Загрузка...



Красная машина

Партия и государство

«Партия подобна Господу Богу. Он вездесущ. Ты просто его не видишь».

(Профессор одного из пекинских университетов)

В 2007 г. на церемонии закрытия XVII съезда Коммунистической партии Китая, проходившего в Доме народных собраний — внушительном сооружении в советском стиле, расположенном на западной стороне площади Тяньаньмэнь, — на подиум вышли девять мужчин и стали занимать места в президиуме. На взгляд неопытного наблюдателя, они были похожи, как близнецы-братья.

Все девять были одеты в темные костюмы и, за исключением одного человека, носили красные галстуки. Гладкие, высоко зачесанные и черные как смоль волосы выдавали приверженность традиции — у высших китайских руководителей принято краситься, от этой привычки их может отучить только арест или выход на пенсию. Если бы кто-нибудь получил шанс заглянуть в их биографии, он обнаружил бы и другие удивительно сходные черты. Все, кроме одного, имели инженерно-техническое образование; всем, кроме двоих, перевалило за шестой десяток. Какую бы роль им ни приходилось играть после окончания вуза, все девять параллельно занимали и партийные должности, то есть были профессиональными политиками, даже если на краткое время отвлекались на хозяйственные вопросы. А вот социальное происхождение отличалось. Кое-кто поднялся из самых низов, из бедноты; другие были, так сказать, князьками, привилегированными отпрысками былых высших руководителей. Личные связи также разнились, однако безжалостные партийные структуры по мере восхождения этих людей по партийной лестнице стерли любые отличия.

По освященной временем традиции, характерной для коммунистической эры, все девять скромно поаплодировали самим себе. В глазах репортеров и массы государственных чиновников, что собрались на сей театрально-помпезный ритуал, важнейшей особенностью была отнюдь не манера, с которой девятеро вышли на подиум, или удивительная схожесть их внешнего вида и карьерной истории. Нет, ключом была последовательность их появления, поскольку именно она цементировала иерархию высшего руководства на следующее пятилетие и заодно закладывала линию преемственности на предстоящее десятилетие. Выстроившись на фоне 20-метрового панно с осенними мотивами, девятеро замерли по стойке «смирно», ожидая, когда их в качестве избранных руководителей страны представит первый из вошедших, Ху Цзиньтао, Генеральный секретарь ЦК КПК.

Перед началом съезда власти выполнили тщательно продуманные процедуры обеспечения безопасности, зарезервированные для крупнейших политических мероприятий. Охрана территорий иностранных дипмиссий была удвоена; полиция заняла посты на всех магистральных перекрестках, а на улицах по соседству с Домом народных собраний материализовались патрули из угрюмых сотрудников спецслужб в штатском. Интеллектуалы и ученые получили циркулярные уведомления с советом держать свои мнения при себе. В сентябре, за месяц до съезда, прошли «интернет-рейды», в результате чего на несколько недель были отключены серверы, на которых работали в буквальном смысле тысячи веб-сайтов. В столичном пригороде власти приступили к сносу «поселка жалобщиков», где обитало множество провинциалов, приехавших в Пекин искать справедливости.

Правительство столетиями содержало общенациональный петиционный офис, куда жители страны могли обращаться по поводу обид на чиновничий произвол. Однако перед съездом Пекин пригрозил, что поставит черные метки в личных делах территориальных руководителей, если те допустят проникновение недовольных в столицу. А на случай, если кто-нибудь все же прорвется, возвели последнюю линию обороны, призванную защитить Политбюро от населения — целый ряд «черных каталажек». В них провинциальных ходатаев можно было некоторое время подержать, после чего отпустить. Арест протестующих граждан схож с выигрышем политических очков на Западе, где для этих целей применяется методика временного снижения уровня преступности.

Спецслужбы, местные активисты, государственные чиновники, а также иностранные и китайские журналисты со временем усвоили характер «сезонных» репрессий, ритм которых диктуется политическим календарем. К примеру, телевизионные интервью с выдающимися диссидентами лучше всего брать заранее, да еще за несколько месяцев вперед. К моменту наступления часа «Ч» физический — и даже телефонный — контакт с критиками линии партии безжалостно обрезается. Вань Яньхай, яркий борец за права ВИЧ-инфицированных, оказался одним из многочисленных активистов, которых схватили на улице и поместили под временный арест. Его задерживали и раньше: на двенадцать часов без предъявления обвинений накануне годовщины событий на Тяньяньмэнь (4 июня 1989 г.), а также в августе. «Моя свобода была ограничена», — процитировал он официозную фразу, которой пользуются сотрудники службы безопасности, хватая людей на улицах. Дело в том, что Вань вывел из себя китайский Минздрав, рискнув подать в суд на правительство в связи со скандалом вокруг зараженной крови для переливания. Из-за открытой дружбы с диссидентами Вань не сходил с радарных экранов спецслужб. Всякий раз «ограничение свободы» имело место в гостиничном номере, где Вань подвергался «консультации» по поводу своих взглядов на партию. «Они до сих пор намерены контролировать наши мысли», — сказал Вань позднее.

За годы, предшествовавшие назначению на высшие руководящие посты, и в помине не было общественных прений, предвыборных туров или иных бульварно-сенсационных стычек кандидатов — короче говоря, мероприятий, всегда предваряющих избирательные кампании по западному образцу. Отслеживание хода этой драмы по большей части можно уподобить наблюдению за громадным, хорошо укрепленным замком в окружении рвов и многочисленной стражи. Мы бы видели, что в замке то зажигаются, то гаснут огни; порой в крепостных воротах возникают фигурки посетителей. Изредка из-за могучих стен доносятся раздраженные вопли. Иногда на глаза попадаются жертвы фракционных стычек или элементарного головотяпства, которых вышвыривают за ограду, а потом развозят по тюрьмам или оставляют коротать век на пенсии. Скажем, в процессе подготовки к XVII съезду (2007 г.) в результате крупнейшего коррупционного скандала был смещен партийный босс Шанхая, коммерческой столицы Китая, причем для принятия решения первым лицам государства понадобилось несколько лет напряженных внутренних обсуждений.

Партия десятилетиями не меняла способа открытия миру имен своего нового руководства и, соответственно, руководства страной. Как и при любом решающем политическом событии, кандидатуры на высшие посты обсуждались за закрытыми дверями, в ходе сложных приватных переговоров — а в ряде случае и ожесточенных битв, — с большим упреждением по времени, напрямую или же через доверенных лиц, посредством политических дебатов по вопросам экономики, политической реформы и коррупции. Зарубежная, в частности гонконговская, пресса всеми силами старалась следить за этими внутренними боями, а вот местные и, естественно, более информированные СМИ получали приказ хранить молчание. Завеса секретности превратила собственно объявление в редкостное для современного Китая действо: подлинную политдраму и триллер, кульминация которой происходит вживую и на глазах публики. Для простых китайцев имена и должности новых руководителей были тайной за семью печатями вплоть до момента, когда эти руководители выходили на авансцену, залитую светом софитов и фотовспышек.

Выведя вереницу людей на подиум, Ху лаконично представил их собранию. Сотрудник МИДа, выступавший на ориентацион- ном брифинге перед началом мероприятия, охарактеризовал его как «встречу с Политбюро». «А мы можем задавать им вопросы?» — поинтересовался один западный репортер. «Нет, — прозвучал ответ. — Это, так сказать, пресс-конференция с односторонним движением».

На следующий день местные СМИ опубликовали репортажи в строгом соответствии с партийными установками, а также санированные и утвержденные биографии членов нового Политбюро, распространенные официальным новостным агентством. Любой, кто тем утром разложил бы китайские газеты в один ряд (или проделал то же самое со скриншотами веб-сайтов), решил бы, пожалуй, что у него галлюцинация. Текст заголовков и собственно статей, изображения, размер и компоновка фотоснимков были абсолютно идентичными.

Китайские руководители периодически выражают изумление в ответ на критику, что, дескать, их восхождение не носит полностью демократический характер. Несколько месяцев спустя, в мае 2008 г., во время посещения школы для китайских детишек в японском городе Йокогама, восьмилетний мальчик задал Ху Цзиньтао невинный вопрос: отчего ему в свое время захотелось стать Председателем КНР (этот титул принадлежал Ху по праву, ведь он был избран главой КПК). После того как нервный смех в классе улегся, Ху ответил, что на самом деле он не хотел себе такой работы. «Просто люди всей страны проголосовали за меня, это они хотели, чтобы я стал Председателем. И я не мог подвести китайский народ», — ответил товарищ Ху. В похожем ключе говорил и Цзян Цзэминь, предшественник Ху как на посту генсека, так и Председателя КНР. В интервью одной из американских аналитических телепрограмм в 2000 г. он сказал, что «его тоже избрали», хотя и признал тот факт, что избирательные системы Китая и США «отличаются друг от друга».

В 2007 г. делегатам XVII съезда КПК разрешалось — а в некоторых случаях и предписывалось — общаться с прессой в целях формирования более прозрачного и дружелюбного имиджа партии в глазах остального мира. Нельзя сказать, что у партии нет любопытных историй, к тому же в последние годы классовый состав ее членов сильно расширился. Многие бизнесмены обоего пола, вступившие в ряды КПК или открыто признавшие свою партийность после усилий, предпринятых Цзян Цзэминем в 2002 г., — личности очень яркие, с захватывающими биографиями в духе «из грязи в князи». Но даже в тех случаях, когда партия пытается произвести хорошее впечатление, она ведет себя уклончиво и настороженно.

Например, Чэнь Айлянь, одна из свежеиспеченных китайских миллионерш, член партии и делегат партсъезда, очень живо начала со мной беседу, с огромным удовольствием рассказывала о своем бизнесе. Ее предпринимательская биография кажется одновременно безумной и сказочной, причем подобные истории можно услышать в самых разных уголках Китая. Чэнь поведала мне, что занялась автомобилестроением в начале 90-х, потому как «обожала машины». Объем сбыта комплектующих перевалил за многие миллионы долларов, и в итоге ее частная компания превратилась в крупнейшего в Азии производителя колес из алюминиевых сплавов. В личном автопарке Чэнь есть «Роллс-ройс» (для особых случаев), «Мерседес» (для повседневного использования) и внедорожник «Исудзу» (для загородных поездок). Но стоило нашей беседе свернуть к теме партии, как бизнес-леди превратилась в некое подобие автомата. Даже на невинные вопросы она отвечала благоговейным, «молитвенным» тоном. Сами же ответы стали более сухими, сдержанными, словно заученными с чужих слов. Официальные лозунги, да и только.

На вершине системы восседает товарищ Ху. Будучи Генеральным секретарем Коммунистической партии — титул, превосходящий две другие его должности (Председатель КНР и Главком Вооруженных сил), — он держит в руках колоссальную власть, определяющую параметры государственной политики. Загадочная фигура даже для политических инсайдеров, Ху в течение первого срока правления, начавшегося в 2002 г., предпринял попытку подать себя в образе своего рода благожелательного императора, чьи вмешательства во внутреннюю и внешнюю политику являются мудрыми, широкомасштабными и при этом весьма нечастыми. Некогда его имя ассоциировалось с лагерем реформаторов, однако по мере продвижения к должности «престолонаследника» прежнюю ясность личных взглядов Ху накрыло туманное облако.

Для человека в его положении инструментарий закрепления нужного имиджа всегда под рукой. Старенькая тетя, воспитывавшая Ху с пятилетнего возраста — для горстки западных репортеров уникальный источник неотфильтрованной информации, — была ограждена местными властями от общения с прессой сразу после назначения Ху на пост генсека. Мало того, ответственные работники прошлись по ее дому, убрали детские и юношеские фотографии племянника — не ровен час, попадут в руки журналистов и прочего сброда и вольются в альтернативную, а не надиктованную партией, биографию. Снимки юного Ху, размещенные в Интернете в 2009 г., то есть через семь лет после его назначения, были безобидными и милыми (старшеклассник со свежим цветом лица на школьной экскурсии), однако местные бюрократы в период его восхождения не хотели принимать на себя ответственность за их публикацию.

Ху следил за тем, чтобы его имидж не обрастал подробностями, и за весь первый период своего правления ни разу не дал интервью ни местному, ни зарубежному изданию. В преддверии пекинской Олимпиады в августе 2008 г. Ху все же выступил на коротенькой пресс-конференции перед двадцатью пятью иностранными журналистами, но отвечал лишь на заранее объявленные и тщательно профильтрованные вопросы. Высказывания Ху, регулярно публикуемые на страницах «Жэньминь жибао», не дают почвы для суждений о его личных взглядах. Один китайский политобозреватель уподобил политические заявления Ху утиной походке: одна лапка смотрит вправо, другая влево, и в целом поддерживается неуклюжий баланс, выглядящий надежным лишь со стороны.

Жесткий контроль собственного имиджа мог бы показаться консервативной уступкой былым временам, когда существовал более авторитарный коммунизм. Однако в сравнении со своими предшественниками Ху был совершенно невыразительной фигурой, намеренно лишенной плоти и крови. А вот Дэн Сяопин, напротив, обладал ярким революционным реноме, испещренным боевыми шрамами многолетней борьбы с безумными политкампаниями Мао Цзэдуна. Дэн с гордостью выставлял свое сычуаньское происхождение «от сохи» и отличился, в частности, тем, что громко отхаркивался в плевательницу по ходу назидательной отчитки Маргарет Тэтчер насчет Гонконга («железная» леди посетила Пекин в начале восьмидесятых). Цзян Цзэминь, непосредственный предшественник Ху, обожал петь на публике и на английском языке цитировал пассажи из Геттисбергского послания[1] и других западных канонов. Мао навлек на китайский народ множество бедствий, но сам он был харизматичной личностью, а его прославленные афоризмы до сих пор образуют литературный, политический и деловой стиль Китая.

Ху не продемонстрировал ни бесхитростную напористость Дэна, ни шутовскую общительность Цзяна, ни доморощенную, жутковатую властность Мао. У него нет акцента, который бы выдал его происхождение; в повседневный язык не вошло ни единого его высказывания. Один британский дипломат, который организовывал участие Ху во встрече «Большой восьмерки» в шотландском Глениглсе (2005 г.), где предполагалась неформальное, спонтанное общение мировых лидеров, вспоминает, что ответил его китайский коллега: «Председатель Ху ничего не делает спонтанно». Воплощенный идеал профессионального партийного бюрократа, Ху был осмотрительным и осторожным формирователем консенсуса: хао хайцзы («пай-мальчик»), по словам более язвительных китайских критиков. Однако его скромная манера держаться отнюдь не являлась старомодной; напротив, она идеально подходила для своего времени. Сегодняшние сложности, стоящие перед Китаем, означают, что ни партия, ни окружение Ху, ни даже китайский народ более не в состоянии терпеть «сильную руку» типа Мао или Дэна. В дни Мао и Дэна вождь стоял над партией; Ху, напротив, несмотря на всю свою личную власть, живет в тени партии.

Скромный имидж был продиктован способом возвышения партии за счет своих вождей задолго до вступления Ху на пост генсека. В 1992 году Ху стал кандидатом на высший пост после кооптирования в состав Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК. Отсутствие достаточной поддержки среди членов Политбюро тогда означало, что у Ху нет права на ошибку в ходе борьбы за должность Генерального секретаря. В результате, когда он через десять лет наконец занял этот пост, у него практически не было преданных сторонников или готовой, детализированной политической программы, которую могли бы усвоить и выполнять чиновники. Лишь в ходе второго пятилетнего срока правления, да и то не сразу, Ху начал действительно возвышаться над колоссальным партийным аппаратом как в Пекине, так и на местах. Ближе к концу своего президентства большинство американских лидеров превращаются в «хромых уток», но китайская политическая система перевернута с ног на голову, поэтому Ху — как и его предшественник Цзян Цзэминь — по-настоящему консолидировал власть в своих руках лишь к моменту окончания второго срока полномочий.

Поскольку народ отсечен от формальной политики, мало кто из обычных граждан сумел бы узнать тех девятерых мужчин из внутреннего круга Политбюро, которые выстроились на подиуме при закрытии съезда. Понятное дело, Ху был известен всем и каждому — правда, только в лицо, а не как человек из плоти и крови. Глава законодательной власти У Банго, занимавший «пост № 2», был бесцветным шанхайским функционером, который добрался до политического Олимпа, не оставив сколько-нибудь заметного следа. Премьер Вэнь Цзябао, занимавший третью позицию сверху, искусно культивировал имидж человека из народа в отличие от жены и родного сына, которые заработали себе скандальную известность бизнес-сделками.

Четвертым шел Цзя Цинлинь, крупный, высокий полнокровный мужчина, на котором, казалось, по швам трещит костюм. В отличие от многих своих коллег, Цзя был хорошо известен, в основном, благодаря намекам на коррумпированность. Он возглавлял провинцию Фуцзянь в период одного из крупнейших в истории Китая скандалов со взяточничеством: так называемое дело Юаньхуа о контрабандном ввозе товаров на общую сумму 6 миллиардов долларов. Многие из причастных к делу чиновников угодили в тюрьму или даже были казнены, однако Цзя и его супругу к ответу не призвали — либо за недостатком улик, либо, что более вероятно, благодаря заступничеству политических союзников. Когда Цзя стоял на подиуме и взирал на журналистов, многие из которых ожидали, что в преддверии съезда он будет позорно смещен, его розовощекая физиономия выражала презрительную насмешку хорошо упитанного политического долгожителя-триумфатора.

Остальных членов Постоянного комитета (двоим из них, считающимся преемниками Ху, не исполнилось и шестидесяти) с трудом узнали бы даже в провинциях, которыми они некогда руководили. К моменту принятия в члены Постоянного комитета Си Цзиньпин, «номер шесть», генерал-майор Народно-освободительной армии Китая, был известен куда хуже, нежели его супруга, знаменитая певица. Кое-кто из девятерых успел проявить себя в ряде отраслей, например, в СМИ или в полицейской службе, поскольку они их возглавляли. Однако для большинства китайцев Политбюро было обрюзгшим от власти и могущества, начисто лишенным индивидуальных черт и далеким от народа органом.

Ху говорил недолго, зато не скупился на расплывчато-эзотерические лозунги, какими пестрят все официальные выступления — вроде «научное развитие», «гармоничное общество», «передовая социалистическая культура» и тому подобные. Модные словечки, идущие нарасхват внутри партии и в интеллектуальных кругах, связанных с администрацией Ху, для широких слоев населения, в сущности, не несли никакого смысла. Завершив выступление, товарищ Ху во главе восьмерки коллег покинул подиум. Впоследствии руководящий синклит Политбюро в полном составе почти никогда не появлялся перед объективами фотокорреспондентов. Вся церемония заняла около десяти минут.

На столах боссов полусотни крупнейших госкомпаний Китая среди компьютерных штучек, семейных фото и прочих принадлежностей современной офисной жизни имеется по красному телефону. Высшие управленцы, которые при каждом звонке вытягиваются по струнке, именуют его «красной машиной», по-видимому, оттого, что назвать такой аппарат просто телефоном у них язык не поворачивается. «Когда звонит «красная машина», — сказал мне один управляющий банком, — деваться некуда, надо отвечать».

«Красная машина» и впрямь мало похожа на обычный телефон. Во-первых, ее номер всего лишь четырехзначный. Устанавливать соединение она может только со своими собратьями, такими же четырехзначными телефонами, которые используют одну и ту же систему криптографической защиты. И тем не менее, такой аппарат является предметом вожделений. В глазах председателей совета директоров крупнейших госкомпаний, к услугам которых имеются любые новейшие телекоммуникационные устройства, «красная машина» служит доказательством того, что они попали не просто на вершину своей компании, но и в высший эшелон партии и правительства. Эти телефоны суть предельные символы статуса, ибо выдаются они только гражданам, занимающим пост не ниже вице-министра. «Вещь крайне удобная и в то же время очень опасная, — поведал мне директор одной из крупных сырьевых госкомпаний. — Надо точно знать, в каких отношениях находишься с человеком, которому звонишь». Рядом с кабинетами боссов имеется еще один инструмент ранжирования — служба внутренней связи;

в частности, там принимают шифрованные факсы из квартала Чжуннаньхай, резиденции высшего руководства, а также иных партийных и государственных служб.

«Красные машины» рассыпаны во всему Пекину; они стоят на столах министров и их заместителей, главных редакторов партийных изданий, председателей советов директоров элитных госпредприятий и руководителей бесчисленных подконтрольных партии организаций. Телефоны и факсы оборудованы шифровальными устройствами для защиты партийно-правительственной связи не только от иностранных разведок, но и от любого китайца, не вхожего в систему партийного правления. Владение «красной машиной» означает, что ты сдал экзамены на членство в сверхсплоченном клубе, который правит страной: небольшая группа численностью порядка 300 человек (в основном мужского пола) отвечает за одну пятую населения земного шара.

Современный мир изобилует примерами элитарных структур, которые обладают закулисной мощью, многократно превышающей их формальный численный потенциал. Скажем, в Великобритании существует сеть однокашников «олдбойз», первоначально означавшая связи среди выпускников закрытых учебных заведений для верхнего социального класса; во Франции есть les enarques, то есть выпускники эксклюзивной парижской Ecole Nationale d''Administration которые тяготеют к высшим эшелонам политики и коммерции; Япония известна своей элитой «Тодай», то есть выпускниками юрфака Токийского университета, точки отсчета карьеры в бессменно правящей либерально-демократической партии, Минфине и бизнесе в целом. Индийский эксклюзивный «Гимхана-клаб» символизирует элиту, получившую образование в Англии. США знамениты своей «Лигой плюща»; кроме того, здесь в ходу «Белтуэй»,[2]«Кэй-стрит»,[3] ВПК и куча других ярлыков, означающих неявное влияние инсайдеров со связями.

Но никто и в подметки не годится Китайской коммунистической партии, которая подняла кумовство правящего класса на совершенно новую высоту. «Красная машина» предоставляет партийному аппарату связь по «горячей линии» с многочисленными ветвями государственной власти, в том числе с госкомпаниями, которые Китай ныне рекламирует по всему миру как независимые коммерческие предприятия. Критики республиканской администрации Джорджа Буша-младшего вовсю порицали связи (по их мнению, настоящий сговор) между Диком Чейни и топливно-энергетической отраслью. А теперь вообразите себе, какими протестами зашлись бы эти критики, если бы выяснилось, что у Чейни и у глав «Экссон-Мобил» и других крупнейших энергокомпаний Америки на столах стоят защищенные телефоны для перманентной и мгновенной связи между собой. Далее, расширяя аналогию: что бы эти критики сделали с главой «Экссон-Мобил», если бы узнали, что он получает непрерывный поток партийных и государственных документов, которые доступны руководителям китайских госкомпаний в силу их должности? «Красная машина» и атрибуты, которая она несет с собой, в точности выполняют именно эти функции.

Один заместитель министра признался мне, что больше половины входящих по «красной машине» звонков представляют собой просьбы со стороны высокопоставленных партийцев, примерно в таком духе: «Ты не мог бы пристроить моего сына (дочь, племянницу, племянника, кузена, старинного приятеля)?» За минувшие годы мой знакомый чиновник выработал целую стратегию, как справляться с этой напастью: надо сразу дать согласие, но оговориться, что кандидату сначала придется выдержать очень серьезный экзамен, чтобы его могли принять на государственную службу, а вот на это отваживается мало кто из потенциальных протеже. Далее, «красная машина» предоставляет и другие возможности. В те дни, когда еще не существовало сотовых телефонов, инвест-банкиры, которые по той или иной причине не могли срочно связаться с потенциальным клиентом, норовили воспользоваться этой линией в отсутствие хозяина кабинета. И пусть в наш век изощренной мобильной телефонии «красная машина» может показаться причудливым рудиментом былой эпохи, она сохраняет статус символа, предоставляющего доступ к партийной системе с беспрецедентным охватом, к строгой иерархии, педантичной организованности и параноидальной секретности. Красный, революционный колер аппарата также имеет глубокий смысл. В периоды политических кризисов партия всегда выражает опасение, что Китай «меняет цвет»; эта кодовая фраза означает, что красные коммунисты теряют власть.

Высокопоставленные члены КПК обладают социальным статусом, намного превосходящим даже уважение, каким чиновники и так пользуются в любом государстве с глубоко укоренившимися бюрократическими традициями. Они словно иностранные дипломаты в собственной стране — живут в охраняемых кварталах, однако обязаны получать разрешение на поездки за границу, а общение с людьми вне официального и семейного круга регламентируется строгими протоколами безопасности. Если их обвиняют в каких-либо криминальных деяниях, они в первую очередь держат ответ перед партией, а не перед законом. Но за такие преимущества приходится платить, причем не только в форме психологического стресса, на который во всем мире жалуются чиновники и их семьи. Членство в партии — это не просто формальное участие, а целый комплекс обязательств. Китайцы, продвигающиеся по службе, обязаны принимать любые порученные дела и не могут покинуть партийные ряды без серьезных последствий. В этом смысле чиновники выше определенного ранга напоминают Майкла Корлеоне из «Крестного отца», который сетовал, что при каждой попытке выйти из мафиозного бизнеса его заново «втягивают обратно».

Вряд ли можно считать совпадением, что Ватикан принадлежит к тем немногочисленным странам, с которыми Китай так и не сумел установить дипсвязи с момента образования КНР в 1949 г. Этот город-государство, представляющий собой административный центр католической церкви с резиденцией римского Папы, служит единственным примером организации, чьи масштабы — если рассматривать их на глобальном уровне — сопоставимы с КПК. Ватикану тоже присуща приверженность ритуалам и секретности. Партия охраняет свой катехизис с той же фанатичностью и уверенностью в собственной правоте, с какой Ватикан отстаивает право диктовать догмат веры. После многолетних, неоднократно возобновляемых переговоров Ватикану так и не удалось согласовать свою всемирную прерогативу назначения епископов с позицией КПК, которая утверждает, что ей одной предоставлено право утверждать кандидатуры католических священников на территории Китая. В частных беседах эти постоянно срывающиеся переговоры между Римом и Пекином сплошь и рядом сопровождаются шутками из категории черного юмора. Один из неофициальных китайских посредников этого процесса, посетивший Ватикан в 2008 г., с усмешкой указывал на удивительное сходство партии и католической церкви. «У нас есть Отдел пропаганды, а у вас — евангелисты. У нас [кадровый] Орготдел, а у вас — Коллегия кардиналов», — заметил он ватиканскому коллеге. Тот спросил: «А в чем же тогда разница?», на что его китайский собеседник под дружный смех ответил: «Вы — Бог, а мы — дьявол!»

Подобно Ватикану, партия всегда следила за тем, чтобы решения на высшем уровне оставались прерогативой этого «клана». Фантастическое заявление товарища Ху — дескать, меня вся страна избрала — оставило за кадром тот факт, что голосовали только делегаты XVII съезда и аналогичных, ранее проведенных мероприятий. Но даже эти делегаты (общей численностью порядка 2200 человек) были лишены права выбора. В преддверии съезда политологи-китаисты предполагали, что делегатам дадут хотя бы список кандидатов, чтобы они путем голосования свели его к окончательным девяти именам. Кроме того, во внутренних кругах муссировалась более радикальная идея: выдвинуть двух кандидатов на пост генсека, как это было сделано, к примеру, компартией Вьетнама на ее съезде в 2006 г. В итоге оба этих мнения тихо оставили без внимания в пользу голосования в коммунистическом стиле.

Названия организаций, посредством которых партия осуществляет свою власть — Политбюро, Центральный Комитет, Президиум и тому подобное — выдают одну из особенностей, о которой частенько забывают: современное китайское государство до сих пор функционирует на советских принципах. Владимир Ленин, вождь русской революции, разработал систему, согласно которой правящая партия следит за работой государства на всех уровнях. Ленин выдавал себя за избавителя рабочего класса, однако изобретенная им структура была безжалостно элитарной. На вершине системы Ленин предписал установить «возможно большую централизацию», позволяющую самозванным профессиональным революционерам вроде себя диктовать волю массам, коль скоро рабочий класс считался неспособным подняться над повседневной борьбой. Однако на нижнем ярусе этой системы, то есть среди фабричных и низовых парторганизаций, Ленин предписывал «возможно большую децентрализацию», чтобы в Центральный Комитет стекалась информация даже о самых незначительных изменениях на местах. Ленин писал: «Чтобы центр мог… действительно дирижировать оркестром, для этого необходимо, чтобы было в точности известно, кто, где и какую скрипку ведет… кто, где и почему фальшивит (когда музыка начинает резать ухо), и кого, как и куда надо для исправления диссонанса перевести…»

Центральный Комитет КПК играет роль своего рода расширенного совета директоров, насчитывая порядка 370 действительных членов и кандидатов. В его составе числятся министры и высшие должностные лица Пекина, руководители провинций и крупных муниципалитетов; кроме того, имеется целый блок военных. Некоторые, хотя и не все, главы крупнейших госпредприятий тоже входят в ЦК. В лице остальных членов представлены прочие интересы китайского государства, начиная от нацменьшинств (например, тибетцы) и кончая начальником так называемой Центральной гвардии (в народе известной под названием «Бюро телохранителей» Ху Цзиньтао), секретной службы КПК. Центральный Комитет выбирает, а вернее сказать, назначает Политбюро, куда входит порядка двадцати пяти членов. Политбюро, в свою очередь, назначает Постоянный комитет, святая святых руководства, который в текущей реинкарнации состоит из девяти членов.

И пусть девятка, вышедшая на подиум в 2007 г., представляла собой единственно возможный список кандидатов на высшие посты — значимость этого момента была чрезвычайной, коль скоро члены данной крошечной группы поделили все уровни политической власти, которой обладает партия над правительством, страной и всем ее населением в количестве 1,3 миллиарда человек. С другой стороны, основные обязанности этого ядра Политбюро не вполне совпадают с привычными для нас приоритетами элитарного руководящего органа — по крайней мере, возникает такое впечатление, когда слушаешь ежедневные заявления центрального правительства в Пекине. Политбюро определяет основную политику в области экономики и дипломатии, а в последние годы особенно плотно занимается растущими проблемами Китая из-за взрывного спроса на энергоносители, ухудшения экологической обстановки и тех проблем, которые связаны с управлением подвижным, 700-миллионным сельским населением. Члены Политбюро отчитываются по этим вопросам и окончательно определяют соответствующие направления политики, однако, в отличие от министров кабинетной системы, они не занимаются повседневными, рутинными задачами.

Главнейшие приоритеты Политбюро лежат совсем в иной области: в обеспечении плотного партийного контроля над государством, экономикой, госслужбой, армией, полицией, просвещением, социальными организациями и СМИ. Контролируется сама идея о том, что такое Китай и в чем заключается его официальная история: на месте страны, из которой иностранцы выкачали все соки, а потом разбили на куски и унизили, появляется обновленное могучее государство и возрожденная культура. Ядро китайской системы, при всех своих местных модификациях, до сих пор несет отчетливую печать сходства с ленинским изобретением, хотя минуло свыше сотни лет с момента разработки этой модели, а система-первопроходец в Москве и ее восточноевропейских сателлитах развалилась пару десятилетий назад. Даже для «красной машины» имеется свой советский прототип. Русские использовали защищенную телефонную систему, известную под названием «вертушка», с помощью которой и организовывалась связь между членами партийной элиты.

Мао поначалу внедрил у себя советские институты. Впрочем, он всегда считал партию бюрократической и недостаточно революционной организацией, а в 1950-х гг. заявил следующее: «Некоторые наши товарищи ковыляют как женщины с бинтованными ступнями, вечно жалуясь, что другие идут слишком быстро». Вместо того чтобы партия надзирала за народом, Мао решил: пусть народ надзирает за партией — и эта-то философия привела в 1966 г. к безумному десятилетию культурной революции, когда хунвэйбинам разрешалось терроризировать всякого, кто, по их мнению, отклонился от правильного революционного пути. Как говорилось в одном документальном фильме о том периоде, «Мао натравил революцию на революцию, которая была недостаточно революционной». После падения и смерти Мао партия вернулась к истокам. Дэн Сяопин вышвырнул деструктивные идеи Мао и поставил партийную организацию на ленинскую базу: она вновь стала власть предержащей элитой, которая обеспечивает просвещенное руководство массами.

Идея о том, что партия управляет правительством, особенно когда эта же партия и есть, по существу, само правительство, доступна далеко не всем. Я прожил в Шанхае четыре года (с 2000 г.) и всякий раз, встречая иностранцев, которые не могли усвоить эту концепцию, советовал им взглянуть на официальные автомобили, доставляющие высших муниципальных чиновников на улицу Каньпин, где расположена мэрия: строгий параллелепипед из серого мрамора, возносящийся над элегантными, тенистыми улочками бывшей французской концессии. Эти автомобили дают первый и легкоусвояемый урок китайской политики, «Ленинизм для чайников», если угодно, а все потому, что их номерные знаки наглядно демонстрируют иерархию городского правления. Номер первого секретаря шанхайского горкома — 00 001; у мэра и второго секретаря — 00 002, то есть на одну ступень ниже; у вице-мэра и следующего по старшинству работника горкома — 00 003, и так далее. Госномера суть банальная иллюстрация наиболее важного направляющего принципа китайской политики, а именно: партия стоит над государством во всех его проявлениях. Политический язык послушно отражает эту иерархию, в нужном порядке располагая слова «руководители партии и правительства» во всех официальных сообщениях.

Авансцена китайской политики («ленинский оркестр») — это правительство и другие государственные органы, которые на первый взгляд ведут себя подобно своим аналогам в других странах. Минфин ежегодно верстает бюджет, жонглируя соперничающими заявками на вечно недостающие фонды. Министры сходятся на кабинетные совещания, чтобы с боем отстаивать свои приоритетные направления. Многочисленные китайские ученые в различных НИИ готовят толстенные и зачастую весьма влиятельные, а порой и острые научные доклады. Суды выносят решения по рассматриваемым делам. Вузы учат студентов и раздают ученые степени. Журналисты строчат статьи. А священнослужители в санкционированных властями церквях торжественно читают мессы и отправляют таинства. Но реальная политика вершится за кулисами партийных форумов.

Под Политбюро находится громадная и по большей части тайная партийная система, которая управляет всем госсектором, включая вооруженные силы, а также жизнями чиновников, которые трудятся на всех пяти уровнях власти, начиная с Пекина. Партия обеспечивает кадрами министерства и ведомства посредством изощренной и непрозрачной системы назначений;

инструктирует их по вопросам политики посредством скрытых от глаз комитетов; направляет их политическую позицию и публичные высказывания посредством пропагандистской сети. Служащие государственных институтов обучаются и регулярно переобучаются в 2800 партийных школах, прежде чем идти на повышение. Обвинения во взяточничестве, подлоге или ином преступлении сначала расследует партия, и лишь затем дело передается в гражданский суд на основании партийного вердикта. Но даже в этом случае мера наказания, выносимая судом, определяется согласно директивам партии, которая контролирует судей напрямую, а адвокатов — косвенным путем, через юридические ассоциации и механизм лицензирования.

Китай поддерживает многие формальные институционные атрибуты, которые придают ему внешнее сходство с плюралистской системой, обладающей исполнительной властью, парламентом и судами. Однако всепроницающее закулисное присутствие партии означает, что роли этих органов на авансцене должны постоянно подстраиваться к тем реалиям, которые скрыты от глаз. Щупальца государства — сиречь, партии — тянутся далеко за рамки правительственных структур. Помимо того, что партия контролирует любое госпредприятие или регулирующее ведомство, соответствующие партийные отделы надзирают за ключевыми НИИ, судами, СМИ, всеми санкционированными религиями, вузами и прочими образовательными учреждениями, а также воздействуют на неправительственные организации и ряд частных фирм. Далее, КПК напрямую контролирует восемь так называемых демократических партий Китая, назначая их лидеров и финансируя их бюджеты.

Эти роли, разыгрываемые за кулисами и на авансцене, смешиваются в органах государственного управления, поскольку высокопоставленные режиссеры, продюсеры и сценаристы от партии также блистают в правительственных ролях. Ху Цзиньтао — Генеральный секретарь, но при этом носит менее высокий титул Председателя КНР., Аналогично, возглавляемое товарищем Ху Политбюро стоит над Госсоветом, китайским эквивалентом кабинета министров, возглавляемым премьером Вэнь Цзябао, который также является членом Политбюро. Когда Ху посещает Вашингтон и другие западные столицы, он всегда анонсируется в роли Председателя КНР и (по настоянию китайцев) главы государства, а не в роли Генерального секретаря Коммунистической партии Китая, которая и представляет собой его самую высокую должность. Ху щеголяет своим партийный титулом лишь в поездках по горстке выживших братских коммунистических государств вроде Кубы, Вьетнама и Северной Кореи. Выступление под этим титулом, скажем, на лужайке Белого дома, поставило бы принимающую сторону в неловкое положение. Кроме того, при этом более выпукло стала бы смотреться роль КПК, чего не хочется ни Ху, ни другим лидерам.

Разделение ролей между партией и правительством не просто ставит в тупик непосвященных: это также источник скрытого напряжения внутри самой системы, что и было проиллюстрировано политическим скандалом в связи с распространением смертоносного вируса атипичной пневмонии в 2003 г. Этот инфекционный кризис, угрожавший ввергнуть страну и ее экономику в застой, был взят под контроль лишь после вмешательства Ху, который сместил министра здравоохранения и пекинского мэра за попытку скрыть истинные масштабы эпидемии. Руководство страны пристыдил и заставил действовать один из пекинских военных хирургов в отставке: чтобы обойти диктат Отдела пропаганды, который сознательно снижал численность инфицированных, он направил факс с неподтасованными данными в руки иностранных журналистов.

Местные и зарубежные обозреватели принялись превозносить драматическое вмешательство Ху: это-де переломный момент, когда доселе закрытая и невосприимчивая система была вынуждена открыться и отчитаться перед публикой. Однако изнутри все выглядело иначе. Министр и мэр, занимавшие государственные посты, не виноваты в укрывательстве фактов, утверждали критики. Мэр, к примеру, подчинялся указаниям пекинского горкома партии. Министр раболепно следовал линии внутренних партийных органов, контролирующих политику здравоохранения. Ни тот ни другой не обладали автономностью. «Многие правительственные чиновники были этим крайне расстроены, потому что всего лишь выполняли решения, принятые парткомами и вышестоящими партруководителями, — сказал мне один из советников Ху. — А из этих двоих сделали козлов отпущения».

Если оставить в стороне немногочисленные символические исключения, каждый министр или высокопоставленный чиновник является членом партии. И напротив, далеко не каждый высший партиец имеет параллельный правительственный пост. Вместо этого многие высшие партийцы работают в ключевых партотделах, которые стоят над правительственными ведомствами. Орготдел ЦК КПК отвечает за кадровые назначения. Отдел пропаганды занимается новостями и информацией. Отделу объединенного фронта, как и предполагает его название, поручено организовывать поддержку партии вне непосредственной сферы ее компетенции, например, среди китайской бизнес-диаспоры в Гонконге и на Тайване, а также в социальных организациях на отечественной почве.

Такая система служит своего рода политическим перископом, который позволяет КПК тайно следить за любым государственным или негосударственным ведомством. Или, пожалуй, здесь скорее подойдет слово «паноптикум», но не в смысле собрания диковинок, а в смысле идеальной тюрьмы (изобретенной английским философом XVIII века Иеремией Бентамом), где горстка надзирателей имеет возможность в любой момент незаметно наблюдать за заключенными. Как повторял бывший министр иностранных дел Цянь Цичэнь в ответ на западную критику бедственного положения с правами человека, Китай отнюдь не является одной громадной тюрьмой. И действительно, во многих отношениях эта страна обрела немыслимую ранее свободу. Однако КПК, ослабив вмешательство в частную жизнь китайцев, приняла все меры, чтобы закрепить за собой высоты на полях политических сражений. Подобно стражнику из тюрьмы-паноптикума, КПК вездесуща и, по большей части, невидима. «Партия подобна Господу Богу, — сказал мне профессор одного из пекинских университетов. — Бог вездесущ. Ты просто его не видишь».

В конце 1999 г., находясь в Пекине, я присутствовал на небольшом ужине с Рупертом Мердоком, где он заявил, что за все свои поездки в Китай так и не встретил ни одного коммуниста. На первый взгляд, это утверждение кажется странным, ведь любой сколько-нибудь значимый госслужащий номинально является членом КПК. Если Мердок хотел вести бизнес в Китае, особенно в области СМИ, одном из важнейших секторов для частного иностранного капитала, он не смог бы избежать контактов с партией. Более того, ему пришлось бы принять этот факт, как оно, собственно, и случилось. После неоднократных обращений на протяжении многих лет Мердоку удалось договориться о встрече с тогдашним шефом пропаганды Дин Гуаньгэнем, ключевой фигурой «номер восемь» в партийной иерархии до 2002 г. Позднее Мердок в рамках дорогостоящего венчурного предприятия объединил силы с сыном Дина, чтобы обойти строгие китайские ограничения, накладываемые на иностранное вещание, но безрезультатно. К 2009 г. Мердок практически махнул рукой на Китай.

Мердок не одинок в своем мнении об отсутствии коммунистов в КНР. Подобные высказывания я слышал на протяжении многих лет от целой когорты искушенных, предельно прагматичных бизнесменов, имевших дело с Китаем — особенно сразу после их встречи с каким-нибудь высокопоставленным партийцем. С одной стороны, эти заявления вполне понятны. Для многих бизнес-лидеров, вложивших средства и получивших прибыль от трансформации страны в экономику, которая зачастую выглядит как разнузданная форма капитализма, контакты с партией выражались в форме общения с чиновниками, желавшими заниматься бизнесом. Келвин Маккензи, один из наиболее влиятельных редакторов Мердока, был изумлен темпами развития Китая при коммунистах, в 2000 г. посетив Пекин в составе британской делегации. Маккензи, в свое время занимавший пост редактора «Сан», таблоида-бестселлера, который в каждом выпуске на третьей полосе печатает топлес-фото красавиц, был ярым защитником тэтчеризма, и его постоянно бичевали левые. На прощальном банкете он потряс принимающую сторону, громогласно заявив, что по возвращении в Британию «тоже станет коммунистом», чтобы вдохнуть новую жизнь в свою родину. Для заезжих гостей типа Маккензи единственной возможностью увидеть «Красную книжицу», цитатник изречений Мао, была бы экскурсия на воскресный блошиный рынок по пути в аэропорт.

Западная элита была некогда хорошо знакома с боевой диспозицией коммунистической политики, в основном за счет изучения исходной модели в Советском Союзе, чем и занималась мини-отрасль исторической науки и журналистики, известная под названием «кремлинология». Распад советской империи в начале 1990-х привел к потере значительной доли глубоких знаний о коммунистических системах. Совсем другое дело — синология, которая всегда уделяла такое же внимание китайской истории, культуре, науке и языку, как и современной политике. Социально-экономическая трансформация Китая, произошедшая в этот же период, и ее влияние на остальной мир еще больше отвлекли внимание от формальной политики Пекина. Политжурналистика благоденствует при партийной конкуренции и наличии потенциала к смене режима, чего нет в повседневной жизни Китая. Научные исследования, переживающие расцвет параллельно предмету своего изучения, также испытали на себе действие китайской экономики, поскольку вырос спрос государственного и корпоративного секторов на анализ уникальнейшего феномена: возрождения благосостояния одной пятой человечества.

Вряд ли стоит удивляться тому, что научные круги и СМИ все активнее сосредоточиваются на социально-экономических преобразованиях Китая. В сравнении с его громадным политическим аппаратом, который функционирует как бы «подпольно», экстраординарный экономический рост страны проявляется в повседневной жизни потребителей и их политических представителей во всем мире. Китай производит одежду, которую носят эти люди, игрушки, в которые играют их дети, а зачастую и пищу, которую они едят. А если встать на точку зрения политиков, Китай играет центральную роль в экономических трендах, которые создают и уничтожают рабочие места в их избирательных округах. За прошедшее десятилетие объем полос, которые западная пресса выделила на освещение споров по поводу курса китайской валюты, многократно превосходит публикации с подробным анализом внутреннего механизма КПК.

Западным гостям становится все труднее ассоциировать яркую суматоху сверкающих новых городов Китая с концепцией правления компартии. Хмурое маоистское государство, которое некогда встречало инвесторов и туристов суровой советской архитектурой, кислыми чиновниками, хамоватым обслуживающим персоналом и хроническим дефицитом потребительских товаров, отлично вписывалось в рамки предвзятого мнения о традиционном коммунизме эпохи холодной войны. Авансцена нового Китая, которая вроде бы с нуля была построена за несколько коротких лет, мало напоминает старую модель. В преддверии пекинской Олимпиады-2008 Николай Урусофф, архитектурный обозреватель «Нью-Йорк Таймс», сравнивал новый пекинский аэропорт с «прозрением, которое венский архитектор Адольф Лоос испытал в Нью-Йорке более столетия назад. Он пересек порог будущего». Речь идет не просто о грандиозности пространственных форм: «Здесь невозможно отделаться от ощущения, что ты ступаешь сквозь портал в иной мир, чья пылкая приверженность изменениям оставила западные нации глотать пыль». Во время поездки в город Урусофф несколько поумерил энтузиазм. И все же такой оптимизм в отношении страны, до сих пор находящейся под пятой авторитарного правления, в равной мере отдает должное умению КПК маскировать признаки своей власти и способностям предприимчивых пекинских девелоперов с их достопримечательностями, которые, к слову сказать, по большей части спроектированы зарубежными архитекторами.

В случае западных политиков отрицание правления компартии может носить намеренный характер. Перед своим историческим визитом в Китай в 1972 г., Ричард Никсон вместе с Генри Киссинджером вымарал слово «коммунист» из всех выступлений, где речь шла о китайцах, поскольку оно приносило ему проигрышные очки дома. К примеру, Мао Цзэдуна он стал именовать просто Председателем, а не полным титулом «Председатель ЦК КПК». В официальной хронике визита, публиковавшейся госдепом, ни разу не встречается слово «коммунист»: ни в стенограммах речей, ни в ответах на пресс-конференциях, ни в здравицах. Иностранцам, посетившим Китай в XXI в., можно простить иллюзию, что они находятся где угодно, только не в коммунистическом государстве. Никсон, однако, приземлился в Пекине, когда Китай по уши погряз в издевательствах, смертях и разрушениях «культурной революции».

В последние годы китайцы запутали картину еще больше, внедрив в свою политическую риторику концепции, выдержанные в лучших традициях типичного западного либерализма. Мао в своих трудах пользовался термином «демократия», однако после протестов 1989 г. система стала глубоко враждебна к тому подтексту, который несет это слово. Когда в Китае набрал популярность Интернет, органы госбезопасности с самого начала добавили слово «демократия» к списку терминов, запрещенных для поисковиков. Любой, кто в 2005 г. вбил бы фразу «демократия в Китае» в поисковое окошко на китайском веб-сайте фирмы «Майкрософт», увидел бы сообщение об ошибке и надпись: «Удалите запрещенный текст из запроса». Вэнь Цзябао многих огорошил своим неожиданным маневром, когда на пресс-конференции в 2007 г. заявил, что «демократия, закон, свобода, права человека, равенство и братство» не принадлежат исключительно капитализму, а напротив, являются «плодами цивилизации, которые были сформированы совместными усилиями всего мира в ходе медленного процесса исторического развития».

Заявление Вэня вызвало в западных СМИ обычный шквал репортажей о том, как Китай внедряет у себя политические реформы по западному образцу. Многие, однако, упустили из виду тот факт, что Вэнь, хорошо помня, что обращается к международной аудитории, не сделал крайне важную оговорку, которая встречается во всех официальных китайских документах насчет демократии, включая партийную «Белую книгу», выпущенную на эту тему в 2005 г.[4]«Демократическое правительство представляет собой власть Коммунистической партии Китая от имени народа», гласит доклад. Внутри же самой системы реакция на заявление Вэня была не столь наивной. Как однажды в шутку поведал мне бывший высокопоставленный сотрудник, смещенный после пекинских событий 1989 г., «нужен новый словарь, чтобы понять, что именно имеют в виду китайские вожди, вещая о демократии».

Подобно прочим коммунистическим и революционным партиям, которые на протяжении всего хода истории формировались из подпольных ячеек и подпитывались энергией ожесточенной борьбы с правящими режимами, компартия Китая тяготеет к секретности как по привычке, так и по своей природной склонности. В стране, с готовностью ухватившейся за Интернет и мобильную телефонию, КПК до сих пор не имеет самостоятельного веб-сайта. Лу Вэйдун, преподаватель партшколы г. Яньань, бывшего оплота китайских революционеров, отмахнулся от моего вопроса. «Все важнейшие СМИ принадлежат партии, — сказал он, — так что свой веб-сайт нам и не нужен».

Пожалуй, было бы нелегко спрятать такую крупную организацию, как китайская компартия, если бы не одно «но»: КПК со всем тщанием исполняет свою закулисную роль. Отделы ЦК, занятые контролем кадров и СМИ, намеренно ведут себя очень незаметно. Эти отделы (также известные под названием «малые руководящие группы»), которые направляют министерства и диктуют их политику, работают вне поля зрения общественности. Состав всех этих отделов, а во многих случаях и сам факт их существования, редко упоминается в подконтрольных государству СМИ, не говоря уже о проведении каких-либо обсуждений механизма принятия решений. Их членский состав удается разгадать лишь путем кропотливого «кремлинологического» просеивания китайской прессы, на что порой уходят годы. «Единственный случай во всей постмаоистской эпохе, когда [китайская] пресса перечислила текущих членов хотя бы одного такого отдела, был отмечен в 2003 г. в Гонконге, где подконтрольная партии газета «Вэньвэйбао» опубликовала состав Рабочей руководящей группы по Тайваню при ЦК КПК», — сообщает Элис Миллер из Института Гувера.

В Гонконге КПК остается практически на нелегальном положении с момента возвращения бывшей британской колонии в 1997 г., игнорируя местные законы, которые требуют регистрировать любую политическую партию. Цэн Юйчэн, обычно словоохотливый ветеран — руководитель пропекинской партии в бывшей колонии, до сих отказывается открыто признавать себя партийцем. В октябре 2008 г., перед выборами на пост главы законодательного собрания Гонконга, Цэн сказал, что не станет отвечать на подобные вопросы, поскольку местное население «очень отрицательно» относится к КПК. Он посетовал, что, когда в девяностых годах сам основывал собственную партию, любой человек, связанный с Пекином, получал кличку «бандита-коммуняки».

Партия также тщательно следит за тем, чтобы не выпячиваться в сфере международного бизнеса, систематически принижая свою роль в крупных госпредприятиях, зарегистрированных на биржах Нью-Йорка, Гонконга, Лондона и так далее. Толстые проспекты, публикуемые перед размещением акций этих компаний за рубежом, переполнены самыми разнообразными сведениями об их коммерческой деятельности и советах директоров, однако многочисленные функции, относящиеся к партии, особенно в области кадрового контроля, полностью затушеваны. «Партия весьма активна в этих компаниях, однако власти достаточно умны, чтобы держать данный факт на заднем плане, — сказал один из работающих в Пекине западных юристов-консультантов. — Среди западных посредников существует негласная договоренность занижать роль КПК, чтобы не отпугивать западных покупателей». Банкиры и юристы утверждают, что им и так нечего рассказывать публике, коль скоро КПК никогда не предоставляет сведения или документы о своей роли в госкомпаниях, не говоря уже о бизнесе в целом. «Здесь вообще нет оснований для раскрытия информации, потому что и раскрывать-то нечего, — говорит другой адвокат. — Это напоминает фантом».

С течением времени скрытность партии перестала быть простой привычкой, а напротив, переросла в инструмент выживания, ограждая КПК от закона и широкой общественности. Нынче обычные граждане могут подавать на китайские власти в суд, и многие именно так и поступают, хотя шансов на успех мало. Однако вчинить иск КПК они не могут, потому что ответчика как бы не существует. «Подавать в суд на партию опасно и бессмысленно, — сказал мне Хэ Вэйфан, бывший в ту пору профессором юриспруденции при Пекинском университете, одном из старейших и престижнейших вузов Китая. — Как организация, КПК находится вне и над законом. Она должна быть юридическим лицом, чтобы на нее можно было подать иск, однако она даже не зарегистрирована в качестве организации. Партия вообще существует вне правового поля». КПК настаивает, чтобы любые общественные организации регистрировались в государственных органах, и наказывает нарушителей, в то время как сама никогда не соблюдала такое требование, невозмутимо полагаясь на одну-единственную строчку в преамбуле к Конституции, где говорится о ее «направляющей и руководящей роли», считая эту строчку достаточным основанием для своей власти.

В стране, которая заявляет, что в ней строится более открытое, опирающееся на закон общество, правительство не жалует граждан, которые пытаются пролить свет на этот юридический вакуум. Профессор Хэ, к примеру, едва избежал ареста после того, как в Интернет просочилась критика, которой он подверг КПК в ходе одной приватной встречи. «Партия — это организация, не имеющая юридических оснований, попирающая свободу личности и закон, — сказал профессор Хэ. — Партия вечно вмешивается в работу СМИ и присваивает себе власть. Что это за система такая? Ведь она серьезно нарушает [китайскую] Конституцию». Стенограмма этой частной, неформальной встречи (ныне известной под названием «конференции в Западных горах» в честь места ее проведения[5]) была выложена в Интернет студентами-энтузиастами, которые на ней присутствовали и вели конспект. Прозвучавшие высказывания возмутили критиков-лефтистов. Вскоре на веб-сайте Китайской академии социальных наук появился анонимный пост, в котором утверждалось, что профессор Хэ и реформистская группа, организовавшая эту встречу, затеяли заговор, направленный на создание «теневой политической партии: незарегистрированной, но де-факто существующей». Для китайцев это звучит как очень опасный выпад, близкий к обвинению в подрывной деятельности. Кроме того, сам пост был отъявленно лицемерным, поскольку в точности копировал критицизм, высказанный в адрес самой КПК.

С тех пор как Мао превратил правовую систему в руины, подменив ее революционными комитетами и деспотическим насилием, партия внедрила более изощренный подход, пользуясь законом как союзником, помогающим руководить запутанной экономикой и справляться с растущим социальным напряжением и административными перегибами. К интеллектуалам от юриспруденции все чаще прислушивается руководство страны, которое на словах поддерживает идею гармонизации китайского законодательства с мировыми стандартами. Сейчас в Политбюро числятся выпускники юридических и экономических факультетов, потихоньку размывая преобладающее большинство инженерно-технических специалистов. Однако параллельно развитию правового общества КПК всемерно укрепляет и расширяет свою базу. Почти треть зарегистрированных адвокатов, или 45 тысяч человек из 150 тысяч (по данным на май 2009 г.), являются членами партии. Почти все юридические фирмы (а точнее, 95 %) имеют свои парткомы, которые устанавливают зарплату адвокатам не только исходя из их профессиональных качеств, но и с учетом лояльности к партии. Свое проникновение в правовую систему КПК рассматривает не как слабость, а напротив, как одну из ключевых сторон. Отставной судья, работавший в Чунцине, крупнейшем мегаполисе на западе Китая, вспоминает, что ему ответили на протест против вмешательства партии в судебные приговоры. «Вы называете это вмешательством, — сказал чиновник, — а мы называем это руководством».

В преддверии XVII съезда КПК (2007 г.) однокашники Ли Кэцяня, провинциального лидера и кандидата в наследники Ху Цзиньтао, с восхищением говорили о его либеральном юридическом образовании. Ван Цзюньтао, его бывший коллега по Пекинскому университету, вспоминает широту взглядов Ли, за которую тот был известен среди преподавательского состава, и его поддержку идеи «конституционного правительства» — кодовая фраза, означает независимость исполнительной, законодательной и судебной власти. То, что в глазах непосвященных может показаться комплиментом, в самой партии сродни политическому жупелу. В США, к примеру, аналогом Ли был бы кандидат от религиозных правых, которого в канун выборов убирают в связи с его поддержкой запрета абортов. Источник комплимента также играет отрицательную роль, поскольку Ван Цзюньтао был посажен в тюрьму, а затем и сослан за участие в протестах 1989 г.

В официальных заявлениях партия регулярно напоминает правовой системе о ее месте в рамках сложившейся иерархии. Согласно докладу, который Верховный народный суд предъявил Всекитайскому собранию народных представителей в 2009 г., судьи обязаны сохранять верность — в указанном порядке — партии, государству, массам и, наконец, закону. Как обнаружил Ли, попытки перспективных руководителей поиграть с этой иерархией влекут за собой существенный политический риск. «Это очень плохо сказалось на положении Ли в партии, — заметил другой его однокашник. — Поборники жесткой линии крайне подозрительно относятся к подобным взглядам». В итоге Ли не удалось реализовать личные амбиции, потому как на подиум Дома народных собраний он вышел позади своего конкурента Си Цзиньпиня, который и занял место наиболее вероятного преемника Ху.

Карьера Ван Шэнцзюня, верховного судьи Китая и — номинально — высшего судебного должностного лица страны, превосходно иллюстрирует ценности такой правовой системы. Ван никогда не учился юриспруденции, а взошел на пост в 2008 г., побывав до этого в должности партийного руководителя провинции Аньхой, а затем поработав в Пекине чиновником от госбезопасности. Если не считать учебы на историка, которая была прервана «культурной революцией», образование Вана ограничилось Центральной партшколой в Пекине. Прибегая к американской аналогии, это все равно что верховным судьей назначить бывшего чикагского бюрократа, приняв во внимание его успехи по борьбе с преступностью и последующую работу на посту начальника отдела Минюста в Вашингтоне, куда он попал в качестве партийного выдвиженца. Эта аналогия не вполне точна. Верховый Суд Китая отличается от американского. В нем сотни судей, вдобавок он выполняет и административные функции. Впрочем, в широком смысле подобное сравнение справедливо. В глазах партии политические верительные грамоты Вана сделали его идеальным кандидатом на высшую судебную должность.

Ван играет еще одну важную роль, принимая зарубежных судей и юристов, поскольку выступает их номинальным аналогом с китайской стороны. Крайне сложно договориться о встрече с Чжоу Юнканом, наиболее высокопоставленной и властной фигурой в правовой небесной тверди Китая, поскольку Чжоу не занимает ни одной формальной правительственной должности, которая открыто объявляла бы его высшим руководителем судебного ведомства страны. Чжоу — член Политбюро и отвечает в нем за весь исполинский аппарат государственной безопасности, включая полицию. Еще он возглавляет Комиссию ЦК КПК по политическим и законодательным вопросам, высшую правовую власть страны, надзирающую за судами, полицией, Минюстом, а также законодательным органом, Всекитайским собранием народных представителей. После XVII съезда государственные СМИ вскользь упомянули о его назначении на пост секретаря этой комиссии, однако в остальном его работа и речи направлены главным образом внутрь, то есть на партийные органы, а не на широкую публику.

Высшее руководство постоянно начеку, чтобы не допустить посягательств на партийную власть со стороны западных идей соревновательно избираемого парламента и независимой судебной системы. На протяжении нескольких месяцев в начале 2009 г. два члена синклита Политбюро выступили с речами, резко критикующими методы западного демократического правления. В одной из них Цзя Цинлинь предупредил, что Китаю требуется возвести «линию обороны против западных двух-и многопартийных систем, двухпалатной законодательной власти, принципа разграничения властей и прочих ошибочных идеологических вмешательств». Ло Гань, член Постоянного комитета Политбюро до 2007 г. пошел еще дальше. В речи, опубликованной перед окончанием срока его полномочий, Ло признал, что китайским судам надо идти нога в ногу с международными тенденциями, но категорически отверг утверждение, что в результате этого судьи и адвокаты должны обрести самостоятельность. «Вражеские силы, — заявил он, — пытаются подорвать и поделить Китай, пользуясь правовой системой как предлогом. Вопроса о том, какую позицию должны занимать юридические органы, вообще не существует. Правильная политическая позиция та, на которой стоит партия».

Китайские руководители долго обсуждали достоинства доктрины разграничения властей, при которой между партией и государством пролегла бы более широкая межа. После многих лет бесплодных дискуссий они попросту сдались, так как однопартийное государство не может дать санкцию на подобную реформу. Сейчас идея подлинного разграничения стала и вовсе немодной, потому что такая концепция, если ее довести до логического конца, рискует ограбить партию, лишив ее контроля над государством. «Дэн много говорил о разделении партии и правительства, и в этой области были предприняты огромные усилия, — заявил советник Ху Цзиньтао. — Но по сути дела, достигнув определенного уровня, эта идея заглохла».

Нет такого правового препятствия, которого партия не могла бы преодолеть. Для службы госбезопасности достаточным легальным основанием для ареста любого критика была единственная строчка в Конституции насчет руководящей роли партии. Ху Цзя, один из самых отважных диссидентов Китая, не раз спрашивал агентов в штатском, которые не выпускали его за порог собственной квартиры: «На основании какой статьи закона вы меня держите?» В ответ раздраженная полиция лишь избивала его. Но однажды, вспоминает Ху, один из агентов все же отреагировал на этот вопрос. «На основании преамбулы к китайской Конституции!» — выкрикнул полицейский, оттаскивая Ху от двери.

В середине 2008 г. Ху Цзя был арестован по обвинению в пособничестве иностранцам, якобы пытавшимся просаботировать пекинскую Олимпиаду. В итоге партия прижала к ногтю и профессора Хэ, хотя и более изящным образом. Устав от бесконечных, повседневных политических интриг, профессор Хэ в 2008 г. уволился из Пекинского университета, приняв предложение стать новым деканом юрфака в университете города Ханчжоу, столице провинции Чжэцзян. Власти начали с того, что заставили вуз забрать обратно свое предложение, в результате чего профессор Хэ, оказавшийся без работы, был вынужден довольствоваться местом внештатного преподавателя в малопрестижном университете Шихэцзы, который расположен в Синьцзян-Уйгурском автономном районе, у западной границы Китая. Это был намеренно унизительный перевод, как если бы профессора Гарвардской школы права назначили в поселковую школу в техасском захолустье.

Если предположить, что для КПК, закосневшей на ленинском пути, характерна параноидальная секретность, коррумпированность, враждебность к власти закона и мстительность к противникам, то возникает вопрос: как же у нее получилось руководить одним из самых масштабных процессов экономического роста и создания национального богатства в истории человечества?

Гениальность КПК заключена в способности ее вождей на протяжении трех десятилетий сохранять политические институты и авторитарную власть в старомодном коммунистическом стиле, сбросив при этом идеологическую смирительную рубашку. Сознательное самоотстранение партии от вмешательства в частную жизнь китайских граждан также привело к аналогичному высвобождающему эффекту. Дегуманизация повседневной жизни, столь характерная для традиционных коммунистических обществ, в Китае практически исчезла, и параллельно пропали очереди в магазинах. В ходе этого процесса КПК проявила недюжинный политический талант, каким-то образом сумев сцепить легитимность коммунистического государства с производительными силами расширяющейся предпринимательской экономики.

На место тоталитарного террора Мао Цзэдуна партия поставила своего рода социальный договор в духе «Не хочешь — не бери». Если ты играешь по правилам партии, что означает воздержание от соревновательной политики, тогда ты со своей семьей будешь жить спокойно и, может статься, даже разбогатеешь. Однако эта социальная сделка не существует в изоляции. Она подкреплена всепроницающей пропагандистской системой, которая непрерывно шельмует любые альтернативы партии. Подтекст таков: лишь КПК стоит между страной и той убийственной, ведущей к обнищанию нестабильностью, в которую не раз засасывало Китай на протяжении его истории. Этот социальный контракт, выверенный согласно указанной политике, также гласит: обогащайся, или тебе же будет хуже!

Но и при такой оговорке у китайца-частника появилось куда больше возможностей для процветания, начиная с конца 1970-х гг. Нынче рядовые китайские граждане живут совсем не так, как их родители лишь поколение назад. Одна за другой все вещи, для которых некогда требовалась партийная санкция — место твоего проживания, работы и учебы; твоя зарплата; к какому доктору ты ходишь; с кем и когда вступаешь в брак и заводишь детей; где и что именно приобретаешь; когда и куда путешествуешь и с кем — словом, все это для китайца-горожанина стало предметом личного выбора. Теперь нужны только деньги, и ничего больше. Что же касается правил, которые долгое время ограничивали миграцию сельских жителей, то и они потихоньку отменяются.

В 1950–1970 гг., когда КПК непосредственно контролировала рядовых китайцев и зачастую угрожала им смертоубийственными маоистскими кампаниями, народ научился обращать пристальное внимание на партийные заявления. Многие китайцы продолжают следить за тяжеловесными формулировками официальных новостей по случаю важных политических событий, в частности, XVII съезда. Правительственные и научные круги, даже фондовые инвесторы, которые понимают, что изменения политики, продиктованные партией, способны повлиять на биржевые котировки, до сих пор старательно прислушиваются к этим речам. А в остальном партийные заявления существуют в своего рода параллельном пространстве — подобно радиоприемнику, вечного бормотания которого большинство людей просто не фиксирует.

Самоустранение партии из многих областей повседневного быта и труда китайских граждан было в равной степени стратегическим и просвещенным маневром. При всей пьянящей свободе, которую эти изменения принесли китайскому народу, отступление партии, как ни парадоксально, лишь укрепило ее власть. КПК сумела сохранить свою тайную политическую жизнь, руководя государством из-за кулис, получая при этом почести и выгоды от либерализованной экономики и богатеющего общества.

Плоды реформы, проведенной в Китае с 1978 г., весьма ощутимы. За три десятка лет страна сумела осуществить серьезнейшую модернизацию — аналогичные события в Великобритании и США, называемые промышленной революцией, потребовали, для сравнения, ста лет. Экономика удваивается каждые восемь лет. Под руководством КПК за сравнительно сжатые сроки состоялась миграция сельского населения в города; произошел взрывной рост частной собственности: дома, автомашины, бизнес-предприятия и акции; сформирован средний класс, численность которого в два раза превосходит население Соединенного Королевства; сотни миллионов людей наконец вышли из нищеты. За последние десять лет Китай галопом перескочил через многочисленные бедствия: азиатский финансовый кризис 1997–1998 гг.; рецессию в США вследствие схлопывания интернет-пузыря и террористической атаки и сентября; а также эпидемию атипичной пневмонии в 2003 г., которая едва не остановила отечественную экономику. Когда в 2008 г. по миру ударил кредитный кризис, Китай оказался чуть ли не лучше всех подготовлен к внезапному спаду деловой активности.

В то время как партийные коллегии КПК функционируют в закрытом режиме, экономика подпитывается плодами относительно открытых обсуждений. Все вопросы, которые в большинстве развитых стран выложены на дискуссионные столы — объем открытых рынков, доля государственной собственности, опасности протекционизма и влияние плавающих валютных курсов, — точно так же выносятся на обсуждение и в Китае. Либеральные экономисты до сих пор подвергаются спорадическим волнам критики из опасения, что их идеи, по большому счету, угрожают доминантности государства. Однако тот факт, что партия безостановочно выискивает формулу, отвечающую ее двоякой цели — оставаться при власти и одновременно богатеть — означает, что к рекомендациям этих экономистов все равно прислушиваются.

Партия не вынесла одного очевидного урока из экономического успеха: наилучшие результаты дал госсектор, который был более всего открыт обсуждениям и конкуренции. В глазах КПК либеральная экономика преуспела в Китае лишь оттого, что была объединена с авторитарной политикой. В этом отношении инстинкты Китая носят традиционный для Азии характер. Видимая рука государства и невидимая рука рынка не находятся в противоречии; напротив, они созданы для взаимного дополнения и укрепления друг друга. В наши дни китайские чиновники считают чуть ли не банальным вопрос о врожденном антагонизме коммунистической политсистемы и капиталистической экономики. Реальная жизнь Китая полна символов того, как партия сумела выгодно слить воедино обе системы. В шанхайской партшколе, стоящей в четверке наиболее важных партийных вузов страны, такая конвергенция интересов входит в тематику учебного плана.

Эта партшкола, открывшаяся в конце 2005 г. и занимающая 40 гектаров территории в районе новостроек Пудун, размещена в роскошных современных зданиях, спроектированных парижскими архитекторами. Козырек над главным входом напоминает красный лакированный стол, подчеркивая традиционную для китайской культуры идею, что это «место, где мастер преподает ученику». Как и всегда, партия сознательно формирует раздельные образы школы на отечественной почве в глазах китайских слушателей, и то, как она выглядит со стороны. Официальное название школы в дословном переводе с китайского звучит как «Китайский кадровый колледж Пудун». А вот при переводе на английский слово «кадры» вместе с коммунистическим подтекстом вообще убрали, в результате получилось «Китайская академия управления Пудун», что напоминает скорее MBA-школу, нежели столп партийной системы. Небольшое изменение названия подчеркивает ключевую цель системы партшкол — в равной степени укреплять и задавать стандарты партийной лояльности и прививать современные управленческие навыки.

В первый же день занятий слушатели — сплошь перспективные руководящие работники плюс небольшой процент частных предпринимателей — совершают ритуальное посещение небольшого музея, устроенного в память о том месте, где в 1921 г. тринадцать активистов тайно учредили Коммунистическую партию Китая. По дороге в музей слушатели проходят через квартал XIX столетия, ловко перестроенный одним бостонским архитектором, где нынче полным-полно фешенебельных ресторанов и дорогостоящих кондоминиумов, а цены соперничают с ценами в мировых столицах вроде Нью-Йорка и Лондона. Начиная с середины 1990-х гг. значительная доля старого Шанхая была снесена, уступив место небоскребам и современной застройке. В 2001 году один из гонконговских магнатов-риелторов получил разрешение перестроить этот маленький квартал (именуемый Синьтяньди, или «Новый рай на Земле»), потому что согласился сберечь ряд старых, низких домов и реконструировать примыкающий к ним партийный музей.

Рабочие семьи, проживавшие в этом квартале, горько сетовали на скудную компенсацию, которую им выплатили при выселении. Массовое недовольство, вспыхнувшее по аналогичным причинам в других частях города, через несколько лет привело к смещению влиятельного секретаря шанхайского горкома и члена Политбюро. Однако идея о том, что священные партийные места должны сохраниться среди сказочного ландшафта в духе яппи, вызвала гораздо менее острую полемику.

То, что некогда выглядело фатальным столкновением ценностей, обернулось рекламой фундаментальной силы КПК. «Народ может собственными глазами видеть прогресс партии, — говорит профессор Ся Цзяньмин, ректор шанхайской партшколы. — Этот ландшафт — своего рода гармония. В нашем обществе люди из разных социальных слоев могут следовать разными путями для удовлетворения своих потребностей».

Дело, однако, на этом не заканчивается. Оборотная сторона однопартийного государства заключена в многочисленных и постоянно множащихся реалиях Китая XXI столетия. Бурный подъем, наблюдаемый в течение последних трех десятилетий, посеял семена конфликта и изменений внутри КПК, национальной экономики и общества в целом. Партия, следуя ленинским принципам, проникает в правительство и общество. Сейчас наблюдается обратная картина. Общество со всеми своими быстро развивающимися устремлениями, потребностями и противоречиями проникает в партию, и та старается идти в ногу с этим процессом.

Китай захлестнула волна людей и организаций с эволюционирующими профессиональными интересами, принципами и планами, которые несовместимы с репрессивным государством, вечно сующим нос в чужие дела. Предприниматели, адвокаты, журналисты, верующие, учителя, научные работники, историки и даже врачи, откровенно высказывающиеся о проблемах здравоохранения, все активнее требуют себе права просто заниматься своей работой или следовать личным взглядам без какого-либо политического вмешательства. Наиболее масштабная реформа Китая последних двадцати лет, а именно — создание рынка частного жилья, также породила новую страту из потенциальных политических активистов и инвесторов среднего класса, которые хотят защитить ценность своей собственности. Если парафразировать высказывание В. С. Найпола, сейчас наблюдается миллион мятежей на улицах, в киберпространстве, внутри компаний и на фермах; люди требуют лишь одного — пусть власти несут ответственность за свои действия и говорят правду.

Впрочем, успехи китайской экономики перемежаются неудачами. Пока Китай богател, масштабы социального неравенства превзошли даже США и Россию. Сейчас в Китае миллионеров больше, чем в Штатах. Миллионеры не просто обогащались. Во время экономического бума они набивали кошельки за счет беднейших слоев. С 2001 по 2003 г. когда экономика быстро развивалась, среднедушевой доход беднейшей децили (то есть 1-%-ной доли населения) падал, а доход наиболее состоятельной децили возрастал по 16 % в год.[6]

КПК не терзается угрызениями совести, арестовывая оппонентов, которые открыто бросают вызов системе. Партия мешает им зарабатывать на жизнь себе и своим семьям, хотя и сторонится конфликтов с более масштабным насилием. В принципе революционные партии без колебаний готовы проливать кровь, чтобы захватить власть. Правящие партии, под которые КПК сейчас себя стилизует, научились жить по иному набору правил. «Дело не просто в том, что Ху — это не Дэн Сяопин, — сказал бывший редактор «Цзефан жибао» («Освобождение»), официальной газеты шанхайских коммунистов. — Показатель — то, как люди выражают свои взгляды внутри и вне партии. Принцип единоличного правления более неприменим».

А если взять КПК как политмашину, то она уже доказала, что перед лицом многочисленных испытаний способна вести себя как изворотливый, легко приспосабливающийся зверь. Вместе с социальными изменениями последнего десятилетия менялся и состав партии. Вожди систематически выкорчевывали пролетарские корни в обмен на альянс с более богатыми и успешными классами, рождающимися из рыночной экономики. Партия, где некогда доминировали рабочие, а затем крестьяне — к 1978 г. последние составляли едва ли не половину всей численности, — ныне подыскивает себе талантливых студентов и состоятельных предпринимателей. Именно они представляют собой быстро растущие источники новых членов КПК; так, например, за период 2002–2007 гг. численность коммунистов по этим категориям выросла на 255 и 113 % соответственно. Многие из них охотно вступали в партийные ряды, коль скоро в обмен получали доступ к связям, решающим для продвижения по карьерной лестнице.

В начале 2009 г. в одном из пекинских кафе я встретился с тремя студентами элитных вузов Китая. Я стал расспрашивать их о КПК, они были единодушны в перечислении ее привлекательных сторон. «Для многих молодых людей вроде меня, членство в партии — это символ успеха, — сказал Ни Ханьвэй, студент-математик университета Цинхуа, китайского аналога Массачусетского технологического института. — Вторая причина такая: если ты член партии, тебе открыт доступ на государственную службу». Во всех вузах Китая имеются разнарядки на новых членов партии, а наиболее успешным студентам предлагаются призы в виде должностей.

Собравшись тесной группой в кафе «Мыслитель» в районе университетского квартала Пекина, студенты поиздевались над старой идеологией, высмеяли политзанятия, обязательные для членов КПК, и открыто признали, что скачали из Интернета текст реферата, который полагается подавать вместе с заявлением на принятие в партийные ряды. Один из них возмущался кровавой бойней на площади Тяньаньмэнь в 1989 г. Двое других осмотрительно предпочли не заострять на этом внимание — как на событии давно минувших дней. Все трое, похоже, без тени сомнения приняли готовую идею, что государство будет играть решающую роль в их жизни. «За границей заявляют, мол, компартия понаделала ошибок и, может статься, через несколько лет вообще распадется, — заметил Хуан Хунфан, студент-политолог Народного университета. — Но мой преподаватель сказал так: «Не следует недооценивать мощь государства. Президент или члены центрального правительства в действительности очень умные люди, способные пользоваться своей властью и политическими мерами для управления всей страной»».

Когда принадлежность к элитной структуре выглядит недостаточно заманчивой, партия добавляет денег. Чтобы привлечь в «клуб» частных инвесторов, партия предлагает стимулирующие выплаты бизнес-руководителям и работникам, которые рекрутируют новых членов — подобно компании «Амвэй» и прочим «пирамидам». К примеру, в Саньсяне на юге провинции Гуандун горком выделил на эти цели премиальный фонд в размере 5 миллионов юаней — и почин подхватили по всей стране. Граждане, учредившие партячейки на ранее не охваченных частных предприятиях, получили по 5000 юаней: очень приличную сумму, эквивалентную трех-четырехмесячной зарплате среднего фабричного рабочего.

Многие предприниматели походят на Чжу Пэйкуня, который владеет частной школой риелторов на юге Китая. Учреждая свою компанию в 1994 г., он и не задумывался о создании партячейки. Партия и бизнес в ту пору взирали друг друга в высшей степени подозрительно. А сейчас Чжу говорит о КПК с особым уважением и видит в ней незаменимый инструмент обретения деловых связей, необходимых ему для дальнейшего развития и процветания. «Величайший успех партии — это ее способность приспосабливаться к изменениям обстановки, — утверждает Чжу. — Все лучшие люди вступают в партию».

Для подкрепления своей легитимности КПК умело прикрывается главенствующими китайскими традициями. Последнее десятилетие стало свидетелем «воскресения» Конфуция, древнего мыслителя, которого при Мао презрительно называли символом феодальной отсталости. Методичная реставрация прочих культурных канонов является знаком более широкого тренда: партия, образно выражаясь, меняет упаковку своей власти, подает власть в образе естественного продолжения наиболее просвещенных эпох императорского Китая. Когда от былой идеологии остались рожки да ножки, избранные исторические фигуры придают однопартийному правлению имперский лоск.

Идея, что компартия вовсе не приземлилась в Китае на ленинском космолете и, стало быть, может задействовать глубокие традиции авторитарной центральной бюрократии, вполне очевидна для внешнего мира. Страны не так-то легко расстаются со своей историей, несмотря на усилия фанатиков типа Мао, которые тщатся все стереть и начать с чистого листа. В Китае, однако, такое заявление в течение долгого времени считалось опасным. «Много лет тому назад я бы расценил подобный вопрос как провокационный, — говорит Фан Нин, видный политолог консервативного толка. — Ожидалось, что с приходом коммунистической власти мы начисто порвем с прошлым». А теперь, утверждает Фан, без сильного центрального аппарата возникла бы «независимость в регионах, а затем хаос». «Вот секрет правления в Китае: всеми шапками [сановников] заведует император, — сказал Фан. — Хочет — снимает их, хочет — надевает. Не думаю, чтобы эта часть системы когда-либо менялась».

После кончины Мао партия «прополола» и «порыхлила» посеянное Лениным, осторожно надстроила правовую систему и приступила к кооптации более богатых, более образованных членов общества. Подобно тому, как некоторым западным политическим партиям нравится подавать себя в образе большого шатра, КПК сейчас вышла на рынок с имиджем инклюзивной организации с уникальными китайскими корнями. Теоретически Китаю доступно все: демократия, функционирующая правовая система, энергичное гражданское общество, самостоятельно мыслящие ученые-спорщики, инновационные вузы и процветающий частный сектор — лишь бы они развивались в рамках границ, которые для них определила партия.

Китай часто превозносится как экономическое чудо, последнее из азиатского числа. Ошеломительные способности к выживанию, которые продемонстрировала КПК, числятся скорее по категории политического чуда, хотя и выстроенного на экономическом развитии. Партия сумела модернизировать свою базу и сохранила за собой легитимность правящего органа, при этом плотно удерживая ключевые активы богатства и власти. Однако без быстро растущей экономики ей мало что осталось бы контролировать. Это было особенно справедливо в 1989 г., на волне кровавых событий на Тяньаньмэнь, потрясших КПК до основания.


Примечания:



1

Геттисбергское послание — очень короткая (в 10 предложений), но самая знаменитая речь президента Линкольна (1863 г.). Один из наиболее ярких примеров ораторского искусства за всю историю США. — Здесь и далее примечания переводчика, если не оговорено иного.



2

«Белтуэй» (Beltway) — кольцевая вашингтонская автодорога. В переносном смысле — вашингтонские политические круги.



3

«Кэй-стрит»(КStreet) — улица в Вашингтоне, известная многочисленными «мозговыми центрами» и офисами различных лоббистских групп.



4

По-видимому, автор имеет в виду официальный доклад Госсовета КНР «Строительство политической демократии в Китае».



5

Дословный перевод с китайского, приведенный автором, затеняет более глубокий и зловещий смысл названия конференции. Дело в том, что в горах Сишань (Западные горы) в ноябре 1925 г. прошло фракционное совещание Гоминьдана, на котором было принято решение о начале антикоммунистической борьбы. Вот почему современные левые радикалы в Китае именуют эту встречу «новой сишаньской конференцией».



6

Здесь и далее я пользовался обменным курсом 6,8 юаней за один доллар США. — Примеч. автора.








Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке