Загрузка...



Хранитель личных дел

Партия и кадры

Все кадровые сотрудники знают, где нас найти. Это все равно что знать адрес родительского дома.

(Ван Мингао, Организационный отдел провинции Хунанъ)

Система пришла из Советского Союза, но КПК развила ее до предела.

(Юань Вэйши, Университет им. Сунь Ятсена, провинция Гуандун)

Ли Ган заплатил 300 тысяч [за свою должность], но за два года погрел руки на 5 миллионов. Прибыль 1500 %. Спрашивается, где еще можно сыскать столь доходную профессию на этой грешной земле?

(Сотрудник Центральной дисциплинарной комиссии КПК; цитата из публикации в «Чайна Нъюсуик»)

Присев за столик кафетерия при партийном комплексе в Чанша, я тут же протянул свою визитку. Это был рефлекторный жест вежливости, часть ритуала взаимного знакомства, который настолько укоренился в Азии, что бизнес-консультанты без тени улыбки объясняют неофитам, как именно следует обмениваться визитными карточками. Сидевший напротив меня Ван Мингао поначалу безупречно играл свою роль, разглядывая мою карточку со всех сторон и мудро при этом кивая, однако не завершил ритуал ответным жестом. Когда мы закончили болтать и собрались идти на ужин, я напрямую поинтересовался, нельзя ли мне получить его визитку, на случай, если возникнет необходимость связаться с ним в будущем. «Я не ношу визитные карточки», — ответил Ван и сложил руки на груди, давая понять, что тема исчерпана. В его глазах это не было проявлением неуважения. Господин Ван попросту не раздавал визитки аутсайдерам. Его работодатель, Организационный отдел провинции Хунань, смотрел только в одну сторону: внутрь, на партию.

Ван подобрал меня у ворот административного комплекса города Чанша, столицы провинции Хунань в центральной части Китая. Как во всех серьезных госучреждениях этой страны, охрана на входе вела себя надменно и сурово с очевидными аутсайдерами, но словно не замечала привилегированных лиц, статус которых для неопытного глаза был неопределим. Охранник в зеленой униформе свирепым взглядом смерил меня и моего помощника, а когда мы чуть приблизились, вскинул руку ладонью вперед и пролаял приказ отойти в сторону, к разношерстной кучке других бедолаг. Пока мы стояли в ожидании, мимо — не сбрасывая скорости и уж во всяком случае не обращая внимания на охрану — проезжала местная элита в шикарных машинах последних моделей, зачастую без номерных знаков. Подъехал господин Ван, усадил нас в свой экипаж, и мы тоже без дальнейших помех попали внутрь, каковой факт свидетельствовал о высоком статусе господина Вана. Территория комплекса застроена величественными краснокирпичными зданиями — здесь заседала националистическая администрация Чан Кайши перед эвакуацией на Тайвань в канун коммунистической победы в 1949 г. Еще через минуту господин Ван высадил нас у кафетерия, чтобы дать интервью.

На организацию этой аудиенции у меня ушло несколько месяцев заискиваний и выкручивания рук. «Если речь не пойдет о государственных тайнах, то, наверное, можно…» — наконец сказал Ван. Он терпеливо сносил вопросы, демонстрировал безупречную вежливость и высидел двухчасовое интервью, после чего пригласил на ужин. В Китае хозяин традиционно предлагает заезжему гостю отужинать вместе и протестует на повышенных тонах, заслышав отказ. Вести себя по-другому — значит проявлять неслыханную грубость. С другой стороны, не дав мне свою визитку, Ван злостно нарушил практически все остальные протокольные правила первого знакомства. Раздача карточек сотрудником является символическим выражением того, как его работодатель видит мир. Для Вана вся вселенная была очерчена границами его Орготдела. Карточками он обменивался только внутри коммунистического клуба.

Очень нелегко договориться о встрече с работником ведомства, которое не хочет выставлять себя напоказ даже внутри Китая. Национальная штаб-квартира Орготдела ЦК КПК находится в неброском здании на пекинском проспекте Чанань, примерно в километре от площади Тяньаньмэнь. Никакой вывески, говорящей о том, чем тут занимаются. Номер главного коммутатора Орготдела вы не найдете в обычных телефонных книгах. Номера абонентов, звонящих отсюда на мобильные телефоны, не определяются: высвечивается лишь цепочка нулей. Единственный способ, которым рядовой гражданин может связаться с Орготделом — это позвонить на номер 12 380 и после сигнала автоответчика надиктовать сообщение о любой «организационной» проблеме уровня выше районного. В начале 2009 г. был открыт и веб-сайт с аналогичной услугой. Примерно в то же время Орготдел назначил представителя по связям с прессой, хотя за первые шесть месяцев тот не произнес ни слова на публике. Друзья Ли Юаньчао, нынешнего относительно либерального начальника Орготдела ЦК КПК, назначенного в конце 2007 г., как-то признались, что сами подшучивают над доведенной до абсурда секретностью вокруг деятельности этого органа. «Неужто наша партия до сих пор сидит в подполье?» — воскликнул один из его старинных приятелей, который мог разговаривать с Ли о чем угодно, только не о его работе.

Этот отдел вполне правильно, хоть и маловыразительно именуют кадровым органом КПК, однако такое название не отражает экстраординарной сути его функций и полномочий, которые даны ему для проникновения во все без исключения государственные ведомства, и даже кое-какие номинально частные организации. Проще всего передать его масштабы, если вообразить себе аналогичное ведомство в Вашингтоне. Пусть оно занимается назначением всего кабинета, губернаторов и их заместителей, мэров крупных городов, руководителей всех федеральных служб, глав правлений «Дженерал электрик», «Экссон-Мобил», «Уол-Март» и еще полусотни важнейших американских корпораций, членов Верховного суда, редакторов «Нью-Йорк Таймс», «Уолл-стрит джорнал» и «Вашингтон пост», боссов телевизионных сетей и кабельных каналов, президентов Йеля, Гарварда и прочих крупных университетов, руководителей аналитических центров вроде Брукингского института или Фонда наследия. Мало того, весь процесс должен проводиться за закрытыми дверями, а итоговые результаты назначений будут объявляться без каких-либо объяснений. Так же молча Орготдел отсеивает кандидатуры.

Политбюро в Пекине принимает решения по самым важным назначениям, однако Орготдел играет при этом роль привратника, мимо которого должны пройти все претенденты. «Начиная с определенного уровня все официальные должности в бюджетном секторе подпадают под юрисдикцию Орготдела, — сказал мне Ван с гордостью, характерной для члена элитного, могущественного и секретного клуба. — С 1949 года, — добавил он, подмигивая, — мы занимаемся даже кое-какими журналистами». Ван и ему подобные работники в организационных отделах любого уголка Китая запросто умеют различать людей, которые вхожи в партийные комплексы вроде хунаньского. Шифровка и расшифровка иерархий и сопутствующих привилегий — их хлеб насущный. Партия осторожно учится делать систему более прозрачной, в порядке эксперимента позволяя общественности выступать на местных съездах народных представителей и выражать свое мнение по поводу кандидатов на выдвижение — процесс, который получил креативное название «демократической рекомендации». Впрочем, сам Орготдел работает под покровом тайны.

Очередное напоминание о закрытом характере мира, в котором существуют Орготдел и его сотрудники, я получил, когда спросил Вана об излишней секретности этого органа. Вопрос вызвал у него замешательство, как если бы никогда не приходил ему в голову. «Государственные учреждения вывешивают таблички у входа потому, что имеют дело с публикой. Мы же существуем только для обслуживания кадров, — сказал Ван. — Все кадровые сотрудники знают, где нас найти. Это все равно что знать адрес родительского дома».

Орготдел ведет личные дела всех руководящих работников госсектора, следит за их политической надежностью и результатами деятельности, что является незаменимым подспорьем для партийного контроля над громадным государственным сектором страны. Вместе со своими коллегами в антикоррупционном подразделении партии Орготдел выявляет «черные метки», полученные за взяточничество или, скажем, за сексуальные преступления. Один из источников гордости — спектр выполняемых функций. «Организационные ресурсы нашей партии не имеют себе равных среди любых других партий мира», — хвастливо заявляют внутренние документы. Эта система растиражирована на каждом уровне власти в Китае. Для упрощения работы центр надзирает за назначениями в провинциях; провинциальные орготделы надзирают за городами, и так далее, вплоть за самых нижних, поселковых уровней. На практике секретарь парткома каждого из этих уровней обладает громадной властью над кадровыми назначениями на вверенной ему территории.

Один китайский функционер, впоследствии переквалифицировавшийся в частного инвестора, сравнил работу Орготдела с процедурой, которой подвергаются соискатели должностей в административном аппарате Белого дома. В обоих случаях кандидаты проходят собеседование. В случае Китая это осуществляется через Орготдел — он, кстати, направляет своих сотрудников на выездные сессии, чтобы вести такую работу по всей стране. В Соединенных Штатах этим занимаются комиссии Конгресса. Во всем остальном такая аналогия лишь уводит в сторону, как оно и случается сплошь и рядом при попытках прямых сопоставлений западной и китайской систем правления. Один процесс проходит на публичном многопартийном форуме, второй — практически полностью за закрытыми дверями, чему способствуют и раболепные СМИ, которым запрещено освещать подробности битв за утверждение кандидатов, даже если они хоть что-то об этом пронюхают. Призрачное, незадокументированное присутствие партии, сидящей за спиной китайского правительства и манипулирующей его кадрами, делает любое подобное сравнение излишним.

Коль скоро Орготдел обладает патронатным правом в форме назначения на самые серьезные партийные и правительственные должности в стране, он превратился в арену жесточайших внутриполитических баталий. Члены Политбюро, фракционные группы, центральные и территориальные органы, а также частные лица, связанные с различными министерствами и отраслями — все они воюют между собой за назначение своих людей на ключевые должности в государственных институтах. «Когда освобождается место начальника управления, многие старшие руководители в Пекине желают заполнить его своим протеже. В таких ситуациях Орготдел сталкивается с очень непростой задачей, — заметил У Сы, редактор видного либерального журнала «Яньхуан чуньцю» («Исторические хроники»). — Речь должна идти о достоинствах и таланте, но все оборачивается проверкой твоей лояльности к Орготделу и испытанием могущества твоего покровителя. По большому счету, Орготдел нельзя обойти». В условиях отсутствия выборов или иного открытого публичного соревнования за правительственные должности суть внутренней политики Китая как раз и составляют закулисные битвы за назначения. Орготдел, служащий своеобразной клиринговой палатой этих споров, превратился в институциональное средоточие всей политсистемы.

Доказательством статуса Орготдела может служить список его бывших руководителей. Например, Дэн Сяопин и Ху Яобан. Цзэн Цинхун, политический «чистильщик», игравший роль «серого кардинала» при Цзян Цзэмине. А когда Ху Цзиньтао во время второго срока своего правления (с конца 2007 г.) начал прибирать к рукам власть над партийным аппаратом, он сумел протолкнуть на эту должность своего приверженца Ли Юаньчао.

Но поскоблите поверхность этого колосса — и увидите признаки паники, вызванной тем, что многочисленные не подвластные Орготделу веяния начинают подрывать систему. После беспорядков 1989 г. Орготдел усилил надзор за потенциально подозрительными объектами, особенно вузами, однако идеологические основы его работы все-таки пошатнулись. Члены партии «теряют веру», была жалоба в одном из ДСП-документов Орготдела. «Отдельные рядовые партийцы и даже руководящие работники утратили ясность мысли и начали сомневаться в неизбежности окончательной победы социализма и коммунизма». Многие люди стали верить в «привидения и божества вместо Маркса и Ленина» — отсылка не только к распространению западных религий, но и к возрождению традиционных китайских предрассудков, якобы искорененных после 1949 г.

Орготдел насквозь пронизан вечными внутренними противоречиями, присущими большинству политических систем. Политбюро прилагает все усилия к тому, чтобы подбор высших управленцев проходил на профессиональном уровне, но само же подрывает процесс, вмешиваясь в назначения в пользу лоялистов и даже родственников. Могущественные чиновники, властвующие над своими вотчинами, и вовсе сметают в сторону формальные правила, устраивая рынок, на котором продаются и покупаются государственные должности, несущие громадные финансовые выгоды. «Послевоенные руководители радикально отличались от своих нынешних преемников, которые думают только о себе и охотятся главным образом за властью, окладами, статусом, квартирами и элитным медицинским обслуживанием, — заметил Чжан Цюаньцзин, в течение пяти лет возглавлявший Орготдел ЦК КПК до 1999 г. — Такие мотивы вызывают зависть и поощряют покупку должностей».

Что касается территориального уровня, то и здесь секретари парткомов и начальники низовых орготделов устроили из своих полномочий настоящую франшизу, продавая места в госслужбе за очень приличные деньги.

Объем этого рынка можно проиллюстрировать на таком примере: в 2007 г. в Сычуани разразился коррупционный скандал, когда некий мошенник, выдававший себя за главу одного из территориальных орготделов, «нагрел» местного чиновника на 63 тыс. долларов, пообещав ему старшую административную должность. «Посмеиваясь над наивным, злосчастным бюрократом, — писали газеты, — люди в то же время изумлялись масштабам влияния орготделов».

Зачарованный своими собственными ритуалами и привилегиями, Орготдел до сих пор обладает громадной властью, которая вызывает как страх, так и презрение к этому закосневшему реликту бюрократической системы, стремящейся не отставать от более разностороннего и открытого общества, где полным-полно новых требований и соблазнов, присущих миру денежных интересов. Один из заместителей министра, которому приходилось ежегодно прыгать через обруч Орготдела, чтобы остаться на своей должности, для характеристики этого органа воспользовался китайским афоризмом: «Для успеха маловато, но более чем достаточно для провала». Полемика вокруг современного Китая во многом связана с тем, как КПК управляет людьми. Орготдел занимает центральное место в еще более важном вопросе: способна ли партия контролировать самое себя.

Вскоре после того как Красная армия,[8] совершив в 1930-е гг. годы Великий поход, сделала своим оплотом так называемый Особый район со столицей в Яньани, Мао Цзэдун решил, что ему нужен специальный орган для обеспечения политической надежности своих сторонников, которые стекались в эту гористую местность. Братская модель для такого привратника была под рукой, в Советском Союзе. Оргбюро, один из двух исходных органов в Советской России, Ленин учредил еще в 1919 г. для управления повседневными делами партии. Сталин очень быстро увидел всю полезность этой структуры. В начале 1920-х гг. он превратил Оргбюро в оперативную базу для создания своей собственной машины, перехватывая бразды правления из рук немощного Ленина. Власть Сталина над личными делами высших членов партии заработала ему прозвище «товарищ Картотеков».

Мао не без оснований опасался, что среди многочисленных аутсайдеров, прибывавших в Особый район и не входивших в закаленные боями партийные ряды, найдутся засланные националистами шпионы. Сформировав организационный отдел из своих приспешников, Мао внедрил в нем культуру, которая сохранилась и поныне: этот орган играет роль контролера, следящего за полнейшей лояльностью руководящих кадров к самой КПК и ее вождям. По мере того как первоначальный революционный идеализм уступал место яростной междоусобице в крошечной группе окопавшихся в Яньани коммунистов, Мао тоже открыл полезность этого органа для консолидации власти в своих руках.

Идея Оргбюро была одной из самых важных «статей советского импорта», позаимствованных китайской компартией. Впрочем, Орготдел отнюдь не приземлился в Китае подобно некоему инопланетному созданию; напротив, здесь он нашел благодатную почву. Китайская традиция иметь один-единственный орган для систематизации центральной власти над государственными чиновниками насчитывает без малого тысячу лет. На протяжении длительных периодов китайской истории провинциальные руководители назначались в столице. «В отличие от средневековой Европы здесь не имелось ни профессиональных гильдий, которые формировали бы сплоченные силы и структурированное общество, ни иных органов самоуправления, — отмечает Ласло Ладани, иезуит и ветеран-синолог. — Не было уравновешивающих сил, которые могли бы высказывать свое собственное мнение в лицо центральной власти. Китай как единое целое держался лишь на могущественном центральном правителе».

Еще во времена династии Восточная Хань (25–220 гг.) имперская система обладала неким подобием Орготдела, известным под названием «Ли-бу» или, если угодно, министерство по делам государственной службы. Глава Ли-бу носил подчеркнуто уважительный титул «небесного наместника». Это министерство сохранилось и в последующих династиях — выражаясь современным языком, оно входило в число шести ключевых органов, которые консультировали императора по вопросам назначения и увольнения чиновников, организации экзаменов для поступления на госслужбу, карьерного роста и перевода на другие должности. Из летописей династии Тан (618–907 гг.) мы знаем, что чиновников ранжировали по девяти ступеням, отражающим их прилежание, добродетельность, честность и так далее. Мировые судьи, которым предписывалось «разбирать дела и выносить приговоры непредвзято и искренне», также подвергались служебной аттестации согласно кодифицированному перечню, именуемому «Двадцать семь совершенств».

Партии все больше и больше нравится ссылаться на исторические прецеденты, демонстрируя неразрывную связь китайской политической культуры с ее нынешним бюрократическим аппаратом. В наши дни Орготдел ссылается на максиму танской династии, которая предписывала переводить чиновников в столицу лишь после того, как они прослужили в сельской местности: «Без опыта работы на местах не может быть назначения в центр». В докладе Орготдела от 2008 г. записано буквально следующее: «Если в будущем данный принцип будет соблюдаться строже, он сможет оживить бюрократическую систему и поддержит развитие сельских районов и национального благосостояния».

Организационный отдел ЦК КПК, каким мы его знаем на примере современного Китая, сформировался лишь после 1937 г., когда коммунисты и националисты создали Второй объединенный фронт для борьбы с японцами. Едва оперившись, Орготдел занялся составлением толстых досье на индивидуальных членов партии, которые были обязаны писать и переписывать свои автобиографии, порой в несколько сот страниц, где также указывались подробнейшие факты из жизни их родственников и друзей. Критический разбор этих автобиографий, проводившийся совместно с партийной контрразведкой, имел очень жесткие последствия для любого человека, который навлек на себя подозрения. В этом отношении Орготдел вторил голосу эпохи. Яньань зачастую идеализируют в образе оплота молодых революционеров, которые, так сказать, в едином порыве готовили базу для своей будущей кампании за объединение Китая. В действительности это была арена борьбы за власть; далее последовали убийственные чистки. Партийцы, брошенные за решетку националистами, а потом выпущенные на свободу благодаря временному перемирию, по прибытии в Яньань были вынуждены давать в письменном виде самокритичную оценку своего поведения в гоминьдановских тюрьмах. То же самое касалось и их партийных товарищей по заключению. Затем эти объяснительные записки сопоставлялись, а любые нестыковки разбирались на безжалостных допросах.

Лю Байюй, впоследствии ставший видным писателем, рассказывал, что практически сошел с ума во время этой яньаньской кампании, известной под названием «чжэнфэн» (дословно «правильный ветер», или «упорядочение стиля работы»). По приказу одного из начальников партшколы он писал и переписывал собственную биографию объемом несколько тысяч иероглифов, начинавшуюся с первых дней его жизни. В полубредовом состоянии он излагал мельчайшие подробности своих «эксплуататорских» похождений, вплоть до того случая, когда он, совсем еще ребенок, задрал юбку наемной прачке, пока та стирала. Позднее Лю уверял, что «узрел-таки свет» в ходе этой процедуры. По его словам, принудительное написание девяти вариантов автобиографии оказалось «правильным лекарством для нездоровых интеллектуалов» вроде него самого, то есть заставило увидеть мир «объективно». «В духовном смысле я пережил личную революцию», — писал он. Партия одобрила его преображение. При Мао он стал заместителем министра по культуре и секретарем парткома Китайского союза писателей.

Несмотря на своих имперских предшественников, Орготдел Мао Цзэдуна по сути был репликой системы, в Советском Союзе известной под названием «номенклатура». Это список членов партии, которые образовывали коммунистический правящий класс и имели право занимать высокие должности в органах власти, промышленности и так далее. Такая система позволяет партии контролировать «назначение, перемещение, выдвижение и увольнение практически любых (Служащих, за исключением представителей самого низшего звена». Китай отличается от Советского Союза одной важной чертой: здесь эта система еще более масштабна, она проникает в самые недра органов власти и прочих институтов, находящихся под государственным контролем. «Китай более радикален, — говорит Юань Вэйши из Университета им. Сунь Ятсена в провинции Гуандун, имея в виду методы, применяемые КПК для управления даже самыми низовыми парткомами, на уровне поселков и школ. — Партия хочет возглавлять все. В этом-то и состоит главное отличие».

В вузах и иных ключевых учебных заведениях Советского Союза, к примеру, работа секретаря парткома заключалась в надзоре за членами партячейки. А в Китае, говорит Юань, секретарь парткома имеет возможность контролировать как членов партии и их назначения, так и собственно учебный план, поскольку его полномочия превосходят сферу влияния ректора, формального руководителя вуза. «Дела в Китае выглядят порой весьма нелепо. Взять хотя бы столетнюю годовщину Пекинского университета, отмечавшуюся в 1998 г. Цзян Цзэминь выступил с речью в Доме народных собраний, а не на территории кампуса. К тому же мероприятие возглавлял не ректор, а секретарь парткома, — рассказывает Юань. — Многие преподаватели потом со смехом передавали мне, как он суетился и размахивал руками, пока ректор сидел в уголке, словно мышка. Сама-то система пришла из Советского Союза, но КПК развила ее до предела».

Все назначения, начиная с руководителей общественных организаций ветеранов или инвалидов и заканчивая учеными мужами и директорами национальных инженерно-технических проектов типа ГЭС «Три ущелья», подлежат рассмотрению Орготделом. Глава «зонтика» частного сектора, Всекитайской торгово-промышленной федерации, является частью элитной номенклатуры и, стало быть, его организация малопригодна в качестве независимого органа, отстаивающего интересы бизнеса, хотя этого никто и не требует. Помимо назначений, Орготдел функционирует в роли своеобразного министерства, отвечающего за мультикультурализм: он распределяет государственные должности среди верноподданных представителей пятидесяти пяти официальных нацменьшинств Китая. Тибетцы, синьцзянские уйгуры, хуэйцзу — «китайские мусульмане» и прочие народности — все они проверяются на лояльность КПК и получают часть довольно символических должностей, чтобы придать громадному государству более эгалитарный лоск. Кроме того, Орготдел надзирает за выделением небольших разнарядок для восьми так называемых демократических партий, чтобы они тоже были представлены в госслужбе, академических кругах и так далее. Без всякой иронии можно сказать, что эти должности распределяются в награду за признание «демократическими партиями» однопартийного коммунистического режима.

Спектакль в Пекинском университете с вездесущим секретарем парткома в главной роли, о котором свидетельствовал Юань Вэйши, суть страховка КПК от волнений 1989 г. и их влияния на бюрократию. В 1980-е гг. Орготдел ослабил контроль за вузами, требуя от них согласовывать с партией лишь самые высокие должности. Хотя нельзя сказать, что такое послабление полностью развязало руки вузам и превратило их в очаги демократического либерализма, оно все же не допускало прямого политического давления. Но в мае 1991 г. партия одним росчерком пера расширила список номенклатуры, и Орготдел получил большую власть над вузами. Примерно в то же время КПК заручилась дополнительным рычагом влияния на студентов и интеллигенцию, потребовав, чтобы вузовские руководители отныне посещали ежегодные партконференции в целях укрепления партийного строительства в их учебных заведениях. Эта последняя мера обернулась для партии добавочной выгодой, дав еще один стимул к рекрутированию самых многообещающих и светлых умов страны в ряды КПК.

Затем обрушился шквал прочих директив, которые позволили Орготделу плотнее взяться за пропагандистскую сеть; при этом Союз журналистов и ряд телерадиостанций были включены в номинальный номенклатурный реестр, что тем самым повысило их статус. Различные партийные органы, контролирующие профсоюзы, Коммунистический союз молодежи, а также Всекитайскую федерацию женщин, вновь заняли место в списке приоритетных позиций. Партячейки в правительственных департаментах, которые при Чжао Цзыяне были сокращены, а порой и вовсе упразднены, получили вторую жизнь и укрепили политическое ядро системы.

Одновременно был усилен режим секретности вокруг точного числа и наименования элитных должностей, подконтрольных Орготделу. Политолог Джон Берне из Гонконгского университета в начале 1990-х гг. составил номенклатурный реестр за 1990 г., воспользовавшись доступом к материалам министерства персонала, которое играет роль фасада Орготдела ЦК КПК. Хунь Чаню, еще одному ученому из того же университета, удалось раздобыть аналогичный перечень за 1998 г. хотя на сей раз по другим каналам, поскольку министерство персонала больше не публикует такую информацию. Возросшая секретность, отмечает доктор Чань, противоречит «стремлению к большей прозрачности и административной открытости», хотя именно это партия и провозглашала, например, когда Китай брал на себя соответствующие обязательства в 2001 г. при вступлении в ВТО. По оценкам доктора Бернса, в начале 1990-х гг. центр напрямую контролировал порядка 5 тыс. ключевых партийных и правительственных должностей. А вот доктор Чань вообще не стал давать оценок: по-видимому, усиленный режим секретности «подрезал ему крылья».

На первый взгляд Орготдел XXI столетия решительно отличается от подразделения службы госбезопасности, некогда задуманной в Яньани. В списке правил назначения на должности свыше семидесяти пунктов, словно это законопроект. Выдвижение привязано к стажу работы, уровню образования и к занятиям в партшколах, которые проводятся в обязательном порядке каждые пять лет. Чиновники на госслужбе, например, губернатор или мэр, оцениваются по внушительному перечню показателей, будто вышедших из-под пера менеджмент-консультанта. Экономический рост, инвестиции, качество воздуха и воды на вверенной территории, общественный порядок — все это теоретически учитывается при аттестации.

Орготдел обладает всеми атрибутами изощренного, транснационального «охотника за головами», в арсенале которого имеются психологические тесты, детекторы лжи и конфиденциальные собеседования с коллегами перспективных выдвиженцев. Увы, практическое внедрение этих правил — вещь куда более сложная. Те же самые предписания содержат достаточно большие лазейки, из-за которых аттестационные критерии порой вообще не действуют. К примеру, чиновники из категории «особо талантливые молодые кадры» могут пойти на повышение без учета стажа работы. «По большому счету, все зависит от того, заметили тебя или нет, — говорит один из консультантов Орготдела. — Научной системы не существует. Вот и выходит, что почти все получают одни и те же оценки, иначе невысокие результаты плохо скажутся на твоем начальнике».

Китайские вожди уже давно поделили между собой сферы влияния в промышленных секторах и министерствах. Премьер Ли Пэн, объявивший военное положение в 1989 г., длительное время был царем энергетической отрасли, где двое его детей доросли до высоких должностей. Чжу Жунцзи контролировал финансовый сектор, что и позволило ему сказать свое веское слово при назначении руководства китайских банков, а заодно и собственного сына, который стал высокооплачиваемым главой крупнейшего инвестиционного холдинга Китая. А Цзян Цзэминь властвовал над технологическим сектором, раздавая должности многочисленным лоялистам и позволив своему сыну стать ключевой фигурой в промышленности Шанхая в начале этого столетия. Более свежий пример: Цзэн Цинхун в паре с Чжоу Юнканом, членом Политбюро с 2007 г. и ответственным за законодательную работу и службу госбезопасности, были ключевыми игроками в так называемой нефтяной мафии, а также имели влияние при назначении на высшие должности в энергетическом секторе Китая.

Когда Политбюро решает сосредоточить внимание на том или ином вопросе, заявленные Пекином критерии могут играть очень серьезную роль. Директива Цзян Цзэминя по подавлению религиозного движения «Фалуньгун», которое в 1999 г. застало вождей врасплох своей сидячей демонстрацией у ворот Пекинского правительственного комплекса, встряхнула региональное партийное руководство. Получив приказ разогнать это движение и не дать его последователям вновь появляться с протестами в Пекине, муниципальные и провинциальные боссы пошли на жесткие меры, включая пытки и убийства, лишь бы выкорчевать «Фалуньгун» с корнем. Не так давно Политбюро взялось еще за один вопрос: повышение безопасности труда в горнодобывающей промышленности. Причем с таким рвением, что в 2009 г. город Линьфэнь в богатой углем провинции Шаньси на шесть месяцев остался без секретаря горкома: потенциальные кандидаты на эту должность никак не решались ее занять. Руководитель одного из местных уездов (этот уезд регулярно пропадает с космических снимков из-за чрезвычайного загрязнения атмосферы), сказал, что установка Пекина на предотвращение несчастных случаев на шахтах превратила работу провинциального чиновника в «крайне опасную профессию: если не проявлять осторожность, можно угодить за решетку или вовсе на кладбище».

Экономический рост, который в глазах Пекина означает новые рабочие места и социальную стабильность, является самым важным универсальным критерием на всей территории Китая, хотя сам по себе этот показатель еще не гарантирует звездную карьеру. В противном случае чиновники из регионов, год за годом опережающих темпы развития остальной части страны — например, Вэньчжоу в провинции Чжэцзян, где экономикой заправляет частный сектор, — стали бы доминировать в высшем эшелоне центральных органов власти. Если на то пошло, далеко не все чиновники из этих регионов добирались до верхних позиций в Пекине. Как пояснил один китайский специалист, подобные критерии держатся в резерве и применяются только в случае необходимости. «Такой подход на руку старшим руководителям, поскольку позволяет им использовать свое влияние и общественное положение. В противном случае они стали бы заложниками системы». Эти нормы, добавил он, очень напоминают китайское законодательство: чисто для справки.

За последнее десятилетие наиболее эффективным партийным инструментом преодоления кумовства было решительно традиционное и прагматическое средство. Орготдел устроил перспективным выдвиженцам нечто вроде испытания в форме ротации на различных должностях и административных подразделениях в разных уголках страны. Тех, кто успешно справлялся с этим своеобразным стресс-тестом, направляли в Пекин для вступления в «лигу тяжеловесов». Например, к 2007 г. и моменту своего назначения на пост министра торговли, который ставил его во главе внешнеторговой политики и иностранных инвестиций, Чэнь Дэмин уже прослужил на трех должностях с радикально отличающимися функциями.

Скажем, пребывая на посту мэра и секретаря горкома в Сучжоу, Чэнь помог превратить этот город (расположенный в бассейне Янцзы близ Шанхая) в один из самых передовых промышленных центров КНР, попутно заработав славу тем, что отчаянно защищал местные интересы, даже когда это действовало на нервы Пекину. После того как в 1994 году центральное правительство подписало с Сингапуром соглашение о создании в Сучжоу технопарка, Чэнь утвердил план, по которому на противоположном конце города была открыта частная бизнес-зона, целиком принадлежащая местным промышленникам и прямым конкурентам этого проекта. Когда взбешенные сингапурцы потребовали объяснений, Чэнь ответил, что иностранным инвесторам придется учитывать «культурные различия», ведя свои дела в Китае. Это заявление было пронизано отчетливым презрением в сочетании с глубокой и, может статься, неосознанной иронией. На протяжении почти десяти лет сингапурские руководители позиционировали себя в роли представителей всего региона, превознося уникальные достоинства так называемых азиатских ценностей, которые они надменно ставили выше якобы бестолковой западной конфронтации. Чэнь проявил как творческий подход, так и цинизм, разыграв культурологическую карту в пику Сингапуру.

После Сучжоу Чэнь был направлен в Шаньси, где его репутация выиграла бой с грязной, коррумпированной и высокоаварийной угольной промышленностью, что само по себе является достижением. Наконец, Чэня прислали в Пекин, поручив ему весьма деликатную область, энергетическую политику министерства экономического планирования, после чего выдвинули заведовать внешнеторговым направлением. Карлос Гутьеррес, тогдашний министр торговли США, занимавший в администрации Буша должность, эквивалентную должности Чэня, впервые встретился с ним в конце 2007 г. и, по собственному признанию, был впечатлен хваткой нового китайского руководителя, хотя тот совсем недавно вступил на свой пост. Выдвижение Чэня, отметил Гутьеррес, произошло по схеме, широко применяемой суровыми и успешными транснациональными корпорациями: перспективных выдвиженцев они направляют сначала на полевую работу, в отстающие подразделения и региональные отделения со сложной обстановкой, и лишь после этого переводят в штаб-квартиру. Довольно меткое наблюдение, хотя Гутьеррес мог бы развить его глубже.

Орготдел перемещал Чэнь Дэмина туда-сюда, словно наемного сотрудника некоей компании, в данном случае Коммунистической партии Китая. Что же касается руководителей китайских госпредприятий, то Орготдел и с ними обращается, как если бы они были аппаратчиками, тасует при возникновении каких-либо коммерческих неурядиц. И это неудивительно: в периоды, когда руководству госкомпаний предписывается вести себя не как политикам, а как предпринимателям, на поверхность неизбежно выходят новые конфликты.

Собираясь в ноябре 2004 г. в лондонский «Мандарин-отель» на встречу с потенциальными инвесторами в свою новую китайскую телекомную компанию, Эдвард Тянь ожидал неприятных вопросов. Лишь днем раньше Организационный отдел ЦК КПК без предупреждения объявил перетасовку высших должностных лиц в трех крупнейших телекомных корпорациях Китая: «Чайна Мобайл», «Чайна Юником» и «Чайна Телеком». Две из них уже были зарегистрированы на иностранных биржах, а третья вот-вот должна была это сделать. Узнав о принятом решении, инвесторы — да и сами управленцы — разинули рты от изумления.

Это все равно что неожиданно поставить руководителя американской AT&T возглавлять своего отечественного конкурента «Веризон», а начальника «Веризона» перевести в «Спринт», причем как раз в тот момент, когда все три компании отчаянно сражаются друг с другом, каждая — за свою политику ценообразования и отраслевые стандарты. Тянь, вернувшийся после докторантуры в Штатах, согласился возглавить «Чайна Нетком», четвертую, едва оперившуюся госкомпанию в области телекоммуникаций, и сам в этот момент совершал всемирное турне, рекламируя предстоящую продажу акций своего предприятия. До Тяня уже доходили слухи о намеченных изменениях, однако он не знал, к чему именно готовиться. «Попробуй, объясни такие вещи зарубежным инвесторам», — жаловался он. Пройдет еще несколько лет, прежде чем ему самому удастся разобраться в системе назначений.

Большинство иностранных инвесторов и слыхом не слыхивали про загадочный орган, в названии которого смутно угадываются мотивы Оруэлла. Сами же китайские корпорации вместе со своими банкирами и юристами старательно избегали упоминать Организационный отдел ЦК КПК перед многомиллиардными продажами своих акций. Пожалуй, ярче всего гнев проявился у китайцев, потративших годы на выстраивание подлинно коммерческой корпоративной культуры на своих обновленных госпредприятиях.

Основная проблема заключается даже не в пренебрежении, которое продемонстрировал Орготдел в отношении корпоративных уставов и норм, с таким трудом приживавшихся в крупных госкомпаниях в течение целого десятилетия. По словам одного видного китайского банкира, это было чистой воды невежество. Партия даже не задумалась о советах директоров и их юридической ответственности за выборы председателей правления и старших должностных лиц. «Надлежащий порядок требует, чтобы председатель правления сначала подал заявление об отставке на рассмотрение совета директоров, — сказал банкир. — А вот Орготдел понятия не имел о таких процедурах. И вообще вопрос надо ставить гораздо острее. Решение Орготдела напрямую нарушает китайское же законодательство о ценных бумагах, утвержденное Собранием народных представителей. В законодательстве сказано, что должность председателя правления не может подвергаться влиянию каких-либо сторонних органов».

«По сути дела, утверждение о том, что советы директоров и впрямь управляют делами, верно в той же мере, что и заявления о свободе слова и вероисповедания, гарантированной китайской конституций, — продолжал банкир. — В реальности ничего такого нет. На всех крупных госпредприятиях перед заседаниями правления обязательно проходит заседание парткома. Эксплуатационные расходы, капиталовложения в основные средства и тому подобное — все это выносится на обсуждение совета директоров, однако кадровые вопросы остаются в руках партии. Тут сколько ни придавай самостоятельности правлению и его функциям, ничего не изменится, если весь менеджмент назначает партия».

Ван Цзяньчжоу, которого перебросили с поста главы «Чайна Юником» заведовать корпорацией-конкурентом «Чайна Мо- байл», рассказывал друзьям, что не получал на этот счет никаких предупреждений. Так же Орготдел не удосужился проконсультироваться ни с одним членом совета директоров. Будучи руководителем предприятия, зарегистрированного на биржах Нью-Йорка и Гонконга — со всеми вытекающими последствиями, — Ван бросился искать совета у юрисконсультов. Адвокат выразился лаконично: «Больше не упоминайте свою старую компанию».

Но как бы ни ярились бизнес-руководители и инвесторы, умышленный элемент неожиданности при таких перебросках отлично служит целям КПК, в очередной раз напоминая, кто в доме хозяин. Ротация — простой и всем понятный сигнал, адресованный высшему административному звену госкомпаний. В свое время «Чайна Мобайл» чуть ли не за ночь превратилась в крупнейшую компанию мира в области мобильной телефонии, и вся эта отрасль китайской экономики получила мощнейший толчок. В руки начальников предприятий в этом стратегическом и важном для национальной безопасности секторе стекалась власть. «Возникло мнение, что их надо бы приструнить. Лучше, если этими компаниями заведуют политики, а не предприниматели, — сказал один из советников. — Надо было разрушить возникающие центры влияния».

Миф, что партия не вмешивается в такие решения, культивируют самым тщательным образом; например, публичные уведомления о новых назначениях проводятся через официальные структуры, в частности, Госсовет и подчиненную ему Комиссию по администрированию и надзору за государственными активами, отраслевые министерства или же материнские компании. В прессе подобные объявления неизменно именуются «сменой работы» — вот вам и внешне едва различимое, но фундаментальное различие между методом подачи этих назначений внутри системы и истинным положением дел. С точки зрения партии, переброску чиновников с предприятия на предприятие или из одного органа власти в другой даже сменой работы назвать трудно: они тасуются внутри одной и той же системы.

В первые же годы этого столетия из председателя правления CNOOC сделали губернатора провинции Хайнань; глава «Петро-Чайна» стал заместителем министра Агентства экономического планирования; председатель электроэнергетической корпорации «Хуанэн» был назначен заместителем губернатора провинции Шаньси; заместитель управляющего центрального банка превратился в главу «Стройбанка», а председатель правления «Чайналко» вырос до поста советника при кабинете министров. Даже глава единственного в стране номинально частного банка «Миныпэн», превозносимого прессой за отвагу, с которой он решился нарушить госмонополию в сфере финансов — и тот проходил согласование с партийными органами.

Эдвард Тянь, учредитель и председатель компании «Чайна Нетком» — один из тех немногих, кто увидел систему с обеих сторон: сначала как аутсайдер, а позднее — когда партия провела его в ряды номенклатуры — изнутри. Тянь и так уже был богатым и успешным частным бизнесменом, когда ему в конце 1990-х гг. предложили возглавить едва оперившийся «Нетком», венчурное госпредприятие в области телекоммуникаций. Его китайские коллеги по «АзияИнфо», частной компании, которую Тянь соучредил и протолкнул до регистрации на нью-йоркском «Насдаке», подумали, что он спятил, решив уйти работать на государственное предприятие. Через некоторое время Тянь убедился, что они были недалеки от истины.

Китайские госчиновники считали «Нетком» прогрессивным, грамотным проектом, попыткой четырех государственных инвесторов разрегулировать отечественный телекомный сектор, где в ту пору доминировал «Чайна Телеком» вместе со своим министерским покровителем. Новорожденный «Нетком» должен был принести в Китай широкополосный доступ, встряхнуть отрасль и в то же время позволить инвесторам, в частности, министерству железнодорожного транспорта, получить пропуск в самый «горячий» (на ту пору) сектор глобальной экономики. Привлечение Тяня, доктора наук из американского вуза и выходца из частного сектора, показало бы системе, и в том числе Цзян Мяньхэну, сыну Цзян Цзэминя и покровителю-тяжеловесу, как можно думать по-новому. Но когда Тянь принялся настаивать, что, будучи президентом компании, он также должен войти в совет директоров, ему сказали «нет». Ведь все эти директора — заместители министров, а Тянь — всего лишь предприниматель. Этот клуб еще не был готов распахнуть двери человеку без надлежащего ранга. «Я был очень разочарован и даже подумывал уйти, — вспоминает Тянь. — Мне посоветовали успокоиться, поработать с годик и посмотреть, что получится».

Годом позже «Нетком» демонстрировал впечатляющие успехи и блестящие перспективы. Компания приняла на работу сотни менеджеров. Проложенная ею оптико-волоконная сеть связала тринадцать городов. Росла выручка. И наконец инвесторы согласились принять Тяня в состав совета. «Это был эпохальный момент. Я почувствовал, что система меня признала», — говорит Тянь. Впрочем, настоящее признание пришло лишь через два-три года, когда компания развернула работу в десяти провинциях, где в свое время хозяйничал «Чайна Телеком». Чтобы остаться главой разросшегося «Неткома», Тяню требовалось заручиться согласием не только своего совета директоров, но и партии в лице Орготдела. Это было нечто новенькое для обеих сторон.

Тянь хотел эту должность, эквивалентную должности заместителя министра; но зачем ему идущие «в комплекте» привилегии и ограничения? Он не желал видеть «красную машину» на своем столе. И должностной загранпаспорт ему тоже был ни к чему, ибо в этом случае он не смог бы выезжать за границу чаще двух раз в год: таким в ту пору был лимит для людей в чине замминистра. Любая дополнительная поездка требовала разрешения сверху. «Не хотел я присоединяться к политической системе, — говорит Тянь. — Она бы сразу урезала мои свободы». Орготдел, приняв во внимание, что Тянь долгое время учился в аспирантуре и докторантуре за рубежом, согласился сделать для него исключение. Тянь успешно прошел внутреннюю проверку и возобновил свое членство в партии (он вступил в КПК еще студентом, но, уехав за границу, временно утратил статус); Орготдел это удовлетворило. Он подтвердил должность Тяня и позволил ему войти в святая святых парткома.

С другой стороны, «ночь длинных ножей» в телекоммуникационной индустрии, она же — перетасовка ключевых фигур отрасли, до сих пор терзает Тяня и его коллегу Чжан Чуньцзяна, тогдашнего председателя правления и секретаря парткома, с которым он вместе был вынужден краснеть и отдуваться в Лондоне. Вернувшись в Китай, они обратились в ЦК и правительство, выражая озабоченность ротацией на руководящих постах. После биржевой регистрации «Неткома» Чжан пошел еще дальше, чтобы хоть как-то «разжать челюсти партии на горле их компании». Он рекрутировал Джона Торнтона, экс-президента «Голдман Сакс». В то время Торнтон читал лекции в Китае и согласился войти в состав совета директоров. Затем Чжан привлек и консалтинговую компанию «Маккинзи и K°.», чтобы получать советы по управлению внутренними процессами.

Для Торнтона, уже имевшего опыт вывода китайских госкомпаний на международные фондовые рынки, ориентационная лекция Чжана о роли парткома стала настоящим откровением. «Имеется шесть функций, за которые отвечает партком, — сказал Торнтон, — и все они критически важны». Задуманный проект несколько месяцев разбирался с вопросом, как можно руководить компанией в более прозрачном ключе. Следует ли сделать так, чтобы за аттестацию и назначение старших должностных лиц напрямую отвечал совет директоров, как, собственно, и обещал «Нетком» в рекламных биржевых документах за границей и как того требовало китайское законодательство? Или контроль за персоналом все-таки должен остаться в руках парткома? В итоге «Нетком» согласился с тем, что старших управленцев будет назначать именно совет директоров, но здесь имелась загвоздка. Партком выдвинет кандидатуру на рассмотрение совета директоров, если большинство его членов были утверждены партией. Теоретически роль совета укреплялась, однако на практике директора видели только тех кандидатов, которые уже прошли селекционный партийный отбор. Усилия, направленные на создание в компании более открытой кадровой системы, обернулись пшиком. «На поверхности все выглядит глянцевым, — сказал один из советников, — но если присмотреться, под фасадом увидишь сплошную традиционную основу».

Примерно через год Тянь покинул «Нетком» и вернулся в частный сектор. Чжан перешел в другой телеком, на сей раз «Чайна Мобайл», а в 2008 г. «Чайна Нетком» и вовсе исчез: при очередной отраслевой перетасовке его поглотила другая госкомпания. В конце 2009 г. Чжан был арестован по подозрению в коррупции; на этой довольно иронической ноте и закончилась карьера человека, которого некогда превозносили как защитника корпоративного управления в китайском стиле. С другой стороны, у Тяня сформировался более позитивный взгляд на систему, нежели в его бытность аутсайдером. «Думаю, сейчас-то я могу найти ей оправдание и понять, как она продержалась тысячу лет, — сказал он. — Ни за что бы в это не поверил лет десять назад». Время, проведенное в «Неткоме», Тянь сравнил с опытом своей работы в правлениях западных компаний, где, по его словам, сильно занятые директора выбирают старших управленцев на основе консультаций с «охотниками за головами». Каким бы политическим ни был этот процесс в Китае, Тянь утверждал, что у него на родине селекция функционеров происходит гораздо более тщательно, чем на Западе. Став «одним из своих», Тянь сумел даже подыскать обоснование для отраслевой перетасовки. «Уж очень ожесточенной стала конкуренция. Все равно что три родных брата устроили междоусобицу, а за что бьются, и сами не знают, — заметил он. — И тогда родители сказали: «А давайте-ка пересядьте да посмотрите друг на друга под иным углом. И вообще, с этого момента вам лучше быть паиньками»».

Орготдел неусыпно следил за поведением сбивавшихся с пути управленцев. В 2009 г. прошла ротация начальников трех государственных авиакомпаний, которые возглавили своих бывших соперников, чтобы уменьшить накал конкурентных страстей. Что же касается телекоммуникационной отрасли, то там руководство компаний тасовалось еще пару раз.

Коль скоро Орготдел отвечает за подбор руководителей полусотни крупнейших госпредприятий, ему несложно играть роль сурового отца. Но чем ниже иерархический уровень и чем дальше от Пекина, тем сложнее становится прививать дисциплину. Доказательством может служить история Ли Юаньчао перед его избранием на пост главы Организационного отдела ЦК КПК.

Примерно за шесть месяцев до съезда КПК в 2007 г. озеро Тайху в провинции Цзянсу вдруг стало зеленого цвета. Жизненно важный источник водоснабжения для десятков миллионов человек в «стране рыбы и риса», как в старину именовали это плодородное сердце Китая, попросту зацвел: озеро заполонили водоросли, питавшиеся стоками промпредприятий на его берегах. Так бывало и раньше, но на сей раз загрязнение оказалось настолько масштабным, что все озеро покрыла плотная зеленая тина. Происшествие встряхнуло Пекин, который в очередной раз потребовал, чтобы местные органы власти ужесточили надзор за соблюдением законодательства по защите окружающей среды. Кроме того, «осквернение вод» вызвало шквал политических вопросов в адрес Ли Юаньчао, первого секретаря парткома провинции Цзянсу и перспективного выдвиженца.

В принципе, все уже знали, что на предстоящем партийном съезде Ли намечен к принятию в члены Политбюро. Нет, местная пресса об этом не сообщала, поскольку не имела разрешения сверху, однако какими-то неясными путями, которые столь характерны для Китая, эти слухи стали общим достоянием, словно их напечатали на первой полосе. Впрочем, никто понятия не имел, какая именно должность и на каком уровне ему уготована. Сотрудники провинциальной администрации, сопровождавшие Ли во время интервью в марте 2007 г., примерно за месяц до цветения озера, высказывали шутливые догадки о будущем назначении босса — правда, за глаза. Сам же Ли был не столь благодушен и в конце разговора попросил в репортаже избегать всяких упоминаний о его ближайшем будущем.

В тот день Ли преследовал иную цель и долго рассказывал о критериях, которыми он, будучи секретарем парткома, измерял качество работы провинциального руководящего аппарата. Нынче, подчеркивал Ли, экология столь же приоритетна, как и экономика. Экономический рост в ущерб качеству воздуха и воды он сравнивал с ребенком-сластеной. «Если дать слишком много конфет, у него испортятся зубы. С ВВП та же история. Вещь хорошая, но чрезмерно увлекаться ею не стоит». Через несколько месяцев он сам был вынужден отвечать за ту же проблему, на которую и жаловался. Впрочем, отклик властей Цзянсу на зацветшее озеро оказался гораздо более традиционным, чем современные критерии, которые продвигал Ли.

На публике он бичевал загрязнителей воды; говорил, что «пожертвует 15 % роста» провинциальной экономики, лишь бы очистить озеро, и приказал закрыть свыше 2 тысяч мелких химических заводиков. Этот шаг тут же привлек к себе внимание всей страны, одержимой стремлением к экономическому развитию, но совершенно проигнорировал тот факт, что инцидент произошел как раз во время «вахты» Ли на его посту. А вот в уезде, где скопилось наибольшее число предприятий-загрязнителей, местные власти хотели решить проблему иным путем. Они не стали сокращать объем выпуска продукции хим-предприятий, которые платили большие налоги в местный бюджет, и не реагировали на критиков с их требованиями вообще убрать этот прибыльный бизнес. Вместо того чтобы пожертвовать экономическим ростом, они сосредоточили внимание совсем в иной точке: на местном активисте по имени У Лихун.

Он многие годы требовал привлечь к ответственности грязные предприятия, окружавшие озеро Тайху. Его успехи получили признание и в Пекине: в 2005 г. У был признан ведущим защитником экологии в Китае. В ходе своей работы он собрал горы фотоснимков и химанализов, доказывающих бедственное состояние озера, и раз за разом обращался к местным, провинциальным и центральным властям. Сейчас оправдались его худшие опасения: водоросли толстым слоем покрыли водоем. Однако вместо того, чтобы похвалить У, тем более что его работа совпадала с политикой Пекина, который потребовал срочных мер по защите экологии, активиста арестовали. Обвинение гласило, что он якобы вымогал деньги у местных компаний, угрожая обнародовать их экологические нарушения. По словам У, скоропалительно вынесенный приговор был основан на его собственном признании, которое он подписал, когда его лишили еды и на протяжении нескольких суток подряд не давали спать.

После своего первоначального сенсационного заявления о готовности жертвовать экономикой ради защиты окружающей среды, Ли перестал высказываться, молчаливо соглашаясь с арестом У. Вскоре стала ясна и причина. В ноябре, примерно в то время, когда апелляционный суд подтвердил трехлетний тюремный приговор У Лихуна, Ли был официально назначен на пост главы Орготдела ЦК КПК. Если его и пожурили за загрязнение озера и потерю жизненно важного источника питьевой воды, это не стало достоянием гласности. Во всяком случае инцидент не помешал его карьере. Это давно ожидаемое выдвижение поставило Ли на десятую по счету позицию в центральной иерархии, то есть лишь на одну ступеньку ниже членства в Постоянном комитете, составленном из девяти человек. Впрочем, такой ранг давал все основания ожидать, что он войдет в этот орган на следующем съезде в 2012 г. Сразу после переезда в столицу Ли продемонстрировал, что отлично понимает, что к чему. Одним из его первых распоряжений на новом посту был перевод шефа пропаганды провинции Цзянси в состав Отдела пропаганды ЦК КПК: должность в ранге замминистра. Этот шаг обеспечил Ли поддержку влиятельного союзника в сердце национальных СМИ. Будучи давним сторонником Ху Цзиньтао, Ли начал работу по заполнению как можно большего количества позиций людьми из лагеря своего вождя, чтобы укрепить его влияние на партийный аппарат.

В этой истории Ли, на первый взгляд, предстает лицемером. Однако не будем спешить с выводами. Учтем политические реалии. Проследим, как власть над экономикой и кадрами спускается до уровня низовой администрации. Допустим, Ли уволил бы и наказал чиновников, допустивших загрязнение; но тогда он устроил бы политический «огненный шторм», который, пожалуй, поглотил бы и его карьеру. Буква закона тут не помощник. Не имеется системы запретительных норм для предъявления упрямым загрязнителям, не говоря уже о мерах правопринуждения. Местные суды существуют в пределах местной партийной системы и зависят от нее. Ли мало что мог сделать, пока инцидент не разросся до уровня общенационального кризиса и не встряхнул всю систему, от Пекина до самого низа.

Неспособность внешне могущественных партсекретарей вроде Ли Юаньчао справиться с кадрами, находящимися гораздо ниже, стала для меня очевидной, когда в провинции Хунань примерно в то же время разразился еще один шокирующий экологический скандал. История выглядела знакомой: тонны ядовитых металлов сливались в реку Сянцзян, источник питьевой воды для миллионов жителей одного из уездов. Пытаясь докопаться до ответа, что же случилось и кто виноват, власти поняли, что главнейшим препятствием были вовсе не центральная или провинциальная администрации (они-то как раз вели себя очень открыто и всеми силами старались ликвидировать проблему), а их же подчиненные на местах.

Берега реки Сянцзян усеяны десятками фабрик, вдобавок поблизости расположен крупнейший в Китае цинковый завод не первой молодости. Вокруг — протухшие водоемы и овощные поля. Местное население сардонически шутит: знай люди, где выросли их овощи, ни за что не стали бы их покупать. Как сказал мне один деревенский житель, «мы всегда предлагаем гостям чай, но они не хотят его пить». Самый свежий случай загрязнения произошел в начале 2006 г., когда в реку хлынули отходы полусотни мелких заводиков, наспех выстроенных в тот период, когда резко подскочили глобальный спрос и цены на индий — редкоземельный металл, идущий в производство полупроводников и жидкокристаллических экранов. Раньше львиная доля индия выпускалась заводами провинции Гуандун на юге Китая, однако тамошние предприниматели, загрязнив местные воды, решили перебраться на нетронутые зеленые поля к северу.

Самая поразительная вещь во время моего путешествия на реку Сянцзян произошла не во время самой поездки, а еще раньше, в городе Чанша, в кабинете главы провинциальной государственной администрации по защите окружающей среды. Начальник, отзывчивый и прямолинейный человек, сказал мне, что намерен закрыть фабрики-нарушители. «Сегодня же подпишу приказ!» — заявил он. По моей просьбе он позвонил в район эпицентра проблемы, чтобы договориться о моем визите, но, услышав ответ, буквально опешил. Оказывается, разрешение на визит иностранного журналиста можно получить только в местном муниципалитете, и с этим экологический начальник всей провинции ничего не мог поделать.

Да, глава госадминистрации по защите окружающей среды провинции Хунань формально превосходил местного экологического чиновника, но с реальной властью дело обстояло иначе. Бюрократ возле реки Сянцзян оглядывался на своего секретаря парткома, от которого и зависело, сидеть ему на своем месте или нет. Местный же секретарь парткома меньше всего хотел выставлять на всеобщее обозрение проблемы по контролю загрязнений, да еще в то время, когда Пекин требовал наконец навести порядок. Далее, у местных чиновников имелась еще одна причина не пускать к себе аутсайдеров. Закрытие заводов по выработке индия сыграло бы против их прямых интересов, потому как фабриканты вносили мзду акциями своих предприятий. Должностные лица, отвечавшие за экологию реки Сянцзян и озера Тайху, были в равной степени повязаны с бизнесом.

У бюрократов, общавшихся с предпринимателями, имелось множество козырных карт. Они могли по желанию открывать заводы или закрывать их в самый неподходящий момент, когда очень хорошая конъюнктура. Могли наложить — или не наложить — штраф на пачкунов. Могли, вдобавок, «скорректировать» предельно допустимые концентрации, а также порядок, время и место утилизации отходов. Они контролировали полицию, которая могла отгородить предприятие от экологических демонстрантов, а могла и пропустить их к воротам. Они имели влияние на местных судей; могли замолвить словечко при оформлении займа в местном банке… И, обладая столь масштабной и неподконтрольной властью, они могли потребовать — и требовали! — долю участия в бизнесе (для себя, родственников или же клевретов) в обмен на решение не закрывать фабрику. Такая комбинация из широких административных полномочий означала, что бюрократы низового уровня способны пестовать или уничтожать бизнес, особенно вдали от крупных городов, на периферии, где меньше надзора сверху. Потенциал для коррупции самоочевиден, но в Китае он с дополнительным вывертом.

Уже многие должностные лица были арестованы за взятки в обмен на визирование бизнес-сделок. Не меньшую озабоченность партии и Орготдела ЦК КПК вызывает процветающая практика покупки должностей. Наиболее доходными являются места секретаря парткома и начальника территориального орготдела, потому что в конечном счете именно от них зависит, кто какую государственную должность займет. Подобная торговля есть не что иное, как издевка над функциями орготделов, которым поручено находить и выдвигать достойных и компетентных чиновников. Это означает, что Орготдел, являющийся как бы тенью государственной власти, в свою очередь тоже отбрасывает тень в форме изощренного «черного» рынка тех самых должностей, которые он призван контролировать.

Насчитывается масса задокументированных случаев «покупки и продажи официальных должностей», как это именуют в Китае, но самым, пожалуй, вопиющим случаем с далеко идущими последствиями можно назвать дело Ма Дэ из провинции Хэйлунцзян.

В традиционных делах о коррупции речь идет о должностных лицах, берущих деньги за те или иные услуги. А по словам Ма Дэ и его жены, он начал брать взятки ровно по противоположной причине: уж очень многие люди приносили подарки, ничего не требуя взамен. Его жена уверяла, что когда Ма в 1988 г. стал одним из заместителей мэра Муданьцзяна, города на северовосточной окраине страны возле российской границы, он порой не решался включать свет после возвращения с работы. «Стоило только зажечь свет, — говорила она, — как у дома выстраивалась очередь с подношениями».

Поначалу Ма с супругой вообще не открывали дверь, но потом один из его коллег укоризненно заметил: «Вы что же, совсем не пользуетесь мирскими благами? Если вы не принимаете вещи, которые вам принесли люди, они решат, что вы им не доверяете. Хотите, чтобы они отвернулись и пошли к кому-то еще? Оглянитесь вокруг, посмотрите, как другие люди едят, пьют и ходят на сеансы массажа. Если Ма хочет стать командиром без солдат, то как ему удастся вести свою работу? Без подарков режим Ма Дэ будет нестабильным».

Уверенность, что без взяток невозможно добиться успеха, настолько распространена, что даже стала темой местного бестселлера 2007 г. под заглавием «Директор пекинского представительства». В этой книге (входящей в серию о главном герое, лоббирующем в столице интересы безымянного муниципалитета на северо-востоке Китая) один за другим появляются коррумпированные персонажи, с которыми борется честный работник: все хотят выиграть выборы на территориальном собрании народных представителей и занять место заместителя мэра. Имя автора способствует росту продаж: книгу написал Ван Сяофан, работавший политсекретарем заместителя мэра Шэньяна, промышленного центра (также на северо-востоке) в конце 1990-х гг., когда в городское правительство просочилась мафия.

В то время заместитель мэра Шэньяна греб взятки миллионами долларов, а заодно собирал дань с подчиненных, которые, желая подлизаться, соревновались друг с другом в размере подношения к очередному китайскому празднику. Лихоимца поймали, когда антикоррупционный партийный орган занялся бюрократами, любившими играть в рулетку в Макао, бывшем португальском анклаве по соседству с Гонконгом. Его засняли в залах для особо азартных игроков; за несколько коротких месяцев он просадил 40 миллионов юаней. В итоге его казнили в 2001 г. Мэр Шэньяна, замешанный в том же скандале, также получил смертный приговор, но его отложили, а сам мэр вскоре умер от рака.

В повести Вана выведен образ честного и принципиального Ли Вэйминя, которого глубоко волнует судьба города, куда его направили служить в составе муниципального правительства. Ли неподкупен и даже следит за тем, чтобы родственники не пользовались его положением для личной выгоды. Водители и секретари не хотят с ним работать, потому что ничего не получают даже за сверхурочные. Коллегам не нравится, что Ли продолжает жить в старом доме, не желая перебираться в новый, сверкающий квартал для бюрократов, где обитают остальные чиновники, которые совершенно правильно чувствуют, что принципиальность Ли бросает на них тень в глазах рядовых жителей. Кроме того, Ли демонстративно не ходит на роскошные банкеты, предпочитая питаться за рабочим столом, и окружающих заставляет следовать своему примеру. По словам автора, такое поведение заработало ему репутация «неблагоразумного человека, который не сочувствует коллегам».

Главный соперник Ли — его полная противоположность. Азартный игрок и бабник со связями в бизнес-сообществе и уголовном мире, Сяо Чаосюань, по всем статьям перебивает Ли в ходе борьбы за должность заместителя мэра. Покамест Ли подчиняется правилам, запрещающим устраивать предвыборные кампании, Сяо ведет себя как прожженный политикан: наносит личные визиты делегатам местного собрания народных представителей, раздает подарки и посулы. Сяо пользуется безоговорочной поддержкой бывших сослуживцев, которые все до единого получали при нем финансовые выгоды. «Работать на Сяо приятно и соблазнительно, потому что ему нравится делиться доходами от своей службы», — сообщает автор. Неудивительно, что Сяо легко побеждает на выборах, где голосовать могут только чиновники.

Ван, создавший это произведение, пять лет проработал в офисе заместителя мэра города Шэньян, пока не арестовали его начальника. Следующие три года он провел в мэрии, но только и делал, что давал показания полиции и партийным комиссиям, которые расследовали скандал. «Как-то раз я накричал на моего шефа за его поездки в казино», — вспоминает он. Опыт работы в муниципалитете лишил Вана всяких иллюзий. «С одной стороны, последние три десятилетия были великими. Экономика развивалась, чего не скажешь про культуру, общество и политику, — сетует Ван. — По сути, система осталась прежней. Люди просто потихоньку поднимаются шаг за шагом. На Западе политиков выбирают лишь на несколько лет, а в Китае им обеспечена пожизненная карьера. И никак от них не избавиться…»

Ван до сих пор следует широко распространенной в Китае манере отращивать ноготь на одном мизинце: традиционный символ, который некогда отличал чиновника от простого работяги. Судя по всему, в данном случае сантиметровый, холеный ноготь Вана символизирует его молчаливый призыв, чтобы писатели и работники искусства также пользовались уважением, которое общество нынче оказывает лишь бюрократам. Нельзя сказать, чтобы Ван затаил дыхание в ожидании этого славного момента. В Китае, говорит Ван, к властям относятся с почтением, которое вызывает в памяти цитату из старого советского фильма: «Осади назад, пусть пройдет товарищ Ленин!» «Если писатель, актер и чиновник окажутся на соседних стульях, все будут обращаться в первую очередь к чиновнику, — говорит Ван. — Обожествление власти стало в Китае национальной религией». Система надзора за руководством муниципалитетов посредством орготделов, а затем и внутренних выборов на уровне территориальных собраний народных представителей, — по большей части чистая насмешка. «Все равно что дедушка будет надзирать за сыном, который, в свою очередь, присматривает за собственными отпрыском, — говорит Ван. — Смену политической системы можно сравнить с ситуацией, когда раненому солдату предлагают ампутировать руку, якобы с целью остановить кровотечение, хотя он при этом рискует расстаться с жизнью».

Лихоимство, коррупция, отчаянный эгоизм и предательства, характерные для системы продажи должностей, были с особо желчным сарказмом отражены во внутренних и на редкость откровенных докладах, составленных орготделом Цзилинь, еще одной провинции в северо-восточном промышленном поясе Китая. Эти документы назвали конкуренцию за выдвижение «четырьмя видами легкоатлетических соревнований», причем все они направлены на подрыв усилий орготдела по повышению профессионализма. В «спринте» чиновники выгадывают себе шансы на повышение в момент перетасовки начальства. В «беге на длинную дистанцию» они любыми средствами подлизываются к своим боссам и делают «эмоциональные инвестиции в форме подарков, гостеприимных приемов и помощи в решении проблем руководства». «Эстафета» требует заручиться «рекомендациями родственников, друзей, однокашников и местных жителей». А при «барьерном беге» чиновники действуют через голову своих непосредственных начальников, зачастую обращаясь к кадровикам-пенсионерам, чтобы те замолвили за них словечко в территориальном орготделе.

Что же касается Ма Дэ, то поначалу на него косо смотрели в Муданьцзяне и даже сместили с поста заместителя мэра, когда Ма проиграл на выборах в местном собрании народных представителей, что во многом напоминает биографию Ли Вэйминя из «Директора пекинского представительства». Ма сделал для себя кое-какие выводы. После ареста он признался, что примерно лет через десять, в 2000 г., отхватил себе самую высокопоставленную должность за всю свою карьеру, а именно, место секретаря парткома в Суйхуа, провинция Хэйлунцзян, заплатив свыше 100 тыс. долларов начальнице провинциального орготдела. К тому моменту Ма стал докой по части взяток. Вместо того, чтобы тупо вывалить пачки купюр на стол в рабочем кабинете, где от подношения вполне могли отказаться, он сделал первый «взнос» в больничной палате, где начальница поправлялась после операции. Другими словами, банальная взятка превратилась в символ заботы и пожелания скорейшего выздоровления.

Устроившись в Суйхуа, Ма Дэ принялся до мелочей соблюдать ритуал партийных лидеров, принятый по всей стране. В октябре 2000 г. он собрал сотрудников муниципалитета на сеанс документального кинофильма, который распространяла партийная комиссия по борьбе со взяточничеством. Фильм назывался «Поучительные уроки из дела Ху Чанцина» и был предписан к обязательному просмотру. (Ху, осужденный в конце 1990-х гг. за получение взяток на сумму свыше 5 миллионов юаней, стал первым провинциальным руководителем, казненным после эпохи 1950-х гг… С той поры его путь повторили многие.) По окончании просмотра Ма выступил с речью, призывая своих сослуживцев «глубоко осмыслить и строго соблюдать партийные предписания и законы страны». Кроме того, Ма рьяно взялся — правда, лишь на публике — за внедрение прозрачной и заслуживающей доверия системы кадровых назначений со всеми элементами модернового декора, рекомендованными Орготделом ЦК КПК. И таблица количественных критериев аттестации, и сбор мнений общественности перед выдвижением того или иного товарища, и открытое голосование партхозактива — все пошло в дело. Ма строил в Суйхуа «систему подлинной ответственности». «Я никогда не разменяю вверенную мне власть на личные интересы и деньги, — заявил он перед лицом собрания. — Мы обязаны формировать чувство локтя, поощрять откровенность и выкорчевывать вредные тенденции вроде подхалимства, лести и закулисных интриг».

Но на самом деле покупка этой должности привела Ма прямиком в сердце давно выстроенной коррупционной системы, где прочно гнездилось все то зло, против которого он выступал. Как в своем комментарии выразился Шао Даошэн, эксперт по коррупции при пекинской партшколе, «за один-единственный холодный день не вырастет льда на вершок». Практика торговли должностями в этом регионе началась несколькими годами раньше, еще при Тянь Фэншане, который к 2000 г. дослужился до высокого пекинского поста, став министром земельных и сырьевых ресурсов. Все, что предстояло сделать Ма, так это отшлифовать текущую практику, превратив ее в системное, всеобъемлющее явление. Прокуратура утверждает, что к 2002 г., когда в числе многих других мздоимцев был арестован и Ма, не менее 265 чиновников, то есть примерно каждый второй номенклатурщик, назначенный орготделом провинции Суйхуа — либо купили, либо продали свое место, словно акции, обращающиеся на фондовом рынке. Банковский счет семейства Ма, открытый его сыном в Пекине, за какие-то три года поправился на 20 миллионов юаней.

На нижних уровнях суйхуанской администрации имелись «десятки маленьких ма дэ», питавшихся из этой же кормушки. В их числе был и Ли Ган, заплативший 300 тысяч юаней за место секретаря парткома небольшого округа в Суйхуа с населением порядка 330 тысяч человек. Округ Ли Гану достался сельский, бедный; с каждым годом ситуация ухудшалась. Здесь тысячи детей не учились в школе; по улицам в поисках случайного заработка бродили десятки тысяч безработных, уволенных с обанкротившихся госпредприятий; три с половиной тысячи семей жили только на пособия. За два года до ареста Ли Гана местная экономика угодила в депрессию, и налоговые сборы сократились на 30 %. А вот Ли Ган, продавая должности, за это же время сколотил себе целое состояние. Следователи, подсчитывая общую сумму, позднее сами удивлялись, насколько удачным оказалось его вложение в покупку хлебного местечка. «Ли Ган заплатил 300 тысяч, но за два года погрел руки на 5 миллионов. Прибыль 1500 %. Спрашивается, где еще можно сыскать столь доходную профессию на этой грешной земле?» — заметил один из дознавателей.

Ма Дэ сумел избежать казни лишь благодаря своему же злейшему конкуренту по имени Ван Шэньи, который, собственно, и был мэром Суйхуа и занимал второй по счету партийный пост в округе. Ненавидели они друг друга жутко. «Ма Дэ — холодный и грубый; он рвет мясо громадными кусками и хлещет спиртное как воду», — рассказывал один чиновник, хорошо знавший обоих героев. — А вот Ван — деликатный, чем-то даже напоминает женщину. Все купюры в его кошельке лежат бумажка к бумажке, прямо как в банке». Ма и Ван поделили город пополам, чтобы поживиться на крупном проекте: центр Суйхуа предполагалось замостить тротуарной плиткой. Затем они с легкостью издали административные указы, согласно которым жители этих улиц и расположенные на них фирмы были обязаны делать отчисления в некое «комплексное благоустройство муниципальной инфраструктуры». В итоге они спасли друг друга от расстрела, потому что каждый согласился все-все рассказать о делишках конкурента. В случае Ма, по словам его адвоката, полное признание означало откладывание высшей меры на неопределенный срок.

Очутившись в узилище, склонный к философствованию Ма заявил, что система назначений — и абсолютная власть, которую она давала партийным боссам — изначально содержит коррупционные стимулы. «На практике в любом регионе секретарь парткома является представителем партии и орготдела, — сказал он, — и, стало быть, за ним остается последнее слово по кадровым вопросам». Что же касается системы, где «зеленый свет» получают только многообещающие работники, результат выходит точно такой же, потому что партия, по сути, публично объявляет, что больше никто не будет расти в должности. «Все оставшиеся бросаются делать деньги. А если кто попадет в приоритетные списки на выдвижение, то без колебаний выложит потребную сумму, лишь бы рост начался как можно раньше».

Если не поменять систему, результат будет один и тот же при любом партсекретаре. Для проверки своего тезиса Ма предложил антикоррупционному ведомству устроить эксперимент: прислать какого-нибудь заведомо честного сотрудника на место секретаря парткома в отдаленном регионе и оставить там на годик. «Этот человек вскоре начнет брать деньги с еще большим размахом, чем я сам в свое время», — уверял Ма.

В случае Ма Дэ прокорродировало основание системы назначений, покрывшись паутиной коррупционных трещин. Не так давно Орготдел обнаружил, что подорвать влияние партии способен даже легитимный государственный бизнес. Любой чиновник одной ступенькой ниже уровня номенклатуры считал, что битва за следующий шаг является самой главной в его жизни: именно она определяет его восхождение к эксклюзивному партийному рангу. В этой точке карьеры простой бюрократ превращается в члена правящей элиты, но находящегося под прямым контролем Орготдела ЦК КПК. Если сравнивать однопартийное китайское государство с Западом, то это примерно эквивалентно победе перспективного политика после многолетней обработки электората.

Для чиновников госпредприятий карьерный рост в начале текущего столетия стал определяться иными критериями. Когда госкомпании продавали свои акции за рубежом, руководящие работники получали фондовые опционы. Последовавший затем биржевой бум поставил многих этих чиновников перед дилеммой, с которой никогда не сталкивались их предшественники. Готов ли ты ждать перевода в номенклатуру, другими словами, хочешь ли ты стать настоящим политиком и подвергаться надзору и давлению за небольшой легитимный доход? Или лучше обналичивать акции, которые выданы тебе на совершенно законных основаниях, и продолжать оставаться бизнес-руководителем? Неудивительно, что многие китайцы предпочли взять деньгами и заняться делами предприятия. Лишь несколькими годами ранее подобный вопрос вообще бы не возник, потому что вплоть до конца 1990-х гг. работники правлений на госпредприятиях не имели права получать фондовые опционы.

Пекин изменил свое отношение, когда взял курс на вывод крупных госпредприятий на иностранные биржи. Коль скоро очень многое зависело от успеха этого шага, Пекин решил послать фондовым рынкам четкий сигнал, выделив государственным служащим акции госпредприятий, как это принято в частных западных компаниях. В результате китайские функционеры получали такие же стимулы к повышению рентабельности и биржевых котировок, как и западные инвесторы. В теории опционы напрямую связывают вознаграждение с бизнес-показателями компании, поскольку они позволяют правлению купить акции по установленной номинальной цене, а впоследствии их выгодно продать, если биржевая котировка превысит стоимость покупки. Этот сигнал вызвал за рубежом полемику, в основном потому, что Пекин не заострил внимание на одном важном условии: опционы на самом деле не предназначались для реализации. Вместо того, чтобы стать стимулирующим инструментом, китайские опционы были уловкой, благодаря которой государство могло получить максимальную цену при размещении акций за границей. Опционы регистрировались на имена должностных лиц, однако по сути оставались собственностью государства. «В то время правительство не слишком задумывалось о будущем, — говорит Ли Лимин, журналист «Экономического обозревателя». — Они просто хотели решить текущую задачу».

Поначалу не все китайские чиновники разобрались в характере предоставленных им опционов. Один иностранный инвестиционный банкир рассказал такой случай: он со своим клиентом из муниципального «Шанхайского промышленного холдинга» вел переговоры с «Фиделити», глобальным инвестиционным фондом, когда ШПХ собирался выпустить новые акции в Гонконге. В мае 1996 г. эти акции были зарегистрированы с котировкой порядка $НК7, а затем выросли чуть ли не в шесть раз, означая тем самым весьма значительную потенциальную прибыль для этого китайского клиента. Брокер из «Фиделити» поинтересовался: «А вам не завидуют коллеги, не имеющие таких опционов?» «Нет, не завидуют, — ответил чиновник, — потому что опционы на самом деле не имеют смысла, как если бы они принадлежали кому-то другому». По словам банкира, брокер сильно разгневался и потребовал объяснений, подозревая, что вся прочая информация по новому выпуску носит такой же фиктивный характер. Китаец сообразил, что допустил просчет, и тут же стал выкручиваться, заявив, что безвозмездно отписал прибыль государству, лишь бы не восстановить коллег против себя.

Высшее руководство крупных государственных фирм зачастую могло бы извлечь потенциально громадную, многомиллионную прибыль из этих опционов; у них, однако, нет иного выбора, кроме как соблюдать директиву, предписывающую воздерживаться от реализации опционов. А вот сотрудники, стоящие одной ступенькой ниже уровня номенклатуры и не находящиеся под прямым контролем Орготдела ЦК КПК, склонны принимать совсем другие решения. Когда в первые годы текущего столетия наблюдался резкий подъем фондовых рынков, члены правлений начали потихоньку обналичивать прибыль. Например, к 2008 г. небольшая группа руководителей «Чайна Мобайл» сбыла свои опционы на сумму 1,53 миллиарда долларов.

И без того противоречивая ситуация с опционами осложнилась дебатами о щекотливом внутреннем вопросе по поводу крайне скудной формальной оплаты труда руководства наиболее значимых госпредприятий. Эти люди с завистью смотрели на многомиллионные заработки своих западных коллег. «В то время высшие управленцы госпредприятий в Гонконге получали меньше секретарши-иностранки», — сообщает один из китайских банкиров. Из-за маленьких формальных окладов они стали выискивать другие источники дохода: премии, оплата личных издержек из кармана предприятия, неофициальные фонды для проведения различных кампаний и дополнительные зарплаты, оформляемые через дочерние фирмы.

Управленцы, работавшие за рубежом, с энтузиазмом подхватили этот почин. Цзи Хайшэн, президент сингапурского отделения КОСКО, государственного грузового пароходства Китая, сидел на целой горе опционов стоимостью в миллионы долларов. Курс акций КОСКО бодро шел в гору параллельно с резким ростом объема внешней торговли. Подобно многим бизнес-руководителям во всем мире, оказавшимся в сходной ситуации, Цзи подумал, что было бы неплохо поощрить сотрудников за успешное ведение дел. «Финансисты из подразделения «КОСКО Инвестментс» показали настоящее чудо: рыночная стоимость наших акций выросла с SG$100 миллионов до нынешних SG$10 миллиардов, — заметил он. — Сингапурские СМИ именуют меня не иначе как суперзвездой, потому что я породил многочисленных миллионеров и даже миллиардеров». Цзи беззаботно заявил, что «не понимает», отчего правила пекинских властей ограничивают реализацию опционов, и решил следовать в первую очередь «местным сингапурским законам». Другими словами, он имел право продать свои опционы — и именно так поступил.

Люди типа Цзи сознательно идут на такой выбор. Они могут либо подчиниться требованиям и сохранить пригодность к выдвижению в высшие эшелоны партии, либо остаться на уровне бизнес-руководителя и продолжать делать деньги. «Если человек не хочет лезть наверх, любые ограничения теряют для него эффективность», — говорит журналист Ли Лимин. Фондовые опционы, в известном смысле эзотерический финансовый инструмент, вдруг превратились в политическую проблему. На кону стояли отнюдь не только деньги. Речь шла о новом поколении управленцев, которые отказывались от выдвижения в обмен на финансовые выгоды. «Они говорят: смотрите, я повысил стоимость активов; значит, меня надо вознаградить, — сказал китайский банкир. — А партия отвечает: подумаешь, так получилось лишь оттого, что мы тебя туда поставили».

В конце 2008 г. правительство сумело частично взять ситуацию под контроль. Оклады руководства начали повышаться, но при следующей рецессии этот процесс приостановился.

Произошла кодификация правил; в частности, была ограничена сумма, на которую индивидуальный управленец мог продать опционов. Цзи Хайшэна без особого шума вообще убрали из КОСКО, а падающий фондовый рынок дал системе передышку.

Впрочем, фундаментальную проблему так и не удалось решить. «Правительство не хотело, чтобы компании ориентировались только на рынок. В противном случае власти потеряли бы над ними контроль, а ведь это их очень пугает, — заметил Ли. — Они опасаются, что, если бизнес-руководителям дать кучу денег, никто не захочет идти в партийную систему».

Полемика вокруг фондовых опционов в Пекине и неприятная история с Ма Дэ на северо-востоке — это две стороны одной медали. В случае Ма Дэ чиновники узрели личную выгоду, которую им давала покупка места в системе — даже несмотря на угрозу ареста. На госпредприятиях руководители сумели сколотить себе состояния, вообще выпав из системы. И там, и там партия попала впросак.

КПК, не покладая рук, принимала меры — боялась, как бы демонстрация подобного вероломства не вскипела на поверхности института, который является гарантом партийного правления в высшей инстанции. Речь идет о НОАК (Народно-освободительной армии Китая).


Примечания:



8

Имеется в виду НОАК, Народно-освободительная армия Китая.








Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке