Маркса и Энгельса, т. 10, с. 104.



    9

    Постановление ЦК КПСС «О 40-летии Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» — Правда, 1984, 17 июня.



    10

    См.: Вечерняя Москва, 1984, 21 июня.



    11

    Горбачев М. С. Указ. соч., с. 23,



    12

    Time, No. 22, May 1984, p. 12.



    13

    The International Herald Tribune, 7,06 1984.



    14

    Army, No. 6, June 1984, p. 22–24.



    15

    The International Herald Tribune, 6.06.1984.



    16

    Sulzberger C. Such a Peace; The Roots and Ashes of Yalta. N. Y., 1982, p. 94.



    17

    Горбачев M. С. Указ. соч., с. 23.



    18

    Kincella W. Leadership in Isolation. F. D. R. and the Origins of the Second World War. Cambridge (Mass., USA), 1978, p, 224.



    19

    Falls C. Hundred Years of War. L., 1953, p. 318.



    20

    Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1983, т. 1, с. 11.



    21

    Цит. по: Земсков И. Н. Дипломатическая история второго фронта в Европе. М., 1982, с. 11.



    22

    Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны, т. 1, с. 11.



    23

    Там же, с. 88.



    24

    Там же, с. 12.



    25

    Там же, с. 14.



    26

    Parkinson R. Blood, Toil, Tears and Sweat. L., 1973, p. 375.



    27

    Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. M., 1976, т. 1, с. 47.



    28

    3емсков И. Н. Указ. соч., с. 42, 44.



    29

    Woodward L. British Foreign Policy in the Second World War. L»1971, vol. 2, p. 15.



    30

    Reynolds D. Op. cit., p. 253.



    31

    Hillgruber A. Hitlers Strategie. Politik und Kriegsfuhrung 1940–1941. Frankfurt a. M., 1965, S. 380.



    32

    Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1944, т. 1, 124.



    33

    Harriman А. America and Russia in a Changing World. N. Y»1971, p. 15.



    34

    Рузвельт Э. Указ. соч., с. 68–69.



    35

    Succession or Repudiation? Realities of the Truman Presidency. Ed. J. Stuart. N. Y., 1975, p. 3.



    36

    Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны, т. 1, с. 17.



    37

    Press Release, 11 June 1942. FRUS, 1942 II, Washington, p. 593–594.



    38

    История второй мировой войны, т. 6, с. 15, 21.



    39

    Army, April 1973, p. 58.



    40

    Ржешевский О. А. Война и история. М., 1976, с. 254.



    41

    Иванян Э. А. Белый дом: президенты и политика. М., і 979, с. 144.



    42

    Beitzell R. The Uneasy Alliance: America, Britain and Russia, 1941–1942. N. Y., 1972, p. 62, 357.



    43

    Fefrel R. George Marshall 1947–1949. N. Y., 1966, p. 16.



    44

    Churchill W. Op. cit., vol. 4, p. 562.



    45

    Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны, т. 1, с. 159.



    46

    Там же, с. 168–169.



    47

    Рузвельт Э. Указ. соч., с. 161.



    48

    The New Republic, 24.01.1944, p. 104.



    49

    Bruce J. Second Front Now! The Road to D — Day. L., 1979, p. 7, 13.



    50

    American Foreign Relations. A Historiographical Review. Ed. by G. Haines and J. Walker. Westport (Conn.), 1981, p. 187.



    51

    Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 44, с. 40.



    52

    Gaddis J. Russia, the Soviet Union and the United States. An Interpretive History. N. YL., 1978, p. 152–153.



    53

    D — Day. The Normandy Invasion in Retrospect. Lawrence, 1971, p. 177.



    54

    Leckie R. The Wars of America. N. Y»1981, p. 765.



    55

    История второй мировой войны, т. 12, с. 217.



    56

    См.: Кулиш В. М. История второго фронта в Европе. М., 1971, с. 16.



    57

    Brett — Smith R. Hitler's Generals. L., 1976, p. 279.



    58

    См.: Новая и новейшая история, 1983, № 4, с. 34.



    59

    Dallek ft. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy 1932–1945. N. Y., 1979, p. 534.



    60

    Gaddis J. The United States and the Origins or the Cold War 1941–1947. N. Y., 1972, p. 2–3.



    61

    Helper Th. Power Politics and American Democracy. Santa Monica (Calif.), 1981, p. 356.



    62

    Hobbs R. Op. cit, p. 231.



    63

    Ibid. p. 239.



    64

    Grigg J. 1943: The Victory That Never Was. N. Y, 1980, p. 212, 214, 239.



    65

    Gaddis J. Strategies of Containment. A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. N. Y»1982, p. 4, 12.



    66

    Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt, vol. 4, 1944–1945. N. Y., 1950, p. 615.



    67

    Maule Н. Great Battles of World War II. L»1972; Decisive Battles of 20th Century: Land, Sea and Air. Ed. by N. Francland and C. Dowling, 1976, p. 187, 190.



    68

    Butler W. Franklin D. Roosevelt. Nothing but Fear. L»1982, p, 103–104. Shenton J., Benson J., Jakoubek R. These United States. Boston, 1978, p. 572.



    69

    Goralski R. World War II Almanac: 1931–1945. L»1981, p, 271, Alton R. Dwight D. Eisenhower. Soldier and Statesman. Chicago, 1981, p. 82.



    70

    Levering R. American Opinion and the Russian Alliance, 1939–1945. Chapel Hill, 1976, p. 89.



    71

    Army, April 1973, p. 58.



    72

    См.: Правда, 1985, 18 января.



    73

    История второй мировой войны, т. 4, с. 175.



    74

    История Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. В 6-ти т. М., 1964, т. 3, с. 64.



    75

    Macmillan Н. Blast of War 1939–1945. L., 1967, p. 362.



    76

    Hobbs R. The Myth of Victory. Boulder (Colorado), 1979, p. 235.



    77

    См.: Правда, 1983, 27 февраля.



    78

    История второй мировой войны, т. 7, с. 178.



    79

    Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. 2-е. изд. М., 1974, т. 2, с. 193.



    80

    «The World at Wat 1939–1944. A Brief History. W., 1945, p. 208.



    81

    Цит. по: Рузвельт Э. Его глазами. М., 1947, с. 161.



    82

    Guderian Н, Erinnerungen eines Soldaten. Heidelberg, 1951, S. 284.



    83

    См.: Фуллер Дж. Вторая мировая война 1939–1945 гг. М., 1956; Типпельскирх К. История второй мировой войны. М-, 1956; Лиддел Гарт Б. Стратегия непрямых действий. М., 1957; Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945 гг, М, 1957; Вестфаль 3., Крейпе В. и другие. Роковые решения. М., 1958.



    84

    Manstein Е. Verlorene Siege. Bonn, 1955, S. 473.



    85

    Совершенно секретно! Только для командования! М., 1967, с. 502, 506.



    86

    Gorlitz W. Der deutsche Generalstab., Geschichte und Gestalt. 1657–1945. Frankfurt а. M, 1950, S. 629–630



    87

    Говард M. Большая стратегия. Август 1942 — сентябрь 1943. М., 1980, с. 329.



    88

    Reynolds News, 22.08.1943.



    89

    См.: Красная звезда, 1975, 6 ноября.



    90

    Советские Военно-Воздушные Силы в Великой Отечественной войне. 1941–1945. М., 1968, с. 186, 197.



    91

    История второй мировой войны, т. 12, с. 168, 200.



    92

    Webster С Francland N. The Strategic Air Offensive Against Germany 1939–1945. London, 1961, p. 502.



    93

    Оpлов А. Секретное оружие третьего рейха. М., 1975, с. 33.



    94

    The Papers of Dwight Eisenhower. The War Years. Baltimore- London, 1970, vol. IV, p. 403.



    95

    Палм Датт P. Проблемы современной истории. М., 1965, с. 60.



    96

    Там же, с. 80.



    97

    См.: Правда, 1984, 25 июня.



    98

    См.: Вечерняя Москва, 1984, 21 июня.



    99

    Горбачев М. С. Указ. соч., с. 23,



    100

    Time, No. 22, May 1984, p. 12.



    101

    The International Herald Tribune, 7,06 1984.



    102

    Army, No. 6, June 1984, p. 22–24.



    103

    The International Herald Tribune, 6.06.1984.



    104

    Sulzberger C. Such a Peace; The Roots and Ashes of Yalta. N. Y., 1982, p. 94.



    105

    Горбачев M. С. Указ. соч., с. 23.



    106

    Kincella W. Leadership in Isolation. F. D. R. and the Origins of the Second World War. Cambridge (Mass., USA), 1978, p, 224.



    107

    Rothwell V. Op. cit., p. 79.



    108

    Falls C. Hundred Years of War. L., 1953, p. 318.



    109

    Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1983, т. 1, с. 11.



    110

    Цит. по: Земсков И. Н. Дипломатическая история второго фронта в Европе. М., 1982, с. 11.



    111

    Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны, т. 1, с. 11.



    112

    Там же, с. 12.



    113

    Там же, с. 14.



    114

    Шервуд Р. Рузвельт и Гопкинс. Глазами очевидца. М., 1958, с. 612–613.



    115

    Parkinson R. Blood, Toil, Tears and Sweat. L., 1973, p. 375.



    116

    Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. M., 1976, т. 1, с. 47.



    117

    3емсков И. Н. Указ. соч., с. 42, 44.



    118

    Woodward L. British Foreign Policy in the Second World War. L»1971, vol. 2, p. 15.



    119

    Reynolds D. Op. cit., p. 253.



    120

    Hillgruber A. Hitlers Strategie. Politik und Kriegsfuhrung 1940–1941. Frankfurt a. M., 1965, S. 380.



    121

    Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1944, т. 1, 124.



    122

    Harriman А. America and Russia in a Changing World. N. Y»1971, p. 15.



    123

    Рузвельт Э. Указ. соч., с. 68–69.



    124

    Succession or Repudiation? Realities of the Truman Presidency. Ed. J. Stuart. N. Y., 1975, p. 3.



    125

    Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны, т. 1, с. 17.



    126

    Press Release, 11 June 1942. FRUS, 1942 II, Washington, p. 593–594.



    127

    История второй мировой войны, т. 6, с. 15, 21.



    128

    Army, April 1973, p. 58.



    129

    Ржешевский О. А. Война и история. М., 1976, с. 254.



    130

    Иванян Э. А. Белый дом: президенты и политика. М., і 979, с. 144.



    131

    Beitzell R. The Uneasy Alliance: America, Britain and Russia, 1941–1942. N. Y., 1972, p. 62, 357.



    132

    Fefrel R. George Marshall 1947–1949. N. Y., 1966, p. 16.



    133

    Churchill W. Op. cit., vol. 4, p. 562.



    134

    Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны, т. 1, с. 159.



    135

    Там же, с. 168–169.



    136

    Рузвельт Э. Указ. соч., с. 161.



    137

    The New Republic, 24.01.1944, p. 104.



    138

    Bruce J. Second Front Now! The Road to D — Day. L., 1979, p. 7, 13.



    139

    American Foreign Relations. A Historiographical Review. Ed. by G. Haines and J. Walker. Westport (Conn.), 1981, p. 187.



    140

    Лeнин В. И. Полн. собр. соч., т. 44, с. 40.



    141

    Gaddis J. Russia, the Soviet Union and the United States. An Interpretive History. N. YL., 1978, p. 152–153.



    142

    D — Day. The Normandy Invasion in Retrospect. Lawrence, 1971, p. 177.



    143

    Leckie R. The Wars of America. N. Y»1981, p. 765.



    144

    История второй мировой войны, т. 12, с. 217.



    145

    См.: Кулиш В. М. История второго фронта в Европе. М., 1971, с. 16.



    146

    Brett — Smith R. Hitler's Generals. L., 1976, p. 279.



    147

    См.: Новая и новейшая история, 1983, № 4, с. 34.



    148

    Dallek ft. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy 1932–1945. N. Y., 1979, p. 534.



    149

    Gaddis J. The United States and the Origins or the Cold War 1941–1947. N. Y., 1972, p. 2–3.



    150

    Helper Th. Power Politics and American Democracy. Santa Monica (Calif.), 1981, p. 356.



    151

    Hobbs R. Op. cit, p. 231.



    152

    Ibid. p. 239.



    153

    Grigg J. 1943: The Victory That Never Was. N. Y, 1980, p. 212, 214, 239.



    154

    Gaddis J. Strategies of Containment. A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. N. Y»1982, p. 4, 12.



    155

    Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt, vol. 4, 1944–1945. N. Y., 1950, p. 615.



    156

    Плотников Ю. В. Освобождение Белоруссии. М., 1984; с. 117.



    157

    Лиддел Гарт Б. Стратегия непрямых действий. М., 1957, с. 412–413.



    158

    Цит. по: Еремеев Л. М. Глазами друзей и врагов. М., 1966, с. 190.



    159

    Вторая мировая война. Краткая история, с. 410.



    160

    Liddel Gart В. History of the Second World War. L., 1971, p. 578.



    161

    Dupuy E Dupuy T. The Encyclopedia of Military History, N. Y., 1980, p. 1115, 1118.



    162

    Гудериан Г. Воспоминания солдата. М., 1954, с. 326.



    163

    Орлов А. С. Указ. соч., с. 124.



    164

    Верт А. Россия в войне 1941–1945. М., 1976, с. 627.



    165

    Erikson J. Op. cit, p. 228.



    166

    The Russian Front: Germany's War in the East 1941–1945. Ed. by. J. E. Dunnigam. London — Melbourne, 1978, p. 155.



    167

    Вестфаль 3., КрейпеВ. и другие. Роковые решения, с. 259.



    168

    Погью Ф. С. Верховное командование. М., 1959, с. 246.



    169

    Churchill W. Op. cit., vol. VI, p. 131.



    170

    The Memories of Field Marshall the Viscont Montgomery of Alamein. L, 1954, p. 277–278.



    171

    Цит, пр: Краминов Д. Правда о втором фронте. М., 1958, с. 144.



    172

    См.: Красная звезда, 1985, 10 января.



    173

    Ингерсолл Р. Совершенно секретно. М., 1947, с. 392.



    174

    Patton J. War as I Knew it. L., 1960, p. 213.



    175

    Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны, т. 1, с. 349.



    176

    The Papers of Dwight Eisenhower, vol. IV. p. 2428.



    177

    История второй мировой войны, т. 10, с. 244, 249–250.



    178

    Лиддел Гарт Б. Вторая мировая война. М-, 1976, с. 624.



    179

    Макдональд Ч. Тяжелое испытание. М., 1979, с. 392–393.



    180

    Whiting С. Battle of Ruhr Pocket. London, 1972, p. 139.



    181

    Report by the Supreme Commander to the Combined Chiefs of Staff on the Operations in Europe of the Allied Expenditionary Force 6 June 1944 to May 1945. Washington, 1946, p. X.



    182

    Бpэдли О. Записки солдата. М., 1957, с. 567–568.



    183

    См.: Красная звезда, 1985, 4 апреля.



    184

    Советско-американские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1984, т. 2, с. 346.



    185

    История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 6, с. 26.



    186

    Советская военная энциклопедия, т. 2, с. 66.



    187

    Feis Н. Churchill, Roosevelt, Stalin: The War They Waged and the Peace They Sought. Princeton, 1957, p. 502–503.



    188

    Иноуэ Киеси и др. История современной Японии. М., 1955, с. 263–264.



    189

    The Army Air Forces in World War II. Chicago, 1953, vol. 5, p. 712–713.



    190

    Seaton A. The Russo — German War 1941–1945. L»1971, p 590.



    191

    Zentner К. Illustrierte Geschichte des Zweiten Weltkriges. Munchen, 1973, S. 558.



    192

    Великая Отечественная война. Краткая история. М., 197D, с. 555.



    193

    Еремеев Л. М. Указ. соч., с. 231,



    194

    Marshall G. Report on the Army. Washington, 1943, p. 439



    195

    Японский милитаризм. M., 1972, с. 218.



    196

    Эрман Д. Большая стратегия. М., 1958, с. 271–272.



    197

    История второй мировой войны, т. 11, с. 182.



    198

    Кузнец Ю. От Пёрл-Харбора до Потсдама. М, 1970, с. 312.



    199

    Макдональд Ч. Указ. соч., с. 418.



    200

    Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1952, с. 16.



    201

    Правда, 1941, 7 ноября.



    202

    Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил во второй мировой войне. М., 1971, с. 8.



    203

    Clark А. Barbarossa. L., 1966, р. 349.



    204

    Rauch G, Geschichte der Sowjetunion. Stuttgart, 1969, S. 413.



    205

    Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны, т. II, М., 1946, с. 105.



    206

    Howe Q. Ashes of Victory. N. Y., 1973, pp. 293–294; Seaton A. The Russo — German War. 1941–1945. London, 1971, p. 287; Jacobsen H.—A. Der Weg zur Geilung der Welt. Politik und Strategie 1939–1945. Koblenz, 1978, S. 19.



    207

    О прошлом во имя будущего. М.г 1985, с. 87.



    208

    Mastny V. Moskaus Weg zum Kalten Krieg. Munchen, 1980, S. 180, 369–372.



    209

    История Коммунистической партии Советского Союза, т. 5, кн. 1. М., 1970, с. 556.



    210

    Там же, с. 554.



    211

    Советская военная энциклопедия, т. 1, с. 526–527.



    212

    Военно-исторический журнал, 1975, № 6, с. 98.



    213

    Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил во второй мировой войне, с. 328.



    214

    Военно-исторический журнал, 1974, № 10, с. 18.



    215

    The Russian Front, p. 22.



    216

    Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. 3-е изд. М, 1978, т. 2, с. 382.



    217

    Новая и новейшая история, 1975, № 2, с. 163.



    218

    Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил во второй мировой войне, с. 410.



    219

    Новея и новейшая история, 1975, № 2, с. 163.



    220

    Правда, 1974, 24 февраля.



    221

    Правда, 1972, 23 декабря.



    222

    Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил во второй мировой войне, с. 239.



    223

    Правда, 1948, 9 ноября.



    224

    Военно-исторический журнал, 1974, № 10, с. 18.



    225

    Правда, 1965, 4 мая.



    226

    Еремеев Л. М. Указ. соч., с. 248.



    227

    Nolte H.—H. Gruppeninteressen und Aussenpolitik: Die Sowjetunion in der Geschichte internationaler Beziehungen. Gottingen, 1979, S. 138.



    228

    Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Документы и материалы. М., 1959, с. 47.



    229

    Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны, т. 2, с. 183.



    230

    Шервуд Р. Указ. соч., т. 2, с. 661.



    231

    Эйзенхауэр Д. Крестовый поход в Европу. М., 1971, с. 512–513.



    232

    Советско-английские отношения во время Великой Отече- Ственной войны, т. 1, с. 177.



    233

    Сталин И. В. Указ. соч., с. 193.



    234

    Советский Союз не международных конференциях периода великой Отечественной войны. М., 1984, т. IV, с. 251.,6 Там же, т. VI, с. 473. 17 Там же, т. IV, с. 248, 252–253.



    235

    Nothing to Fear. The Selected Addresses of F. D. Rooseveff 1932–1945. L., 1947, p. 453.



    236

    Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны, т. 1, с. 360.



    237

    The New York Herald Tribune, 26.06.1945. 31 О прошлом во имя будущего, с. 121.



    238

    Там же, с. 122.



    239

    Sherry М. Preparing for the Next War. New Haven — London,1977, p. 213.



    240

    Bulletin des Presse — und Informationsamtes der Bundesregierung, 13.06.1953.



    241

    Правда, 1985, 12 марта.



    242

    Кульков Е. Н., Ржешевский О. А., Челышев И. А. Правда и ложь о второй мировой войне. М., 1983, с. 218.



    243

    War: A Historical, Political and Social Study. Santa Barbara,1978, p. 141.



    244

    Seaton A. The Battle for Moscow. L., 1971, p. 289.



    245

    War in the East. The Russo — German Conflict. N. Y»1977, P. 22.



    246

    Craig W. The Enemy at the Gates. N. Y., 1973, p. 231.



    247

    Lucas J. War on the Eastern Front 1941–1945. L»1979, p. 49; Arnold — Forster M. The World at War. L., 1974, p. 148–150.



    248

    Василевский A. M. Дело всей жизни. M., 1975, с. 393.



    249

    Dupuy Т., Mortell В. Great Battles on the Eastern Front, Indianapolis — New York, 1982, p. 5.



    250

    Kehr ig M. Stalingrad. Stuttgart, 1947, S. 27–28; Kerr W. Das Geheimnis Stalingrad. Dusseldorf, 1977, S. 107–108.



    251

    Caidin M. The Tigers are Burning. N. Y., 1974, p. 5.



    252

    Лиддел Гарт Б. Вторая мировая война. М., 1976, с. 552.



    253

    The Russian Front, p. 22.



    254

    Vermont G. Soviet Combat Operations in World War II. N. Y»1976, p. 38.



    255

    Military Review, April 1980, p. 45, 49.



    256

    Говapд M. Указ. соч., с. 229.



    257

    Stokesbury J. A Short History of World War II. N. Y., 1980, p. 241.



    258

    Atlas of the Second World War. L., 1974, p. 292.



    259

    История второй мировой войны, т. 4, с. 283–284; т. 6, е. 93; т. 7, с. 114.



    260

    Великая Отечественная война 194t—1945. Энциклопедия. М., 1985, с. 94.



    261

    The Russian Front, p. 71, 78.



    262

    Ziemke E. Stalingrad to Berlin. N. Y»1976, p. 145.



    263

    Военно-исторический журнал, 1961, № 9, с. 83.



    264

    Военно-исторический журнал, 1971, N® 9, с. 18.



    265

    Цит. по: Еремеев Л. М. Указ соч., с. 90. 36 Ингерсолл Р. Указ. соч., с. 418.» Reinhardt К. Die Wende for Moskau. Stuttgart, 1973, S. 204. 28 Caidin M. Op. cit., p, 107, 125, A Rauch G. Op. cit., S. 416.



    266

    Baldwin H. Battles Lost and Won. N. Y»1966, p. 185.



    267

    Коммунист, 1970, № 1, с. 94.



    268

    Infield G. The Poltava Affairs, N. Y., 1973, p. XII; Rose L. Dubious Victory. Kent, 1973, p. 6; The Russian Front, p. 74,



    269

    История социалистической экономики СССР. М., 1978, с. 541.



    270

    Там же, с. 542, 544.



    271

    История Коммунистической партии Советского Союза, т. 5, кн. 1, с. 546.



    272

    История второй мировой войны, т. 12, с. 163.



    273

    Шервуд Р. Указ. соч., т. 2, с. 626.



    274

    История второй мировой войны, т. 12, с. 159.



    275

    Там же, с. 168, 200.



    276

    Caidin М. Op. cit., р. 149.



    277

    Ibid, р. 145.



    278

    Деборин Г. А., Тельпуховский Б. С. Итоги и уроки Великой Отечественной войны. М., 1975, с. 356.



    279

    Великая Отечественная война. Вопросы и ответы. М., 1984,с. 378.



    280

    Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 121.



    281

    Горбачев М. С. Указ. соч., с. 8.



    282

    Коммунист, 1986, № 4, с. S3.



    283

    Там же, с. 91.



    284

    Там же, с. 53.



    285

    Там же, с. 73








    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке