Загрузка...



«Надгробие»

Партия и история

Я ощущал себя как человек, забравшийся вглубь горной страны в надежде отыскать сокровище: один-одинешенек, а кругом тигры и прочие звери.

(Ян Цзишэн, автор «Надгробия»)

В Китае глава Отдела пропаганды ЦК все равно что министр обороны в США и министр сельского хозяйства в бывшем Советском Союзе. От стиля его руководства зависит стабильность страны.

(Лю Чжундэ, бывший замдиректора Отдела пропаганды ЦК КПК)

Первые экземпляры «Надгробия» появились в книжных магазинах Гонконга в середине 2008 г. Их пришлось укладывать в стопки, как старомодные телефонные справочники. Толстое двухтомное издание было обернуто в плотный пластик и устрашающим видом напоминало о серьезности рассматриваемой темы.

Ян Цзишэн потратил почти два десятилетия на кропотливый сбор фактов, прежде чем удалось составить подробнейшую, неопровержимую летопись голодной смерти 35–40 миллионов китайцев за трехлетний период с 1958 г. — трагедия, которую КПК с давних пор пытается скрыть. По оценкам Яна, страна за тот же период недосчиталась 40 миллионов младенцев, просто оттого, что женщины и их партнеры были слишком слабы или больны, чтобы состоялось зачатие. Грандиозный труд Яна подтвердил то, что и так знал любой серьезный историк за пределами Китая, а именно: утопические планы Мао Цзэдуна по ускорению победы «истинного коммунизма», как он выражался, вызвали беспрецедентный голод, катастрофу апокалиптических пропорций. Содержание книги ошеломляет, но почти столь же поразителен и сам факт, что Ян, репортер при официальном государственном агентстве «Синьхуа», вообще сумел собрать такие данные.

Основная часть карьеры Яна пришлась на обычную журналистику — Ян писал статьи, которые затем проходили цензуру органов пропаганды. У него имелась и вторая, внешне незаметная функция, характерная для старших журналистов «Синьхуа»: подготовка секретных внутренних сообщений для нужд собственно КПК. Составляя эти обзоры, Ян ничуть не приукрашивал правду, поскольку такая информация была жизненно необходима Пекину, надзиравшему за работой и поведением чиновников на периферии. Некоторые из этих внутренних сводок, освещавших экономический спад, коррупцию бюрократического аппарата и превышение власти военными, оказались на столах высших пекинских руководителей — к вящему неудовольствию партийных боссов в регионах, где работал Ян.

Разочаровавшись в компартии после событий 1989 г., Ян развернул оружие против бывших начальников. Вместо того чтобы шпионить за регионами в интересах Пекина, он начал тайную миссию против самой КПК. Воспользовавшись привилегиями старшего журналиста «Синьхуа», Ян сумел проникнуть в государственные архивы, найти доселе скрытые факты и нарисовать практически полную картину великого голода, что доселе не удавалось ни одному исследователю — ни в Китае, ни за рубежом. Результат его усилий — «Надгробие» — одно из самых жгучих обвинений в адрес правления КПК за всю историю китайскоязычных публикаций, принадлежащих перу местного жителя. Более того, книга стала венцом поистине виртуозной и продолжительной тайной операции, проведенной в сотрудничестве с другими членами партии, решительно настроенными сорвать наконец вуаль лжи, что десятилетиями окутывала историю голода в Китае.

Яну помогали десятки людей внутри самой системы — демографы, которые годами тихо копались в госархивах, собирая точную статистику смертей; должностные лица на местах, которые все это время хранили ужасающие отчеты о событиях в своих уездах; провинциальные архивариусы, которые с радостью были готовы распахнуть дверь проверенному товарищу, делающему вид, что его интересует история производства зерновых; и коллеги-журналисты из «Синьхуа», не возражавшие поделиться источниками информации, лишь бы удалось наконец поведать правдивый рассказ о катастрофе.

«Надгробие» было издано в двух томах далеко не случайно. Книга полна подробностей, от которых голова идет кругом, как если бы Ян заранее хотел отбить любые попытки властей ошельмовать его труд после публикации. «Не было ни войны, ни эпидемии, да и погода стояла нормальная. Но от 35 до 40 миллионов человек попросту исчезли. Невероятно! — говорит Янг. — Такое в истории редкость, однако власти скрыли столь важное событие, чтобы о нем узнало как можно меньше людей. Эта история передается из уст в уста, но нынешняя молодежь верит ей с трудом».

В период голода и по его окончании центральное правительство направляло следственные группы в отдельные регионы для изучения обстоятельств катастрофы, однако и по сей день Пекин не опубликовал ни одного официального отчета о численности погибших. «Мы уже знали, что значительное количество людей умерло от голода, поскольку читали внутренние докладные записки от местных властей, — говорит демограф Ван Вэйчжи, который собрал собственные свидетельства массовой гибели. — Однако центр так и не предпринял широкомасштабных расследований». Даже простая постановка этого вопроса была политическим динамитом, поскольку ниточки привели бы к Мао и его соратникам, на которых ложится прямая ответственность за смерть десятков миллионов соотечественников.

В конце 1950-х гг. Мао приказал провести массовую коллективизацию сельских хозяйств и вынудил множество крестьян, ранее производивших зерно, направить силы на строительство примитивных шахтных печей и вагранок. Приспешники Мао утверждали, что «большой скачок» удвоит, а то и утроит производство продуктов питания, а объем выплавки стали превзойдет показатели развитых западных стран. К этому времени начал укореняться и культ личности Мао Цзэдуна, насаждаемый под жестким партийным контролем. Председатель, которого именовали «гениальным марксистом» и «выдающимся мыслителем», приобрел богоподобный статус.

Чтобы удовлетворить политическому императиву Мао, новые сельские коммуны начали сообщать о рекордных урожаях. При необходимости эта ложь подкреплялась государственным террором, организованным раболепными чиновниками, которые страшились политической смерти в случае отхода от диктатов Мао. Любой рискнувший поставить под сомнение объем урожая немедленно получал ярлык «правого уклониста». Многих забили до смерти вооруженные отряды, с чьей помощью местные должностные лица пытались добиться своих производственных квот — в буквальном смысле любой ценой. В ряде областей продукты питания попросту закончились. Даже те хранилища, где еще оставалось зерно, были закрыты, а любые попытки раздать хоть немного еды тут же вызвали бы обвинения в политической ошибке, потому как — следуя извращенной логике — такие действия противоречили бы победным реляциям, направленным в Пекин. Юй Дэхун, работавший в то время в администрации провинции Хэнянь, своими глазами видел толпы голодных возле запертых ворот набитых зернохранилищ. В последний миг перед смертью люди выкрикивали: «Коммунистическая партия! Председатель Мао, спаси нас!»

Само собой разумеется, что «Надгробие» не могло быть выпущено на территории Китая. Ни одно издательство на пушечный выстрел не рискнуло бы подойти к этой книге, несмотря на ее активную продажу в Гонконге. Комитет по комплексному управлению общественным порядком в городе Ухань (центральный Китай) внес «Надгробие» в перечень «непристойных, порнографических, извращенных и нездоровых книг для детей», предписанных к изъятию на месте. А в остальном КПК убило «Надгробие» молчанием, запретив любые упоминания в СМИ, и к тому же партия не делала никаких нападок на саму книгу, чтобы не привлекать к ней внимания.

Давно миновали дни, когда партия автоматически сажала в тюрьму или умерщвляла своих оппонентов. Нынче у многоопытного Отдела пропаганды имеется масса более тонких, изощренных способов решать проблемы. «Нарушителей спокойствия», как любит партия именовать своих наиболее упрямых критиков, словно речь идет о хулиганистых подростках, могут уволить с работы, заткнуть им рот угрозами семье, лишить доступа к СМИ и опозорить, прилепив непатриотическое прозвище. На крайний случай, «нарушителей спокойствия» всегда можно посадить или отправить в ссылку, где они неминуемо потеряют контакт с местными реалиями и политикой. Ужасы «большого скачка» задокументированы на Западе и известны любому человеку, изучающему новейшую историю Китая, но стараниями компартии сами китайцы слышат совсем другие рассказы о прошлом своей страны. Ян выжил после публикации «Надгробия» и до сих пор обитает в своей служебной квартире в Пекине. Однако игнорированием и самого произведения, и его автора, КПК надеется погрузить книгу в полное забвение, словно на дно океана, где она и останется лежать, невидимая и недоступная, вместе с прочими партийными тайнами.

Джаспер Бекер, автор англоязычного исследования проблемы, отмечал в 1996 г., что одна из главных особенностей повального голода в Китае в том и состоит, что на протяжении двадцати лет никто доподлинно не знал, имела место трагедия или нет. Лишь в начале и середине 1980-х гг., когда американские демографы обратились к китайской статистике народонаселения, стали широко известны первые авторитетные оценки, согласно которым за трехлетний период погибло порядка 30 миллионов человек.

Сам факт замалчивания голода вызывает вопрос: каким же образом власти сумели утаить смерти десятков миллионов человек? В 2003 году китайское правительство попыталось скрыть размах печальных последствий атипичной пневмонии, вирус которой прошел инкубацию на юге Китая, а затем проявился в крупных городах вроде Гонконга или Пекина. Только после того, как один военный хирург — и заодно довольно высокопоставленный член партии — прислал иностранным журналистам факс с точным числом зараженных пекинцев, правительство Ху Цзиньтао открыто признало масштаб проблемы и объявило карантин. По аналогичному сценарию в 2008 г. развивался и скандал с молочными продуктами. Фирма «Саньлу» и местные партийные власти скрывали информацию о сбыте ядовитого молочного порошка и больных детях до тех пор, пока новозеландское правительство не дунуло в свисток и один из журналистов не объявил название компании, нарушив приказ Отдела пропаганды.

В обоих случаях наблюдатели сходятся во мнении, что правдолюбы лишь ускорили неизбежное разоблачение, ведь власти рано или поздно все равно были бы вынуждены признать истинное положение дел. Невозможно до бесконечности замалчивать эпидемию, смерти и плач пострадавших семей, коль скоро такие факты распространяются в обществе средствами «сарафанного радио», и их нельзя спрятать за тюремными стенами, как какого-нибудь диссидента. Однако в эпоху тоталитарного правления Мао правительство владело инструментами, позволившими скрыть даже апокалиптический голод, а заодно подавить любые обсуждения этой темы. В Китае не имелось независимых СМИ или гражданского общества, которые могли бы требовать раскрытия информации. Крестьяне, основные жертвы голода, были беспомощны, бесправны и не обладали доступом к политическим центрам власти. Госкомстат владел низкокачественными данными, вдобавок вообще был упразднен в ходе последовавших политических кампаний. А еще партия контролировала исследователей, диктовала, кому чем заниматься и какие регионы посещать. В тот период не имелось ни спутниковых тарелок, ни факсов, которые в 1989 г. позволили миру следить за пекинскими демонстрациями.

Однако в XXI столетии, как свидетельствуют инциденты с атипичной пневмонией и «Саньлу», КПК уже не способна устроить широкомасштабную дымовую завесу. Современный Китай окутан сетями мобильной телефонии и Интернета, к тому же глубоко внедрен в глобальную экономику. Введение ограничений на поездки внутри страны или проблемы с продуктами питания немедленно проявились бы на внешних рынках и вернулись в Китай бумерангом. Но пусть даже КПК утратила возможность подавлять сведения о важных событиях — она по-прежнему контролирует форму и манеру подачи этих сведений.

Партия приняла все меры, чтобы голод официально именовался «трехлетним периодом трудностей», как если бы политика не имела к нему никакого отношения. (В 1980-е гг. и чуть ранее это время официально называлось «тремя годами стихийных бедствий»). КПК признает, что «культурная революция», начавшаяся в 1966 г. и затянувшаяся почти на десятилетие, была полна катастрофических ошибок, но затем риторика меняет курс в пользу партии, утверждая, что именно КПК является единственным органом, способным защитить страну от подобной нестабильности в будущем. На пресс-конференции в августе 2009 г. Ван Ян, секретарь провинции Гуандун и член Политбюро, обрушился на журналистов, задавших ему вопрос о свободе слова в Китае. Ван заявил: «В период «культурной революции» свобода слова имелась, вот она-то и ввергла страну в пучину хаоса». Более свежие воспоминания о событиях 1989 г. замутнены неуемным вмешательством КПК даже в самые крошечные сообщения о разгоне демонстраций и личностях участников. Замалчивание, искажение, полуправда, утаивание фактов и, если требуется, прямая ложь — таковы средства, подкрепляющие рьяные усилия КПК по устранению альтернативной информации.

Несть числа примерам глубоко укоренившейся амнезии. В недавно открытом Шанхайском историческом музее представлена экспозиция из детально проработанных и относительно сбалансированных сценок, воспроизводящих жизнь города в эпоху иностранного владычества. А вот период после 1940-х гг. безо всяких объяснений освещен очень скудно. Вообще не упоминается о том, что в 1949 г. власть в городе перешла к коммунистам, да и следующие полвека потрясений оставлены без внимания, хотя в 1960-е и 1970-е гг., то есть в эпоху «культурной революции», некогда космополитический Шанхай едва удержался на краю гражданской войны. По ходу просмотра возникает смутное подозрение, что чего-то не хватает. Ситуация начинает отдавать трагикомизмом, когда понимаешь, чего именно. Экспозиция возвращается к 1990-м, да и то в форме бессвязных фоторепортажей о праздничных фейерверках над свежевыстроенном метрополисом. От вопроса, чем мотивирован столь вопиющий пробел, директор музея Пань Цзюньсян замялся. «Многие вещи следует оставить истории», — отводя глаза, сказал он и поспешил сменить тему.

Отдел пропаганды ЦК не только заведует средствами массой информации, но и выступает в качестве высшего боевого органа партии в войне за историю. Его часовые расставлены во всех ключевых точках: в школах и других учреждениях министерства просвещения, где осуществляется контроль за текстами учебников; в НИИ и вузах, где отслеживаются результаты научных исследований. В сотрудничестве с Отделом объединенного фронта ЦК КПК Отдел пропаганды разрабатывает так называемые исторически корректные материалы для соотечественников в Гонконге и на Тайване; во всем спектре СМИ ведется надзор за плодами труда любых журналистов, кинорежиссеров и так далее. Подобно Орготделу, Отдел пропаганды не имеет официального телефонного номера и даже таблички на дверях своей пекинской штаб-квартиры, которая расположена напротив правительственного комплекса возле Запретного города. Указания, которые он раздает прессе, держатся в тайне. Одно время существовал внутриведомственный сайт, где редакторы изданий могли консультироваться по вопросам текущей цензурной политики, но даже это начинание прикрыли по причинам, связанным с госбезопасностью. «Они не хотят наследить, ибо опасаются разоблачений», — говорит бывший редактор Ли Датун, уволенный после публикации скандальной статьи по очередному наболевшему вопросу.

На Отдел пропаганды трудятся так называемые экспертные группы из отставных высокопоставленных партийных кадров, которым поручено просматривать газеты и выявлять любые отклонения от официальной линии. Эти анонимные группы обладают колоссальной властью, коль скоро имеют право сигнализировать высшему партийному руководству о тех или иных подозрительных статьях. «Всякий раз, когда члены Политбюро или Секретариата ЦК реагировали на эти докладные записки, разражалась буря, — говорит Ли. — А все остальное время над тобой словно висит дамоклов меч». Еще один газетный редактор сравнил Отдел пропаганды с прокрустовым ложем из греческой мифологии. Прокруст (имя переводится как «растягивающий»), укладывал путников на свое железное ложе и тем, кто был больше его размеров, обрубал ноги, а малорослых вытягивал. Словом, все должны были стать одинакового роста. «Отдел пропаганды изрекает лишь два слова: «да» и «нет», — свидетельствует редактор. — Мы обречены существовать во власти этого урода, который тебя либо вытягивает, либо обрубает, и умеет говорить только два слова».

Живописная характеристика, которую этот редактор дал Отделу пропаганды, несомненно, основана на его собственном неприятном опыте — и все же недостаточно полно отражает растущую изощренность сего органа. Как указывает Анна-Мария Брэйди в своей книге «Маркетинговая диктатура», в целях управления современной рыночной экономикой Отдел пропаганды позаимствовал многие рецепты воздействия на массовое сознание, апробированные на Западе — от рекламы до политтехнологий, — лишь бы сохранить согласие народа на режим однопартийного правления. «Китай моделирует у себя целый ряд западных аспектов, хотя отнюдь не те, которыми любят хвастаться западные либеральные интеллектуалы», — говорит мисс Брэйди.

История — жизненно важный и расширяющийся компонент так называемого патриотического воспитания в школах и беспрестанных, занудных напоминаний о столетнем унижении всей нации под пятой иностранных держав. Если говорить конкретнее, Отдел пропаганды следит за тем, чтобы патриотизм никоим образом не обособлялся от партии. «Основное содержание текущей патриотической кампании состоит в том, чтобы пропагандировать страстную любовь к Коммунистической партии Китая, — писал руководитель Коммунистического союза молодежи Лу Хао, обсуждая новейшие политические установки в 2009 г. — Ключевая задача — направить силы молодежи на объединение всех трех составляющих: социализма, патриотизма и руководящей роли КПК».

Надзор за историей, который осуществляет Отдел пропаганды, уже перерос временные рамки реального нахождения компартии у власти. По версии 2001 г., история КПК берет начало аж в 1840 г., «что и объясняет историческую неизбежность создания КПК». Это утверждение немедленно помещает целую вереницу событий — начиная с первой опиумной войны, открывшей длительный период подчинения Китая воле империалистического Запада, а позднее и Японии — под зонтик пропагандистской системы. Соответственно, сейчас у любого независимого историка появилось больше шансов чем-нибудь да не угодить властям.

Партия рассматривает историю в контексте политического руководства, где превыше всего ставится престиж КПК и ее власть. Подобно тому, как кадровые вопросы и коррупционные расследования обсуждаются исключительно внутри системы, так и споры по любым болезненным историческим проблемам решаются строго в пределах партийного круга. Как следствие, исторические дебаты носят закрытый характер, да еще ведутся эзоповым языком. Здесь и близко нет публичной открытости, характерной для заседаний левых политических партий Запада, например, британских лейбористов или французских социалистов.

По таким событиям, как «большой скачок», «культурная революция», подавление тибетского восстания в 1959 г., продемократические протесты 1989 г. и так далее, КПК ограничивается простым оповещением о своем вердикте. Партийные руководители обязаны следовать этим заявлениям, невзирая на личные взгляды, что напоминает вестминстерскую систему, в рамках которой министры связаны решениями Кабинета. Либо ты всеми силами поддерживаешь вердикт, либо становишься аутсайдером. Вот и получается, что мнение партии — по крайней мере, в теории — становится коллективным мнением всей страны с населением 1,3 миллиарда человек. Китайцы, желающие публично агитировать за альтернативный взгляд, делают это на свой страх и риск.

Нельзя сказать, что отдел пропаганды недооценивает сложность своей задачи по внедрению официальной линии. Как-никак, на кону национальная безопасность. «В Китае глава Отдела пропаганды ЦК — все равно что министр обороны в США и министр сельского хозяйства в бывшем Советском Союзе, — сказал Лю Чжундэ, в течение восьми лет с 1990 г. занимавший пост замдиректора Отдела пропаганды ЦК КПК. — От стиля его руководства зависит стабильность страны».

Одна из величайших «исторических» битв последнего времени с участием Отдела пропаганды не завершена до сих пор. Речь идет о том, как справиться с последствиями коллапса коммунистической системы в Советском Союзе и Восточной Европе в конце 1980-х гг. и начале 1990-х гг… К примеру, не далее как в 2006 г. был выпущен DVD с восьмисерийным документальным фильмом, причем под грифом «для служебного пользования». Фильм обсуждал уроки, извлеченные из развала Советского Союза, и был предписан к обязательному просмотру на уровне центральных, провинциальных и городских парторганизаций. В преддверии партсъезда 2007 г. власти пристально следили за любыми упоминаниями о распаде СССР и холодной войне, которая ему предшествовала. Перед съездом Отдел пропаганды выпустил двадцать общих указаний для редакторов, какие именно новости следует освещать в текущем году. Эдикт номер девятнадцать приказывал «строго контролировать репортажи о девяностой годовщине Октябрьской революции и не подыгрывать обсуждению распада СССР».

Примерно в то же время редактор экономической колонки «Файнэншл Таймс» Мартин Вулф вел переговоры об издании в Китае своей книги о глобализации. Все изменения, на которых настаивало крупное государственное издательство «Чжунсинь», были сосредоточены вокруг характеристики Советского Союза и коммунистических диктаторов. Вместо слов «коммунистическая диктатура» Советского Союза китайский издатель хотел видеть «тогдашнее советское руководство», а советскую «коммунистическую систему» надо было заменить на «плановую экономику»; что же касается списка властолюбивых диктаторов, где фигурировали Гитлер, Сталин, Мао и Ленин, имена Мао Цзэдуна и Ленина вычеркивались.

Тщательного разбора не избежали реалии советского периода в изложении Голливуда. Когда в начале 2007 г. фильм «Казино Рояль» вышел в китайский кинопрокат, местные СМИ вовсю подчеркивали, что лента не подвергалась цензуре. На самом деле Джуди Денч, которая играла роль «М», руководительницы секретной британской службы, пришлось заново записать целое предложение в одном из диалогов. Вместо фразы «Господи, как же я скучаю по холодной войне», в китайских кинотеатрах мадам М говорила (по-английски, разумеется): «Боже мой, до чего же я скучаю по былым временам». Лишь после этого картину допустили в прокат.

Тезис о «конце истории» мог получить дурную славу на Западе, уставшем от банковского кризиса и затянувшихся войн в Ираке и Афганистане, однако он до сих пор преследует партию на территории Китая. Ли Жуйган, молодой руководитель Шанхайской медиагруппы, в мае 2007 г. побывал в Германии в составе делегации от китайских СМИ. В делегацию входил и главный редактор «Жэньминь жибао». Позднее, в беседе с друзьями, Ли рассказал, какое впечатление на главреда произвел один из экспонатов Боннского исторического музея: последняя передовица главной партийной газеты Восточной Германии. «Интересно, а наш последний выпуск тоже поместят в музей?», — саркастически прокомментировал редактор.

Вместо того чтобы стать мягким подбрюшием КПК, история, напротив, оказалась прикрыта броневыми листами и превратилась в таран внешней и внутренней политики КНР, средством подъема масс на поддержку правительства. Регулярные воинственные проповеди, которые Китай читает Японии насчет необходимости придерживаться «правильного взгляда на историю» и заняться столь же глубоким самокопанием, как и послевоенная Германия, доказали свою эффективность: с их помощью удалось разжечь гнев молодежи на «заморских чертей». «Япония сознательно подтасовывает исторические факты, отрицает саму оккупацию [Китая], белой краской замазывает свои преступления — вот почему она стала беспрецедентным изгоем во всей Азии, — заявила «Жэньминь жибао» в 2005 г., в период крупномасштабных уличных протестов против Японии. — Если Япония и впрямь хочет стать «нормальной страной», ей не помешало бы поучиться у Германии, которая посмотрела в собственное прошлое как в зеркало».

Обиды Китая на Японию основаны на памяти о подлинных преступлениях, к тому же масла в огонь подливают уродливые и назойливые выступления токийских реваншистов. Аналогичным образом «столетие унижения», выжженное в умах молодежи на школьных уроках истории, основано на реальных событиях дипломатии канонерок, вооруженных вторжений, расовой дискриминации и колониальной аннексии, которые делают мало чести Западу. Однако китайские нравоучения в адрес Японии и других стран нелегко воспринимать всерьез до тех пор, пока гражданам КНР отказано в праве проводить критический разбор истории самой компартии. КПК не любит, когда «зерцало истории» подносят к ее собственной физиономии.

Партия безжалостно реагирует на любые предположения, что ее вердикт по основным политическим конфликтам может быть пересмотрен. Военный хирург Цзян Яньюн, превозносимый многими китайцами за отвагу при разоблачении заговора секретности вокруг атипичной пневмонии, более года провел под стражей, когда в печать просочилось его письмо с резким отзывом о разгоне пекинских демонстрантов в 1989 г. Самая едкая часть письма намекала, что два ныне покойных высших лидера, поддержавших применение военной силы, а именно Ян Шанькунь и Чэнь Юнь, в частной беседе сказали этому врачу, будто намечен пересмотр официального вердикта по упомянутым событиям. В Китае такие новости подобны электрическому разряду. Пересмотр истории не означает простое переписывание школьных учебников; речь идет о тектоническом сдвиге всего политического ландшафта. Многие семьи, из которых состоит партийная аристократия, непосредственно и лично заинтересованы в том, чтобы укреплялась официальная версия трагедии.

Приведем два примера: пересмотр трактовки «тяньаньмэньского инцидента» напрямую угрожает власти, престижу и богатству семей Дэн Сяопина и Ли Пена, которые лично объявили введение военного положения в 1989 г. И если можно призвать к ответу вождей, то в каком положении окажутся должностные лица с полудиктаторскими замашками на местном уровне? Получается, им тоже разрешено предъявить счет? Переписывание партийных вердиктов истории влечет такие же смертельные угрозы для системы, как и допуск независимых органов к расследованию коррупции. Стоит только начать этот процесс, еще неизвестно, куда он заведет. Вернее, непонятно, как его остановить. Партия желает контролировать не только правительство и общество Китая. По веским политическим причинам КПК вынуждена управлять официальной историей страны, в противном случае вскрывшиеся факты могут поглотить и всю партию.

Собирая материалы для «Надгробия», Ян тоже бросил вызов системе, хотя и заявил, что не ставит себе целью свалить КПК. Как сам Ян, так и его помощники были членами партии и в той или иной степени всю жизнь стояли у нее на довольствии. Вот почему Ян с такой тревогой читал рецензии, которые предрекали падение КПК вследствие обнародования фактов о прошлом. «Это меня очень сильно обеспокоило», — признался он. Цель Яна заключалась не в том, чтобы КПК еще плотнее сомкнула кольцо контроля, а напротив, чтобы она его ослабила. По большому счету, историческая правда не только играет ключевую роль в выживании партии, но и важна для укрепления легитимности притязаний Китая на роль великой державы. «Китай не сможет стать сверхдержавой, если будет подавляться историческая правда, — говорит Ян. — Вот почему я заявляю, что страна, не осмеливающаяся взглянуть в лицо своему прошлому, не имеет будущего. Чтобы идти вперед, партия должна сбросить это бремя».

Единственное серьезное бремя на плечах партии — это сам Великий Кормчий. Крупнейшие битвы в «войнах за историю Китая» неизменно велись за обязательство коммунистов защищать облик Мао Цзэдуна, который до сих пор остается универсальным символом КПК и нации.

Когда я спросил Ли Жуя, что он думает о Мао Цзэдуне, который на протяжении четырех десятилетий был то его наставником, то обвинителем и тюремщиком, Жуй хмыкнул и ответил в характерной для себя лаконичной манере: «Первое впечатление? Я подумал, что вот он, истинный вождь компартии». Ли родился в 1917 г., в эпоху первой китайской революции, в промежутке между падением последней династии Цин и зарождением современного националистического движения. Мать вынудила его с головой окунуться в реалии нового Китая, настояв на том, чтобы ее единственный сын воспитывался за пределами феодальной деревни в провинции Хунань и посещал западную школу. Уже в подростковом возрасте Ли был в первых рядах протестующих против местных военных диктаторов. В университете он загорелся идеей борьбы против японских оккупантов и нажил конфликт с чанкайшистами, которые и дали ему вкусить тюремной жизни — посадили в 1936 г. за хранение марксистской литературы. Националисты толкнули юношу в объятия коммунистов и Мао, который бетонировал свою руководящую позицию в Яньани (провинция Шаньси), где они и встретились в 1939 г. Вскоре Ли — а за ним и остальной Китай — узнали, что такое «истинный вождь коммунистической партии».

Мы познакомились в 2003 г. Ли, сухонький, подвижный 86-летний старичок с лохматой седой шевелюрой и блестящими глазами, восседал, словно маг и волшебник, в своем любимом кресле, искрился энергией и не лез за словом в карман. Стены его аккуратной квартирки были украшены крупными алыми иероглифами. Эти надписи, появившиеся по случаю недавнего дня рождения, желали ему долголетия (дословно: «жизни, долгой, как южная гора»). Откровенность Ли обезоруживала до неловкости. Кстати, подобные чувства — не редкость для журналиста, работающего в Китае. Когда интервьюируемый раскрывается и начинает критиковать КПК, репортера охватывает профессиональный азарт. Но чисто по-человечески он опасается за судьбу своего визави.

Пекинский адрес Ли сам по себе — признак того, что этот человек на собственной шкуре испытал смертельно опасные пертурбации маоистской политики. Ли жил в квартале, известном как «Дом министров». Этот комплекс на широком проспекте, напоминающем Лос-Анджелес (разве что без пальм), зарезервирован для отставных кадровых работников и членов их семей. Поселиться здесь значит закончить карьеру партийным фаворитом. Головокружительный жизненный путь Ли привел его на пост замначальника Орготдела ЦК КПК, который он занимал в течение двух лет, с 1982 по 1984 г., решая вопросы служебного роста молодых кадров. Покровительство, оказанное этим людям в первые, просвещенные годы постмаоистской эры, пришлось весьма кстати, когда Ли начал открыто критиковать партию. Многие лидеры, оказавшиеся у власти в начале текущего столетия, были его протеже в 1990-е. Впоследствии кое-кто из них вернул долг, то есть не стал притеснять Ли за чрезмерную откровенность, хотя эта любезность никак не распространялась на местные издания, которые решались публиковать его высказывания.

Ли не просто выжил при Мао: на момент нашей встречи он являлся, пожалуй, единственным человеком из прежнего высшего руководства Китая, который охотно выступал с публичными и яркими подробностями о табуизированном наследии Мао Цзэдуна. Нынешний Китай совсем не похож на ксенофобную, унылую и зловещую страну на грани развала и гражданской войны — наследие, которое Великий Кормчий оставил своим правопреемникам в 1976 г. И все же сам Мао продолжает жить в образе единственной нити, связующей бодрый и современный Китай с былыми ужасами. Вездесущее присутствие Мао настолько глубоко и широко укоренилось в Китае XXI столетия, что на него почти не обращают внимания.

«А что нового можно сказать о Мао Цзэдуне?» — пожал плечами один видный американский синолог, когда я поинтересовался его мнением. В том-то и дело. Жертвы политических кампаний Мао твердо ставят его третьим к Сталину и Гитлеру — крупнейшим злодеям XX века. Накинув вуаль на Председателя, партия, по сути, положила конец любым дебатам. «Вопрос о Мао присутствует в темной сердцевине всего, что есть в современном Китае, — сказал Джереми Бармэ из Австралийского национального университета. — Весь проект [современного Китая] основан на серии лживых посылок, и не только про Мао, но и про коллективное руководство, которое он якобы олицетворял. Последствия весьма глубокие: они означают, что Китай не может расти. Это общество, которое само себе запретило разбираться не только с наследием Мао, но и с социальными изменениями».

Экзальтация образа Мао легко объяснима, правда, лишь до определенных пределов. Будучи вождем КПК и НОАК, он в 1949 г. основал новый, объединенный Китай и вернул чувство национальной гордости стране, которая в течение столетия была раздроблена по милости иностранных держав, начиная с колонизации Гонконга Британией вслед за первой опиумной войной в 1842 г. После революции Мао продолжал оставаться символом нации, и этот факт столь же легко объяснить. Судьба Мао неразрывно связана с судьбой КПК. «Величайшее наследие Мао Цзэдуна — это Коммунистическая партия Китая, — говорит Ли. — Пока существует партия, будет чувствоваться влияние Мао».

Ли Жуй признался, что был очарован личностью вождя при их первой встрече, однако откровенный характер Ли вскоре вышел ему боком. В Яньани он помогал выпускать газету «Кавалерист», которую расклеивали на городских стенах. История этой газеты отражает судьбу всей китайской прессы на протяжении первых лет правления Мао. Ее искренность вдохновляла — пока одна статья не задела некоего старшего руководителя, после чего газету быстро закрыли, а редколлегию подвергли политической казни. Тогда Ли стал писать для «Цзефан жибао» («Освобождение»), сугубо партийного печатного органа, где публикация его пылких передовиц совпала с жестокой чисткой «реакционеров и шпионов». В итоге сам Ли оказался обвинен в шпионаже. В тот период сотни людей подверглись пыткам и были брошены умирать в тюремные камеры. Ли повезло: он отсидел всего год. Лет через десять он вновь привлек к себе внимание вождя в ходе дискуссии о строительстве плотины «Три ущелья» на реке Янцзы — реализация этого колоссального проекта началась только в 1990-е. В 1958 году Мао, впечатленный высказываниями Ли, назначил его своим советником. Но и на этот раз момент для Ли оказался неудачным: к 1959 г. в центр начали поступать тревожные сообщения о массовом голоде, и Мао очутился под серьезным политическим давлением.

На Пленуме ЦК, состоявшемся в горном курорте Лушань и посвященном обсуждению «большого скачка», Ли в присутствии Мао и других коллег критически отозвался о предложенном курсе. Поначалу Мао вроде бы не возражал. «Ничего удивительного, что Мао спокойно сидел и слушал — мы были мелкими сошками, ничем ему не грозили, в отличие от членов Постоянного комитета», — сказал Ли. Однако настроение вождя резко переменилось, когда Пэн Дэхуай, член Политбюро и министр обороны, тоже заклеймил эту политику. Ли усугубил свои грехи, заявив, что Мао начал напоминать «Сталина в его последние годы» и что «его длань отнюдь не застит весь небосвод». Почуяв угрозу своей позиции, Мао нанес ответный удар. Пэн был снят, а с ним за компанию — и «мелкие сошки» вроде Ли.

Сегодня в Лушане толпы туристов осаждают главное здание и иные постройки, сохраненные в честь Мао и того исторического совещания. Здешняя музейная экспозиция, от которой веет чем-то оруэлловским, утверждает, что Мао «впервые открыл» проблемы «большого скачка» именно в ходе совещания. На самом же деле он и раньше получал сообщения о голоде, но все-таки не отказался от своей политики, чем продлил трагедию на два года и увеличил ее масштабы на 20 миллионов человеческих жизней. «Основная цель Мао заключалась в том, чтобы стать наиболее твердым и могучим императором за всю историю Китая, — вспоминает Ли. — Он считал, что на императора самокритика не распространяется». В наказание за несогласие с линией Мао, Ли был разлучен с женой и двумя дочерьми: его отправили в ссылку, китайский ГУЛАГ Хэйлунцзян, на промороженный северо-восток. Тут Ли раскрыл свой дневник и показал мне страницы с записями тех лет. «Сегодня мне попалась крошечная зеленая дыня на пустыре; я ее съел и почувствовал себя дикарем. Удивительно, насколько я привык к сырым овощам и дичкам. Какими же оптимистами мы были в Лушани! Слишком большими оптимистами в 1958-м!» — прочитал Ли и со вздохом отложил дневник. «Самая страшная мука — это голод», — помолчав, добавил он. Ли трудился по пятнадцать часов в день и смотрел, как вокруг падают и умирают другие ссыльные интеллектуалы.

Затем его направили в провинцию Аньхой, где он два года работал на строительстве электростанции вплоть до начала «культурной революции» в 1966 г. Он до сих пор в деталях помнит тот момент, когда его захватил вихрь этой политической кампании. Как-то вечером Ли смаковал редкое покупное лакомство — мед, — и тут вдруг прикатили две машины с шестью вооруженными людьми. Вломившись в комнату, они приказали проехать с ними в город «для беседы». На следующий день, ступив на борт летевшего в Пекин самолета, где, если не считать охранников, он был единственными пассажиром, Ли понял, какая ему уготована судьба. Его перемещали в пекинский комплекс Циньчэн, который с 1949 г. был тюрьмой для политзаключенных. Следующие восемь лет он не видел ни меда, ни чего-либо еще. «К тому моменту я стал дохлым тигром».

К концу «культурной революции» в 1976 г. Мао тоже был в своем роде дохлым тигром. Он усох — физически и политически, — и скончался в том же году. Но дух Мао пережил бренное тело. Нынче ни одна стратегическая речь высшего руководства не обходится без обязательного реверанса в сторону «вечно актуальных идей Мао». Его внешне мягкий и амбивалентный, как у Моны Лизы, облик до сих пор доступен взору над входом в столичный Запретный город. Напротив портрета, в мавзолее на площади Тяньаньмэнь, покоится его тело — в хрустальном гробу, чтобы массы могли «отдать вождю дань уважения». О сохранности тела заботится Управление по делам мавзолея Мао Цзэдуна, которое устраивает регулярные симпозиумы по вопросам презервации биологических тканей.

Когда Китай в 2001 г. ввел банкноты нового образца (в пятый раз после революции 1949 г.), лик Мао в гордом одиночестве украсил все купюры достоинством выше одного юаня (примерно 0,14 цента). Все прочие вожди, крестьяне и рабочие, запечатленные на банкнотах старого образца во всем своем пролетарском великолепии, были удалены. Общественность так и не получила внятных объяснений столь радикальной перемене стиля, однако художник Дэн Вэй, участвовавший в разработке дизайна предыдущих банкнот, сказал в одном интервью, что «было принято решение следовать международной практике: один человек на всех купюрах». Граверам и художникам оставался единственный выбор — использовать Мао для олицетворения современного Китая.

Партия много лет ломает голову, как бы отречься от гибельных безумий маоистского правления, не подписав собственный смертный приговор. После целого года закрытых обсуждений, к которым, как свидетельствует Ли, было привлечено 4 тысячи кадровых работников, КПК в 1981 г. вынесла вердикт в форме партийной резолюции. Она постановила, что Мао допустил «серьезные просчеты», однако в целом «его достоинства играли первостепенную роль, а ошибки — вторичную». Ли был ошеломлен тем, с какой легкостью смерть десятков миллионов людей удалось упаковать в столь обтекаемую оболочку. «Разве эти цифры не чудовищны? Неужели мы и впрямь понимаем, что они означают? — спрашивает он. — Если мы не можем добиться ясной картины собственного прошлого, нам не удастся улучшить общество. А ведь министерство пропаганды до сих пор пытается скрыть эти преступления».

Хотя КПК и не включило явную оценку карьеры Мао в свою резолюцию, она все же поставила Великому Кормчему своеобразный ученический балл. В Китае можно часто слышать, что Мао был «на 70 % хорошим, а на 30 — плохим». Вердикт по этой дискуссии, которой руководил Дэн Сяопин, ставший вождем в 1978 г., и поныне является окончательным суждением для всех публичных споров о Мао. «В отличие от культа Сталина, мы имеем дело с человеком, который сочетает в себе Сталина, Ленина и Маркса, — говорит Джереми Бармэ. — Дэн Сяопин думал: если мы от него избавимся совсем, то откроем двери — не сегодня, не завтра, но в конце концов — для полного отрицания всей системы с подачи каких-нибудь радикальных мыслителей».

Партия до сих пор ревностно следит за имиджем Мао на страницах школьных учебников, подобно тому как она это делает в отношении японской оккупации Китая и ее изложении для японских детей. Группа ученых под руководством профессора Су Чжиляна из Шанхайского педагогического университета несколько лет пыталась добиться более честной оценки правления Мао. «Возьмем, к примеру «большой скачок» и «культурную революцию», — сказал мне Су, когда я интервьюировал его в 2004 г. — В прошлом мы описывали этот период довольно невнятно, зато в последнем издании [школьного учебника] мы полностью осудили решение Мао о начале этих кампаний». Предыдущий учебник объяснял «культурную революцию» тем, что Мао выдвинул «неверный тезис о засилье каппутистов[15] в партийных органах». Новая версия гласила, что за кампанией стояли «культы личности отдельных вождей и автократический стиль руководства». «Реформы в Китае пошли по пути «сначала экономика, затем политика», — сказал Су. — Мы пытаемся сделать историю объективной, заменив беспочвенные выводы изложением фактов».

Когда «Нью-Йорк Таймс» в 2006 г. опубликовала статью об исчезновении Мао из нового учебника истории, использовавшегося в старших классах одной из шанхайских школ, разразилась настоящая буря. Мао и традиционные трактовки войны и революции вдруг оказались заменены эссе о культуре, экономике, транспорте и даже гастрономических привычках людей, и стали напоминать альтернативный подход к изложению истории, за который ратуют кое-какие педагогические течения на Западе. Броский газетный заголовок — «Куда девали Мао?» — вызвал бурную реакцию в Интернете. Влиятельный генерал-лейтенант Ли Цзицзюнь, бывший глава Центрального военного совета КНР, заявил в интервью агентству «Синьхуа», что попытка принизить роль революции и идеологии «абсурдна». Другие комментаторы в Интернете уподобили эти изменения «государственному перевороту тихой сапой» и заговорили о «китайской оранжевой революции». Су тщетно протестовал, что социальная история, сфокусированная на социальных тенденциях, а не на отдельных вождях, олицетворяет надлежащий «марксистский взгляд на цивилизацию». Многолетний труд по созданию нового комплекта учебников пошел прахом, когда шанхайские власти приказали изъять весь тираж. Еще до скандала Су откровенно рассказывал о цензурных ограничениях. «Учебники истории суть публичная интерпретация политической воли страны, — говорил он в интервью 2004 г. — И вот почему редакторы напоминают птичек, танцующих в клетке».

Миф о Мао сковывает не только редакторов школьных учебников. Правопреемники Мао Цзэдуна тоже должны выказывать пиетет в адрес своего предшественника. В конце декабря 2004 г., на юбилейных торжествах по случаю сто десятой годовщины его рождения, Ху Цзиньтао появился в костюме а-ля Мао. Как водится в таких случаях, были вновь опубликованы книги и поэмы Великого Кормчего. Веяния XXI столетия выразились в том, что появилась и музыкальная рэп-композиция в его честь. Впрочем, празднества в 2004 г. отличались одной важной особенностью: группа из шести писателей и ссыльных диссидентов опубликовала открытое письмо с дерзким заглавием: «Призыв к удалению тела Мао Цзэдуна из Пекина». Приведем один абзац.

«Мао внедрил в людские умы философию жестокой борьбы и революционных предрассудков. Место любви и терпимости заняла ненависть; варварский лозунг «Насилие оправдано!» заменил рациональное мышление и любовь к миру. Этот девиз вознес и освятил взгляд, что отношения между людьми лучше всего описываются повадками волчьей стаи».

Письмо завершалось призывом захоронить останки Председателя в Шаошане, родном городе Мао в провинции Хунань, «что тем самым ознаменует начало процесса освобождения нации от насилия и озлобленности, которые превалируют в китайском обществе».

Когда я встретился с одним из авторов по имени Юй Цзе, он предложил покинуть первоначально запланированное место интервью в открытом ресторане одного пекинского гостиничного комплекса, и поговорить в частном номере. Дело даже не в том, что его беспокоила возможная слежка, обусловленная беседой с иностранным журналистом: он не хотел открыто критиковать Мао в общественном месте. Прошлый раз, когда Юй это сделал в ресторане, посетитель за соседним столиком вдруг вскочил и крикнул: «Ты все врешь!» «В приватной обстановке мы могли бы поговорить о таких вещах, — сказал Юй, — но только не на публике и не в средствах массовой информации».

Юй, выходец из западной провинции Сычуань, совсем не похож на записного смутьяна. Скромный человек в очках негромким голосом поведал, почему помог с этим письмом. «Это вовсе не такая уж радикальная вещь. Я всего-навсего излагаю фундаментальные факты». Здесь Юй лукавит. В партийной среде изложение неприкрашенной правды и есть, пожалуй, самая радикальная вещь из всех. Юй утверждает, что жестокость Мао отравила не только политическую культуру Китая, но и повседневную речь. Все социальные движения именуются «кампаниями», говорит он. Любое соперничество превращается в «войну». Оппонента надо не просто победить, а «истребить под корень». Этим путем Мао усилил и вывел на передний план худшие традиции китайского общества. «В китайской традиционной культуре, — говорит Юй, — победитель становится королем, а проигравшие объявляются подлецами и негодяями». В то время как обсуждаемое письмо привлекло определенное внимание за рубежом, в самом Китае оно очень короткое время циркулировало в Интернете — доступ к таким сайтам поспешно заблокировали. «Би-би-си» хотела взять у Юя интервью по телефону, однако связь прервалась, едва Юй начал отвечать на вопросы.

Реакция хранителей официальных версий на все пункты длинного перечня маоистских ужасов в той же степени поучительна, в какой и сюрреалистична. По словам Ся Чуньтао из Китайской академии социальных наук (имеющей статус министерства), вопрос о Мао не обусловлен партийной щепетильностью, а носит «принципиальный характер». С точки зрения Ся, партийная дискуссия в начале 1980-х гг., постановившая, что Мао на 70 % хорош, а на 30 плох, положила конец дебатам. «Сейчас, оглядываясь, мы видим, до какой степени мудрым было это политическое решение. Звучали голоса, призывавшие совсем отречься от Мао. Это привело бы к очень негативным последствиям для китайского общества, — говорит он. — История Мао и поныне предельно актуальна. Мао живет рядом с нами, и вот почему не так-то просто сочинять про него всяческие небылицы».

Партийная родословная Ли Жуя всегда предоставляла ему возможность высказывать собственное мнение, однако терпимость властей не распространяется на издания, где публикуются его работы. В 2002 году Ли дал в Гуанчжоу интервью журналу «Эршии шицзи хуаньцю баодао» («Глашатай мира XXI столетия»), который в ту пору был бастионом относительно открытой прессы. Ли раскритиковал партийную фальсификацию истории и отсутствие независимых ограничителей власти КПК. Хуже того, продолжающееся обожествление Мао он назвал «культом», который является «злом в предельном выражении», тем самым поставив его на одну доску с объявленной вне закона сектой «Фалуньгун». За такую публикацию Отдел пропаганды не просто дал нагоняй редактору — издание было закрыто полностью. Та же судьба ждет и других редакторов и журналистов, бросающих вызов партийным суждениям об истории, даже если речь идет о событиях, имевших место задолго до прихода компартии к власти.

Решение о распространении юрисдикции партии над прошлым вплоть до 1840 г., то есть задолго до падения последней императорской династии (1911 г.) и гражданской войны с националистами (1930–1940 гг.), принятое партией в 2001 г., расширило поле исторических баталий. У Отдела пропаганды появился дополнительный рычаг воздействия на своевольных редакторов, которые давно напрашивались на взбучку. Много лет верхнюю позицию «черного списка» занимал Ли Датун из «Чжунго цин-няньбао» («Молодежь Китая»).

Во плоти Ли очень напоминает газетного редактора старой закваски, привыкшего раздавать указания и видеть свои распоряжения исполненными. На любой вопрос у него готов ответ, категоричный и лаконичный. Порой возникает впечатление, что он не разговаривает, а лает. Но за внешней грубоватостью прячется мощная редакторская интуиция. Ли — жесткий, смелый и откровенный человек, постоянно находящийся в поисках темы, способной поддеть власть.

Начальные годы его творческой биографии были потрачены на лугах Внутренней Монголии, где Ли пас овец в рамках программы трудового перевоспитания «культурной революции». Первую работу в качестве журналиста он получил в 1979 г., в провинциальной редакции «Чжунго цинняньбао», а затем карьерная лестница привела его в Пекин. Он еле-еле унес ноги во время гонений на либеральных репортеров по следам событий 1989 г., и за участие в протестах был наказан переводом в научный институт при газете сроком на пять лет, а затем вновь вернулся в журналистику. В начале текущего столетия он поднялся до поста главного редактора «Бин дянь» («Точка замерзания»), скандального еженедельного приложения к центральной газете. «Чжунго цинняньбао», известная за свою относительно либеральную культуру и безупречную политическую репутацию, предоставила Ли немало места для маневра. Спонсором газеты выступал Коммунистический союз молодежи, партийный орган, послуживший опорой для Ху Яобана, а позднее и для самого Ху Цзиньтао. Впрочем, политическая протекция, которой пользовался Ли благодаря этой газете, вскоре начала крошиться.

Подобно любому китайскому журналисту, не зря жующему свой рис, Ли презирал еженедельные указания, спускаемые из отдела пропаганды. Указания эти отличались весьма широким спектром: то предписывали строго конкретные формулировки по тем или иным вопросам, то просто задавали общий тон освещения события в зависимости от его характера. Повседневными новостями отдел пропаганды руководит по телефону, хотя в последнее время все чаще используются эсэмэски. Вердикт отдела пропаганды обжалованию не подлежит. «Никаких дискуссий. Они тебя просто уведомляют, — говорит один из старших редакторов. — И никогда не снисходят до объяснения причин. Прежде всего, подобные вещи не обсуждаются с аутсайдерами, вдобавок сами причины бывают весьма щекотливы. Они отражают результирующий вектор влияния различных лоббистских групп». В отличие от Советского Союза здесь нет цензоров, которые правят текст красным карандашом прямо в редакции. «Никому ничего не надо говорить, — продолжает редактор. — Красная черта проходит непосредственно в головах людей».

Ли, частенько заступавший за эту красную черту, попал под прицел Отдела пропаганды задолго до своего участия в войне за историю. В 2005 году только что назначенный главред попытался ввести систему аттестации качества репортерской работы согласно откликам государственных должностных лиц — с вычетом из зарплаты или выплатой премиальных в зависимости от чиновничьей оценки. Ли возглавил мятеж, и план был похоронен. Кроме того, Ли опубликовал статью об извинении, которое принес лидер тайваньских националистов за так называемый белый террор, когда Гоминьдан захватила власть над островом в начале 1950-х гг… В статье ни слова не было о резком контрасте с поведением КПК, но между строк — между строк Ли сказал достаточно. Даже после публикации статьи он продолжал уделять основное внимание идеологическому воспитанию. «Политзанятия для того и созданы, чтобы вбивать людям в головы информацию насчет КПК, однако эти вопросы оказались для нас слишком щекотливыми, и мы призадумались: куда идти дальше?» — вспоминает Ли. В 2005 г., листая подаренный другом журнал, Ли наткнулся на эссе одного пожилого ученого.

Юань Вэйши, бывший профессор китайской философии при Университете Чжуншань в Гуанчжоу, придерживался аналогичных взглядов на политическое воспитание. В 2001 году он начал коллекционировать китайские школьные учебники, чтобы сравнить предлагаемую ими трактовку семидесятилетнего периода начиная с опиумной войны и заканчивая падением династии Цин в 1911 г., с текстами из учебников, изданных в Гонконге и на Тайване. «Я пришел в ужас», — говорит Юань. Учебники метрополии были до того насыщены патриотическими призывами «поддерживать» традиционную китайскую культуру и защищать отечество, что в них тонули любые рациональные объяснения присущих Китаю слабостей. Если следовать логике этих учебников, китайская культура «не имеет себе равных», а любое «внешнее зло», посягающее на эту «непревзойденную» культуру, можно отвадить за счет диктатуры или массового насилия. Воспитание на подобных принципах Юань уподобил кормлению ребенка волчьим молоком. Ознакомившись с учебниками, он прямо так и сказал: «Меня изумляет, что наша сегодняшняя молодежь продолжает пить это волчье молоко!»

Основной упор Юань сделал на подачу «восстания боксеров» 1899–1900 гг., событие, опозорившее цинский двор, поскольку осаду древних дворцовых покоев в Пекине удалось снять лишь силами иностранных армий. Эти «боксеры» напоминали современных талибов; происходили они из крестьян и были знамениты тем, что верили, будто восточные единоборства сделают их неуязвимыми для пуль. А еще они люто ненавидели все иностранное. Учебники метрополии, говорит Юань, вполне добросовестно пишут о зверствах и мародерстве иностранных солдат, однако оставляют безо внимания ответное насилие «боксеров» по отношению ко всем иностранцам, без разбора. «Они перерезали телеграфные провода, громили школы, разбирали железнодорожные пути, сжигали импортные товары, убивали иностранцев, а заодно и китайцев, которые как-то были связаны с иностранцами, — писал Юань. — Любой человек и любая вещь даже с небольшим налетом «иностранности» подлежали уничтожению… а в учебниках наших детей об этом ни полслова!»

Статья Юаня была опубликована в небольшом подпольном издании на юге страны в 2002 г. Никто не обращал на нее внимания, пока в конце 2005 г. Ли Датуну не прислали экземпляр этого журнала. Ознакомившись с текстом, Ли тут же загорелся темой и полностью воспроизвел статью на страницах «Точки замерзания» в начале 2006 г., то есть почти через четыре года после ее появления. Он знал, что рискует, однако сумел преодолеть возражения коллег. «Они не хотели ее печатать — это, дескать, вызов компартии», — сказал он. Ли думал, что отставные кадровые работники, просматривающие прессу по поручению отдела пропаганды, его пожурят, да и только. К примеру, указывал он, госкорпорация Центрального телевидения Китая только что выпустила в эфир 40-серийный фильм про династию Цин. Телепрограмма прошла проверку среди историков и была одобрена с разрешения самого Ху Цзиньтао. Точно так же статья Юаня, говорил Ли, касается событий столетней давности, когда «в Китае не было ни марксизма, ни социализма, ни Коммунистической партии».

Но Ли не знал, что Отдел пропаганды уже подготовил для него засаду. За несколько недель до описываемых событий старший редакторский состав «Чжунго цинняньбао» был вызван в штаб-квартиру КСМ, где узнал, что «давление сверху из-за «Точки замерзания» становится невыносимым». Статья Юаня оказалась тем предлогом, которого ждали многочисленные враги газеты. Публикация подверглась ураганной критике в киберпространстве. Юаня назвали «предателем», который «подкапывается» под устои современного исторического обучения. «Политбюро уже решило нами заняться, — сказал Ли. — До этого Отдел пропаганды всего лишь мониторил отзывы интернет-сообщества. Если публикациям рукоплескали, они не предпринимали никаких шагов, потому что боялись разозлить слишком большое число людей. Но когда реакция стала негативной, они решили, что пробил их час». Через несколько дней после появления статьи газетное приложение прикрыли.

Ли отказался сдаться без боя, поскольку решил «оставить след протеста в истории». Он написал открытое письмо, где раскритиковал запрет, и запустил апелляцию по партийным каналам, утверждая, что закрытие издания «противозаконно». «Нам не хотелось оказаться последним поколением репортеров, которые были послушным орудием, «ртами и языками» КПК, — сказал он. — Средства массовой информации всегда являлись сообщниками любой исторической катастрофы, будь то борьба с «правым ревизионизмом», «большой скачок» или «культурная революция». Письмо лишь подлило масла в огонь. Через две недели он был официально снят с работы и переведен в тот же газетный НИИ, где уже провел пять лет после 1989 г. «Второй раз меня сдали в камеру хранения», — шутил Ли, пока рылся в поисках нужных документов в своей квартире на окраине Пекина. Последним, донкихотским жестом Ли и еще одного уволенного журналиста стало длинное открытое письмо, где обсуждалось уничтожение газеты. «Чиновникам разрешается устраивать поджоги, но простым гражданам запрещено даже фонарь зажечь! — писали они. — В их мозгах нет и следа понятия о правах человека».

Решение о закрытии «Точки замерзания» было горячо одобрено консервативными партийцами. «Это нетрудно объяснить, — сказал Ся Чуньтао, историк из Китайской Академии социальных наук. — Как-никак, речь об официальном печатном органе при Коммунистическом союзе молодежи. Они не имеют права публиковать заявления, идущие вразрез с линией партии. Да я бы сам их прикрыл». По словам Ся, проблема заключается в том, что слишком много развелось историков-дилетантов, которые пытаются обсуждать вещи, для осмысления которых им недостает квалификации. «Юань в вузе вовсе не на историка учился, — промолвил он. — Я не к тому, что он не имеет права высказывать личное мнение насчет «боксеров», но ведь это надо делать сообразно историческим фактам, не допуская фундаментальных ошибок».

Теперь, через три года после увольнения, Ли скорее заводится, нежели куксится, вспоминая этот эпизод своей биографии — и не только потому, что настоящий журналист всегда не прочь помахать кулаками. Его атаки на Отдел пропаганды приобрели широкую известность в Интернете. При поддержке японских издателей он выпустил книгу с подробным хронологическим описанием этого дела. А еще Ли активно ведет блог, который служит перманентной платформой для комментариев по вопросам свободы слова. В сравнении с удушливой политической атмосферой после 1989 г., нынешняя реакция властей носит решительно просвещенный характер. «На сей раз люди платят не столь высокую цену, — говорит он. — Они поняли, что могут бороться за свои права».

Гуанчжоуский Юань придерживается аналогичного мнения. До него дошли слухи, что власти провинции Гуандун пожаловались университетскому начальству на публикацию его статьи в «Точке замерзания». Но ректорат сумел отразить нападки.

«Никто ко мне не пришел с претензиями. И в доме тихо, — сказал он, сидя в своей квартире на территории студгородка. — Меня потом человек сорок журналистов спрашивали: «Ну что, притесняют?» А я им отвечаю: «Нет, нет». Мне кажется, как раз такая пропаганда партии особенно на пользу».

Примерно в то же время, когда Ли выгоняли из редакции «Точки замерзания», Ян Цзишэн завершал работу над «Надгробием». Подобно Ли, Ян всегда был репортером-«бомбистом»; впрочем, если Ли позиционировал себя в качестве аутсайдера, Ян «метал снаряды» прямо из сердцевины партийной системы.

Ян начал карьеру в «Синьхуа» в 1967 г. и оставался в этом агентстве до самой пенсии, до 2002 г. Работа на «Синьхуа» давала ему привилегии, которые радикально отличаются от возможностей, доступных репортерам в демократических странах. Успешные западные журналисты опираются на личные таланты и способности раскапывать скандальные факты или поднимать вопросы публичной политики на такую высоту и с такой одержимостью, что власти вынуждены на них реагировать. А вот журналистское могущество Яна всегда проявлялось за кулисами, вне поля зрения общественности. В ответ на вопрос, какие из его публикаций оказали наиболее сильное влияние на политику, Ян не назвал ни одного репортажа из тех, что написал за три десятилетия работы в «Синьхуа» в качестве редактора экономической рубрики. Все его статьи и комментарии, подготовленные для широких масс, проходили проверку и очистку в пропагандистской машине. Их появление в печати было направлено на укрепление государственной власти, а не на ее расшатывание.

Куда больше Ян гордится своими сводками для внутренней секретной службы новостей «Синьхуа», которые составлялись исключительно для нужд старших партийных начальников. Две сводки получили статус кабинетных документов, с ними работало высшее руководство страны. В 1972 году Ян написал репортаж о том, как военные насильственно заняли школы, больницы и жилые дома в портовом городе Тяньцзинь неподалеку от Пекина, где Ян проработал девятнадцать лет. Репортаж попал на письменные столы Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, которые тут же приказали войскам освободить здания. Еще один эпизод, также произошедший в эпоху «культурной революции», относился к обвалу промышленного производства. «Мао тоже читал эту сводку», — сказал Ян. В 1987 году он написал серию репортажей о падении экономической значимости Тяньцзиня; четыре из них оказались в руках гонконгской прессы, причинив городским властям изрядное беспокойство. Ли Жуйхуань, тогдашний мэр города, впоследствии член Политбюро, приказал расследовать поведение Яна, но никаких мер принимать не стал. «Да он просто книжный червь, — позднее отзывался Ли о Яне. — Так что я его отпустил».

Чем дольше Ян работал в системе, тем больше расходился с ней во взглядах. Переломный момент наступил в 1989 г. Ян тогда отметил в дневнике: «Кровь студентов вымыла из моей головы всю накопившуюся ложь». К началу 1990-х гг. Ян превратился в разъездного репортера-экономиста; кроме того, он решил написать книги обо всем, что КПК пыталась скрыть — о трагедии 1989 г., о политической грызне среди высшего руководства и, самое главное, о повальном голоде. Официальный статус журналиста стал отличным прикрытием для второй, никому не известной стороны Яна. К сожалению, написание книги — лишь часть процесса. Не менее важно доставить книгу китайскому читателю. «Едва легитимность КПК оказывается под сомнением, как Отдел пропаганды мобилизует все средства, чтобы подавить идею в зародыше, — говорит Ян. — С ними идет постоянная борьба. Они меня подавляют, а я вновь бросаю им вызов».

Первая работа Яна, «Эпоха Дэн Сяопина», была опубликована в Гонконге (1999 г.), а затем и в самом Китае. Несмотря на то, что книга прошла цензуру, Отдел пропаганды распорядился изъять ее из магазинов, на три месяца закрыл издательство, а директору приказал покаяться в письменном виде. В том же году Отдел на 20 % урезал квоту издательства (в Китае всем издательствам ежегодно спускаются квоты на число разрешенных к публикации наименований). С этого момента Ян решил издаваться только в Гонконге, куда не дотягивалась рука Отдела пропаганды. В 2000 г. он выпустил аналитический обзор социальных слоев в Китае. Затем, в 2004 г., вышла «Политическая борьба в эпоху реформ и открытости Китая» — сборник интервью десятилетней давности, которые Ян втайне брал у Чжао Цзыяна, партийного лидера, смещенного за несогласие с политикой применения военной силы в 1989 г. Имя Чжао было запрещено упоминать в прессе, так что публикация этих интервью стала первой ласточкой. Начальство «Синьхуа» устроило Яну взбучку — однако не уволило.

Политическое прозрение Яна приобрело более личный характер, когда губернатор провинции Хубэй рассказал ему о голодной смерти сотен тысяч человек в его родном регионе. С этого момента Ян по-иному стал относиться к кончине собственного отца в 1959 г. Он отлично помнит, при каких обстоятельствах узнал, что отец умирает. Пятнадцатилетний школьник и агитатор при местном отделении Коммунистического союза молодежи, Ян в ту пору был ярым сторонником Мао. Он как раз писал дацзыбао с лозунгами кампании «трех красных знамен», прославляя «генеральную линию», «большой скачок» и «народные коммуны», когда в комнату вбежал встревоженный одноклассник: «Слушай, у тебя отец при смерти!» Позднее Ян корил себя, что не вернулся домой пораньше, чтобы помочь накопать диких овощей и накормить семью. В ту пору он и не думал винить Мао или компартию. Это была сугубо частная, семейная трагедия, но через тридцать лет он стал рассматривать ее совсем под другим углом зрения.

На протяжении следующего» десятилетия Ян периодически посещал государственные архивы и копался в демографических отчетах, в данных о производстве зерна, метеорологических сводках, докладах о кадровых перемещениях, заключениях следственных комиссий и так далее. Поиск фактов о великом голоде был самым крупным и опасным проектом в его биографии. Под предлогом изучения сельскохозяйственной темы Ян сумел получить доступ к документам, которых десятилетиями никто не видел. Когда не срабатывало даже удостоверение старшего журналиста «Синьхуа», он прибегал к помощи коллег и их связям с местными властями. «Коллеги знали, чем я занят, — сказал он, — и негласно меня поддерживали».

В частности, Ян получал материалы от бывшего главы территориального отделения «Синьхуа» в провинции Ганьсу на западе Китая. В Сычуани, обильно заселенной житнице страны, нашелся и другой сочувствующий журналист. Впрочем, иногда Ян нарывался на глухую стену. Он едва не погорел в Гуйчжоу, одной из самых бедных провинций, где по рекомендации коллег сходил в обком за разрешением на доступ к местным архивам. Руководитель отдела разнервничался, позвонил директору архива, который направил его к первому заместителю главы секретариата партийного комитета провинции, тот обратился к своему начальнику, а этот чиновник заявил, что придется испрашивать соизволение Пекина. Запрос в центр наверняка вскрыл бы тайную игру Яна. «Нам была бы крышка», — признается он. Услышав про Пекин, Ян под надуманным предлогом поспешил откланяться, дескать, загляну попозже. Вот так и вышло, что в «Надгробии» нет детальных сведений про Гуйчжоу.

Ян постоянно тревожился, что будет арестован, а его коллеги — наказаны. «Я ощущал себя как человек, забравшийся вглубь горной страны в надежде отыскать сокровище: один-одинешенек, а кругом тигры и прочие звери, — говорит он. — Опасность грозила серьезная, потому что такие материалы были запрещены к использованию». В поисках документальных источников для «Надгробия» он тщательно выписывал все учетные данные, вплоть до регистрационных номеров и дат. Предвидя, однако, потенциальные неприятности, Ян кое-что изъял из своих фактографических сносок, количество которых переваливает за две тысячи. Вместо того чтобы напрямую указывать архивные данные, он ссылается на них следующей формулировкой: «Оригиналы документов из очень достоверных источников».

В уезде Синьян провинции Хэнань, где голод особенно свирепствовал, власти не стали направлять Яна в официальный архив. Доброжелательно встретив журналиста, они посоветовали ему обратиться к Юй Дэхуну, бывшему работнику муниципальной водохозяйственной службы. Совет на редкость полезный: Юй оказался фанатичным краеведом, хотя его рассказы отнюдь не вращались вокруг малоинтересных достопримечательностей местного значения или истории появления первого паровоза на городском вокзале. В конце 1950-х гг., когда Юй занимал должность политического советника мэра, он своими глазами видел мини-холокост в родном городе, прилегающих деревнях и даже собственной семье. По самым осторожным оценкам, за трехлетний период в восьмимиллионном Синьяне погиб миллион человек. Юй не раз получал советы бросить копаться в этой истории, но подготовил-таки подробную сводку и направил ее первому секретарю горкома. «Меня спрашивают: «А вам не кажется, что вы уже достаточно наделали ошибок?» — говорит он. — Но даже если этот материал не войдет в нашу официальную историю, он, по крайней мере, станет частью моей биографии. А документарных свидетельств у меня предостаточно».

Синьян славится хорошими урожаями — в отличие от остальной части провинции Хэнань, презрительно называемой «страной попрошаек» из-за частого недорода и всеобщей бедности. Однако чиновники свели любые преимущества уезда к нулю. В ту пору Хэнань и Синьян находились во власти радикальных лефтистов, фанатичных приверженцев Мао, рассматривавших производство зерна исключительно через призму жестокой классовой борьбы. Юй хорошо помнит серию сюрреалистических совещаний 1959 г., на которых восемнадцать уездов Хэнани отчитывались об урожае. Истинная цифра составила 2,9 миллиарда цзиней (в одном цзине — полкилограмма). Стремясь удовлетворить политическим требованиям, каждый уезд дико завышал реальные показатели. Когда подсчитали совокупный итог по всем уездам, выяснилось, что в относительно неурожайный год с полей сняли умопомрачительные 35 миллиардов цзиней зерна, в то время как год назад, в благоприятном 1958-м, — только 5 миллиардов цзиней.

Один из коллег Юя выразил сомнение в правильности данных и предложил их уменьшить. Поначалу собрание решило остановиться на 30 миллиардах, но недоверчивый чиновник не унимался, и цифра упала до 20 миллиардов, а потом и до восьми — но тут не выдержал первый секретарь. Мао лично предписал новые, рекордные показатели урожайности, и, стало быть, снижение цифр означает попытку противопоставить себя Председателю. После яростных споров чиновники решили задекларировать 7,2 миллиардов цзиней, что чуть ли не в три раза превышало реально достигнутый объем.

Такого искажения оказалось более чем достаточно, чтобы запустить цепную реакцию катастрофы. Правительство, которое ежегодно рассчитывало квоту обязательных госпоставок, забрало себе более половины реального урожая. «В то время царил принцип сбора любых излишков сверх повседневной нормы питания для крестьян, так что, когда рассчитали квоту исходя из 7,2 миллиардов, целые деревни остались вообще без еды, — говорил Юй. — Ну и, разумеется, власти запретили открывать хранилища, потому как зерна должно было оставаться еще вдоволь». Мало кто из жителей держал личные запасы, поскольку маоистская политика коллективизации предписывала питаться в коммунальных столовых. Вскоре массовый голод охватил город и прилегающие районы.

С наступлением весны от земли поднялся запах. Смену сезонов в 1960-м Юй уже никогда не забудет. Из-под снега появлялись человеческие тела в гротескных позах, в которых их застала смерть. Трупы словно продержали в морозильнике, а затем рассыпали по полям и дорогам. Одни были одеты, другие лежали голыми; на ногах и ягодицах недоставало мяса. Под теплым весенним солнцем тела быстро оттаивали. Густой смрад стал атрибутом повседневной жизни местного населения, оцепеневшего от этого зрелища.

Выжившие позднее оправдывались, что у них не хватило ни сил, ни рук, чтобы вовремя похоронить бренные останки. Обглоданы же трупы были бродячими собаками, говорили местные. Собаки эти якобы сбивались в стаи, от пожирания человеческой плоти их глаза стали алыми. «Сплошное вранье, — сказал Юй. — К тому времени собак вообще не осталось: люди их попросту съели. Какие могут быть собаки во время повального голода?» Трупами кормились отнюдь не бродячие животные, а местные жители. Ту зиму (и еще два года подряд) люди продержались, поедая умерших членов своих семей или случайно найденные тела.

По словам Юя, той зимой он направил в вышестоящие инстанции шестнадцать докладных записок о приближении катастрофы. Записки эти ему припомнили, назвав «16 преступлениями», и выгнали с должности советника мэра. Среди критиков был некий Ли Вэньяо. Так вот, отец этого Ли тоже умер от голода, а его жена собственноручно носила домой вареное человеческое мясо, чтобы кормить детей (хотя сама ни разу не съела ни кусочка). Юй не мог поверить, что такой человек осмеливается его критиковать за попытку уведомить вождей о голоде. «Твоя собственная жена приносила домой человечину! Твой родной отец умер с голоду, а ты на меня нападаешь?! — говорил он этому Ли. — Хоть что-нибудь человеческое в тебе осталось?»

Отцы города выставили часовых на железнодорожном вокзале и прочих транспортных узлах, чтобы слухи о голоде не просочились наружу. Должностных лиц, вздумавших протестовать, забивали до смерти. Отловленных жалобщиков кидали за решетку, где они зачастую сами умирали с голоду. «Городское руководство словно обезумело», — свидетельствует Юй. К концу 1961 г. ни центральные, ни провинциальные власти уже не могли делать вид, будто ничего не происходит, и в Синьян были направлены следственные бригады, а также военные части, которым приказали взять город под контроль. За минувшие годы были приняты все меры, чтобы воспоминания о голоде канули в темный омут городского прошлого.

Рассказы очевидцев потрясли Яна. «Я и не думал, что подобное вообще возможно, — говорит он. — В далеком прошлом встречались случаи каннибализма в неурожайные годы; народная память сохранила, к примеру, свидетельства о жутком обряде «обмена детьми», потому что люди не могли заставить себя съесть собственного ребенка. Но здесь было гораздо хуже». Даже окончательное, общенациональное число жертв, известное на Западе уже более двадцати лет, оказалось для Яна настоящим откровением. При расчете он пользовался закрытыми данными, которые сам же нашел в провинциальных архивах. Результат Ян решил перепроверить с помощью еще одного «подпольщика», который многие годы тайком собирал документы о великом голоде.

Ван Вэйчжи выучился на демографа в Советском Союзе, откуда вернулся в 1958 г., то есть непосредственно перед началом катастрофы. Его назначили в Управление общественной безопасности, другими словами, в МВД, где он прослужил следующие тридцать лет. Работа дала Вану уникальную возможность проследить за картиной развития трагедии. За всю свою историю Китай лишь три раза проводил общенациональную перепись населения, а именно в 1953, 1964 и 1982 гг., то есть в течение первых тридцати пяти лет коммунистического правления. А вот полиция обновляла сведения о регистрации домохозяйств дважды в год. Теоретически Ван мог получить доступ к самым свежим данным по каждому уезду.

Впервые он заметил неладное в 1962 г., то есть через год после окончания голода, когда его откомандировали в уезд Фэнъян, провинция Аньхой, где смертность не уступала Синьяну. Полиция направила в Фэнъян своих сотрудников вовсе не для расследования сообщений о массовом голоде, которые попадали в Пекин на протяжении двух предшествующих лет. Такой курс действий был бы слишком «неполиткорректным». Нет, полицейских демографов прислали оттого, что был зарегистрирован загадочный всплеск рождаемости. Крестьяне с сардоническими улыбками предупредили своих пекинских гостей, что рождаемость подскочит и в следующем, 1963 г. Причину понять несложно: пожилые и младенцы во всем уезде погибли до последнего человека. «Самому старому жителю было сорок три, а самому юному — семь», — свидетельствует Ван.

Ван годами пытался получить полный комплект государственных статистических данных о голоде из собственного министерства. В период «культурной революции» доступ к таким сведениям ограничивался. До 1958 года — пожалуйста, а дальше — извините. «В то время эти цифры были конфиденциальными; иметь их разрешалось очень немногим людям, — сказал Ван. — К примеру, в Шаньдуне лишь пять человек могли видеть данные Управления общественной безопасности: секретарь партийного комитета провинции, губернатор со своими заместителями, и начальник полиции». Когда в конце 1970-х гг. политическая атмосфера очистилась, Ван приступил к сбору материалов и расчетам. Специалисты внутри самой системы тоже пытались согласовать данные последней переписи и сведения, собираемые полицией. В малоизвестных отраслевых изданиях Ван критиковал полуофициальные расчеты властей — они, дескать, основаны на «фальсифицированных цифрах». Впрочем, Ван решил широко обнародовать собственные результаты, согласно которым число жертв достигло 35 миллионов человек, только после того, как Ян обратился к нему за помощью примерно в середине 1990-х гг..

Внешне Ван очень напоминает равнодушного функционера, бесстрастно разбирающего трагедию с позиции профессионального демографа, без политической подоплеки. Его интересуют только цифры; всю историю он рассказывает с помощью таблиц в старом демографическом справочнике, который держит на столе. Взгляните сюда, говорит он, смахивая пыль с книги и показывая пальцем на колонку, из которой видно, что население одной из провинций уменьшилось на три миллиона. Ван пожал плечами в ответ на мой вопрос, какая последовала реакция в 1980-е, когда стали просачиваться истинные данные о численности погибших. «Дела давно минувших дней, вот люди и вели себя довольно безразлично», — сказал он. Профессионализм Вана был настоящим сокровищем для Яна. В стране, где все носит политическую окраску, Ван обращал внимание исключительно на цифры. Он ответил, что с удовольствием поможет. «Для меня это просто факты; если кто-то захочет провести расследование, я их предоставлю».

Китайское правительство до сих пор не обнародовало собственную оценку числа жертв. В середине 1980-х гг. власти провели анализ для своих внутренних нужд в ответ на заявления американских демографов о 30 миллионах преждевременных смертей. Цзян Чжэнхуа, которому было поручено это исследование, почти всю жизнь преподавал курс автоматизированных систем управления технологическими процессами, и лишь один год изучал демографическую науку в Калькутте. Согласно его расчетам, число преждевременных смертей составляет 17 миллионов. Эти выводы так и не получили признания ни в Китае, ни за его пределами, поскольку все выкладки проводились на основе официально зафиксированной смертности. «В ту пору добрая половина смертей вообще не регистрировалась. Люди все силы бросили на выживание, а не на ведение статистики», — говорит американский демограф Джудит Банистер. Цзян, автор официального анализа, был щедро вознагражден за свой труд и в итоге стал вице-председателем ВСНП.

Сразу после публикации «Надгробия» Ян начал готовиться к ответному удару властей, какой последовал, к примеру, в случае с гуандунским Юань Вэйши и его статьей о восстании боксеров. Ян, несомненно, уязвимая мишень. Он до сих пор живет в служебной квартире от «Синьхуа» и ежемесячно ходит в банк за государственной пенсией. Но пока ничего не случилось. Власти даже не помешали ему устроить встречу с читателями в одном из книжных магазинов Пекина в сентябре 2009 г. Партия не трогает и помощников Яна. Демограф Ван Вэйчжи по-прежнему живет в квартире от государственного НИИ, где он и закончил свою карьеру. Синьянский Юй Дэхун по выходу на пенсию получил просторный — по китайским меркам — дом с огородом от муниципальной водохозяйственной службы, где работал после увольнения с поста политического советника мэра. «Власти теперь поумнели, — усмехается Ян. — Раньше я был бы уже трупом, да и семья бы пострадала. А я по-прежнему на месте, пишу книги и даже выступаю перед публикой. Тот факт, что меня пока не отправили за решетку, сам по себе свидетельствует об определенных изменениях».

Ян говорит о КПК словно о диком животном, которое надо потихоньку прикармливать, чтобы в конце концов приручить. Китаю нужны постепенные перемены, иначе страна так и будет попадать в «порочный круг насилия деспотических режимов и необузданных толп».

В ходе последних «войн за историю» партия проявила себя таким же хамелеоном, что и в вопросах управления экономикой. Индивидуумов, осмеливающихся бросать вызов КПК, выдавливают на обочину и лишают голоса. Сейчас партия понимает, что необязательно убивать или маргинализировать оппонентов. Более того, КПК уже не может с прежней легкостью расправляться с несогласными. С точки зрения партийных ветеранов типа Мао Юйши, в чьей памяти еще свежи события гибельных политических кампаний прошлого, заметное снижение числа жертв свидетельствует о несомненном прогрессе.

Мао Юйши, рафинированный 80-летний либеральный экономист, в конце 2008 г. получил предложение подписать петицию, именуемую «Хартия 08». Документ назван так по аналогии со знаменитой «Хартией 77», правозащитным манифестом, который распространяли чешские диссиденты под руководством Вацлава Гавела. Цифры в названиях документов означают год публикации. Подобно своему предшественнику, «Хартия 08» была дерзким и бескомпромиссным призывом создать в Китае демократическое общество и обеспечить полную защиту прав человека. От воззваний подобного рода КПК всегда встает на дыбы. После обнародования хартии власти арестовали ее авторов и активистов, собиравших подписи. К каждому из подписавшихся (порядка тысячи человек) пришла полиция и учинила допрос.

Мао Юйши тоже был в этом списке. Когда агенты службы безопасности появились у него на пороге, он принялся протестовать: дескать, никогда не подписывал сей документ, хотя и предлагали. Впоследствии Мао рассказывал, что организаторы дали ему прочесть черновик, и он посоветовал внести кое-какие изменения, чтобы хартия выглядела менее дерзкой, — в частности, упомянуть о прогрессе, который демонстрирует нынешняя КПК в сравнении с КПК прошлых, жестоких лет.

«Ведь какое множество людей погибло просто за расхождение во взглядах, — говорит он. — По моим оценкам, власти [в эпоху коммунистического правления] умертвили 50 миллионов. По пять тысяч человек ежедневно. А вот в наши дни правительству гораздо большего труда стоит убить хотя бы одного гражданина. Раньше я жил в постоянном страхе. Никакой защиты не было. Зато теперь я не боюсь».

Впрочем, столь мягкое обращение было уготовано далеко не каждому участнику «Хартии 08». Лю Сяобо, один из инициаторов петиции, оказался за решеткой, и лишь через шесть месяцев, в июне 2009 г., ему наконец предъявили официальное обвинение в «призыве к свержению государственного строя». Лю — один из тех диссидентов, чья «зацикленность» на своих взглядах раздражает власти и ставит их в тупик. Выпускник литфака Пекинского университета, Лю первый раз оказался в тюрьме за участие в протестах на площади Тяньаньмэнь. Бесстрашие, с которым он публично критиковал КПК после своего освобождения, послужило причиной неоднократных арестов. «Хартия 08», однако, переросла масштабы простой агитации. Лю совершил смертный грех, занявшись организацией выпада против партии.

КПК дала понять, что крайне недовольна, приговорив Лю к одиннадцати годам тюремного заключения: максимальный срок, предусмотренный вышеупомянутой статьей, появившейся в уголовном кодексе в конце 1990-х гг. А чтобы лучше донести эту концепцию до западных правительств, протестовавших против ареста Лю, судебный процесс назначили на декабрь, а приговор вынесли аккурат под Рождество 2009 г. Пожалуй, расправа над Лю может служить своего рода извращенным доказательством тезиса Мао Юйши. В свое время коммунистический Китай попросту уничтожил бы такого диссидента, но сейчас власти полагают, что тюрьмы вполне достаточно, чтобы отбить желание следовать примеру Лю. Такова мера политического прогресса в Китае.


Примечания:



1

Геттисбергское послание — очень короткая (в 10 предложений), но самая знаменитая речь президента Линкольна (1863 г.). Один из наиболее ярких примеров ораторского искусства за всю историю США. — Здесь и далее примечания переводчика, если не оговорено иного.



15

Каппутист — «идущий по капиталистическому пути», один из стандартных ярлыков эпохи «культурной революции».








Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке