Загрузка...



  • Глава четвертая КРУШЕНИЕ ПЕРЕСТРОЙКИ
  • 1989 г. Утрата надежд
  • Неясный замысел Михаила Горбачева
  • Выборы народных депутатов СССР
  • Первый съезд
  • Образование политической оппозиции
  • Обострение социальных проблем и начало рабочего движения
  • Обострение национальных проблем
  • О положении дел в Советской Армии
  • Михаил Горбачев – Президент СССР
  • Борис Ельцин – Председатель Верховного Совета РСФСР
  • Ухудшение экономической ситуации в СССР
  • Идеологическое отступление и кризис КПСС
  • Ослабление партийной дисциплины. Идеологическое и политическое размежевание в КПСС
  • Образование Российской коммунистической партии
  • Глава пятая РАСПАД СОВЕТСКОГО БЛОКА В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ
  • Тревога в странах Восточной Европы
  • Революционные перемены в Польше
  • Падение Берлинской стены и объединение Германии
  • «Бархатная революция» в Чехословакии
  • Коренные перемены в Венгрии
  • Свержение Николае Чаушеску. Перемены в Болгарии
  • Часть вторая

    КРУШЕНИЕ ПЕРЕСТРОЙКИ. ГОРБАЧЕВ И ЕЛЬЦИН В 1989 – 1990 ГГ.

    Глава четвертая

    КРУШЕНИЕ ПЕРЕСТРОЙКИ

    1989 г. Утрата надежд

    В своей книге «Десять лет великих потрясений» Николай Рыжков писал: «Каждый год моей работы в качестве Председателя Совета Министров СССР памятен мне по-своему: надеждами и трагедиями, пережитыми со всей страной, успехами на одних участках деятельности и невозможностью переломить, улучшить ход событий на других. По-своему – на всю жизнь! – мне памятен и 1989-й, внешне совсем неприметный год, ничем вроде бы не выделяющийся из череды предшествующих. Но именно этот год стал началом крушения всех моих надежд и как гражданина и как премьера страны»[101]. Для многих, хотя далеко не для всех, новый, 1989 г. стал годом крушения надежд, годом поражений и неудач. Однако для очень многих людей и политических течений этот же год стал годом их успеха, новых надежд и начинаний. Николай Рыжков не прав и в другом: новый, 1989 г. не был даже внешне неприметным и не выделяющимся из череды предшествовавших. Для большинства из нас, участников событий, это был год перелома, и многим казалось тогда, что это перелом к лучшему. По числу масштабных событий и начинаний 1989 г. не идет ни в какое сравнение ни с одним из предшествующих годов перестройки, а тем более времен застоя. В первой половине этого года мы могли наблюдать значительный подъем политической активности, что было связано с попытками создания нового советского парламента. Однако экономическая ситуация в стране продолжала ухудшаться, продолжался и быстрый рост цен, а также внешней задолженности. Заметно падал авторитет власти на всех уровнях, происходило обострение не только национальных, но и социальных проблем. Впервые в новейшей истории Союза по стране прокатилась волна рабочих волнений и забастовок. События в Советском Союзе отражались и на положении дел в странах советского блока, именно 1989 г. стал годом падения Берлинской стены и «бархатных» революций. Лишь часть этих событий 1989-го и идущего за ним 1990 г. будут рассмотрены ниже.

    Неясный замысел Михаила Горбачева

    XIX Всероссийская партийная конференция не была триумфом ни самого М. Горбачева, ни идей «перестройки». М. Горбачев чувствовал не только скрытое, но и явное сопротивление своим начинаниям. Он сам признавал позднее, что на трибуне партийной конференции он оказался в положении капитана огромного корабля, попавшего в шторм. При этом штурвал то и дело вырывало из рук, а приказы капитана команда выполняла вяло и неохотно. Это побудило М. Горбачева ускорить переход части властных функций в стране из партийных структур в более надежные, как думал М. Горбачев, структуры Советов. При всей безграничности власти генсека эта власть являлась результатом соглашения и традиции, она не была закреплена ни в Уставе КПСС, ни в каких-либо законах. Любой генсек был уязвим, если он начинал вести себя не в унисон с теми, кто составлял ведущие слои партийного руководства. Сталин в 30-е гг. просто уничтожил этот слой, но уже Н. Хрущев действовать так не мог и не хотел – и был отправлен на пенсию. На посту генсека М. Горбачев чувствовал себя в 1988 г. командующим армией, которая готова была выйти из повиновения. Распределив власть более равномерно между партийным парламентом и парламентом советским, который еще предстояло создать, Горбачев рассчитывал укрепить и свою собственную власть, полагая, что новый советский парламент будет более привержен идеям и планам перестройки. Это была иллюзия, ибо и сами идеи перестройки были все еще слишком темны и неопределенны. Для каких-либо экспериментов в парламентском строительстве времени не было, и даже обсуждение разных проектов проводилось поспешно и в очень узких кругах. В конце концов был принят весьма громоздкий и также не вполне ясный проект, который был одобрен в ЦК КПСС и вынесен на утверждение в Верховный Совет СССР.

    В декабре 1988 г. Верховный Совет СССР принял закон о новом порядке выборов народных депутатов СССР и внес соответствующие изменения и дополнения в Конституцию СССР. Было решено в качестве высшего органа Советской власти избирать Съезд народных депутатов СССР из 2250 человек. Эти выборы следовало проводить на альтернативной основе и отказаться от прежних порядков, когда в каждом из избирательных округов выдвигался только один кандидат. Из общего числа депутатов 750 должны были избираться от территориальных округов и столько же – от национально-территориальных округов. Еще 750 депутатов должны были избираться от общесоюзных общественных организаций, но также на альтернативной основе. Предполагалось, что Съезд в полном составе будет собираться не реже чем один раз в год, как некое народное вече, и принимать наиболее важные конституционные законы. Из состава народных депутатов СССР Съезд должен будет избрать Верховный Совет СССР, который должен работать на постоянной и профессиональной основе, как высший законодательный, распорядительный и контрольный орган власти. Он будет состоять из двух палат – Совета Союза и Совета Национальностей. По сравнению с прежним Верховным Советом полномочия нового Верховного Совета предлагалось существенно расширить, соответственно сократив официальные полномочия Президиума Верховного Совета СССР и неофициальные полномочия ЦК КПСС. Свой замысел по образованию фактически нового органа власти в СССР Михаил Горбачев наиболее полно раскрыл только в своих мемуарах. Он, в частности, писал: «Если попытаться коротко охарактеризовать смысл политической реформы, как она была задумана и проведена, то можно сказать, что это – передача власти из рук монопольно владевшей ею Коммунистической партии в руки тех, кому она должна была принадлежать по Конституции, – Советам через свободные выборы народных депутатов. И вполне понятно, что успех или неудача реформы, особенно на ранних ее этапах, всецело зависели от отношения к ней самой КПСС, которая, по существу, должна была добровольно расстаться с собственной диктатурой. Это была дьявольски сложная политическая операция, болезненная и особенно тяжелая, можно сказать, со «смертельным исходом» для слоя партийной номенклатуры. «Отречение от престола» грозило ей постепенной утратой привилегий, которыми она пользовалась, переходом из разряда сильных мира сего в разряд обычных граждан. Вполне понятно, что партийно-государственная бюрократия должна была встретить это нововведение в штыки. А поскольку в ее распоряжении все еще оставались основные рычаги власти, было только два средства обеспечить успех реформы. Надо было организовать мощное давление на партийно-государственную бюрократию со стороны большинства общества, решительно настроенного на радикальные перемены. А с другой стороны, надо было ослабить сопротивление верхушечного слоя тактическими маневрами, отсекая наиболее консервативную его часть, втягивая в преобразование людей, способных мыслить по-новому. Без политического маневрирования могущественная бюрократия, формировавшаяся в рамках тоталитарной системы, никогда не позволила бы отобрать у себя власть»[102]. Трудно сказать, насколько эти формулировки 1995 г. соответствовали мыслям и концепциям самого Горбачева в 1988 г., но в любом случае, забегая вперед, надо сказать, что эта намеченная генсеком «дьявольски сложная операция» не удалась. Сам Горбачев, и как политик, и как человек, сформировался в рамках тоталитарной бюрократической системы, и его внутренние ресурсы как личности, а также возможности и ресурсы его ближайшего окружения были не слишком велики. Советский парламент был создан, но он не оправдал возложенных на него надежд. Судьба как советского парламента образца 1989 г., так и российского парламента 1990 г. была печальной. Тем не менее это был первый опыт советского парламентаризма, и он был полезен. Один из ближайших помощников М. Горбачева, Георгий Шахназаров, позднее писал: «Что бы ни говорили и ни писали о Горбачеве, как бы его ни ругали, он навсегда останется отцом отечественного парламента. Горбачев, как примерный родитель, заботившийся о своем чаде, ухаживал за парламентом, помогал встать на ноги, не только не ожидая благодарности в будущем, но снося брыкания депутатов, которые после овации, устроенной ему при первом появлении, начали журить, потом поругивать, а осмелев и войдя во вкус, учиняли форменные разносы, не всегда заслуженные. Президент обижался, досадовал, злился, и это порой прорывалось в резких репликах или невнятных угрозах, которые враждебно настроенная, не прощавшая ему ни одного промаха пресса немедленно объявляла покушением на демократию. И все же, наряду с гласностью, первые выборы и первый парламент, заслуживающий этих названий, – главное дело Горбачева-реформатора»[103].

    Выборы народных депутатов СССР

    Выборы народных депутатов СССР были назначены на 25 марта 1989 г., и интенсивная, хотя и несколько хаотичная избирательная кампания началась в стране уже с первых дней января нового года. Эта кампания проходила по-разному в разных городах, республиках и округах, она изобиловала многими необычными ситуациями и даже конфликтами. Наибольшее внимание прессы и западных наблюдателей было приковано к Москве, которая и по территориальным округам и от общественных организаций должна была получить наибольшее число мандатов. Здесь была самая большая концентрация известных имен, и во многих случаях именно в Москве конкуренция между кандидатами была не формальной, а реальной, а иногда даже очень острой. Описанию и анализу первых советских альтернативных выборов было посвящено несколько исследований[104]. Многие из политических процессов, начавшихся весной 1989 г. в союзных республиках, имели позже весьма значительные последствия. Именно в эти месяцы вступили в политику на региональном или общесоюзном уровне такие люда, как Анатолий Собчак, Гавриил Попов, Звиад Гамсахурдиа, Александр Лукашенко, Витаутас Ландсбергис, Олжас Сулейменов, Геннадий Бурбулис, Валентина Матвиенко, Галина Старовойтова и некоторые другие. Ниже я приведу лишь несколько примеров избирательной борьбы, в которой и мне пришлось участвовать – неожиданно для себя.

    Должен прямо сказать, что я не придал большого значения тем новым законам о выборах и тем поправкам в Конституцию СССР, которые были приняты в декабре 1988 г. В большом – на две газетных полосы – Законе о выборах было так много оговорок и были предусмотрены столь многие ограничительные механизмы, что полный контроль комитетов КПСС за ходом и порядком выборов на всех этапах казался обеспеченным. Просто райкомы партии или обкомы вместо одного кандидата на один мандат будут выдвигать еще одного – «запасного». Я не изменил своего мнения и тогда, когда узнал, что и моя кандидатура выдвинута сразу в трех округах, это были два округа в Москве и один в Коми АССР. Я дал письменное согласие баллотироваться по Ворошиловскому округу № 6 в Москве, но не присутствовал на окружном собрании, которое должно было, согласно рекомендациям закона, из 9 выдвинутых по округу кандидатов отобрать двух «наиболее достойных». К моему удивлению, окружное собрание отказалось делать такой выбор и утвердило всех выдвинутых по округу кандидатов. Такое решение не нарушало закон, так как в этой своей части он имел лишь рекомендательный характер. Уже на первых больших встречах с избирателями я убедился, что моя кандидатура является наиболее популярной. Избирательная кампания была напряженной, трудной, но интересной. И хотя меня не поддерживала в районе ни одна из партийных организаций или официальных структур, в конечном счете именно я оказался после двух туров голосования депутатом от Ворошиловского (Хорошевского) района Москвы. За три с лишним месяца избирательной борьбы я израсходовал на цели кампании вместе со своими помощниками Маратом Курмаевым и Владимиром Чеботаревым немногим более трех тысяч рублей. В целом по стране такие, как я, независимые кандидаты победили примерно в 50 округах. Среди них были Виталий Коротич, Юрий Афанасьев, Юрий Черниченко, Тельман Гдлян. Академик Андрей Сахаров был выдвинут кандидатом в депутаты от нескольких десятков округов. После некоторых колебаний он решил баллотироваться от Академии наук СССР, которая получила «квоту» в 30 мандатов. Роль окружного собрания играл здесь расширенный Президиум АН. Борьба вокруг отдельных кандидатур была довольно острой. Наибольшую поддержку научных коллективов получили академики А.Д. Сахаров и Р.З. Сагдеев. По спискам АН СССР народными депутатами были избраны также Н.П. Шмелев, Г.П. Лисичкин, С.С. Аверинцев, В.Л. Гинзбург, П.Г. Бунич, Н.Я. Петраков, Г.А. Арбатов и некоторые другие общественно активные ученые. Народными депутатами СССР стали 55 писателей, 32 режиссера и артиста, 59 журналистов, 16 художников и скульпторов, 14 композиторов, большое число работников вузов и директоров НИИ. Никогда в высшем органе власти в СССР не было такого количества известных деятелей интеллигенции.

    Наибольшего успеха на выборах добился Борис Ельцин, которого, как думал М. Горбачев, он исключил из политики. Однако первые публичные выступления Б. Ельцина осенью 1988 г. в различных аудиториях, а также интервью, которые он давал для многих газет в Прибалтике и в провинции, показали его большую популярность и способствовали появлению у него немалых новых амбиций. В январе 1989 г. Борис Ельцин был выдвинут кандидатом в народные депутаты более чем в 200 округах. Особенно хотели иметь его своим депутатом в Свердловской области. Но Ельцин дал согласие баллотироваться по самому крупному в стране – Московскому национально-территориальному округу РСФСР, в который входила вся Москва и часть ее пригородов в Московской области. Его соперником по округу оказался директор автомобильного завода ЗИЛ Евгений Браков. Успех Б. Ельцина был триумфальным – при высокой активности избирателей он получил более 5 миллионов голосов или около 90% от всех, кто пришел для голосования в Москве. Именно выборы на Съезд народных депутатов весной 1989 г. позволили Б. Ельцину вернуться в большую политику. Выступая на предвыборных собраниях, Борис Ельцин называл себя тогда или «демократическим коммунистом», или «радикальным демократом».

    Михаил Горбачев не участвовал в избирательной борьбе и в первые месяцы 1989 г. нигде почти не выступал. Он был избран народным депутатом по списку ЦК КПСС, в который при квоте в 100 мандатов было включено 100 кандидатур. В этом списке были почти все члены Политбюро: М. Горбачев, Е. Лигачев, А. Яковлев, В. Медведев, Л. Зайков, Е. Примаков и другие. В этот же список были включены некоторые наиболее популярные артисты, писатели и ученые, а также несколько рабочих, служащих, военных. Некоторые из газет сразу же окрестили этот список «красной сотней». Выборы проводились на Пленуме ЦК в конце января 1989 г. В суматохе избирательных кампаний мало кто заметил и комментировал судьбу другой «сотни» известных ранее политиков и государственных деятелей. 25 апреля 1989 г. Пленум ЦК КПСС рассмотрел обращение более 100 членов и кандидатов в члены ЦК «преклонного» возраста. Все они просили исключить их из состава ЦК «по возрасту или состоянию здоровья». Их просьба была быстро удовлетворена. Среди наиболее известных имен новых пенсионеров были Г.А. Алиев, Н.К. Байбаков, А.А. Громыко, П.Е. Демичев, В.И. Долгих, М.В. Зимянин, П.Ф. Ломако, Н.В. Огарков, Б.Н. Пономарев, A.M. Рекунков, П.Н. Федосеев. Из этого списка в большую политику вернулся позже только Гейдар Алиев. Еще в марте 1989 г. на Пленуме ЦК была создана комиссия из членов ЦК, которой было предложено «обсудить и дать оценку некоторым выступлениям члена ЦК КПСС Б.Н. Ельцина, которые противоречат политическим установкам ЦК, партийной этике и уставным нормам КПСС». Михаил Горбачев просил эту комиссию доложить свои выводы очередному Пленуму ЦК КПСС. Однако такого доклада на апрельском Пленуме ЦК не было. После успеха на выборах в Москве Борис Ельцин превратился во второго по популярности и влиянию политического деятеля не только в Российской Федерации, но и во всем Союзе. Это создавало для М. Горбачева и для всего ЦК КПСС огромные проблемы, которые они так и не смогли решить.

    Первый съезд

    Первый съезд народных депутатов СССР был первым подобного рода форумом, и многое в нем было необычным и даже непредсказуемым. Не было ясности даже по порядку его проведения и по регламенту. Поэтому некоторые из процедурных вопросов отнимали у съезда по 2 – 3 часа, тогда как ряд важных для страны решений принимался почти без всякого обсуждения. Все заседания съезда, а не только его открытие транслировались по телевидению в прямом эфире; таково было решение самого съезда, и оно придавало ему новое измерение. В повестке дня оказалось больше вопросов, чем планировалось, и съезд продлился дольше, чем предполагалось. При этом некоторые из важных вопросов так и не были обсуждены и решены, тогда как бурные дискуссии возникали вокруг таких вопросов, к обсуждению и решению которых почти никто не был готов. В Кремлевском дворце съездов собралось 2200 народных депутатов и около тысячи гостей и журналистов, но с первого же заседания появились проблемы, которые не были предварительно обсуждены и решены, как это принято в практике такого рода больших съездов. Неясно было, например, кому и в каком порядке давать слово: все депутаты были равны, и еще не было никаких фракций и групп. Академик А.Д. Сахаров просто поднимался со своего места и выходил к трибуне без приглашения председательствовавшего и ждал, когда очередной оратор не прекратит своего выступления. Борис Ельцин, напротив, был крайне молчалив и мало активен; на съезде он не был в центре внимания, и только в перерывах в фойе его окружали группы журналистов. Но он и здесь не хотел комментировать работу съезда. В президиуме съезда находились М. Горбачев, А. Лукьянов, В. Воротников, Н. Рыжков и некоторые другие. Однако большая часть членов Политбюро сидела на своих местах в зале – в соответствии с алфавитом. Александр Яковлев сидел рядом с Егором Яковлевым, а Вадим Медведев рядом со мной. Почти никто из партийных лидеров не захотел выступать на съезде, кроме Михаила Горбачева. Очень активны были, однако, депутаты от стран Балтии и от республик Закавказья – одни требовали осудить и отменить пакт Молотова – Риббентропа 1939 г., другие требовали осудить действия военных Закавказского округа, разогнавших в апреле 1989 г. националистический митинг в центре Тбилиси. По каждому из этих вопросов было решено провести обсуждение на Втором съезде, а пока создать специальные следственные комиссии из народных депутатов. Такие же комиссии были созданы по проблемам привилегий высших государственных чиновников и генералов и по вопросам, связанным с коррупцией в высших эшелонах власти. Нет необходимости разбирать все подробности работы Первого съезда народных депутатов по его 4-томной стенограмме. Я отмечу ниже лишь некоторые из эпизодов съезда, руководствуясь главным образом собственными воспоминаниями.

    Михаил Горбачев председательствовал на съезде, и он дал согласие на прямую трансляцию этого съезда по телевидению. Горбачев рассчитывал через съезд оказать давление на консервативную часть ЦК КПСС. Однако нередко и сам Горбачев оказывался в трудном положении и явно не знал, что делать. Предполагалось, что первой из важных задач съезда будет избрание Председателя Верховного Совета СССР, т.е. главы государства. Однако некоторые из депутатов потребовали отложить этот вопрос на конец съезда или, во всяком случае, провести на этот счет активное обсуждение. Геннадий Бурбулис предложил внести в список для обсуждения и голосования также и кандидатуру Бориса Ельцина. Но Ельцин снял свою кандидатуру. Было очевидно, что настроения большинства съезда очень отличались от настроений на московских улицах, и Ельцина мало кто мог бы поддержать в Кремлевском дворце съездов. Неожиданно свою собственную кандидатуру предложил никому ранее не известный Александр Оболенский, беспартийный депутат от города Апатиты Мурманской области. Следствием этого стало острое, хотя и малопонятное обсуждение, в результате которого в списке для голосования осталось только одно имя – М. Горбачев. Популярность М. Горбачева среди народных депутатов в дни Первого съезда была очень велика. Это показали и результаты тайного голосования. За избрание М. Горбачева Председателем Верховного Совета было подано 2123 бюллетеня, против – 87. Было видно, с каким облегчением сам М. Горбачев воспринял такой результат. Ни одно из голосований позже, до конца 1991 г., не было для Горбачева столь благоприятным.

    С гораздо большим трудом и только простым большинством голосов был избран на пост заместителя Председателя Верховного Совета Анатолий Лукьянов. Нелегкой оказалась и процедура выборов Верховного Совета СССР. Надо было избрать две палаты Верховного Совета по 271 депутату в каждой. При сложной процедуре тайного голосования по 16 спискам неожиданное поражение потерпел Борис Ельцин, против избрания которого по спискам Российской Федерации было подано около тысячи бюллетеней. Избранный по этому же списку депутат из Омска Алексей Казанник объявил, что он «уступает» свой мандат Б. Ельцину. Это было юридически не слишком корректное предложение. Было решено провести переголосование по списку РСФСР, и при поддержке М. Горбачева Ельцин получил мандат депутата Верховного Совета СССР. Однако большая часть народных депутатов, начавших уже тогда группироваться вокруг Б. Ельцина, в Верховный Совет не прошла.

    Непосредственно перед съездом, а также во время самого съезда несколько раз собиралось Политбюро ЦК КПСС, даже Пленум ЦК. Надо было определить кандидатуры на многие высшие государственные должности, чтобы затем предложить их для утверждения Съездом народных депутатов. Однако не все предложенные в ЦК КПСС кандидатуры были утверждены. Руководящая и направляющая роль КПСС на съезде чувствовалась очень слабо. И участникам съезда, и телезрителям запомнились в первую очередь критические выступления независимых депутатов – А. Собчака, Г. Попова, Ю. Карякина, Н. Шмелева, В. Распутина, А. Сахарова, Е. Гаер, Ю. Афанасьева. Неожиданным для М. Горбачева и всего ЦК КПСС оказался тот факт, что некоторые из народных депутатов, являвшиеся до весны 1989 г. вполне дисциплинированными членами партии, теперь прямо заявляли, что они будут отдавать предпочтение не рекомендациям ЦК КПСС, а наказам и пожеланиям своих избирателей. Это было непривычно и неожиданно, когда, например, капитан милиции и оперуполномоченный уголовного розыска одного из районов Куйбышевской области Игорь Сорокин не только весьма решительно оппонировал, но и требовал отчета от Председателя КГБ СССР Владимира Крючкова. Я уже не говорю о таких бывших следователях Генеральной прокуратуры, как Тельман Гдлян и Николай Иванов, которые громко выступали не только против «узбекской», но и против «кремлевской» мафии.

    Общие результаты Первого съезда народных депутатов СССР оценивались разными наблюдателями по-разному. Такой опытный журналист и политолог, как Джульетто Кьеза, писал, что «проведение Первого съезда стало ярким примером просвещенного авторитаризма или хитроумного управления собранием, еще очень и очень далеким от настоящего парламента. Он стал концом демократии, распределяемой сверху, и началом новой демократической диалектики»[105]. Юрий Афанасьев говорил и писал, что Первый съезд был победой «агрессивно-послушного большинства». Избранный съездом новый Верховный Совет тот же Ю. Афанасьев назвал «сталинско-брежневским Верховным Советом». Сам М. Горбачев в своих мемуарах, рассказывая о съезде, больше всего места уделил своим конфликтам с академиком А.Д. Сахаровым, который не один раз нарушал регламент, игнорируя волю Председателя Верховного Совета. Для меня, как для историка, были крайне важны два результата съезда: он обозначил, во-первых, резкий и решительный поворот к публичной политике, к которой большая часть прежних лидеров партии и государства оказалась неподготовленной. Во-вторых, съезд стал началом образования в СССР легальной политической оппозиции.

    Образование политической оппозиции

    Первое совместное заседание двух палат Верховного Совета СССР прошло в Кремле 26 июня 1989 г. После этого наши заседания происходили, как правило, 3 раза в неделю до 4 августа. Шло формирование постоянных комитетов и комиссий, а также утверждение в должности членов правительства, высшего состава Генеральной прокуратуру, председателя Комитета народного контроля, председателя Верховного суда и других. Это была инициатива М. Горбачева – каждый министр должен был пройти утверждение на профильном комитете. Затем повторное утверждение уже на заседании всего Верховного Совета. Вокруг некоторых кандидатур развернулась бурная дискуссия, и девять кандидатов на министерские посты не были утверждены. Премьер Н.И. Рыжков не был к этому готов и временами негодовал, тем более что новый кандидат оказывался нередко более слабым с профессиональной точки зрения. Были приняты и некоторые законодательные акты; многие из них касались работы самого Верховного Совета и связанных с ним структур. Постоянно работающего парламента в СССР раньше не было, и это порождало какие-то новые проблемы. Проблемы были и для ЦК КПСС, и для правительства. И Михаил Горбачев, и Николай Рыжков от 20 до 30 часов в неделю находились на заседаниях Верховного Совета или работали в его комитетах, представляя того или иного кандидата. Очень часто это было явно впустую потраченное время. Было много продолжительных дебатов по мелочам. Члены Политбюро и секретари ЦК КПСС с трудом приспосабливались к существованию полновластного Верховного Совета. Выступления некоторых секретарей ЦК сопровождались неодобрительными выкриками из зала. Один из секретарей ЦК прервал свое выступление и с гневом покинул зал заседаний. Не всегда удачными были выступления самого М. Горбачева, который председательствовал на большей части заседаний. Позднее он все чаще и чаще стал передавать роль спикера Анатолию Лукьянову, который вел заседания Верховного Совета более умело.

    Уже во время работы Первого съезда народных депутатов СССР в Кремлевском дворце съездов – и на заседаниях, и в кулуарах – начала определяться весьма активная группа народных депутатов, которые выступали все более и более критически и выдвигали множество требований, которые не входили в повестку дня съезда – от нового закона о земле или о новом статусе союзных республик до перезахоронения тела Ленина, покоящегося в Мавзолее на Красной площади. Уже на третий или на четвертый день работы съезда, получив слово для выступления, Гавриил Попов заявил: «Надо подумать о сформировании межрегиональной независимой депутатской группы, и мы приглашаем всех товарищей депутатов, чтобы они к этой группе присоединились». Это был призыв к созданию оппозиционный фракции, но уже выступавший после Г. Попова депутат из Карелии Владимир Степанов решительно осудил это предложение: «Опомнитесь, т. Попов! То, что вы предлагаете, – это безумие. Надо накормить народ и оздоровить экономику, а не создавать фракции и не вносить разброд в работу съезда». Слова Степанова были встречены аплодисментами, но и слова Г. Попова нашли отклик у многих из депутатов, а также за стенами Кремля. В самый последний день съезда народный депутат из Оренбурга Владислав Шаповаленко зачитал заявление об образовании Межрегиональной группы народных депутатов СССР. Это заявление было подписано несколькими десятками фамилий, но уже через два-три дня к оппозиционной фракции присоединилось около 250 народных депутатов.

    После окончания съезда лидеры, инициаторы и участники МДГ много раз встречались в разном составе, вырабатывая свою программу, структуру, тактику, обсуждая текущие проблемы и подготавливая проекты законов, которые они хотели внести на рассмотрение Верховного Совета. Михаил Горбачев знал об этом формировании легальной оппозиции, и он просил Евгения Примакова, уже избранного председателем одной из палат Верховного Совета, провести переговоры с лидерами МДГ на предмет их возвращения к общей парламентской работе. Однако новая оппозиция занимала все более и более радикальные позиции, и она чувствовала поддержку избирателей, по крайней мере в Москве и Ленинграде, в Нижнем Новгороде и в Прибалтике. Некий формальный съезд МДГ состоялся 29 – 30 июля 1989 г. в Москве в присутствии не слишком многочисленных гостей и нескольких десятков журналистов. Открывая это собрание, Г. Попов, в частности, сказал: «Наша цель – не создание второго Верховного Совета, как некоторые утверждают, а радикализация существующего. Конечно, организационное оформление МДГ означает разделение. Но это такое разделение, которое продвинет перестройку. Нельзя искренне желать перестройки и относиться с недоверием к попыткам разнообразить пакет предложений, опасаться критики ошибок, неизбежных в любом большом деле[106]. На собрании были избраны пять сопредседателей МДГ. Это были А.Д. Сахаров, Б.Н. Ельцин, Г.Х. Попов, Ю.Н. Афанасьев и Виктор Пальм из Тарту, физик по профессии и активный эстонский политик по призванию. Борис Ельцин в этой пятерке был человеком из большой политики и харизматическим лидером. А.Д. Сахаров выступал, по мнению многих, как нравственный лидер оппозиции, он представлял здесь диссидентское движение 60 – 70-х гг. Как Г. Попов, так и Ю. Афанасьев претендовали на роль идеологов оппозиции. В. Пальм представлял в МДГ республики Прибалтики. Был избран также Координационный совет МДГ, в который вошли популярные тогда народные депутаты: М. Бочаров, Г. Бурбулис, В. Волков, Е. Гаер, Т. Гдлян, В. Гончаров, А. Емельянов, Ю. Карякин, В. Логунов, В. Мартиросян, А. Мурашев, А. Оболенский, М. Полторанин, А. Собчак, С. Станкевич, В. Тихонов, Н. Травкин, Ю. Черниченко, А. Яблоков и А. Ярошинская. В качестве основы для практической деятельности МДГ были приняты обширные Тезисы к программе по углублению и реализации перестройки. Здесь было великое множество самых популярных тогда требований, которые в подобного рода сочетании были просто невыполнимы: и переход к свободному рынку, и сокращение добычи и потребления природных ресурсов, и расширение жилищного строительства, а также строительства больниц, вузов, домов для ветеранов и инвалидов, увеличения всех видов льгот и пенсий для старых людей и матерей малолетних детей. МДГ уже тогда требовала гарантировать государственный суверенитет союзных республик путем заключения нового союзного договора. Предлагалось провести также глубокие новые реформы политической, избирательной и судебно-правовой систем в СССР на основе полной демократии и ликвидации политической монополии КПСС. И все это как можно быстрее.

    В сентябре 1989 г. с началом второй осенней сессии Верховного Совета СССР деятельность МДГ активизировалась. Помимо принятия резолюций, стали проводиться массовые митинги, в том числе и у ворот Кремля – на Красной и Манежной площадях. Как Москва, так и Ленинград легко и быстро откликались в эти месяцы на призывы лидеров МДГ, и через 200 – 300 уполномоченных по телефонному сообщению тысячные митинги собирались в любом месте города за 2 – 3 часа. Газеты писали тогда о «митинговом синдроме», об «эффекте толпы», даже о «митинговой тирании». Делались попытки собирать контрмитинги – в поддержку Верховного Совета СССР и Михаила Горбачева. Но сюда приходили сотни, а не тысячи людей. К концу 1989 г. многолюдные митинги проводились уже по всей стране и с самыми разными требованиями. В самом начале декабря 1989 г. перед началом Второго съезда народных депутатов, который, как предполагалось, должен был внести поправку в Конституцию СССР и ввести, в частности, пост Президента СССР, лидеры МДГ не только выдвинули ряд новых и крайне радикальных требований, но и призвали рабочих и служащих СССР к всеобщей политической забастовке. В Обращении, которое распространялось в основном в виде листовок и передавалось по западным радиостанциям, говорилось: «Дорогие соотечественники! Перестройка в нашей стране встречает организованное сопротивление. Мы призываем всех трудящихся страны – рабочих, крестьян, интеллигенцию, учащихся – выразить свою волю и провести 11 декабря 1989 г. с 10 до 12 часов дня по московскому времени всеобщую политическую предупредительную забастовку с требованием включить в повестку дня Второго съезда народных депутатов обсуждение законов о земле, собственности, предприятиях и шестой статьи Конституции. Создавайте на предприятиях, в учреждениях, колхозах и совхозах, в учебных заведениях комитеты по проведению этой забастовки. Собственность – народу, земля – крестьянам, заводы – рабочим, вся власть – Советам». Москва, 1 декабря 1989 г. Народные депутаты СССР: Сахаров А.Д., Тихонов В.А., Попов Г.Х., Мурашев А.Н., Черниченко Ю.Д.[107]. Борис Ельцин от подписания этого обращения благоразумно воздержался. Забастовка не была всеобщей, и по масштабам СССР она прошла не очень заметно и для населения страны, и для наблюдателей. Тем не менее, по данным МВД, около 500 тысяч человек провели день 11 декабря не на работе, а на митингах. Сами лидеры МДГ говорили об одном миллионе человек, поддержавших их Обращение.

    Второй съезд народных депутатов СССР начался 12 декабря 1989 г. В отличие от Первого съезда этот Второй съезд уже не пользовался слишком большим вниманием населения страны и печати. Руководство Верховного Совета достаточно прочно держало в своих руках контроль за выступлениями, и лидеры МДГ уже не могли выступать с трибуны, так как неясно было, кого они представляют. В составе съезда стали возникать гораздо более крупные фракции – фракция КПСС, фракция «Союз», более консолидированно выступали и народные депутаты от союзных республик. Но МДГ собиралась в эти дни ежедневно, дискуссии были бурными, и речь шла уже не только об оппозиции, но и о необходимости использовать новый избирательный цикл для продвижения в состав власти. 14 декабря днем на одном из совещаний МДГ в ходе жаркой, а порой и грубой полемики выступил А.Д. Сахаров. Он требовал усилить давление на власть. «Я хочу дать формулу оппозиции, – говорил Сахаров. – Что такое оппозиция? Мы не можем принимать на себя всю ответственность за то, что делает сейчас руководство. Оно ведет страну к катастрофе, затягивая процесс перестройки на много лет. Оно оставляет страну на эти годы в таком состоянии, когда все будет интенсивно разрушаться. Все планы перевода страны на рыночную экономику окажутся несбыточными, и разочарование в стране уже нарастает. И это разочарование делает невозможным эволюционный путь развития в нашей стране. Единственный путь, единственная возможность эволюционного пути – это радикализация перестройки». Через несколько часов, вернувшись домой в крайне возбужденном состоянии, А.Д. Сахаров скоропостижно скончался.

    После декабря 1989 г. все политические и интеллектуальные ресурсы МДГ были переключены с борьбы против М. Горбачева или против Верховного Совета СССР на борьбу за победу на выборах в Верховный Совет РСФСР.

    Не могу не сказать в данном контексте о своих собственных впечатлениях о работе МДГ. Я был знаком со многими членами и активистами МДГ и присутствовал на некоторых собраниях этой группы в качестве «наблюдателя». Это не были какие-то подпольные собрания, и на некоторые из них еще в июне – июле 1989 г. меня приглашал Г. Попов. Я с большим удивлением, даже с недоумением убеждался, что и для Г. Попова, и для А. Собчака, и для Виктора Пальма, с которым я был знаком еще с 1971 г., а также для А.Д. Сахарова и других вопрос стоял не только об интеллектуальной или нравственной оппозиции, не о каких-то предложениях и программах, а о власти. Эти люди хотели и готовы были возглавить как отдельные города и области, союзные республики, так и весь Советский Союз. Университетские профессора, академические ученые, специалисты по физической химии, как В.А. Пальм, или профессора консерватории, как Витаутас Ландсбергис, малоизвестные научные сотрудники по проблемам высоких температур, как Аркадий Мурашев, или по истории, как Сергей Станкевич, – все они претендовали на политическое влияние и власть. Сходные фигуры возникали и в столицах союзных республик: филологи А. Эльчибей и З. Гамсахурдиа, этнограф и фотограф З. Позняк. Но ведь политическая власть – это сложная миссия, это трудная профессия, гораздо более трудная, чем руководство кафедрой в Московском или Ленинградском университете. Чем руководствовался такой человек, как Тельман Гдлян, человек с весьма скромным интеллектом и сомнительными нравственными качествами, претендуя или на пост министра юстиции, или на пост Генерального прокурора? Как недавнему диссиденту, мне были близки многие из программных требований лидеров МДГ. Но я не был согласен с радикальностью этих требований, с поспешностью их выдвижения, с методами, которые предлагались для их выполнения, с готовностью повести за собой народ и общество, которые этих людей почти совершенно не знали. Да и эти люди очень плохо знали реальные проблемы страны и общества. Забегая вперед, можно сказать, что многие из активистов МДГ уже через год или через два смогли получить вожделенную власть, но не преуспели на своих высоких постах. Но мы могли видеть и другое. Те самые люди, против которых выступали лидеры МДГ и которые сидели в 1989 г. в кабинетах Кремля и Старой площади, также оказались несостоятельными и неспособными работать в условиях демократии. Но эта тема выходит за рамки настоящей работы.

    Обострение социальных проблем и начало рабочего движения

    Отдельные забастовки происходили в Советском Союзе и во времена Н.С. Хрущева и Л.И. Брежнева. Все они были спонтанными и продолжались недолго. Почти во всех случаях рабочие и служащие протестовали против неожиданного для них изменения норм выработки и расценок, увеличения цен или ухудшения снабжения. Отдельные стачки были вызваны грубостью администрации. Главным арбитром при разрешении возникшего конфликта выступали чаще всего даже не партийные органы, а органы КГБ. Однако репрессии в отношении рядовых участников забастовок почти никогда не предпринимались, и в конечном счете власти соглашались на удовлетворение всех или хотя бы части требований рабочих.

    В 1986 – 1987 гг. во многих отраслях и во многих регионах страны увеличилось число забастовок. Особенно много таких стачек происходило на предприятиях легкой промышленности, на стройках, на шахтах и рудниках. Наиболее часто эти забастовки происходили в Прибалтике и в Закавказье, а также в городах Поволжья. Печать об этих трудовых конфликтах не писала, они по-прежнему регистрировались только органами внутренних дел и КГБ. Все эти забастовки также были спонтанными и не сопровождались образованием стачечных комитетов. Они никак не были связаны друг с другом.

    В 1988 г. число забастовок в СССР снова увеличилось. Некоторые из забастовок выдвигали и политические требования. В Российской Федерации речь шла о недоверии руководству предприятия и замене или перевыборах этого руководства. В Армении и Азербайджане выдвигались и требования об изменении конституции. О многих таких забастовках мы узнавали и из печати; в Советском Союзе начала проводиться политика расширения гласности и относительной свободы печати. Появились и первые попытки политического и научного анализа забастовок, например, в журнале «Рабочий класс и современный мир», который издавался тогда Институтом международного рабочего движения АН СССР. Никто еще не делал тогда вывода о начале рабочего движения в СССР. Речь шла о досадном исключении из общей благоприятной ситуации. При этом официальные общественные организации, включая и профсоюзы, почти во всех случаях конфликта принимали сторону администрации предприятия.

    В отличие от профсоюзов и от властей печать почти во всех случаях говорила об участниках забастовок с симпатией, отмечая достоинства стихийно появившихся рабочих лидеров. Журналисты писали о забастовках не как о чем-то заурядном и естественном, а как о чрезвычайном событии. При этом подчеркивалось, что почти во всех случаях требования бастующих были справедливыми, и они были удовлетворены в кратчайшие сроки и без серьезных усилий.

    Ситуация изменилась существенно и неожиданно для властей страны летом 1989 г. По стране прошла небывалая в прошлом волна забастовок. При этом требования рабочих были более чем справедливы, но у государства не имелось достаточно экономических, политических и иных ресурсов для их быстрого выполнения. Это привело к расширению и углублению возникшего в стране рабочего движения. Это движение углубило уже начавшийся в стране экономический и политический кризис и стало весомой частью самого этого кризиса. Наиболее активно в этом движении выступали шахтеры. И это не было случайным.

    Рост напряжения и недовольства в шахтерских регионах страны накапливался уже несколько лет, и для этого было много оснований. Когда-то шахтеры считались элитой рабочего класса Советского Союза, но в 80-е гг. общий уровень жизни в угольных районах страны стал медленно, а потом и все более заметно ухудшаться. Уже в 1988 г. только в Кузбассе было около 15 спонтанных забастовок, но власти не смогли ни предугадать, ни предупредить негативного развития событий. В июне 1989 г. шахтеры Междуреченска передали большое письмо с перечислением своих требований в Верховный Совет СССР, но оно не было рассмотрено и, видимо, не было даже прочитано. Терпение шахтеров кончилось, когда из магазинов города Междуреченска исчезло мыло. 10 июля 1989 г. около 300 шахтеров Междуреченска отказались спускаться в шахту и предъявили администрации около 20 требований. Главные из этих требований были связаны с оплатой труда в вечернее и ночное время, с установлением единого выходного дня, с полным обеспечением шахт и шахтеров моющими средствами и питанием во время работы под землей. Все эти вопросы могли быть решены почти немедленно и на уровне городских властей и руководства отрасли. Но власти были возмущены самим фактом стачки, и местный профсоюз угольщиков оказался не на стороне шахтеров, а на стороне властей. Это и вызвало взрыв возмущения в Междуреченске и во всем Кузбассе. Уже через два дня забастовка охватила все шахты Кемеровской области. Министр угольной промышленности М.И. Щадов, человек среди шахтеров популярный, всю жизнь проработавший в угольной промышленности, дал телеграмму на шахты Кузбасса, обещая немедленно удовлетворить требования шахтеров. На сессии Верховного Совета СССР выступил и Михаил Горбачев. Он назвал требования шахтеров Кузбасса «справедливыми» и заявил, что ЦК КПСС и правительство страны могут дать «твердые гарантии удовлетворения требований шахтеров Кузбасса». Однако именно это выступление М. Горбачева вызвало взрыв недовольства и волну новых шахтерских забастовок, но уже по всей стране. Правительство давало гарантии почему-то только шахтерам Кузбасса, хотя положение дел в других угольных регионах было не лучшим, а в ряде районов даже худшим, чем в Кузбассе.

    В Донецком регионе первыми забастовали пять шахт в Макеевке. Однако к 17 июля забастовка охватила все шахты таких городов, как Донецк, Горловка, Дзержинск, Енакиево, Красноармейск, и других. 18 июля забастовку поддержали горняки Ворошиловградской и Днепропетровской областей, а 20 июля остановились и все 12 шахт Львовской области. 21 июля забастовка охватила все шахты Воркутинского бассейна. В эти же дни остановились и те шахты Кузбасса, которые сразу не присоединились к забастовке. В некоторых городах, например в Прокопьевске, к забастовке присоединились и все предприятия города. На шахтах и в поселках горняков создавались стачкомы. Были организованы во многих случаях и объединенные городские и областные стачкомы. Расширялись и требования шахтеров; они требовали улучшения техники безопасности и механизации своего труда, а также улучшения жилищных условий для своих семей. Стачкомы действовали как органы власти, следили за порядком, охраняли магазины и склады, руководили проведением митингов. Все местные власти, милиция, а также профсоюзы после первой волны растерянности и страха стали проявлять предельную лояльность к стачкомам и забастовщикам, которые собирались каждый день на своих шахтах, но не спускались под землю. Во всех регионах огромной страны забастовки проходили по одной схеме, что очень сильно озадачивало и руководство отрасли, и Политбюро ЦК КПСС.

    Забастовки происходили и во многих других отраслях народного хозяйства, но они не имели там столь массового характера и такой организации, как в шахтерских регионах. Председатель КГБ СССР Виктор Чебриков докладывал на одном из заседаний Политбюро в самом конце лета 1989 г., что разного рода забастовки происходят в 46 областях страны и что во многих случаях забастовочные комитеты самовольно снимают с должностей специалистов и руководителей предприятий. Эти же стачкомы ликвидируют сотни кооперативов. «Надо разрушать эту структуру», – говорил о стачкомах Председатель КГБ[108].

    Санкцию на «разрушение» стачкомов ни КГБ, ни МВД не получили. Михаил Горбачев просто не знал, что делать и даже что говорить по поводу неожиданно развернувшегося в стране рабочего протестного движения. Параллельно с рабочим движением в СССР нарастало национальное движение, и оно вызывало у М.С. Горбачева и у ЦК КПСС гораздо большее беспокойство. Забастовками, стачкомами и требованиями шахтеров и других рабочих было поручено заниматься Совету Министров СССР и персонально Николаю Рыжкову. Но и он не слишком хорошо знал, что и как делать. Позднее Николай Рыжков вспоминал: «Забастовка из Кузбасса перекинулась в Донбасс, в Караганду, в Печорский угольный бассейн. Бастовала практически вся отрасль, и десять дней и ночей шахтерские беды будоражили страну. Да и убытки были огромны. К забастовщикам на переговоры немедленно выехали мои заместители, в каждый регион. В самый горячий момент вновь назначенный министр угольной промышленности Щадов безвылазно сидел в Кузбассе и Донбассе, вел бесконечные дебаты с горняками, московским начальством и настырными до одури журналистами. Сам я, пожалуй, впервые в истории наших ЧП, никуда из Москвы не уехал. Просто не потребовалось. Совет Министров превратился в некий столичный филиал межрегионального забастовочного комитета: такого официально не возникло, может быть, потому, что он стихийно существовал в Москве. Каждый день я встречался с представителями различных шахтерских движений, каждый день спорил с ними до хрипоты. Они, предусмотрительные, все наши совместные решения фиксировали, непременно требовали моей визы на протоколе, все наши беседы на диктофоне писали, потом прокручивали запись через репродукторы: мол, не зря съездили. Коридоры Кремля и приемная Предсовмина превратились в шахтерскую «нарядную». Иногда, даже поздней ночью, я соединялся по телефону с Горбачевым и говорил по тому или иному вопросу, который выходил за пределы моей компетенции и должен был решаться в Верховном Совете СССР. Он неизменно отвечал: «Действуй, как считаешь нужным. Я со всем согласен». Он всегда хотел остаться в стороне. Кстати, и шахтеры не очень-то требовали его подписи»[109].

    На этот раз о событиях в угольных регионах мы узнавали из газет. Местная партийная печать в июле 1989 г. почти целиком была посвящена проблемам шахтеров. Такие газеты, как «Знамя шахтера» (Междуреченск) или «Заполярье» (Воркута), публиковали полный перечень требований и предложений трудящихся. Писали о забастовках и центральные газеты, в том числе «Правда», «Советская Россия», «Аргументы и факты». Во многих случаях рабочие требовали самого простого: выдачи в срок спецодежды, надежно обеспечить шахты питьевой водой, убрать из шахтерских городов и поселков спецкомендатуры, решить вопросы трудоустройства в шахтерских городах женщин и подростков, увеличить пособия семьям погибших шахтеров, увеличить пенсии подземным рабочим, непрерывно проработавшим на шахте 25 лет, всем подземным рабочим за работу в опасных условиях производить доплату к тарифным ставкам 10%. Рабочие требовали улучшить снабжение шахтерских городов продуктами питания, а также увеличить здесь жилищное строительство. Во многих случаях рабочие ссылались на уже давно принятые решения, например, об увеличении оплаты труда вечерних и ночных смен, которые на предприятиях не выполнялись из-за отсутствия выделенных бюджетом средств. Рабочие требовали навести порядок в больницах и родильных домах, где не хватало медикаментов и даже шприцев.

    Всеобщая шахтерская забастовка продолжалась десять дней, и о ней писали в осенних анализах и отчетах, а также в популярных журналах как о «горном ударе», о «жарком июле», как о «десяти днях, которые потрясли СССР». И местным властям, и союзным органам власти, а тем более администрации предприятий пришлось уступить. Все те требования, которые можно было выполнить немедленно или в короткие сроки, были выполнены. Речь шла о повышении расценок за работу в опасных условиях, о нормах выдачи спецодежды, о питьевой воде, об увеличении пособий семьям погибших шахтеров и т.п. Те требования, для выполнения которых было необходимо время, были также приняты властями. Разного рода общие требования – о строительстве дворцов спорта, национальных парков, новых жилых домов и больниц, о сокращении численности администрации – были зафиксированы в соглашениях как справедливые и подлежащие выполнению. Были, однако, среди требований шахтеров и явно невыполнимые по тем временам. По поводу этих требований в соглашениях говорилось: «Принять к сведению».

    В Кузбассе забастовка была прекращена 21 июля 1989 г. Еще через несколько дней возобновили работу шахты Воркуты и Донбасса. Позже других вернулись в шахты горняки Караганды, которые позже начали и свою забастовку. Общие потери для экономики были значительны, и Н. Рыжков оценивал их в несколько миллиардов рублей. Пострадали транспорт и металлургия. Однако эта встряска была для руководства страны и для общественности не только неожиданной, но и полезной. Многие из нас, депутатов Верховного Совета СССР, были поражены масштабом накопившихся проблем и общей неустроенностью и бедностью шахтерских городов и рабочих поселков. Руководство страны начало срочно направлять в угольные регионы СССР большие партии потребительских товаров, большая часть которых специально для этого закупалась на внешних рынках. Однако полностью вернуть ситуацию к исходным позициям было теперь уже невозможно. В стране развивался экономический кризис, и возможности государства осенью 1989 г. были невелики. Разрозненные стачки и вспышки недовольства происходили в эти месяцы по всем почти отраслям, включая даже оборонную промышленность. В шахтерских регионах появились авторитетные лидеры. Никто не торопился распускать стачкомы. В Советском Союзе возникло то, что принято называть независимым рабочим движением, и это движение возглавляли не официальные профессиональные союзы, а стихийно возникшие рабочие организации, которые быстро устанавливали связь друг с другом. Они были очень активны. Когда в августе 1989 г. выполнение одного из требований шахтеров Кузбасса было задержано, стачком области сразу же дал телеграмму в Москву премьеру Н.И. Рыжкову. В телеграмме говорилось, что кемеровские шахтеры готовы возобновить свою забастовку.

    Осенью 1989 г. в Советском Союзе начало возникать не только рабочее движение, но и несколько оппозиционных политических и националистических движений. В Москве во главе политической оппозиции стояла Межрегиональная группа народных депутатов СССР, возглавляемая Б. Ельциным, А.Д. Сахаровым и Г.X. Поповым. В Ленинграде образовалось несколько оппозиционных, но консервативных по своей идеологии коммунистических групп. Все эти группы пытались тогда установить какие-то связи с рабочим движением и привлечь на свою сторону новых рабочих лидеров. Это меняло и сам характер рабочего движения, так как среди его требований все чаще и чаще появлялись требования политического характера. Рабочие забастовки становились порой сильным средством для решения не столько экономических, сколько политических проблем. Чаще всего это совмещение экономических и политических требований и лозунгов заводило рабочее движение в тупик, так как неясно было – кто и как мог бы выполнить хотя бы часть этих требований.

    Так, например, еще в октябре 1989 г. в Печорском угольном бассейне вновь вспыхнула массовая шахтерская забастовка, которая с 25 октября стала в этом северном регионе всеобщей. В большом перечне требований шахтеров на первых местах стояли политические требования. Шахтеры заявляли о необходимости ликвидировать монополию бюрократического и административного аппарата в области управления и распределения ресурсов в стране, поддержать платформу Межрегиональной депутатской группы, обеспечить все стачечные комитеты множительной техникой и компьютерами, расширить права и возможности Союза объединенных кооператоров СССР для их поддержки шахтерам в продаже на внешних рынках сверхпланового угля и закупки товаров народного потребления и т.д. Многие из этих требований были не очень хорошо понятны рядовым шахтерам, и в них чувствовалось постороннее влияние. В других угольных регионах ноябрьская стачка шахтеров Воркуты не была поддержана, и к 10 ноября 1989 г. она завершилась после переговоров с комиссией Совета Министров СССР. Уступки властей на этот раз были минимальными, однако и попытка объявить стачкомы незаконными, так как они не были вообще предусмотрены новым законом о порядке разрешения трудовых конфликтов, также оказалась неудачной.

    Зима 1989/1990 гг. прошла относительно спокойно. Добыча угля в 1989 г., как и ожидалось, сократилась – с 467 млн. тонн в 1988 г. до 447 млн. тонн в 1989 г., хотя по плану был намечен рост на 10 – 15 млн. тонн. Однако весной 1990 г. забастовки возобновились, они проводились в разных отраслях промышленности, но шахтерские регионы в этом деле продолжали доминировать. Быстро создавались структуры по руководству рабочим и в первую очередь шахтерским движением, которые открыто и громко заявляли о своей независимости и от партии, и от Советов, и от профсоюзных организаций, и от руководства отраслей и предприятий. Одной из первых независимых рабочих организаций стал созданный еще в августе 1989 г. оргкомитет Конфедерации труда (КТ). В его состав вошли представители Межгородского рабочего клуба, Союза рабочих Литвы, независимого союза научных учреждений АН СССР, множества либеральных и социал-демократических групп из разных регионов, а также объединений разного рода кооперативных предприятий, которые взяли на себя финансирование всей работы по созданию «независимого рабочего движения». Результатом работы Оргкомитета стал проведенный 30 апреля – 2 мая в Новокузнецке учредительный съезд движения, на котором и было провозглашено создание Конфедерации труда. В основе всех первых разработок и тезисов Оргкомитета КТ легли постулаты и документы Межрегиональной депутатской группы и ряда других либерально-демократических групп. Однако уже на учредительном съезде в Новокузнецке в качестве коллективных членов в КТ вступили недавно созданные Марксистская платформа в КПСС, Марксистская рабочая партия и Демократическая рабочая партия (марксистская). На конец 1990 г. именно КТ заявляла о себе как о лидере в независимом рабочем движении в СССР. Однако параллельно КТ в стране возникло еще много других рабочих организаций, претендующих на лидерство или, во всяком случае, на самостоятельность – Объединенный фронт трудящихся (ОФТ), межрегиональное объединение «Рабочий», объединение «Пролетарий», Союз рабочих комитетов Ленинграда, Союз рабочих Баку и т.д. Шахтеры шли в этом движении отдельно. В июне 1990 г. в Донецке был созван Первый съезд шахтеров СССР, на который прибыло более 500 делегатов из всех угольных регионов СССР. В составе съезда на 80% были делегаты из рабочих и около 17% – делегаты от инженерно-технического персонала шахт.

    Развитию независимого рабочего движения сопутствовало и расширение забастовочного движения, которое охватило многие новые регионы и новые отрасли. Волна забастовок прокатилась уже весной 1990 г. по всем почти областям и республикам страны. 11 июля 1990 г. в СССР была проведена однодневная политическая забастовка, в которой, по данным ее организаторов, приняло участие несколько миллионов рабочих. Демократическая печать и политические оппоненты Михаила Горбачева и всей КПСС торжествовали. «С диктатурой покончено, – говорилось в редакционной статье «Московских новостей». – Независимое рабочее движение – такая же политическая реальность сегодняшнего Советского Союза, как и множество новых партий или национальных народных фронтов и движений. Как и все наше общество, рабочее движение не едино. Но главный его поток, отличающийся мощью и организованностью, что еще раз подтвердила однодневная политическая стачка 11 июля, сливается с общедемократическим движением в стране. Переустройство общества перестает быть уделом узкой группы реформаторов»[110]. В печати публиковалось много материалов о выдвинувшихся в течение года лидерах рабочего движения: Вячеславе Голикове, Юрии Герольде, Михаиле Соболе и других. В коммунистической печати осенью 1990 г. и весной 1991 г. появилось множество статей, авторы которых пытались как-то проанализировать сам феномен рабочего движения в СССР, его причины, политический потенциал, проблему безработицы, даже проблемы прибавочного продукта и нормы «эксплуатации» советского рабочего – слово «эксплуатация» помещалось в кавычки.

    Многие наблюдатели ждали в 1991 г. расширения и углубления рабочего движения в СССР. Однако само государство в 1991 г. не выдержало испытания на прочность и начало распадаться. Еще в самом конце 1990 г. в Верховный Совет СССР было внесено несколько законопроектов, связанных с рабочим движением в стране. Однако не только принять, но даже обсуждать эти законопроекты у нас, депутатов, не было никакой возможности. Было много более срочных дел. К тому же новые законопроекты нельзя было согласовать с другими законами, даже с Конституцией СССР. Забастовочное движение 1989 – 1990 гг. происходило, как выражаются юристы, «вне правового поля». Что касается шахтерских забастовок, то они могли считаться вдвойне незаконными, ибо угольная промышленность относилась к тем стратегическим отраслям, забастовки в которых были запрещены. Власти страны и руководство КПСС открыто и достаточно громко говорили о справедливости недовольства и требований рабочих. Но никто не мог признать законности самих забастовок, а тем более разного рода политических и иных ультиматумов, которых было также немало. Бурно начавшееся рабочее движение начало заходить в тупик. Уже забастовки, которые проводились поздней осенью 1990 г., а тем более весенние забастовки 1991 г. были просто проигнорированы и властями, и СМИ. В СССР происходило весной 1991 г. множество других событий, которые казались более важными, чем забастовки. У руководства страны не было весной 1991 г. никаких политических и экономических ресурсов, чтобы удовлетворить требования стачкомов. Советскому Союзу перестали давать кредиты на покупку продовольственных и других потребительских товаров, которые в 1989 и в 1990 гг. в довольно больших количествах поступали в шахтерские регионы. Но теперь этот поток товаров иссяк. В стране развивался общий экономический кризис, быстро росли цены на все товары. Уровень жизни ухудшался от месяца к месяцу, даже от недели к неделе. Забастовки начали охватывать и многие другие регионы, бастовали рабочие Урала и Поволжья. Угрозы забастовки звучали из цехов АвтоВАЗа и от других рабочих автомобильных заводов. Но в это же время по шахтерским и по рабочим регионам прошла волна отставок руководящих работников предприятий и трестов, а также секретарей партийных комитетов. Никто не хотел идти работать в «проблемные» регионы. Метался по городам и поселкам Кемеровской области народный депутат Российской Федерации и недавний председатель Кемеровского областного Совета Аман Тулеев. Он уже очень мало общался с шахтерскими стачкомами. Теперь надо было обеспечить не только шахтеров, но и все население области самыми необходимыми для нормальной жизни товарами. Надо было найти средства на регулярную выплату зарплаты учителям, врачам, служащим районной и областной администрации. Надо было вовремя выплачивать пенсии старым и больным людям.

    В Советском Союзе в 1991 г. стали появляться научные работы и даже научные центры по изучению рабочего движения. С циклом статей о рабочем движении как главной силе демократии выступил профессор Леонид Гордон из Института проблем рабочего движения и сравнительной политологии АН СССР. О политическом потенциале рабочего движения и о противостоянии официальных профсоюзов и новых рабочих организаций писал сотрудник Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС Эдуард Клопов. О революционном характере новой волны стачек и забастовок писал в журнале «Коммунист» будущий певец рыночного капитализма Алексей Улюкаев[111].

    Шахтеры разных регионов, а также рабочие некоторых отраслей, не получая отклика ни от местных властей, ни из Москвы, начали прибегать к новым формам протеста. Еще в сентябре 1990 г. большие группы и делегации от шахтерских регионов начали прибывать в Москву и создавать палаточный городок близ гостиницы «России». Здесь вблизи Кремля жили многие из народных депутатов СССР и РСФСР. Этот шахтерский поселок в Москве стал весьма колоритной деталью столицы. Фотографии бедствующих и протестующих шахтеров часто публиковались в эти месяцы в российской и зарубежной печати. Делегации от шахтеров могли тогда пройти для беседы и для предъявления своих требований почти в любой кабинет в Кремле, на Старой площади, в здании Совета Министров СССР, в органах власти РСФСР. С ними никто не отказывался беседовать, но уже никто не мог не только помочь, но даже обещать. Да и сами шахтеры видели: магазины в Москве были пусты, и жители города питались и жили все хуже и хуже.

    К лету 1991 г. рабочее движение в СССР начало само собой стихать и сокращаться. Вся страна погружалась в кризис. Государство начало распадаться, и никакие объединенные стачкомы или федерации трудящихся помешать этому не могли.

    Обострение национальных проблем

    Национальные проблемы, брожения и конфликты, которые не удалось решить в 1987 – 1988 гг., развивались в 1989 – 1990 гг. по логике эскалации, что привело к расширению и углублению национальных движений, к взрыву эмоций, а в ряде случаев и к применению силы, что, в свою очередь, лишь обострило ситуацию во многих республиках Союза. В данной работе автор не имеет возможности подробно рассматривать развитие национальных движений в союзных республиках, природа и корни этих движений были неодинаковы. Неодинаковыми были как требования, так и формы националистических групп в разных частях СССР. В Узбекистане преобладали требования о возрождении и развитии исламских ценностей; в Азербайджане национализм шел главным образом по логике пантюркизма. В Грузии это был главным образом внутренний конфликт со своими автономиями; в Армении это была борьба за Нагорный Карабах, а в Прибалтике – борьба за национальную и государственную независимость и отделение от СССР.

    В Грузии еще весной 1989 г. обострились отношения между образовавшимся здесь националистическим Народным фронтом и Компартией Грузии. С другой стороны, обострились отношения между грузинскими националистическими организациями, во главе которых стоял бывший диссидент, филолог по профессии Звиад Гамсахурдиа, и национальными группами в Южной Осетии, Абхазии и Аджарии. С начала апреля в Тбилиси шли непрерывные митинги и демонстрации. Поведение манифестантов становилось по тем временам все более вызывающим, огромные толпы народа собирались у здания правительства и здания ЦК КП Грузии и парализовали работу властей. В Тбилиси были введены войска. Это была дивизия из внутренних войск особого назначения, а также полк воздушно-десантных войск, еще недавно выведенный из Афганистана. Вечером 8 апреля 1989 г. командующий Закавказским военным округом Иван Родионов, генерал-полковник, получил приказ из Москвы – применить силу для разгона манифестации в центре города. В возникших беспорядке и давке погибло около 20 манифестантов, главным образом женщин. По заявлениям пострадавших, против демонстрантов использовались какой-то специальный газ и саперные лопатки. При свете прожекторов эти драматические события снимались и любительской, и специальной аппаратурой как с той, так и с другой стороны. Эти события взвинтили обстановку в Грузии, и независимо от характера и результатов проводимого в последующие месяцы специального расследования грузинский народ принял сторону З. Гамсахурдиа и Народного фронта. Компартия Грузии, возглавляемая тогда Гиви Гумбаридзе, потеряла власть в республике.

    По всей Грузии начали создаваться независимые отряды боевиков, которые выдвинулись к границам Южной Осетии и Абхазии, жесткое национальное размежевание происходило в г. Сухуми, столице Абхазии. Дискриминации и увольнениям подвергались осетины, работавшие в Тбилиси. В трудном положении оказались и представители других национальных меньшинств. Громко звучал наиболее популярный среди грузинских националистов того периода лозунг «Грузия для грузин». Вскоре в Абхазии, Южной Осетии, а также в разных городах самой Грузии стали происходить инциденты, драки, столкновения с трагическим исходом. Были случаи, когда подразделения ВДВ и спецназ внутренних войск по тревоге поднимались ночью и перебрасывались вертолетами к реке Псоу на границу между Грузией и Абхазией. В начале января 1990 г. в Тбилиси снова начались массовые демонстрации, которые парализовали центр грузинской столицы на 15 дней. В такой обстановке в марте 1990 г. в Грузии прошли выборы в Верховный Совет. Националистические группы и течения, образовавшие блок, одержали на этих выборах победу над Компартией Грузии. Председателем Верховного Совета Грузинской ССР был избран Звиад Гамсахурдиа. Под его руководством было сформировано и правительство Грузии, которая уже с весны 1990 г. де-факто вышла из состава СССР и перестала подчиняться решениям, принимаемым в Москве.

    В Армении конфликт между Народным фронтом и Компартией Армении, а также властями в Москве достиг такой остроты, что еще осенью 1988 г. М. Горбачев санкционировал арест шести руководителей Армянского Народного фронта, которые были отправлены в Москву и помещены в Бутырскую тюрьму. Это не остановило, однако, ни развития радикального националистического движения, ни обострения борьбы вокруг Нагорного Карабаха, которая все больше и больше принимала формы военного противостояния. Вскоре, однако, руководители Народного фронта были освобождены, а в Нагорном Карабахе было введено чрезвычайное положение, и для руководства этой автономной областью был создан специальный комитет, возглавляемый Аркадием Вольским, президентом Научно-промышленного союза СССР и народным депутатом СССР от Степанакертского территориального избирательного округа Азербайджанской ССР. На выборах в Верховный Совет Армянской ССР в марте 1990 г. Народный фронт одержал победу над Компартией Армении, и председателем Верховного Совета Армянской ССР был избран лидер Народного фронта Левон Тер-Петросян. Народный фронт сформировал новое правительство республики, которая де-факто, так же как и Грузия, вышла из состава СССР и не подчинялась решениям, приходящим из Москвы.

    По еще более драматическому сценарию развивались события в Азербайджане.

    Непрерывные митинги шли в Баку еще в ноябре – декабре 1988 г., и их радикализации способствовал поток беженцев не только из Нагорного Карабаха, но и из соседних к Карабаху районов. Один из таких митингов в ночь с 4 на 5 декабря 1988 г. был разогнан войсками. С января 1989 г. начало проводиться патрулирование города, но это еще больше взвинчивало обстановку. Крайне враждебно был встречен в Азербайджане переход Нагорного Карабаха под «особое управление» комитета во главе с А. Вольским. Все другие партийные и советские органы власти были здесь распущены. На волне этих событий в Азербайджане был создан националистический Народный фронт, во главе которого оказался Абульфаз Эльчибей, филолог и бывший диссидент, сотрудник Института рукописей АН Азербайджана. Он завораживал толпу речами о «несчастном тюркском народе, который без большевиков мог бы создать страну не менее богатую, чем Кувейт, и не менее свободную, чем США или Франция». З. Гамсахурдиа также обещал грузинам богатую жизнь в процветающей Грузии, но А. Эльчибей обещал еще больше. Между тем реальное положение дел в Азербайджане ухудшалось, быстро росли цены на все критически важные товары. В Баку была введена система талонов и карточек. В июле и августе 1989 г. в Баку почти непрерывно шли массовые демонстрации, и жители города не обращали внимания на введенный комендантский час. Компартия Азербайджана, возглавляемая малоопытным в партийных делах дипломатом Абдул-Рахман Везировым, фактически утратила контроль за развитием ситуации в своей республике. В сентябре 1989 г. по призыву Народного фронта в Азербайджане прошла двухнедельная всеобщая забастовка, которая еще больше ухудшила положение дел в республике. Переговоры шли и в Баку, и в Москве, но найти удовлетворяющее всех решение было уже невозможно, и Народный фронт начал создавать из наиболее радикально настроенных азербайджанцев «отряды самообороны». В конце сентября Верховный Совет Азербайджана принял закон «О суверенитете Азербайджанской ССР». Речь не шла тогда о выходе из состава СССР, но о приоритете законов республики над союзным законодательством. В самом конце 1989 г. активисты НФА и отряды самообороны начали разрушать пограничные сооружения на советско-иранской границе, чтобы обеспечить «свободу передвижения». Пограничники получили приказ не вмешиваться и были заблокированы на своих заставах. С января 1990 г. в разных районах Азербайджана начали захватывать райкомы, горкомы партии и здания советских органов власти. Беспорядки быстро распространялись по всей республике, включая и Баку. 12 января 1990 г. в Сумгаите и Баку снова начались армянские погромы, в которых участвовали тысячи людей, руководимых радикалами из НФА. События сопровождались бесчинствами толпы, поджогами автобусов, автомобилей, административных зданий. Народный фронт заявил о создании в республике Совета обороны, который возглавил А. Эльчибей. Были заблокированы воинские части, расположенные в Баку. Прибывшие в республику из Москвы Евгений Примаков и Андрей Гиренко – от Верховного Совета СССР и от ЦК КПСС не смогли прийти ни к какому соглашению с лидерами НФА. А. Везиров подал в отставку. Митинги, забастовки, погромы парализовали власти, и 18 января Народный фронт заявил, что он принимает на себя всю власть в республике. Толпа окружила здания Бакинского горкома партии, ЦК КПА, Совета Министров республики. В некоторых местах города сооружались символические виселицы для руководителей партии и государства. 19 января 1990 г. Президиум Верховного Совета СССР принял постановление о введении войск в Баку и о подавлении фактически начавшегося здесь антисоветского мятежа. В ночь с 19 на 20 января близ Баку была высажена дивизия ВДВ под командованием генерал-майора Александра Лебедя. В город были введены дополнительные подразделения внутренних войск. Лидеры НФА призвали к сопротивлению, заявляя, что «Москва не осмелится применять оружие». Однако оружие было применено, и город перешел под контроль военных. По официальным данным, в этих столкновениях погибло 130 человек – сторонников НФА и 38 военнослужащих[112]. В ночь на 29 января 1990 г. в Баку прошел пленум ЦК Компартии Азербайджана. На пост первого секретаря ЦК КПА был избран Аяз Муталибов, опытный партийный и хозяйственный руководитель, который еще в 1989 г. занял пост председателя Совета Министров АзССР. Вместе с такими людьми, как В. Поляничко и Г. Гасанов, Аяз Муталибов сумел быстро консолидировать власть в Азербайджане. Для диалога с оппозицией был создан Консультативный совет. В Баку вернулись бежавшие отсюда в конце января лидеры НФА. Казалось, что общество начало успокаиваться. Режим чрезвычайного положения был смягчен. 30 сентября в Азербайджане прошли выборы в Верховный Совет республики. Созданный по инициативе НФА избирательный блок «Демократический Азербайджан» получил лишь около 15% мандатов и не был настроен на конструктивную работу. В одном из округов г. Нахичевань победу одержал бывший первый секретарь ЦК КПА и член Политбюро ЦК КПСС Гейдар Алиев, который был избран вскоре председателем Верховного Совета Нахичеванской автономной республики. Осень 1990 г. прошла в Азербайджане спокойно.

    Националистические движения на Украине и в Белоруссии в 1989 – 1990 гг. только начали набирать силу, группируясь вокруг «Руха» на Украине и БНФ в Белоруссии. Бесспорным лидером украинских националистов был Вячеслав Черновил, а белорусских – Зенон Позняк. Но у них было мало шансов на выборах 1990 г., хотя В. Черновил и стал председателем Львовского городского Совета. Наибольший отклик, но главным образом на самой Украине, вызвала неожиданная голодовка большой группы студентов на главной площади в Киеве, которая носила тогда имя Октябрьской Революции. 2 октября эту голодовку начали 40 студентов, но через несколько дней к ним присоединилось еще более 100 молодых людей из 25 городов Украины. Организатором этой акции была лишь недавно организованная Украинская студенческая ассоциация, которая выступала против Украинского комсомола и хотела таким образом обратить на себя общее внимание. В поддержку студентов в Киеве начались демонстрации. Первым секретарем ЦК КП Украины был тогда Андрей Гиренко, председателем Верховного Совета Леонид Кравчук. Было решено предоставить одному из студенческих лидеров, Олесю Донию, возможность зачитать с трибуны Верховного Совета требования студентов. Эти требования были весьма радикальными: распустить Верховный Совет Украины и провести новые выборы на многопартийной основе, национализировать имущество КПСС и ВЛКСМ на территории Украины, отправить в отставку правительство В. Масола, не подписывать нового Союзного договора и др. Студенты громко заявляли тогда о том, что Украина «кормит Россию», отдавая большую часть своих доходов на нужды других республик и почти ничего не получая взамен. Это были тогда обычные лозунги для всех националистов, в том числе и для русских. Верховный Совет Украины большинством голосов принял все требования студентов, и они прекратили голодовку. Однако никто не собирался выполнять эти требования. Правда, в отставку ушел вскоре премьер В. Мосол, но для этого было много других причин.

    В Белоруссии Зенон Позняк смог получить мандат народного депутата Верховного Совета БССР. Он создал здесь небольшую, но крайне активную и радикальную фракцию. Главным требованием фракции было изменение Конституции республики в том, что касается государственного языка. В большинстве республик Союза в Конституциях, принятых в 1978 г., государственным языком был указан только русский. Это было серьезной ошибкой, которая теперь исправлялась. Однако, так же как и в Прибалтике, государственным языком и в Белоруссии был объявлен один лишь белорусский язык. Это также было ошибкой, которая стала поводом для больших дискуссий и политической борьбы, но уже в 1992 – 1993 гг.

    Из республик Средней Азии самая сложная ситуация сложилась в 1989 г. в Узбекистане. Репрессии среди партийных и хозяйственных руководителей республики, прошедшие здесь в рамках так называемого «хлопкового дела», ослабили все структуры власти в Узбекистане. Коррупция в Узбекистане была. Но не больше, чем в других республиках Средней Азии или Закавказья. Не справляясь с непомерно большими заданиями по поставкам хлопка, узбекские власти и на нижних, и на верхних ступенях санкционировали приписки, а деньги, получаемые за хлопок, который существовал только в отчетах, распределяли между собой и получатели, и поставщики. Репрессии были, однако, огульными, а следствие велось с нарушением законных норм. В тюрьмах Узбекистана и Москвы оказалось много добросовестных людей, проступки которых были крайне незначительны. Едва ли не треть руководителей республиканского и областного звена оказалась в заключении или находилась под угрозой ареста. «Хлопковое дело» превратилось вскоре в «узбекское дело», и это крайне травмировало республику и ее элиту. Власть ослабла, и это стимулировало некоторые межнациональные конфликты, которые тлели и раньше, а теперь вспыхнули кое-где очагами пожаров. Еще в годы Великой Отечественной войны при незаконной и безжалостной депортации некоторых народов Кавказа и Поволжья сталинские власти избрали местом их нового поселения Казахстан и Узбекистан. В Узбекистан были отправлены крымские татары и турки-месхетинцы. Крымские татары были реабилитированы еще в 1967 г., и не без огромных трудностей возвращались в Крым на протяжении последующих 30 лет. Турки-месхетинцы также были реабилитированы, но они не могли вернуться на свою родину в Грузию из-за сопротивления грузинских властей. Этот небольшой народ, численностью около 40 тысяч человек, продолжал жить в перенаселенной Фергане. В самом начале июня 1989 г., когда в Москве еще шли заседания Первого съезда народных депутатов СССР, были получены первые телеграммы из Узбекистана о начавшихся там беспорядках и погромах, жертвами которых стали сотни семей. В конфликтные районы Ферганской долины были введены подразделения внутренних войск. Решение было достаточно быстрым: все семьи турок-месхетинцев на транспортных самолетах были вывезены в сельские районы Европейской России, где и были временно размещены со статусом беженцев. Узбекистан не имел в эти недели прочного руководства. Первым секретарем ЦК КП Узбекистана был тогда Рафик Нишанов. Он выдвинулся в высшие эшелоны партийного руководства сравнительно недавно. Еще в мае 1989 г. М. Горбачев предложил Р. Нишанову возглавить Совет Национальностей в новом Верховном Совете СССР, и Рафик Нишанович принял это предложение. Теперь надо было найти для Узбекской ССР нового сильного лидера. Р. Нишанов предложил кандидатуру Ислама Каримова, первого секретаря обкома Кашкадарьинской области, работавшего ранее на самых ответственных постах в Совете Министров Узбекистана, экономиста по образованию и по научной работе. Политбюро ЦК КПСС не сразу утвердило И. Каримова на посту фактического главы республики. Но другой кандидатуры так и не было предложено. С середины июня 1989 г. И. Каримов – первый секретарь ЦК КП Узбекистана. Он действовал быстро, жестко и решительно. Ему удалось быстро погасить назревавшие в разных областях республики национальные конфликты и консолидировать власть. В конце марта 1990 г. Верховный Совет Узбекистана ввел в республике пост президента и избрал на этот пост Ислама Каримова.

    В июне 1990 г., через год после конфликта между узбеками и турками-месхетинцами в той же Фергане, но уже на территории Киргизии вспыхнул еще более крупный конфликт – на этот раз между киргизами и узбеками, которых в Ошской области Киргизии проживало около 600 тысяч человек. Споры и здесь возникли по поводу принадлежности земельных участков, расположенных близ киргизско-узбекской границы. В Киргизии в эти недели не было ясной и прочной власти. Волнения и беспорядки охватили здесь не только Ошскую область, но и столицу республики Бишкек, где раздавались призывы идти воевать с узбеками. Решительная и твердая позиция Ислама Каримова позволила погасить этот конфликт с минимальными потерями. Внутренние войска и армейские подразделения перекрыли границу между республиками. В целом в Узбекистане удалось в 1989 – 1990 гг. сохранить межнациональный мир. В Ташкенте положение было сложным. Здесь ухудшалось материальное положение населения и значительно возросла преступность. Но здесь не было беспорядков на национальной почве, которых не избежал Бишкек. Не было сколько-нибудь серьезных межнациональных конфликтов в 1989 – 1990 гг. и в Казахстане, а также в Туркмении и Таджикистане. В Казахстане в 1989 г. первым секретарем ЦК КП Казахстана был избран Нурсултан Назарбаев, который занимал до этого пост председателя Совета Министров республики. В начале 1990 г. Н. Назарбаев занял пост председателя Верховного Совета, а затем и президента Казахской ССР. Еще в 1986 г. Н. Назарбаев был избран членом ЦК КПСС. В 1990 г. он вошел и в Политбюро ЦК КПСС. Нурсултан Назарбаев часто выступал на заседаниях Верховного Совета и Съезда народных депутатов СССР и на заседаниях пленумов ЦК КПСС, и его авторитет во всех московских структурах власти был тогда очень высок.

    В Средней Азии и в Закавказье межнациональные конфликты вспыхивали по большей части спонтанно, стихийно и сопровождались беспорядками и насилием, что вызывало, в свою очередь, необходимость использовать армейские подразделения и внутренние войска. Иной характер приняло националистическое движение в республиках Прибалтики – Литве, Латвии и Эстонии. Это движение поддерживалось практически всем населением, принадлежащим к титульной нации, включая и значительную часть компартий в Прибалтике.

    Еще в 1987 – 1988 гг. большая часть неформальных движений и групп в странах Балтии образовалась вокруг обсуждения национальных и отчасти религиозных проблем. На первое место выдвигались тогда требования хозяйственной или экономической самостоятельности региона. На Первом съезде народных депутатов СССР делегации стран Прибалтики требовали обнародовать и отменить все секретные протоколы к договору о ненападении, который был заключен в августе 1989 г. между СССР и гитлеровской Германией. Согласно этим протоколам, Гитлер и Сталин разделили «зоны влияния» в Восточной и Центральной Европе, что предопределило через год и участь стран Балтии. Эстония, Латвия и Литва были аннексированы и включены в состав Советского Союза. Съезд не принял по этому вопросу никакого решения, а создал специальную комиссию. Было очевидно, что все наиболее влиятельные политики из Прибалтики будут добиваться независимости своих стран и их выхода из состава СССР. Разница между более умеренными и радикальными политиками состояла лишь в том, что радикалы были настроены требовать этой независимости немедленно, а умеренные считали необходимым двигаться к той же цели постепенно, шаг за шагом.

    Наиболее активно действовала тогда Литва. Здесь была создана своя комиссия по изучению советско-германских договоров 1939 г. 22 августа 1989 г. как раз к 50-летию договора, который получил неофициальное наименование «договор Молотова – Риббентропа», литовская комиссия объявила этот договор и все сопутствующие ему соглашения и протоколы незаконными. Заодно были объявлены незаконными и все декларации литовского сейма и Верховного Совета СССР (от 31 июля и 3 августа 1940 г.) о вхождении Литовской ССР в состав СССР. 23 августа 1989 г. жители трех республик провели массовую манифестацию в защиту независимости своих стран, образовав непрерывную цепь людей – через всю Прибалтику от ее западной до восточной границы. Были в эти дни и акты вандализма – осквернение памятников и могил советских воинов, павших здесь в годы Великой Отечественной войны. Руководство СССР и ЦК КПСС было решительно против всего этого движения и за сохранение «единой семьи советских народов». 27 августа 1989 г. все центральные газеты опубликовали большое Заявление ЦК КПСС «О положении в республиках Советской Прибалтики» с осуждением деятельности «деструктивных антисоветских и по существу антинациональных сил», которые «взвинчивают обстановку до националистической истерии и выдвигают лозунги, исполненные вражды к советскому строю, к русским, к КПСС, к Советской Армии». Заявление содержало требование двигаться вперед в «рамках логики перестроечных процессов, придерживаясь интернациональных традиций». Мало кто в Прибалтике откликнулся на это Заявление.

    Весной 1990 г. в Прибалтике должны были пройти выборы в новые составы Верховных Советов Литвы, Латвии и Эстонии. Как и везде, Верховные Советы этих республик должны были теперь работать на постоянной и профессиональной основе и иметь гораздо больше полномочий, чем раньше. Избирательная борьба шла с явным преимуществом националистических Народных фронтов. В этих условиях руководство ЦК КП Литвы, возглавляемое Альгирдасом Бразаускасом, выдвинуло перед ЦК КПСС требование о выходе литовской компартии из КПСС и придании ей статуса самостоятельной партии. ЦК КПСС решительно отклонил это требование, а Михаил Горбачев отправился в большую поездку в Литву, надеясь переломить растущие здесь националистические настроения и требования. Как и следовало ожидать, многочисленные выступления М. Горбачева не оказали влияния на положение дел в Прибалтике. Во всех прибалтийских республиках на выборах победили Народные фронты, которые теперь в рамках своих парламентов превратились в формальные политические партии и получили если пока еще не всю, то очень большую политическую власть. В компартиях стран Балтии произошел раскол. Уже в апреле 1990 г. в Вильнюсе состоялся внеочередной XI съезд КПЛ, на котором было принято решение о выходе этой партии из КПСС. Около трети делегатов съезда отказались подчиниться этому решению и образовали временный ЦК КП Литвы на платформе КПСС. Однако из 120 тысяч литовских коммунистов только 35 тысяч поддержали платформу КПСС. Начался и другой процесс: тысячи недавних коммунистов по всей Прибалтике стали выходить из КПСС и сдавать свои партийные билеты.

    И в Конституции СССР, и во всех принципиальных документах КПСС по национальной политике было записано – еще по настоянию В.И. Ленина – положение о том, что каждая нация в СССР имеет право на самоопределение, вплоть до отделения. Однако никогда не существовало закона, который определял бы механизм такого отделения. Упреки национальных движений на этот счет были справедливы, и в комитетах Верховного Совета СССР весной 1990 г. был в срочном порядке разработан и принят закон, определявший порядок и процедуры возможного выхода республик из СССР. Решение о выходе из СССР мог принять только референдум при 2/3 голосов, как и всякий конституционный закон. После того как положительное решение о выходе из СССР будет принято, должен быть установлен 5-летний переходный период, в течение которого должны быть решены все главные проблемы – территориальные, экономические, оборонные, имущественные, прав человека и т.д. В эти же сроки должны быть определены будущие основы и принципы взаимоотношений и проблема границ. Этот закон, однако, ни в 1990 г., ни в 1991 г. не был применен и остался только в двухтомном сборнике принятых в 1989 – 1990 гг. новых законов СССР[113].

    Наибольшее внимание в Москве было обращено на события в Закавказье и в Прибалтике. Мало кто обращал тогда внимание на события в Молдавии, где образовался весьма активный Народный фронт, сходный в чем-то с Народным фронтом в Азербайджане. Народный фронт Молдавии призывал молдаван признать, что они являются частью румынской нации, что молдавский и румынский языки идентичны и, таким образом, будущее Молдавии лежит в объединении с Румынией. На какое-то время эти националистические идеи получили в Молдавии преобладание, тем более что положение дел в республике ухудшалось. Они оказали влияние и на часть коммунистов и их лидеров. Мирча Снегур, секретарь ЦК КП Молдавии, а затем и председатель Верховного Совета Молдавской ССР после победы на выборах в Верховный Совет Молдавии весной 1990 г. вышел из КПСС и возглавил молдавских националистов. Однако его политике воспротивилось население районов республики, лежащих восточнее Днестра. Здесь почти все население состояло из украинцев и русских. Возникло жесткое противостояние, которое уже через год переросло в вооруженный конфликт. На правой части Днестра располагались самые большие на юге СССР военные склады, которые охраняла одна из советских армий.

    Оценивая ситуацию 1967 – 1990 гг., большинство авторов отмечают рост национализма в союзных и автономных республиках, и это естественно. Но не менее опасным для судеб СССР оказался и русский национализм, хотя он и не имел тогда ни общепризнанного лидера, ни ясной концепции и не сопровождался какими-то массовыми акциями. Одним из наиболее заметных, в том числе и для западных наблюдателей, было националистическое русское движение с антисемитским уклоном. В 1996 – 1997 гг. оно было представлено главным образом благодаря организациям «Память», которые были активны не только в Москве, но на Урале, в Екатеринбурге, в Санкт-Петербурге и в некоторых других крупных городах. В конце 1990 г. в это движение начали втягиваться и более известные политики, которые увязывали свой национализм с протестами против политики М. Горбачева и Б. Ельцина, а также против выступлений националистических лидеров союзных республик. Уже в конце 1990 г. началось формирование достаточно широкого «Движения за великую и единую Россию», во главе которого оказались писатель Александр Проханов, лидер Крестьянского союза Василий Стародубцев и первый секретарь ЦК Коммунистической партии РСФСР Иван Полозков. Идеологи и активные деятели этого движения искали врагов великой России не в центрах мирового империализма, а в политике и в организациях сионизма, стремящихся якобы к мировому господству. Один из самых активных участников нового движения, кубанский региональный лидер, Николай Кондратенко, писал, поясняя позицию своих единомышленников: «Носителями и вдохновителями этой идеи мирового господства, этого мерзкого человеконенавистнического течения являются сионисты, просионисты и подкупленные христопродавцы Отечества... Эти Троцкие, Свердловы, Каменевы, Зиновьевы, все до одного поменявшие фамилии, успешно разделили русского на красного и белого, ввергли народ в братоубийственную войну. Они уже целый век терзают нашу родину. Сегодня их заменили Бунич и Шмелев, Яковлев и Примаков, Попов и Собчак, Абалкин и Шаталин»[114].

    Совершенно неожиданно требования и идеологию русского национализма начал принимать, защищать и продвигать Борис Ельцин. Он решил принять участие в избирательной кампании по выборам в Верховный Совет РСФСР по одному из уральских округов. Но здесь в то время были очень сильны националистические группы с разными программами. Общим для всех было требование повысить значение чисто российских властных структур, предоставить РСФСР место в ООН, разделить российскую и союзную собственность и противодействовать административному перераспределению национального дохода между республиками. Россия не должна кормить другие республики и даже лучше, если у нее будет своя столица – в Свердловске или в Новосибирске. Сам Б. Ельцин высказывался тогда за разделение России на семь республик – Центральная Россия, Северо-Запад, Южная, Поволжье, Урал, Сибирь, Дальний Восток – с правами, зафиксированными в Конституции, с независимой экономикой[115].

    Эту идею, но совсем с другими целями выдвигали и некоторые советники М. Горбачева. Они предлагали разделить Россию на несколько республик, придав им статус союзных республик и повысив при этом статус крупных российских автономий. Но при этом вся прежняя система руководящих органов РСФСР должна быть ликвидирована, и все российские и иные республики должны быть подчинены высшим органам власти СССР. Уральские националисты не поддержали предложений о разделении России в любых вариантах, и Ельцин от него отказался. Предлагая сократить дотации другим республикам, Борис Ельцин не выдвигал тогда требований или предложений о выходе тех или иных республик из СССР. Но он сохранил в своей программе требование о том, что Российская Федерация должна значительно сократить свои перечисления в союзный бюджет. Борис Ельцин выиграл выборы в Уральском округе, получив здесь 84,4% голосов. Он вернулся после этой кампании в Москву не только с новым мандатом – народного депутата РСФСР, но и с новой группой уральских активистов и преподавателей, которые помогали ему на выборах. Часть из них также имела теперь мандаты народных депутатов для участия в съезде. Прежнее окружение Б. Ельцина в Москве из МДГ состояло в основном из демократов. Теперь рядом с группой демократов появилась и группа националистов «общего профиля». Именно эта группа составила и отредактировала позднее Декларацию о суверенитете Российской Федерации – Манифеста, с которого началось противопоставление России «имперскому Центру».

    В качестве реакции на активную деятельность националистов в союзных республиках и в самой России в составе Съезда и Верховного Совета СССР была образована в середине 1990 г. депутатская фракция «Союз». К концу года в работе этой фракции участвовало более 700 депутатов. В руководство фракции вошли такие депутаты, как Виктор Алкснис, полковник из Латвии, Сажи Умалатова, бригадир Грозненского машиностроительного завода, Александр Крайко, доктор физико-математических наук из Москвы, и другие. Главной программной целью фракции было сохранение Советского Союза и борьба с национализмом – за единство всех народов СССР.

    О положении дел в Советской Армии

    Уже к концу 1988 г. Советская Армия, или по официальной терминологии Вооруженные Силы СССР, оказалась в очень трудной ситуации – и как институт государственной власти, и как огромный коллектив специально подготовленных и вооруженных людей. Трудности были материальные, морально-психологические, а также такие особые трудности, которые были связаны с военно-стратегическим планированием, а также определением общего места, роли, будущего Вооруженных Сил в стране, которая вступила на путь какой-то очень масштабной, но не вполне ясной «перестройки». Прежняя военная доктрина страны очень быстро становилась устаревшей и даже ненужной, а новой военной доктрины никто не мог ни предложить, ни разработать.

    Вооруженные Силы СССР к началу 1988 г. были самыми большими по численности в мире, и они считались вторыми по мощности после Вооруженных Сил США, хотя по некоторым направлениям военной мощи СССР был даже сильнее США. Наши Вооруженные Силы строились по принципам паритета; предполагалось, что они могут противостоять совокупным силам НАТО на Западе и Вооруженным Силам Китая на Востоке. Общая численность Вооруженных Сил СССР составляла тогда 4,2 млн. человек. Они имели сложившуюся исторически и тщательно отработанную структуру – пять видов Вооруженных Сил: Ракетные войска стратегического назначения, Сухопутные войска, Войска ПВО, Военно-воздушные силы и Военно-морской флот. При этом особо были выделены стратегические ядерные силы, в которые входили ракетные войска, соединения ракетных подводных лодок и тяжелых бомбардировщиков. Управление этой частью сил было централизовано. Остальные силы и средства были объединены в военные округа, группы войск, объединения войск ПВО и флоты.

    Вооруженные Силы Советского Союза были дислоцированы и развернуты на огромной территории СССР и за его пределами в соответствии с логикой и потребностями «холодной войны», которая шла уже более 40 лет. Очень большая военная группировка была расположена на Дальнем Востоке, вдоль советско-китайской границы и в Монгольской Народной Республике. Отношения СССР с Китаем приняли характер военной конфронтации еще в 1965 – 1969 гг., и эта конфронтация возрастала до начала 1980-х гг. Значительная военная группировка вела в 1979 – 1988 гг. войну в Афганистане. В 1988 г. она была выведена на территорию Среднеазиатского военного округа и частично расформирована.

    Войска и авиация, оснащенные наиболее современным оружием и имеющие наиболее полную штатную численность личного состава в мирное время, входили в состав войсковых групп, дислоцированных в ГДР, Чехословакии, Польше и Венгрии. Эти войска являлись и неотъемлемой частью Объединенных Вооруженных Сил Варшавского Договора. Восточнее этих групп войск располагались большие группировки войск в Белоруссии, на Украине и в Молдавии, а также в республиках Прибалтики, из флотов наиболее сильными были Северный и Тихоокеанский. Это была колоссальная военная машина, в которой непрерывно проходили учения, тренировки, маневры, парады, передвижения, походы.

    Вместе с гражданским персоналом общая численность людей, о которых должны были заботиться Министерство обороны и Генеральный штаб СССР, достигала 5 млн. человек. Но мало кто знал общую мощь, численность и расходы всего военно-промышленного комплекса, в который входили промышленные предприятия оборонной промышленности, огромная сеть конструкторских бюро и НИИ, десятки секретных городов, дорог, складов. Мало кто знал и объемы военной помощи, которую Советский Союз предоставлял государствам, расположенным в Азии, Африке и Латинской Америке. Особенно большая помощь оказывалась к 1988 г. Вьетнаму, Кубе и Анголе, а также новому правительству Афганистана. На Кубе и во Вьетнаме СССР держал и содержал крупные военные базы. По неофициальным данным, на все расходы, связанные с нуждами Вооруженных Сил и ВПК, в Советском Союзе уходило до 40% всего ВВП.

    Изменение приоритетов внутренней и внешней политики как и все то, что входило в понятие «перестройка», неизбежно должно было вести к сокращению Вооруженных Сил и ВПК. У страны, оказавшейся в трудном экономическом положении, просто не было сил и средств, чтобы содержать, а тем более развивать столь громадную военную машину. Но и сокращение армии является очень сложной задачей. Так, например, вывод советских войск из Афганистана, осуществленный под руководством генерал-полковника Бориса Громова и Генерального штаба, оказался во многих отношениях даже более трудной операцией, чем введение войск в Афганистан в самом конце 1979 г.

    В ноябре 1988 г. Политбюро ЦК КПСС приняло решение об одностороннем сокращении армии на 500 тысяч человек. Сокращение ракетно-ядерного потенциала в 1987 г. было результатом Договора СНВ и должно было проводиться с обеих сторон. Но теперь речь шла об одностороннем сокращении войск всех видов, о чем М.С. Горбачев должен был объявить с трибуны Генеральной Ассамблеи ООН как о мирной инициативе СССР. Это была директива, и Генеральный штаб принял ее к исполнению за счет всех округов и группировок, чтобы не разрушать сложившихся организационных структур, систем управления и материально-технического обеспечения. Сокращение армии – это дорогое дело. Обученный офицер приходит на службу и продвигается по службе всю жизнь. Он живет с семьей, как правило, в военном городке – на Урале, в Германии, где-то близ китайской границы. При досрочном расторжении контракта офицеру надо выдать компенсацию, предоставить новое жилище, найти работу, помочь в освоении гражданской профессии. Никто не пойдет служить в армию, которая не заботится о своих офицерах в подобных ситуациях. Это знали еще полководцы Древнего Рима. Однако поспешное сокращение армии в первые месяцы 1989 г. не сопровождалось во многих случаях подобной заботой об армии. Я столкнулся с этой проблемой почти сразу после избрания меня народным депутатом СССР от Ворошиловского (Хорошевского) района Москвы. Одним из первых посетителей ко мне пришел 40-летний капитан танковых войск, уволенный в запас в одной из дальневосточных армий. Он призывался в армию из Москвы, окончил военное училище и служил в армии почти 20 лет. Теперь он вернулся в Москву с женой и двумя детьми и временно поселился у матери в однокомнатной квартире. Власти района обязаны были предоставить ему квартиру в Москве. Однако строительная активность в Москве начала сокращаться, и резерва квартир для демобилизованных офицеров не было. И таких примеров по Москве были сотни, а по всей стране – десятки тысяч. Однако положение дел в армии на протяжении всего 1989 г. продолжало ухудшаться. Успешные переговоры с Китаем о налаживании добрососедских отношений привели к необходимости существенно сократить советские вооруженные силы, дислоцированные вдоль советско-китайской границы. Солдаты, окончив службу, разъезжались по домам, но офицерам надо было найти новую работу и зарплату. К началу 1990 г. бесквартирных и безработных офицеров почти в каждом городе страны были тысячи.

    Ни Михаил Горбачев, ни Борис Ельцин никогда не служили в армии и плохо понимали ее интересы и потребности. М. Горбачев просто не знал, что делать, и, по свидетельству маршала С. Ахромеева, ставшего в 1989 г. помощником М. Горбачева по военным делам, у него (Ахромеева) накапливались десятки докладных записок от самых высших военных руководителей. Но Ахромеев даже не мог показать эти документы М. Горбачеву, так как тот отказывался принимать своего помощника по 3 – 4 месяца.

    Армию травмировали не только ухудшение ее материального положения и трудности при демобилизации. Еще в конце 1988 г. в условиях гласности, но и при явном попустительстве высших партийных инстанций начали множиться оскорбительные для армии публикации. Армия, ее офицерский состав и особенно ее генеральский корпус начали представляться в печати как оплот консерватизма в стране и как опасность для демократической перестройки, начались самые острые публикации про «дедовщину». Это было необходимо, но получалось так, что именно армия стала представляться источником всех бед в обществе и в его морали. Можно было подумать, что партия или советская печать были школой морали или достоинства. Особенно много разговоров и публикаций было в 1989 г. вокруг «генеральских дач». Для рядового рабочего или служащего они представлялись верхом роскоши или результатом злоупотребления.

    Апрельская трагедия в Тбилиси умножила обвинения против армии. Бурный взрыв эмоций вызвало выступление А.Д. Сахарова на Первом съезде народных депутатов СССР, когда он без всякой проверки, ссылаясь на публикацию какой-то канадской газеты, заявил о том, что в Афганистане были якобы случаи, когда по приказу командования с вертолетов расстреливали оказавшихся в окружении группы советских солдат – чтобы помешать попаданию этих солдат в плен. Это была несомненная провокация. Академик А. Сахаров был очень часто резок и несдержан в своих заявлениях, и кто-то подсунул ему перевод из канадской газеты, которых он сам никогда не читал. Резкие антиармейские высказывания допускал с трибуны съезда и Анатолий Собчак. Их можно было слышать, хотя и не с трибуны съезда, от Эдуарда Шеварднадзе, который занимал тогда пост министра иностранных дел СССР и был членом Политбюро. Антагонистические отношения между МИДом и высшим генералитетом не были тогда секретом для нас, народных депутатов.

    С самого начала 1990 г. положение дел ухудшилось и в связи с резким уменьшением военного производства. При сокращении численности армии в еще большей степени сокращался и оборонный заказ. В Хорошевском районе Москвы, от которого я был избран в Верховный Совет СССР, остановился крупный танковый завод. Руководству завода было предложено переходить на какой-либо другой вид продукции. Мне показывали цеха завода и объясняли, что завод, который работал как танковый более 40 лет, перевести на выпуск какой-то гражданской продукции невозможно. «Мы можем открыть и наладить работу отдельного цеха по производству ширпотреба, – говорил мне директор. – Но все остальные цеха можно только законсервировать».

    Еще в конце 1989 г. по всем странам Восточной и Центральной Европы прошли «бархатные» революции. Начал распадаться Варшавский Договор. Возникло мощное давление с Запада, направленное на ликвидацию ГДР и объединение Германии на условиях ФРГ и Запада. Горбачев был не в силах преодолеть это давление. Надо было уступать, и вопрос стоял лишь о цене этих уступок и об их границе. По мнению военных, включая и маршала Сергея Ахромеева, М. Горбачев и в том и в другом случае пошел слишком далеко. Советский Союз почти ничего не получил за свои уступки, и он отошел дальше, чем это было необходимо. Уже в 1990 г. некоторые из дивизий, выведенных из благоустроенных военных городков в Германии, Венгрии и Чехословакии, размещались в палаточных городках в Белоруссии и на Украине. Военные деятели были недовольны, и во влиятельных армейских кругах был слышен ропот.

    О настроениях в высших кругах армии маршал С. Ахромеев писал через год очень сдержанно: «Нам, военным руководителям, было очень трудно. Мы несли всю полноту ответственности за оборону страны, каждый на своем участке. Приходилось сокращать и фактически разрушать то, что создавалось в течение нескольких десятилетий громадным трудом наших старших товарищей сразу после Великой Отечественной войны, а позже усилиями нашего поколения. Кроме того, было ясно, что сокращение будет для многих офицеров и их семей тяжелым жизненным испытанием, драмой, а для некоторых даже трагедией. Трудно себе представить, что переживает человек, посвятивший себя воинской службе, когда в расцвете сил вдруг получает предложение уйти из армии. Значит, нужно начинать жизнь по-новому, фактически сначала. Его семья оказывается в незавидном положении, нередко без крыши над головой. Все это ложится тяжелым грузом на душу и на плечи военного руководителя[116].

    Являясь народным депутатом СССР от одного из избирательных округов в Молдавии, Сергей Ахромеев стал часто выступать в Верховном Совете СССР почти по всем вопросам, которые затрагивали интересы армии. Ему чаще всего оппонировали академик Георгий Арбатов, директор Института США и Канады, и молодой офицер-летчик Владимир Лопатин, народный депутат СССР от одного из избирательных округов в Вологодской области. И Арбатов, и Лопатин примыкали к МДГ. Это чаще всего был спор вокруг проблем, у которых на данное время не было никакого устраивавшего всех или просто разумного решения. «Армия для страны или страна для армии?» – задавал всем нам вопрос Георгий Арбатов. Он со знанием дела приводил примеры, которые свидетельствовали о далеко зашедшей милитаризации Советского Союза, которая подрывала возможности его мирной экономики. Поэтому Г. Арбатов требовал значительного сокращения на 1990 г. военного бюджета. «Наша страна в долгах, у нас тяжелое экономическое положение, и нам не хватает на самое необходимое, – говорил Г. Арбатов. – В таком положении мы должны начинать с элементарной вещи, известной каждой домохозяйке: жить по средствам, решительно отказаться от расточительства, от лишних расходов. Но и в государстве должен действовать тот же принцип. Под руководством таких «великих полководцев», как Брежнев, Устинов и Гречко, в Советском Союзе в мирное время была создана невероятная по размерам и стоимости военная машина. Чего мы этим добились? Мы сумели еще в 70-е гг. напугать весь мир и сплотить против себя такую коалицию всех ведущих держав, которой не имел, пожалуй, никто со времен Наполеона. У Советского Союза сейчас имеется 64 тысячи танков – больше, чем во всех странах мира, вместе взятых. Но мы в это же время обескровили, деформировали, подорвали свою экономику и финансы, сделав неизбежными снижение уровня жизни народа и обострение социальных проблем. В результате разрыв между нами и экономически развитыми странами начал увеличиваться»[117].

    В том, что говорил Г. Арбатов, была, конечно же, большая доля истины. Политика паритета в военной сфере и гонка вооружений разоряли Советский Союз, отнюдь не разоряя более богатые западные страны. Но и Сергей Ахромеев отвечал Г. Арбатову вполне убедительно. Да, конечно, говорил он, внешняя политика Советского Союза и прямо связанная с ней военная политика, которые проводились в течение 20 лет до 1985 г., были далеко не безупречными. Но это была политика не Гречко или Устинова, это была политика всего Советского государства и всей КПСС, в разработке которой и вы, товарищ Арбатов, участвовали и как член ЦК КПСС, и как руководитель группы консультантов в Международном отделе ЦК КПСС. Да, мы создали очень мощную армию, которая способна была выполнять задачи, которые ставило перед нами руководство СССР. Теперь наступил другой период. Новая внешняя политика привела к уменьшению угрозы войны и снижению военной напряженности. Это позволяет снять с Вооруженных Сил ряд прежних задач. Но мы не можем быстро реформировать армию. У нас уже сейчас имеется более 170 тысяч бесквартирных офицеров. Мы не можем просто так уволить из Вооруженных Сил еще 500 тысяч офицеров, не позаботившись об их судьбе. Мы должны сокращать армию и флот, сохраняя высокое морально-политическое состояние личного состава, не внося раскол не только в общество, но и в Вооруженные Силы[118]. Любая домохозяйка, говорил С. Ахромеев в Верховном Совете, должна жить по средствам, отказываясь от лишних расходов, но она не может кормить одних своих детей и не кормить других своих детей.

    От положения армии, от настроений в Вооруженных Силах также зависит стабильность в обществе. Вопрос о том, какие военные опасности существуют для Советского Союза и какими должны быть структура и численность Вооруженных сил СССР, а также какие задачи должна решать армия внутри страны, – эти вопросы не может решать сама армия.

    Не только обсуждение всех этих проблем, но и реальная военная политика в стране заходила в тупик, и это было опасно. Во многих городах страны стали возникать союзы офицеров, в основном из числа недавно уволенных в запас. В качестве особой и независимой структуры возник Союз воинов-афганцев, в который входили участники афганской войны, главным образом из числа рядовых и младших командиров. Но с другой стороны, среди демократов и среди политиков, в том числе и очень высокого ранга, стали вестись разговоры о возможности военного переворота в СССР.

    Чтение газетных и журнальных статей 1990 г., посвященных военной тематике и судьбе Советской Армии, оставляет тяжелое впечатление. Резкие и несправедливые обвинения, но также ноты отчаяния раздавались как с той, так и с другой стороны. В демократической печати разворачивалось то, что с полным на то основанием можно было бы определить не просто как антиармейскую пропаганду, но как «антиармейский психоз». На Вооруженные Силы многие публицисты и политики пытались свалить ответственность за все грехи прошлых лет и даже десятилетий, включая события в Венгрии в 1956 г. и в Чехословакии в 1968 г. С другой стороны, патриотическая печать не видела реальных трудностей страны и экономики. Все политические решения о сокращении армии и о новой военной доктрине Советского Союза, основанной не на принципах паритета, а на принципах «разумной достаточности», объявлялись результатом не просто давления Запада, но победой прозападных сил в советском руководстве или даже заговором ЦРУ. Александр Проханов призывал армию к забастовкам. Он утверждал, что только «бастующие авианесущие крейсеры и стратегические эскадрильи могут остановить травлю армии»[119]. До забастовок на флоте и в ВВС дело не дошло, но на Манежной площади в Москве прошло несколько манифестаций и митингов офицеров. О настроениях митингующих можно судить по их лозунгам: «Протестуем против одностороннего разоружения, конверсии, сокращения Советской Армии!», «Президент! Действуй же, перестройка буксует», «Защитите армию и Союз от ельцинского демократического отребья!», «Спасай Россию!», «Огонь по пятой колонне!» и т.п., но были среди митингующих и такие лозунги: «Ельцин + Горбачев – трагедия Союза. Их в отставку». В это же время приехавшие в Москву шахтеры из всех угольных регионов страны проводили возле гостиницы «Россия» свою манифестацию.

    С какой-то общетеоретической точки зрения проблемы армии и военного строительства были достаточно понятны. «Холодная война» заканчивалась. Компромисс и уступки были необходимы с обеих сторон, но Советский Союз был заинтересован в них в большей степени, ибо у страны не было ресурсов даже на поддержание такого уровня противостояния, каким он был в первой половине 1980-х гг. Помимо новых договоров о сокращении ракетно-ядерного оружия и всех стратегических сил, в 1989 г. были успешно завершены и переговоры о сокращении обычных вооруженных сил в Европе, в которых участвовали все страны Варшавского Договора и НАТО. Этот договор был подписан только в ноябре 1990 г., но фактическое его выполнение началось с нашей стороны значительно раньше. Пытаясь снизить уровень антиармейских настроений в обществе, Министерство обороны СССР предало гласности не только размеры своих расходов по бюджету на 1990 г., но и все количественные параметры Вооруженных Сил СССР: общее количество ядерных средств и средств их доставки, а также главных видов обычных вооружений армии, авиации и флота. Для западных военно-стратегических центров это не было откровением. Все это были довольно большие арсеналы оружия и немалые расходы. Прямые военные расходы по бюджету предполагались в 70 млрд. рублей, но, пересчитывая эту цифру на доллары по официальному курсу, Г. Арбатов говорил о 130 млрд. долларов. Министерство обороны обещало уже на 1991 г. сократить военный бюджет на 8 – 9%. В Верховный Совет СССР были внесены для обсуждения сразу два проекта военной реформы. Один проект был представлен Министерством обороны СССР, другой был разработан группой оппозиционно настроенных народных депутатов. Первый проект имел подпись: «Д. Язов. Министр обороны СССР. Маршал Советского Союза». Второй проект был подписан весьма витиевато: «В. Лопатин, народный депутат СССР, и.о. первого заместителя председателя Государственного комитета РСФСР по общественной безопасности и взаимодействию с Министерством обороны СССР и КГБ СССР». Первый проект был более конкретным, он был рассчитан на 10 лет, на постепенное сокращение к 2000 г. Вооруженных Сил до 2,5 млн. человек при сохранении смешанного состава комплектования. Второй проект был более общим, он не содержал ни цифр, ни расчетов и был нацелен на создание к 1996 г. профессиональной и «демократизированной армии» в «рамках военно-политического союза суверенных государств, добровольно делегирующих центру полномочия в области обороны страны». В Верховном Совете СССР мы, депутаты, получили эти проекты осенью 1990 г. Но мы не успели или не смогли их даже обсудить. Не был обсужден и принят на 1991 г. не только военный бюджет, но и общий бюджет для страны. События в СССР принимали неуправляемый характер. Возник вопрос о выводе Вооруженных Сил не только из ГДР или Чехословакии, но и из Грузии и из стран Прибалтики. Предприятия оборонной промышленности останавливались одно за другим, но никто уже не призывал к забастовкам. Офицеры, генералы и адмиралы получали свою зарплату вовремя, но, как можно было понять, эти деньги просто печатали во все большем количестве на фабриках Гознака, не заботясь уже о какой-либо устойчивости рубля.

    Михаил Горбачев – Президент СССР

    На Первом съезде народных депутатов СССР Михаил Горбачев был избран Председателем Верховного Совета СССР почти единогласно, и, вероятно, эти дни съезда и две-три недели после него были пиком популярности М. Горбачева как политического лидера. Однако уже во второй половине июня и в июле 1989 г. положение дел в высших эшелонах власти стало как-то неуловимо меняться. Верховный Совет СССР начал свою работу на постоянной основе, и его заседания проходили в Кремле 3 – 4 раза в неделю с 10 часов утра до 6 часов вечера, а то и до 8 – 9 часов вечера. В свободные от общих совместных заседаний дни работали комитеты и комиссии. Проблем, неотложных дел, проектов было крайне много, и число их накапливалось, так как решение многих дел тонуло в малопрофессиональных и чаше всего совершенно бесплодных дебатах. Лично я наблюдал все это с некоторым недоумением. Я видел явный паралич власти, но не мог понять его причины. Создавалось впечатление, что у страны нет лидера, т.е. нет того, что сам М. Горбачев называл тогда сильной политической волей.

    В первую сессию заседания Верховного Совета СССР вел, как правило, сам М. Горбачев. Раздельные заседания Совета Союза и Совета Национальностей были крайне редки. Чаще всего на заседаниях Верховного Совета присутствовал и Н.И. Рыжков, реже приходили министры и члены Политбюро. Ни у кого – ни у нас, депутатов, ни у работников ЦК КПСС или Совета Министров СССР – не было еще опыта парламентской работы, и поэтому очень много времени терялось впустую. Михаил Горбачев отдавал работе Верховного Совета и разным другим парламентским проблемам 30 – 40 часов еженедельно, однако эффективность и быстрота в решении многих важных проблем была утрачена. В прежние годы по множеству проблем принимались постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР, и они имели силу временных законов. Имел право принимать временные нормативные акты и Президиум Верховного Совета СССР. Но теперь у Президиума таких прав не было. Не могли принимать нормативные акты при работающем рядом парламенте и ЦК КПСС, и Совет Министров СССР. Но разрабатывать и принимать законы оказалось гораздо сложнее, чем разного рода постановления, которые было нетрудно и отменить. Но и Верховный Совет не имел права принимать законы по наиболее принципиальным вопросам. Наше решение могло быть только предварительным, а окончательный вариант закона мог принять только Съезд народных депутатов в полном составе. Между тем очередной, Второй съезд был намечен только на декабрь 1989 г. Огромная машина власти и управления вращалась вхолостую. И это в то время, когда в стране по всем направлениям нарастало напряжение, множились конфликты и кризисы. По традиции прежних лет в Верховный Совет СССР избирались многие руководители очень крупных учреждений, ведомств, предприятий. Это была для них почетная, но необременительная работа. Но теперь они должны были также сидеть в зале в Кремле по нескольку десятков часов в неделю и слушать дебаты по проблемам, которые для них были просто неинтересны. Мне приходилось много раз передавать какие-то записки и документы академику Евгению Велихову, директору Института атомной энергии им. Курчатова, от его сотрудников по институту. «Пусть он посмотрит все это на ваших заседаниях. У нас в институте мы его не видим». Напротив, директору большого центра «Микрохирургия глаза» Святославу Федорову с курьером отправляли множество бумаг из разных комиссий и комитетов Верховного Совета. Он согласился стать членом этих комиссий и комитетов, но не мог в них работать.

    Власть бездействовала, и авторитет Михаила Горбачева явно уменьшался, тогда как критика в его адрес со стороны лидеров МДГ звучала все громче. Все громче звучала и критика в адрес Горбачева со стороны тех деятелей партийного и государственного аппарата, которых было принято называть тогда «консервативным крылом». Горбачева западные наблюдатели считали «центристом». Однако главным недостатком Горбачева в эти месяцы была не позиция, выбранная вполне правильно, а поведение. Он просто перестал принимать какие-либо решения. Когда осенью 1989 г. возник вопрос о том, можно или нельзя публиковать «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицына, М. Горбачев рассердился. «Почему я должен это решать, – сказал он. – Пусть решает Союз писателей». Правление Союза писателей тут же собралось и приняло решение о публикации этой книги А. Солженицына. Но имелось множество острых национальных, социальных, политических и внешнеполитических проблем, по которым решение мог принять только один человек в стране – М. Горбачев.

    В сентябре 1989 г. Михаил Горбачев, вернувшись из отпуска, провел Пленум ЦК КПСС и произвел несколько важных изменений в Политбюро. Был отправлен на пенсию Виктор Чебриков, председатель КГБ СССР. На этот пост был назначен Владимир Крючков, недавний заместитель Чебрикова. В. Крючков занял место Чебрикова и в Политбюро. На пенсию был отправлен редактор «Правды» Виктор Афанасьев. На его место был назначен недавний помощник М. Горбачева Иван Фролов. Горбачеву на пленуме оппонировал Егор Лигачев, и его явно поддерживала большая часть членов ЦК КПСС. Но на какой-либо разрыв или раскол М. Горбачев решиться не мог, хотя его к этому и толкали некоторые люди из близкого окружения, главным образом А.Н. Яковлев. Один из самых близких тогда М. Горбачеву помощников, Анатолий Черняев, записывал осенью 1989 г. свои впечатления и сомнения насчет положения дел и поведения М. Горбачева: «Приехал из отпуска – и о чем же первое заседание Политбюро? О нехватке мыла и прочих дефицитах. Толпа хохочет. Бросил ей козлов отпущения – Гусева, Лахтина, Ефимова (зампред. Госплана), хотя сам же на Политбюро говорил, что «не в них дело». Национальные страсти бушуют; в Азербайджане льется кровь, Карабах накануне полномасштабной гражданской войны. Сотни поездов в Закавказье стоят на путях. На съезде «Руха» в Харькове объявлена «конечная цель» – самостийная Украина. В Челябинске-Свердловске-Ленинграде Съезд рабочих комитетов подвел итог так: до перестройки было лучше, долой Горбачева! Сахаров и Старовойтова на захоронении 300 тысяч расстрелянных в Челябинске в 30-е гг. Сахаров там заявил: «Я Горбачева не идеализирую. Он нерешителен и неэффективен. Он, в конце концов, должен выбирать, лидер ли он перестройки или номенклатуры». Но в самом деле, уж очень робко он расстается с прошлым и с окружением. Хотя цену этому последнему знает. Да и вообще, что теперь такое Политбюро? Место, где Горбачев может много и откровенно обо всем говорить, по инерции полагая, что сказанное и решенное здесь имеет непосредственное практическое значение. Он еще раз «выиграл» пленум и произвел большую перетряску в Политбюро. Но это было все уже не то поле, где сражения за перестройку обещали победу. После Съезда народных депутатов СССР идет скольжение перестройки по наклонной вниз. Необратимость ее состоялась. Но лишь с разрушительным знаком»[120]. А. Черняев ясно видел, что как Политбюро, так и ЦК КПСС теряют власть в стране. Он еще лучше видел нерешительность М. Горбачева, ибо именно Черняев докладывал ему о многих событиях и документах, а во многих случаях и давал советы, которые М. Горбачев принимал к сведению, но которым, как правило, не следовал. Один из этих советов, к которому склонялся и А.Н. Яковлев, – расколоть ЦК КПСС на «демократическое» меньшинство и «консервативное» большинство. Предполагалось, что Горбачев в этом случае смог бы возглавить всех «демократов» и потеснить в этой роли Бориса Ельцина. Но это было бы в сложившейся тогда обстановке политической авантюрой, и Горбачев на такой шаг решиться не мог. Да и что представляла из себя коалиция «демократов». Эти люди не были способны управлять страной и решать труднейшие вопросы в еще большей степени, чем на это не было способно руководство «консервативного» ЦК КПСС.

    Черняев был, однако, не прав, когда иронизировал над обсуждением в ЦК КПСС проблемы «дефицитов». На самом деле осенью 1989 г. эта проблема неожиданно стала для всех в стране едва ли не главной. На полках магазинов не было не только мыла, но и множества других товаров повседневного спроса. Возник острый дефицит на сигареты, консервы, вермишель, макароны и сахар. При этом товары поступали в магазины в прежних количествах, и торговля перевыполняла свои планы. С появлением любого нужного людям товара выстраивались очереди. Полки магазинов были обычно пустыми, но холодильники у большинства людей переполнены. Ни Госплан, ни Госснаб во всем этом не были виноваты. Виновата была инфляция, но она была не совсем обычной, так как цены на все товары не поднимались. Робкая попытка Совета Министров СССР поднять цены на пиво и табачные изделия была осуждена в Верховном Совете. В стране не было рыночных цен, их устанавливал на том или ином уровне Государственный комитет по ценам. Росли не цены, а зарплаты и разного рода пособия и выплаты населению. На забастовки и вспышки недовольства руководство страны отвечало повышением зарплаты. Все денежные выплаты населению страны поднялись с 490 млрд. рублей в 1988 г. до 560 млрд. в 1989 г. Однако производство товаров народного потребления в штуках, кв. метрах, тоннах, млн. банок и т.п. не увеличивалось, а по некоторым видам товаров даже уменьшалось. Отсюда и дефицит. Покупали и раскупали все, что можно было хранить дома. Один из моих знакомых с гордостью показал мне шкаф на кухне с 40 банками сгущенного молока и десятками банок говяжьей тушенки. «Я к зиме готов», – сказал он.

    Осенью 1989 г. во многих комитетах Верховного Совета СССР были подготовлены до 20 разного рода весьма радикальных законов, включая Закон о печати, Закон об аренде земли и т.д. Все эти законы предполагалось вынести на утверждение Второго съезда народных депутатов СССР. Верховный Совет СССР был почти готов к отмене статьи 6 Конституции СССР о «руководящей и направляющей роли КПСС». Михаил Горбачев был, однако, решительно против. Он говорил нам, что все это, вероятно, надо сделать, но не сейчас, а позже – не раньше середины 1990 г. Даже многочисленные иностранные журналисты, которые работали в Москве, были удивлены отсутствием каких-либо решений. В октябре 1989 г. М. Горбачев собрал большое совещание представителей всех средств массовой информации. Главной темой продолжительного выступления генсека была не перестройка и не реформы. Горбачев с большой яростью обрушился на «левую» оппозицию и на некоторые из газет, обвиняя их в безответственности и в разжигании страстей. Упреки Горбачева были во многих случаях справедливы, но он не предлагал никаких альтернатив. О чем вообще должны были писать газеты, видя явное ухудшение дел в стране и наблюдая одновременно почти полный паралич власти? В том же октябре М. Горбачев созвал Всесоюзную конференцию, которая заседала с 13 по 15 октября и в которой приняло участие 1400 экономистов, руководителей предприятий и высокопоставленных партийных и государственных деятелей. Докладчиком был академик Леонид Абалкин, который недавно был назначен заместителем председателя Совета Министров СССР по экономической реформе. Это было хорошее научное обоснование постепенного перехода страны и экономики на рельсы «регулируемого рынка». При этом «переходный период» определялся в пять-шесть лет. Л. Абалкин был осторожен и мало говорил о том, как будет проходить этот переход. Он был готов к атаке радикалов, которые требовали более быстрых перемен. Но на данном совещании доклад Л. Абалкина критиковали с другой стороны: многим из участников конференции почти все предложения Л. Абалкина казались чрезмерно радикальными. Сам Горбачев определить свою позицию ясно не смог.

    В ноябре 1989 г. в Ленинграде, в Москве и в некоторых других городах прошло несколько митингов и манифестаций, порожденных всеобщим недовольством и дефицитом товаров, которые в разного рода кооперативах можно было купить, но по высоким ценам. На митингах было много лозунгов: «Долой спекулянтов», «Мы против кооператоров-миллионщиков», «Не хотим рынка и анархии!» и т.п. Журналисты писали, что все эти митинги организовали консервативные горкомы и райкомы партии. Но важно то, что люди на такие митинги шли, и их требования поддерживались многими.

    В середине декабря 1989 г. открылся Второй съезд народных депутатов СССР. Прошло всего полгода со времени работы Первого съезда, и все люди, которые сидели в Кремлевском дворце съездов, были теми же, но обстановка в Кремле и обстановка в стране была другой. Общая обстановка в стране ухудшилась по всем направлениям, а власть продолжала бездействовать. Во время осенней сессии Верховный Совет СССР принял много важных законов, и наиболее трудными заседаниями и дискуссиями руководил, как и в июне, чаще всего сам М. Горбачев. По оценкам экспертов Верховного Совета, 19 законов являлись первоочередными и безотлагательными и еще 40 законопроектов – крайне необходимыми. Среди законов, принятых во втором, т.е. самом трудном, чтении, были Законы о земле и собственности, о печати, о порядке разрешения трудовых споров и конфликтов, об аренде, об общих началах местного самоуправления и др. Это был солидный пакет законов, и Михаил Горбачев с гордостью писал позднее, что это осеннее законодательство, которым он руководил лично, можно сравнить с «такими вехами истории России, как создание уголовного уложения при царе Алексее Михайловиче, правовые реформы Петра I и Александра II, как пересмотр всей системы права после Октябрьской революции»[121]. Когда М. Горбачев называл сам себя реформатором, добавляя при этом фразу, что «счастливых реформаторов не бывает», он обычно приводил список в 10 – 15 законопроектов, принятых Верховным Советом СССР между 25 сентября и 28 ноября 1989 г. Но это не более чем самообман. Мы знаем, как принимали свои законы Петр I или Александр II. Но осенью 1989 г. мы принимали не законы, а только законопроекты. По предложению М. Горбачева, все они были вынесены на всенародное обсуждение. При этом многие законопроекты, например о гражданстве, о судопроизводстве, об основах законодательства, о языках и т.д., были опубликованы только в профессиональной и ведомственной печати, и обсуждение их могло продолжаться неопределенно долгое время. Когда некоторые комитеты Верховного Совета предложили утвердить хотя бы часть этого пакета законов на Втором съезде, именно Горбачев отклонил эти предложения. Почти все перечисленные выше законы так и не были приняты ни в 1990, ни в 1991 гг., оставшись, в сущности, не законами, а декларациями о намерениях. Разумеется, подобного рода «реформаторство» не может быть «счастливым».

    На Втором съезде народных депутатов СССР был заслушан доклад Н.И. Рыжкова «О мерах по оздоровлению экономики, этапах экономической реформы и принципиальных подходах к разработке 13-го пятилетнего плана». Обсуждение доклада было вялым и малоинтересным, и сам Н.И. Рыжков в своих мемуарах почти ничего не вспоминает о заседаниях Второго съезда. Опять-таки речь шла о «принципах», «подходах», «планах», «этапах». Иностранные наблюдатели оценивали доклад Н. Рыжкова как «результат победы умеренных консерваторов». Все, кто выступал в прениях, были согласны с докладчиком в том, что «быстрый переход страны к рыночным отношениям невозможен». Но все были также согласны и с тем, что нынешнее положение нетерпимо. Но что делать, например, со стихийно сложившимся рынком дефицитных товаров, который находился вне контроля власти? Массовый характер приняли валютные операции и не на черном рынке валютчиков, а между вполне респектабельными предприятиями. Советский рубль выходил из доверия, и его почти открыто замещала конвертируемая валюта. Голосование по предложенной Н. Рыжковым программе правительства было долгим и мучительным. Было внесено три предложения, и каждое из них голосовалось отдельно. Около 200 депутатов решительно требовали отклонить предложенную программу.

    Около 400 депутатов предлагали просто «принять ее к сведению». Однако около 1500 народных депутатов решили поддержать программу правительства, которая была рассчитана на работу в течение 6 лет.

    Вскоре после Второго съезда, вероятно, в конце января или начале февраля 1990 г., меня пригласил в свой кабинет Анатолий Иванович Лукьянов и передал мне несколько листков с текстом поправок, которые предлагалось внести в Конституцию СССР, собрав для этой цели внеочередной Третий съезд народных депутатов СССР. А. Лукьянов просил внимательно познакомиться с данными проектами и изложить свои замечания и предложения письменно. Это был проект нового раздела Основного закона о Президенте СССР, а также разного рода поправки и вставки в другие разделы, которые были прямо связаны с введением в стране поста президента. А. Лукьянов не скрывал, что речь идет об избрании Президентом СССР Михаила Горбачева, что Третий съезд предполагается собрать уже в марте и что я должен изложить все свои соображения письменно.

    Два дня спустя я передал свой отзыв А. Лукьянову. Мое заключение было негативным. Стране был необходим сильный центр власти, это было очевидно из состояния дел. Однако президент мог бы стать таким средоточием власти только при наличии ряда условий, из которых одно из главных – это всенародные выборы президента. Но на сегодня народ может и не выбрать М. Горбачева. Или же это будет продолжительная и трудная процедура, которая опять-таки не послужит укреплению авторитета Горбачева. Если свою кандидатуру выдвинет также Борис Ельцин, то и победит Борис Ельцин. Я не советовал ставить вопрос о выборах президента даже на съезде, как это предусматривалось в новых разделах Конституции СССР. Настроение депутатов изменилось, и сегодня Горбачева уже не ждет тот триумф, который был при избрании его Председателем Верховного Совета СССР. Будет трудное обсуждение, будет критика. Горбачев не получит и 70% голосов. Но возможно, нам придется проводить два тура голосования. Надо расширить полномочия Горбачева, не меняя его статуса. Все перечисленные в проекте новые полномочия будущего президента надо передать М. Горбачеву как Председателю Верховного Совета. Еще через два-три дня А. Лукьянов передал мне, что М. Горбачев прочел мою записку. Он благодарил меня за советы, но не может со мной согласиться. Подобного рода аппаратная дискуссия шла больше месяца, и сам Горбачев признает, что у него порой возникали сомнения. Так, например, Н. Назарбаев соглашался на введение поста Президента СССР, но считал необходимым в этом случае вводить и в союзных республиках посты президентов, причем с расширенными полномочиями. Горбачеву пришлось согласиться, хотя это явно обесценивало его стремление поднять авторитет именно центральной, а вовсе не республиканской власти. Николай Рыжков также соглашался на введение поста Президента СССР, но только в том случае, если полномочия правительства и премьера не будут ограничены. И с этим требованием М. Горбачев вынужден был согласиться. Даже люди из окружения Ельцина, как и он сам, были готовы поддержать все предложения Горбачева, но только в том случае, если он снимет свои прежние возражения по поводу статьи 6 Конституции СССР – о роли КПСС в системе власти. И здесь М. Горбачеву пришлось уступить, ибо в противном случае новая редакция Конституции вообще не была бы принята на съезде, ибо этот проект не мог бы собрать конституционное большинство. Вопрос об отмене статьи 6 Конституции СССР нужно было сначала обсудить и решить на Пленуме ЦК КПСС. Видимо, все устали от дискуссий, от неопределенности и безвластия, ибо на Пленуме ЦК, который был собран 11 марта 1990 г., полемики и возражений не было. Была предложена новая редакция той же статьи: «Коммунистическая партия Советского Союза, другие политические партии, а также профессиональные, молодежные, иные общественные организации и массовые движения через своих представителей, избранных в Советы народных депутатов, и в других формах участвуют в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами». Обстановка, в которой собрался в Москве внеочередной, Третий съезд народных депутатов, была крайне тяжелой. В Москве одна за другой шли манифестации и демонстрации оппозиции. На одну из таких манифестаций 25 февраля 1990 г. – в 73-ю годовщину Февральской революции – оппозиция намеревалась вывести только в Москве миллион человек. Нервы не выдержали не только у М. Горбачева, но и у других членов Политбюро. На улицы был выведен почти весь наличный состав московской милиции, наряды из воинских частей, много бронетехники. Беспорядков не было, но и миллиона манифестантов не было. Председатель КГБ В.А. Крючков докладывал 2 марта на Политбюро о 100 тысячах, но министр внутренних дел Вадим Бакатин уверенно говорил о 300 тысячах. Среди лозунгов много было не только против КПСС, но и «Долой Горбачева!» и «Долой Лигачева!». Организатором манифестации была «московская группа» МДГ, возглавляемая Гавриилом Поповым.

    Нет необходимости подробно писать о том, как проходил Третий съезд. С очень большим трудом принимались новые поправки к Конституции СССР, на основании которых в стране вводился институт президентской власти. Едва-едва удалось набрать необходимые 2/3 голосов. Потом шли выборы президента – тайным голосованием. Многие депутаты, получив бюллетени, не шли в кабины для голосования, а уходили в зал вместе с бюллетенями. М. Горбачев приводит в своих мемуарах точные цифры – 1329 голосов – за и 495 голосов – против. Однако с учетом всех народных депутатов, прибывших на съезд и получивших бюллетени, М. Горбачев получил 59% «за». Это отнюдь не была убедительная победа, и сам вновь избранный президент отнюдь не выглядел победителем. Он казался мне и удрученным, и усталым. Речь его была короткой, М. Горбачев долго и основательно готовился к процедуре инаугурации и к своему выступлению на этой торжественной процедуре. Однако вся эта церемония прошла хотя и при большом стечении народа, но вяло и неинтересно. Не было сказано ничего существенного.

    Вероятно, через три или четыре недели после избрания М.С. президентом я получил записку с просьбой прийти к нему в кабинет. Я мог запутаться в коридорах Кремля, и меня проводили из зала заседаний Верховного Совета в приемную М.С. Горбачева. Пустые и тихие коридоры с табличками на дверях. Дело было незначительное, и я через несколько минут уже вышел из кабинета президента. Я был здесь осенью 1989 г. и не заметил никаких изменений. Не было никакого нового аппарата власти. Все осталось в ЦК КПСС на Старой площади, но крутилось теперь вхолостую. Не изменился аппарат Председателя Верховного Совета А.И. Лукьянова. Никаких изменений не произошло и в аппаратных структурах Совета Министров СССР. Но как и через какие структуры должен теперь реализовать свои новые полномочия и свой новый статус президент М. Горбачев? Эти же вопросы, как я узнал позднее из мемуаров, беспокоили и самых ближайших помощников М. Горбачева. Так, Анатолий Черняев записывал в своем политическом дневнике: «Не нравилось мне, как М.С. готовил съезд и себя к избранию президентом. Главное внимание – на содержание речи при инаугурации. И ничего о структурах будущей власти. Что он будет делать на другой день? С кем? Как? Ведь все по дням будут считать, ожидая крупных перемен. Или, как и подозревают «они», переместит Политбюро в президентский Совет (кабинет министров и т.д.) и все пойдет по-старому? А может, сознательно нарывается на провал, чтобы «уйти»? Впрочем, вряд ли. Тогда бы не развил такой энергии. У меня смятение в душе. Общество рассыпается, а зачатков нового общества не видно. И у Горбачева, судя по моим последним наблюдениям, утрачивается чувство «управляемости процессами». Он, кажется, тоже «заблудился» (любимое его словечко) в происходящем на глазах и начинает искать «простые решения» (тоже его любимое выражение)»[122].

    О том же, но под другим углом зрения писал в своих заметках и второй из главных помощников М. Горбачева, Георгий Шахназаров: «В новом качестве помощника президента, сидя там же у стены, за небольшим столиком, где я занимал место в качестве помощника генсека, смотрю на сидящих за главным столом и одновременно восстанавливаю в памяти картины недавнего прошлого. В первую очередь глаз задерживается, разумеется, на тех, кто был тогда и уцелел после перетряски, остался у кормила власти. Ближе всех к президенту, по правую руку, в кресле, которое раньше занимал Лигачев, сидит А.Н. Яковлев. Рядом с ним, как всегда, В.А. Медведев. По левую руку, на своем обычном месте, вплотную к председательскому столу, остался Н.И. Рыжков. Дальше в вольном порядке расположились В.А. Крючков и Э.А. Шеварднадзе, Д.Т. Язов и Е.М. Примаков. А вот новые лица. Широколобый, с орлиным носом и холодноватыми голубыми глазами, но не лишенный мягкого украинского юмора Григорий Иванович Ревенко. Бывший первый секретарь Киевского обкома КПСС, он будет заниматься теперь отношениями с республиками. В самом конце стола, с левой стороны, скромно занял место еще один новоиспеченный член государственного руководства. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами лица, Валерий Болдин. Странно, что этот законченный бюрократ, способный умертвить любое живое дело и наводящий страх на подчиненных одним своим молчанием, вышел из журналистской среды, где, казалось бы, обитают люди общительные, веселые, говорливые. Рядом с Ревенко еще один бывший первый секретарь обкома – Кемеровского, сумевший совершить невозможное: за короткий срок пребывания на самом неподходящем для приобретения популярности посту министра внутренних дел внушил к себе симпатию несколькими неординарными заявлениями и поступками, а главное – искренней манерой вести себя на трибуне. Это Вадим Викторович Бакатин»[123].

    Это было новое государственное руководство, новое ближайшее окружение М.С. Горбачева, в которое вошли также, скорее для «украшения», чем для реальной деятельности, писатели Валентин Распутин, Чингиз Айтматов, академик и директор Института физики твердого тела Юрий Осепян, уральский рабочий-металлург Вениамин Ярин и некоторые другие.

    Новая команда М. Горбачева, теперь уже как Президента СССР, состояла по преимуществу из очень хороших людей, но как институт власти она была слабой. Было бы, однако, несправедливым винить в этом одного лишь Горбачева, хотя и он мог бы, оказавшись на посту президента, собрать вокруг себя более сильную и более профессиональную команду. Однако политиков с лидерскими качествами, а также сильных идеологов в Советском Союзе почти не осталось.

    В годы Советской власти в нашей стране были созданы очень сильные кадры руководителей в области науки и техники; немало опытных и образованных руководителей появилось и во многих других сферах общественной жизни. Но не в политическом руководстве. По общему уровню политических способностей, интеллекта, волевых качеств окружение Сталина было слабее окружения Ленина. Этот регресс продолжился при Хрущеве и Брежневе. Но он происходил и при Горбачеве. В его окружении уже не было таких людей, как А.Н. Косыгин, А.А. Громыко, Ю.В. Андропов, Д.Ф. Устинов, которые определяли уровень политического руководства в 70-е гг. Горбачев часто менял людей, которые стояли на очень высоких постах. Но, удаляя не слишком способных руководителей, он чаще всего ставил на их место еще более слабых, но более послушных; хотя и с ними у него очень скоро возникали конфликты.

    Горбачев очень плохо разбирался в людях. К тому же у него была крайне неприятная и недопустимая для руководителей такого уровня особенность: при всех почти встречах с людьми из своего окружения, с деятелями культуры, с депутатами Верховного Совета СССР Горбачев большую часть времени говорил сам и не слушал, не слышал или не давал высказаться собеседнику. Были случаи, когда, приглашая знающего человека для совета, Горбачев часа два говорил сам, а затем прощался, благодаря своего молчаливого посетителя за внимание. Очень не любил Горбачев слушать негативную и неприятную для него информацию. Даже члены Политбюро и Секретариата ЦК КПСС не любили ходить к генсеку на прием и для доклада. Были у Горбачева и некоторые привилегированные собеседники, в основном из числа деятелей культуры. Но и они отмечали позднее невосприимчивость генсека к критическим суждениям. Так, например, главный редактор журнала «Огонек» Виталий Коротич был в 1987 – 1988 гг. частым собеседником Горбачева. Однажды он решил сказать Михаилу Сергеевичу о том, что он становится все более непопулярным человеком в стране и особенно в партийном аппарате. «Дело было в 6 вечера, и Горбачев выглядел изрядно уставшим, – вспоминал Коротич. – Я тоже устал и позволил себе сказать то, что утром, может быть, и не сказал бы именно Горбачеву: вы понимаете, как вас не любят многие в аппарате? Да и за что им вас любить? Вы сами не пьете и не даете другим. Вы орденов ни себе, ни другим не навешиваете! За что вас любить людям, которые и Брежнева презирали, но терпели за то, что он и сам жил и им жить не мешал?.. – Да что ты! – отмахнулся Горбачев. – Я ведь каждый день с людьми общаюсь, по этим вот телефонам прозваниваю обком за обкомом. Знаешь, какой подъем сейчас, как люди воодушевлены! Да что ты!..»[124].

    Горбачев не был ни деспотом, ни диктатором, но в отношениях с людьми он был и очень доступен, но также и крайне авторитарен, и это не позволило ему стать сильным демократическим лидером. Разного рода совещания и заседания Горбачев вел не слишком демократично. Руководить работой Съезда народных депутатов СССР или Верховного Совета СССР ему было очень трудно. Анатолий Лукьянов вел наши заседания гораздо более умело и спокойно. Но и на заседаниях ЦК КПСС Горбачев с трудом сдерживался, когда слышал возражения или критику. А часто и терял контроль над собой. Именно Горбачеву принадлежат такие фразы: «С оппозицией диалог невозможен» и «О плюрализме двух мнений быть не может». В Горбачеве странным образом сочетались сильная внутренняя неуверенность и чрезмерная внешняя самоуверенность. Он предпочитал говорить, а не делать. Очень многие дела и очень важные решения он постоянно откладывал. Один из внимательных исследователей личности Горбачева, психолог А. Белкин, писал: «В отношениях с окружающими Горбачев допускает самые поразительные и необъяснимые просчеты. И это также зависит от свойств личности. Кто же не понимает, что нужно дорожить сильными, яркими, самостоятельно мыслящими друзьями? Что именно в них следует искать опору! Но логика преувеличенного ревнивого Я направлена на то, чтобы всеми правдами и неправдами ослаблять свое окружение. Человеку тяжело, когда с ним спорят, возражают ему, подрывая тем самым его фантазии на темы собственного «всезнания» и «всемогущества». Он не способен делить с кем угодно другим успехи и заслуги. И этот иррациональный внутренний голос перекрывает все, что подсказывают и политические, и элементарные житейские расчеты. Как по-иному объяснить, что судьба страны оказалась вверена такому человеку, как Валентин Павлов? А Янаев? А покойный Пуго? Секрет, видимо, в том, что особо высоких требований к индивидуальности и к интеллекту приближенных Горбачев и не предъявлял. Светило не нуждается в дополнительной подсветке, исходящей из других источников. Ему вполне хватает самого себя. Предназначение же окружающих – отражать его всепроникающие лучи»[125].

    При невероятной занятости, огромном количестве дел и проблем, бесчисленных совещаниях и заседаниях Михаил Горбачев удивлял меня какой-то странной формой бездеятельности и огромными потерями времени. Он мог потратить очень много времени на обсуждение какого-то вопроса, но в конечном счете так и не принять решения. Михаил Горбачев и сам признавал в своих мемуарах, что первые два года его пребывания на посту генсека были во многих отношениях потеряны для перестройки. Это было время разговоров, замыслов, но не время реформ. Были предприняты огромные усилия, чтобы сдвинуть страну и общество, но не в том направлении, в каком это было действительно необходимо. Энергичные реформы в экономике и в политике начали проводиться лишь в 1987 – 1988 гг., но они проводились слишком поспешно и потому оказались малоэффективными, а на многих направлениях даже разрушительными. Горбачев работал в эти годы с предельным напряжением, он брался за все, но ничего не смог довести до конца. Уже во второй половине 1989 г., после Первого съезда народных депутатов СССР, активность Горбачева принимала все в большей мере не наступательный, а оборонительный характер. Однако и эта активная оборона сменилась через несколько месяцев отступлением. Горбачев отступал и перед консерваторами, и перед радикалами, и перед давлением Запада. Консерваторам он позволил создать свою Российскую компартию, радикалам он позволил занять решающие позиции в органах власти в РСФСР. Западу он уступил почти без всякой компенсации все прежние позиции СССР в Восточной Европе и в Германии. «Он складывал уступки одну за другой у наших ног», – писал позднее в своих воспоминаниях один из крупнейших американских дипломатов. Но то же самое могли бы написать как Б. Ельцин, так и И. Полозков из Российской компартии.

    Когда в марте 1990 г. Михаил Горбачев был избран Президентом СССР, влиятельная американская газета «Лос-Анджелес таймс», с которой я сотрудничал еще с конца 70-х гг., попросила меня подготовить статью «100 дней Президента Горбачева». Речь шла в данном случае о сравнении Горбачева с Франклином Рузвельтом, который, приняв полномочия Президента США в январе 1933 г., развил бурную деятельность именно в первые 100 дней своего президентства. Естественно, что я с большим, чем обычно, вниманием наблюдал за деятельностью Горбачева в апреле – июне 1990 г. Но для историка здесь не было ничего примечательного. Заняв пост Президента СССР, Горбачев отправился в большую поездку на Урал – политическую вотчину Бориса Ельцина. Выступления Горбачева в городах Урала были многочисленны и многословны, но в них не было никакой определенности. Он в большей мере оправдывался за свой недавний призыв совершить «скачок к рынку». Подсчеты экономистов показывали, однако, что без тщательных институциональных приготовлений слишком быстрый переход к рыночным отношениям будет означать безработицу для 15 – 20 миллионов человек. Горбачеву пришлось бить отбой, и он заявил в Екатеринбурге, что все слухи о «шоковой терапии» ложны: решения об изменениях в экономической политике будут приняты только в конце года и после тщательного изучения. В мае и июне 1990 г. Михаил Горбачев побывал с визитами во Франции, в Канаде и в США, но каких-либо крупных и важных соглашений в этот раз не было подписано. От мыслей о какой-то крупной западной помощи приходилось отказываться. Внешний долг СССР достиг в середине 1990 г. 40 млрд. долларов, и было непонятно, куда и как ушли эти немалые деньги. Горбачев не внес в первые сто дней своего президентства в Верховный Совет никаких существенных законопроектов и не подписал никаких указов, о которых стоило бы говорить историку. Пожалуй, самым главным указом Президента СССР в эти сто дней был указ о создании Президентского Совета из 15 человек, – в него вошли все те люди, о которых я писал выше, ссылаясь на записки Г. Шахназарова. Этот Совет не мог работать, не имея ни аппарата, ни ясных полномочий, и в самом конце 1990 г. он был заменен Советом безопасности, который также ничем не отличился.

    Конечно, событий в стране было много, но они не были инициированы Горбачевым и шли мимо него, а нередко были направлены против него. С января 1990 г. в Советском Союзе начали проводиться регулярные социологические опросы и составляться таблицы рейтингов ведущих политиков страны. В январе 1990 г. рейтинги трех главных политиков страны были следующими: Горбачев – 54%, Рыжков – 38%, Ельцин – 12%. В конце марта 1990 г., т.е. сразу же после избрания Горбачева на пост Президента СССР, на вопрос «Кто из политических деятелей нашей страны пользуется у вас наибольшим авторитетом?» 46% респондентов назвали имя Горбачева, 20% – Рыжкова и 18% – Ельцина. Однако к концу июня 1990 г. рейтинг доверия к Горбачеву упал до 19%, рейтинг Рыжкова снизился до 7%, а рейтинг доверия к Ельцину поднялся до 40%[126]. Писать какую-либо статью о ста днях Президента СССР я отказался. Однако я просмотрел множество статей из западной печати, которые были все же написаны на эту тему. Выводы их авторов были весьма пессимистическими. «Горбачев попал в водоворот, созданный им самим», «Чем более назойливыми становятся трудности, тем более Горбачев хватается за формальную власть без ясной цели», «Партия уже не руководит страной, но и Горбачев не руководит ни партией, ни экономикой», «Вопрос не в том, потерпит или нет неудачу Горбачев, а в том, когда и как это случится», «Власть Президента находится на политических небесах и не имеет институциональных выходов на фермы и фабрики». Это лишь немногие цитаты из статей в западной печати в июне 1990 г. Журнал «Проблемы коммунизма» в США называл президентство Горбачева «королевством кривых зеркал», в котором Горбачев становится все более и более уязвимым.

    Во второй половине 1990 г. и в течение всего 1991 г. политическое отступление Горбачева продолжалось, и его крушение как политика становилось неизбежным. Однако мало кто из нас мог тогда предполагать, что институт президентства в СССР будет ликвидирован вместе с Советским Союзом.

    Сам Горбачев признавал позднее, что в условиях кризиса 1990 – 1991 гг. действовать для него означало применять силу, т.е. действовать в духе ГКЧП. Но этого он не хотел и не мог делать. Выступая на дискуссии в «Горбачев-фонде» и отвечая своим критикам, Горбачев заявил: «Многие обвиняют меня в отсутствии политической воли, в том, что Горбачев не применил силу там, где надо было ее применить. Скажу честно. Эта критика носит обывательский характер. Я уже давно обратил внимание, что меня обвиняют в недостатке воли и решительности прежде всего те люди, которые стали знаменитыми благодаря гласности и демократии, благодаря тому, что я не применил силу. Примени бы я силу, не было бы ни нашей дискуссии, ни реформ формационного характера. Логика и ценность стабильности, сохранения статус-кво не совпадают с логикой и ценностями реформаторских порывов. Мы понимали, что реформа – это рискованное мероприятие, но мы действовали под давлением послесталинской истории, которая буквально толкала нас в сторону демократизации советской системы. Напрасно вы думаете, что те люди, которые взяли на себя риск реформ, риск демократизации советской системы, были настолько наивны и примитивны, что не понимали, на что они идут. Реформаторы не ждут благодарности. Когда отдаешь приказ применить насилие или стрелять, то должен осознавать, что этот приказ направлен против людей. Нельзя было приступать к демократическим реформам и одновременно ни во что не ставить человеческие жизни. Главной ценностью являются человеческие жизни. Кто-то может сказать, что такова, мол, судьба царя, как тут говорили, или лидера, правящего в России, что надо быть готовым к тому, чтобы пускать под нож людей. Но я с этим не согласен. У меня другое кредо. Все-таки управлять, насколько возможно, необходимо без крови. И вторая часть этого кредо: производить перемены настолько быстро, насколько это может принять и вынести общество. Удалось ли мне это или нет? Не удалось ни в первом, ни во втором случае. Но тем не менее нет смысла отказываться от сформированного кредо реформ. Демократию с помощью крови установить невозможно. И не надо себя обманывать. Лично я поступился креслом руководителя государства во имя того, чтобы оставаться верным нравственным принципам, которые я провозглашал»[127]. Далеко не во всем можно согласиться в данном случае с Горбачевым – и в том, что касается многих конкретных фактов и событий в истории «перестройки», и с точки зрения принципов борьбы за демократию в авторитарном и тоталитарных обществах. Были случаи, когда применение силы – своевременно и в небольших объемах могло бы предотвратить гораздо более тяжелые по своим последствиям вспышки насилия – так было в 1968 г. в Сумгаите. Несколько раз М. Горбачев все-таки решался на применение силы. В январе 1990 г. начавшиеся в Баку беспорядки и антиармянские погромы не оставляли иного выхода, и Горбачев, вызвав к себе министра обороны маршала Д.Т. Язова распорядился срочно отправить в Баку дивизию ВДВ. Хорошо зная характер Горбачева, маршал Язов попросил дать ему письменный приказ. М. Горбачев в гневе вышел из кабинета, но через полчаса вошел снова и передал министру обороны письменный приказ. Письменный приказ уже от Язова попросил командующий войсками ВДВ. Но маршал сказал генералу несколько таких слов, что письменного приказа уже не понадобилось. Но дело было не только в том – применять или не применять силу. Дело было прежде всего в том, что Горбачев практически перестал принимать решения, в том числе и не связанные с применением силы. Это отсутствие решений, а также отказ от создания какого-либо президентского механизма власти, отказ от какой-либо конструктивной деятельности, которая подменялась суетой, отказ, в сущности, от власти – все это удивляло не только меня, но и многих внимательных наблюдателей. Это особенно удивляло ближайших помощников М. Горбачева. В книге «Цена свободы» Г. Шахназаров опубликовал не только свои воспоминания о делах 1989 – 1990 гг., но и копии своих докладных записок Горбачеву. В этих записках множество самых различных и без труда реализуемых предложений. Но М. Горбачев их даже не обсуждал. В своей более полной книге воспоминаний Г. Шахназаров писал: «В бестолковой суете проходят «сто дней» президента. К этой ритуальной дате, когда принято подводить первые итоги, похвалиться, прямо скажем, нечем. Напротив, отовсюду подступают заботы, дела идут все хуже, а тут еще добавляется противостояние президента с парламентом. Занятые работой на будущее, сочинением законов, уже начинающие обживаться в столице и привыкать к учтивому вниманию репортеров народные депутаты тем не менее почувствовали, что избиратели скоро возьмут их за шиворот и скажут: «Мы вас посылали в Москву не для того, чтобы получить столичную прописку и выторговывать другие привилегии. Законы, конечно, вещь хорошая, но надо прежде всего думать о сегодняшней жизни». Подгоняемые кто совестью, кто раздражением своего электората, народные избранники стали требовать президента и правительство к ответу. Горбачеву и в голову не пришло ополчиться на восставших. Нет, жесткие, диктаторские меры не в характере Горбачева. Вместо этого президент решает предстать перед разгневанными депутатами и попытаться убедить их, что все идет не так уж плохо. Он сам видит огрехи своей политики и намерен энергично поправить дело. Но при этом допускает серьезную ошибку, свидетельствующую о том, что он по-прежнему свято верит в свою способность убедить кого угодно и в чем угодно. Он не желает понять, что люди накалены до предела, что терпение их иссякло. Им чертовски надоели пространные доклады, насыщенные революционной романтикой. Их воротит от одного слова «перестройка». То, что целый час говорил Горбачев депутатам Верховного Совета, было банальным, традиционным докладом, который мог сойти еще год назад, но не имел никаких шансов утихомирить разбушевавшуюся политическую стихию»[128].

    Я могу только подтвердить эти наблюдения Г. Шахназарова. Отказываясь от решений и заменяя дела «бестолковой суетой», М. Горбачев не отказывался от пространных выступлений – и в Верховном Совете, и во время своих поездок по стране, и при зарубежных визитах. Это вызывало очень сильное раздражение везде. С весны 1990 г. я перестал прикреплять значок «Народный депутат СССР» на лацкан своего пиджака. Где-нибудь в метро или на улице могли и оскорбить. Много позже люди из ближайшего окружения заявляли о том, что Горбачев «заболтал перестройку». Но было бы большой ошибкой преувеличивать ответственность Горбачева и преувеличивать «фактор Горбачева» в крушении перестройки. К 1965 г. в руководстве страной и партией не было других лидеров, которые могли бы осуществить назревшие реформы по-настоящему эффективно. Болезни, которые взялся лечить в нашем общественном и государственном механизме Горбачев, были слишком запущены. Браться за их лечение надо было еще в 50-е гг., и возвеличивать Горбачева как реформатора нет никаких оснований.

    Огромное разочарование в Горбачеве и всей его команде, которое росло во всех слоях населения и во всех регионах, естественным образом поднимало и возвышало Бориса Ельцина, единственного человека из верхов той же КПСС, который бросил вызов Горбачеву. Эта тяга к Ельцину как к какому-то новому герою казалась мне иррациональной, но она непрерывно росла в течение всего 1989 и 1990 гг. Об этом нужно сказать более подробно.

    Борис Ельцин – Председатель Верховного Совета РСФСР

    Как народный депутат СССР и как депутат Верховного Совета СССР Борис Ельцин был мало активен. Он почти никогда не выступал с трибуны и только иногда брал слово для какой-либо справки, короткого ответа, замечания. Как председатель Комитета Верховного Совета по строительству, Б. Ельцин входил и в Президиум Верховного Совета, но и здесь он чаще всего сидел молча, да и приходил не на все заседания. Однако за стенами Верховного Совета Б. Ельцин был очень деятелен и как руководитель МДГ, и как депутат от Московского городского национально-территориального избирательного округа, и как независимый политик, который все более четко выступал не только как лидер оппозиции, но и как альтернатива М. Горбачеву. Б. Ельцин продолжал оставаться в это время членом ЦК КПСС и поэтому заявлял о себе еще не просто как о демократе, но как о коммунисте-демократе.

    По мере того, как положение в стране ухудшалось, популярность Б. Ельцина росла. Любое его публичное выступление находило отклик, чаще всего положительный, но нередко и крайне критический. Так, например, в начале июля 1989 г. Б.Н. Ельцин поехал на отдых в Кисловодск. Как член ЦК КПСС и Президиума Верховного Совета СССР, он поселился в самом лучшем из местных санаториев «Красные камни» в палате «люкс». В санатории имелись еще и отдельные коттеджи, но ими могли пользоваться только члены Политбюро и высшие деятели государства. Б. Ельцин отдыхал спокойно, но уже после его отъезда в местной газете «Кавказская здравница» появилась заметка против Ельцина – он сделал своим любимым коньком тезис об излишествах партийных и советских работников, а сам от этих привилегий не отказывается.

    В августе 1989 г. несколько популярных тогда еженедельников опубликовали интервью с Б. Ельциным или попытались нарисовать его политический портрет. Это необычное внимание нравилось Ельцину, и он сам помогал журналистам создавать портрет народного заступника и борца со всеми видами социальной несправедливости. «Ваша огромная, невиданная популярность помогает вам в работе?» – спросил Ельцина журналист Константин Михайлов. «Да, конечно, – ответил Ельцин. – Прежде всего это поддержка – и моральная, и психологическая. Я получаю ежедневно 250 писем, и почти все они ко мне лично. Это большая нагрузка, но я не хочу уходить и от политической борьбы. Мой принцип – если я с чем-то не согласен, я с этим должен бороться. Меня волнуют и проблемы социальной справедливости, и меры по радикализации перестройки, и вопросы экологии. Мои избиратели думают, что Ельцин должен быть где-то на самом верху, они не видят реальной расстановки сил на съезде». «Но вы сами согласились на нынешний пост», – заметил К. Михайлов. «Ничего другого мне не было предложено», – ответил Б. Ельцин[129].

    В сентябре 1989 г. Борис Ельцин принял приглашение посетить США. Приглашение исходило от малоизвестного Эсаленского института в Сан-Франциско, а также от ряда политиков и фондов. Несомненно, однако, что главная инициатива исходила от каких-то более высоких кругов. На Ельцина хотели посмотреть и оценить его шансы и как политика, и как личности, и как возможного преемника М. Горбачева. Поездка была организована на широкую ногу. За 9 дней Ельцин побывал в одиннадцати городах; он выступал в разнообразных аудиториях и встречался с очень видными политиками, включая госсекретаря США Дж. Бейкера. Свои выступления Ельцин строил по своей обычной схеме: 20 – 30 минут на введение, а потом ответы на вопросы, причем на любые, даже самые острые и неожиданные. Ставка делалась не на компетентность, которой Ельцин никогда не отличался, а на искренность. Аудитории были большими – от тысячи до трех тысяч человек. Здесь важно было не побуждать к размышлению, а затронуть эмоции, и Ельцину это обычно удавалось. Он получил в Вашингтоне приглашение в Белый дом – к помощнику президента Б. Скоукрофту. Во время их беседы в кабинет к своему помощнику как бы случайно зашел и Дж. Буш-старший. Он поговорил с Ельциным минут 15 и вышел, заметив, что он внимательно следит за развитием и успехами перестройки. Конечно, были во время этой поездки разные встречи, угощения, выпивки. Холодильник в гостинице в номере, где жил Ельцин, и в любом городе был полон самых привлекательных напитков. Поездки и выступления Ельцина снимались на видеокамеру. Западная печать была полна комментариев об этой формально частной поездке. В советской печати сообщений о поездке было мало и выделились лишь самые одиозные по тому времени высказывания Ельцина. Так, например, на вопрос, можно ли говорить в СССР о праве партии на власть, Ельцин ответил: «Я считаю, что словосочетание «партия и власть» – несовместимое сочетание. Власть у партии должны взять Советы, и архиважно, кто будет избираться в эти Советы». Говоря о своем впечатлении о Нью-Йорке, он сказал, что у него «мозги повернулись в Нью-Йорке на 180 градусов и что трущобы в этом городе могли бы в СССР быть очень удобным жильем». Он делал все, чтобы понравиться Америке. М. Горбачев был явно разгневан. Хотя поездка была рассчитана на две недели – с 9 по 24 сентября, Ельцин получил утром 17 сентября телеграмму о необходимости срочно вернуться в Москву на Пленум ЦК КПСС по национальному вопросу. Б. Ельцин подчинился и прервал свой визит.

    Утром 18 сентября Борис Ельцин сошел с трапа самолета в аэропорту Шереметьево. В этот же день утром «Правда», главная газета КПСС, опубликовала полный текст статьи итальянского журналиста Витторио Дзуккони из римской газеты «Репубблика» о визите Ельцина в США, специально отметив, что «статья публикуется без сокращений». Это была предельно оскорбительная статья и, почти несомненно, заказная. «Правда» выходила тогда огромным тиражом в 10 миллионов экземпляров. «Американская ночь «перестройки», – писал В. Дзуккони, – пахнет виски, долларами и освещается светом прожекторов. Борис Ельцин, герой Москвы, Кассандра Горбачева, обличитель гласности, проносится над Америкой как вихрь; его слова вылетают и возвращаются обратно. Он оставляет за собой след в виде предсказаний катастроф, сумасшедших трат, интервью и особенно запах знаменитого кентуккийского виски «Джек Дэниэлс» с черной этикеткой. Пол-литровые бутылки он выпивает в одиночестве за одну ночь в своем гостиничном номере. Ошалевшего профессора, который приехал утром за ним, чтобы отвести в конференц-зал университета, Ельцин одарил слюнявым поцелуем и наполовину опорожненной бутылкой виски. «Выпьем за свободу», – предложил ему Ельцин в половине седьмого утра, размахивая наполненным стаканом, одним из тех, которые стоят в ванной комнате с зубными щетками и пастой. Он обрушился на Вашингтон с яростью бури. После встречи с хрупким, интеллектуальным, почти застенчивым Сахаровым Ельцин привнес в коридоры американской власти плотские запахи, физический напор «родины», «Матери России». У него феноменальная способность пить и тратить деньги»[130]. Далее следовало пространное перечисление всего того, что Ельцин купил в Америке.

    Соратники Б. Ельцина из МДГ и «Московской группы» отреагировали на эту статью быстро и необычно. Несколько сотен активистов шли утром по всем главным улицам города и покупали большие пачки «Правды». Затем они разбрасывали газету на тротуарах и проезжей части улицы. Вся Тверская улица – тогда улица Горького – была усыпана газетой «Правда». Через несколько дней по телевидению был показан и фильм о поездке Ельцина в США. Но и этот фильм не произвел того впечатления, на которое рассчитывали его создатели. В какой-то мере популярность Ельцина среди простых людей даже возросла.

    Попытки скомпрометировать Б. Ельцина предпринимались тогда много раз, но они не имели ни отклика, ни успеха, хотя в основе этих попыток лежали разного рода поступки и инциденты, отнюдь не красившие Ельцина. Даже Верховный Совет СССР посвятил целое заседание 16 октября 1989 г. разбору инцидента, который произошел еще ночью 29 сентября в дачном хозяйстве «Успенское» под Москвой и который получил известность как «падение Ельцина с моста». Дело это не стоило выеденного яйца, но сам Ельцин сделал несколько заявлений о попытке покушения на его жизнь, и результатом стало расследование, которым руководил министр внутренних дел В. Бакатин. Он и докладывал нам о проведенном расследовании. Никакого покушения на жизнь Б. Ельцина, конечно же, не было, а была банальная бытовая ссора. Ельцин сидел и слушал все это молча и на вопрос В. Бакатина: «Надо ли продолжать?» – ответил, что продолжать не надо и что он свои претензии снимает, да и никогда их не имел. Еще через несколько дней сам Ельцин, не вдаваясь в подробности, сделал публичное заявление об организованной против него лично М. Горбачевым травле. По команде Горбачева, писал в этом заявлении Б. Ельцин, «...была состряпана целая серия провокационных, лживых, тенденциозно настроенных публикаций в советской печати, в передачах Центрального телевидения, распускались среди населения самые невероятные слухи о моем поведении и частной жизни». Это заявление публиковалось и комментировалось только в газетах Прибалтики и в московском журнале «Театральная жизнь». Но его не оставили без внимания западные газеты.

    В самом конце 1989 г. в Москве вышла в свет первая книга Б. Ельцина – «Исповедь на заданную тему». В короткое время эта книга выдержала несколько изданий. Нам, депутатам Верховного Совета, раздавали еще макет этой книги – без обложки. В книге Ельцин излагает свою автобиографию, чередуя «свердловские» и «московские» разделы этой биографии. Книга рисовала сильного, жесткого, упрямого, не слишком образованного человека, самостоятельного, но склонного к командованию и к лидерству. Ельцин старался быть искренним, и он писал не только о том, как часто бил его суровый отец, но и о том, как он вколачивал иголки в стул учительницы, которую сам считал хорошей, но не любил ее предмет. Он описывал и некоторые из заседаний Политбюро, на которых «я был один, а против меня верхушка разъяренной партийно-бюрократической системы». Михаил Горбачев выглядел в изложении Ельцина пустопорожним бегуном. Очень нелестные характеристики давал автор и другим членам Политбюро. В январе 1990 г. книга Ельцина была переведена и в марте появилась в книжных магазинах во всех странах Европы. Б. Ельцин отправился с большой рекламно-пропагандистской поездкой на Запад – представлять свою книгу. Он побывал в Испании, Италии, Великобритании – всего в 6 странах. В марте 1990 г. я сам находился в Италии на съезде ИКП. Интерес к советским делам был очень большим, и при встречах с журналистами больше всего вопросов я получал о Ельцине: что это за человек и политик? Общественность западных стран воспринимала тогда Бориса Ельцина без всякого воодушевления. Для многих политиков, которые ставили на Горбачева, фигура Ельцина казалась даже опасной. Он представлялся большинству западных политиков слишком непредсказуемым и грубым человеком, и его растущая популярность в России пугала этих людей. О Ельцине писали много, но почти всегда критически. «Биография Бориса Ельцина, – писал, например, британский журналист Джон Ллойд, – внушает страх. После прочтения его книги возникает опасение, что Советский Союз не способен создать политический класс. По свидетельству самого Ельцина, он выступает против Горбачева, но в его книге нет ни программы, ни критического анализа, ни каких-либо полезных мыслей о глубинных причинах тяжелого положения своей страны. Единственное оружие Ельцина – это демагогическое осуждение привилегий, и об этом он говорит прекрасно. При этом Ельцин преподносит себя как человека, который всегда был, есть и всегда будет другом народа. Но лишь немногие политики заслуживают большего недоверия, чем подобный друг. Вполне возможно, что Борис Ельцин вскоре станет Президентом Российской Федерации, заняв влиятельный пост, с которого он сможет подвергать обстрелу своего соперника. Советский Союз – или, во всяком случае, Россия, – возможно, когда-нибудь окажется в руках этого хитрого, тщеславного человека с огромной жаждой власти и ловкостью в достижении этой своей цели. Но его биография не убеждает в том, что Россия от этого станет лучше, чем она была»[131]. Джон Ллойд делал это свое мрачное предсказание еще в те дни, когда Ельцин был только народным депутатом СССР и РСФСР, возглавляя оппозицию, но не всю Российскую Федерацию. Наблюдатели и специалисты-советологи в США также с тревогой следили за политическим продвижением Ельцина. В журнале «Проблемы коммунизма» за май – июнь 1990 г. можно было прочесть: «Самого Ельцина сложно отнести к какой-либо категории. Самолюбивая личность, он выглядит в глазах своих сторонников в Советском Союзе как сильный, динамичный и честный лидер. Другие воспринимают его напыщенным, неустойчивым, непредсказуемым и склонным к демагогии – этакий советский вариант Хуана Перона. Однако он отвечает психологической потребности значительной части советского населения в сильном руководстве. Он занимает часто позиции, которые кажутся противоречивыми»[132]. Борис Ельцин не смог бы добиться никаких политических успехов, если бы в стране не образовалось к началу 1990 г. демократической оппозиции. Но и демократическая оппозиция не смогла бы противостоять даже ослабленной КПСС, если бы эту оппозицию не возглавил такой сильный и популярный лидер, как Ельцин.

    С самого начала 1990 г. началась избирательная кампания по выборам в Верховные Советы всех союзных республик. Эти выборы проходили по новым, более демократическим правилам – без окружных собраний и без представительства от общественных организаций. Везде – в Закавказье, в Прибалтике, на Украине и в Белоруссии – оппозиционно настроенные группы и движения решили использовать это обстоятельство для расширения своего представительства, а возможно, и для победы на выборах. Забегая вперед, можно сказать, что оппозиции удалось победить на выборах в шести республиках – Грузии, Армении, Молдавии, Литве, Латвии и Эстонии. Однако наиболее важная для судеб страны борьба развернулась в Российской Федерации, хотя многие из нас этого тогда не понимали. В прошлом Верховный Совет Российской Федерации, как и Совет Министров РСФСР, являлись маловлиятельными и мало кому интересными структурами, не обладавшими реальной властью. Однако многие из тех людей, кто проиграл в 1989 г. выборы в Верховный Совет СССР, решили теперь поучаствовать в выборах на Съезд народных депутатов РСФСР или в Верховные Советы других союзных республик. В Курске это был, например, Александр Руцкой – полковник и летчик, воевавший в Афганистане, а в Могилеве – Александр Лукашенко, директор одного из местных совхозов.

    Избирательная кампания в Москве и по всей Российской Федерации на этот раз проходила как-то вяло и не привлекала внимания большинства газет и телевидения. В ЦК КПСС не было создано никакого влиятельного и сильного штаба. В основном там были уверены в победе, но не понимали масштабов возможного поражения. Националистических партий, сходных с теми, что расширяли свою деятельность в республиках, в Москве не было. Разнообразных демократических и оппозиционных групп было много, но они были слабы и разрозненны. Все более сильной структурой становилась МДГ и ее московские филиалы. Создавались просто разного рода объединения избирателей с разными требованиями, но все эти процессы в ЦК КПСС никто не изучал. Обкомы КПСС, даже управления КГБ выдвигали своих кандидатов, на выборы шла большая группа коммунистов, выступавших за создание отдельной Российской коммунистической партии. Но все эти группы мало координировали свои усилия. В Верховном Совете СССР и в его структурах никто в самом конце 1989 г. и в начале 1990 г. не обсуждал проблемы выборов на Съезд Российской Федерации. Никто не рассматривал эти российские структуры как возможного соперника или оппонента. Не сразу понял и оценил значение и возможности российских структур и Борис Ельцин. Очень немногие из популярных и известных стране демократов и деятелей МДГ решили выступить и на российских выборах, чтобы добавить к своему званию «Народный депутат СССР» еще и звание «Народный депутат РСФСР». Внимание Б. Ельцина на возможности российских структур обратили люди из его свердловского окружения, и Б. Ельцин выдвинул свою кандидатуру не в Москве, а в Свердловске. Соперником Ельцина выступал здесь Юрий Липатников с пестрой и демагогической националистической программой. Все, что происходило в Москве, эти люди рассматривали как буржуазную революцию, которую осуществляли в интересах компрадоров и сионистов некие новые бюрократы. Надо превратить эту революцию в народную и защитить культурное наследие России. Победив на выборах, русские патриоты должны будут прекратить перечисление в союзный бюджет десятков миллионов рублей, которые должны быть использованы на чисто российские нужды. Конечно, Б. Ельцин не выступал прямо против требований русских националистов. Он, например, предлагал создать отдельные российские военные формирования с десятимесячным сроком службы. Он также предлагал объединить на территории России функции КГБ и МВД. Возглавлял избирательный штаб Ельцина Геннадий Бурбулис. На выборах 4 марта 1990 г. Борис Ельцин победил, получив в Свердловске 64,4% всех голосов. Его главный оппонент Ю. Липатников не получил даже 1%[133]. В центральных органах печати эти выборы на Урале почти не комментировались. Отправляясь опять в Москву, Ельцин взял с собой и многих активистов из своей новой уральской команды.

    Еще в апреле и в начале мая в Москве на разных уровнях шла активная подготовка к Съезду народных депутатов РСФСР, который должен был открыться в середине мая 1990 г. Общее число избранных народных депутатов было 1060, и из них 86,7% являлись членами КПСС. При этом почти 70% всех делегатов, прибывших на съезд в Москву, занимали руководящие посты в самых разных партийных и государственных структурах, в руководстве предприятиями и НИИ, а также в колхозах и совхозах. Представителей интеллигенции среди народных депутатов РСФСР было мало, а крупных и известных всей стране фигур, которых было так много среди народных депутатов СССР, среди российских депутатов вообще не было. Еще в конце января из множества демократических движений и групп сформировался избирательный блок «Демократическая Россия». При поддержке этого блока на российский съезд было избрано примерно 200 народных депутатов РСФСР, или 20% от всего состава российского съезда»[134]. Радикальных демократов в составе российского депутатского корпуса было не слишком много, да и весь этот демократический блок был расколот на множество групп и фракций. К тому же здесь не было лидера. Но и более чем 800 народных депутатов-коммунистов не были едины. Среди них можно было выделить четыре группы. Это крайне консервативно настроенные деятели из обкомов и райкомов КПСС, которые были крайне недовольны всей горбачевской перестройкой и ее разрушительными для КПСС последствиями. Это, во-вторых, группа коммунистов – сторонников М. Горбачева. Это, в-третьих, коммунисты, которые критиковали М. Горбачева не за реформы, а за их нерешительность. Они хотели большего, но не готовы были выступать против КПСС. И наконец, четвертая группа – это те члены КПСС, которые были уже готовы порвать с КПСС. Было, конечно, в составе съезда и свое «болото» – группа неопределившихся и дезориентированных людей, которые готовы были идти за любым достаточно сильным лидером любой политической ориентации. Ориентироваться среди этой тысячи человек было крайне трудно. Виктор Шейнис, анализируя результаты первых голосований по процедурным вопросам и по выборам рабочих органов съезда, приходил к выводу, что демократы могли получить при обсуждении и принятии своих предложений до 40, а то и 44% голосов. Но и предложения коммунистов собирали только около 40% голосов. На долю «болота» он отводил в своем анализе 17% голосов[135].

    Народные депутаты СССР, избранные от территориальных округов в Российской Федерации, получили на российском съезде право совещательного голоса. Это было сделано по предложению весьма авторитетных деятелей из МДГ, которые не имели российских мандатов. Я присутствовал на всех заседаниях Съезда народных депутатов РСФСР и в 1990 г. и в 1991 – 1993 гг., но только как внимательный наблюдатель.

    Съезд народных депутатов РСФСР открылся 16 мая в Большом Кремлевском дворце. Относительно быстро были решены вопросы регламента, избрания рабочих органов Съезда, а также избрания заместителей Председателя Верховного Совета РСФСР. Самым главным, и это понимали все, был вопрос об избрании Председателя Верховного Совета РСФСР – главного лица в республике. Борис Ельцин не был тогда безусловным героем ни для демократов, ни тем более для коммунистов. Но у фракции «Демократическая Россия» не было своих сколько-нибудь популярных лидеров. Эта фракция выдвинула на пост председателя Бориса Ельцина, и эту кандидатуру поддерживала часть коммунистов. На фракции коммунистов шли споры вокруг трех кандидатур, представлявших разные течения в партии. Это был, во-первых, Иван Полозков, член ЦК КПСС с 1986 г., первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС и председатель Краснодарского краевого Совета народных депутатов. Человек очень порядочный и спокойный, он был, однако, мало известен в Москве и лишен какой-либо харизмы. Он не имел ораторских способностей и примыкал к той консервативной части партийного аппарата, которая выступала против Горбачева и за создание отдельной Российской коммунистической партии. Это был, во-вторых, Александр Власов, занимавший тогда пост Председателя Совета Министров РСФСР. Это был опытный и известный в России и в КПСС партийный работник, который возглавлял многие областные партийные организации – даже в Чечено-Ингушетии. В 1988 г. он занимал пост министра внутренних дел CCСP, а в 1988 – 1990 гг. он возглавлял правительство РСФСР. Власов был кандидатом в члены Политбюро и членом ЦК КПСС с 1981 г. Он был достаточно опытным оратором, но он не входил ни в ближайшее окружение М. Горбачева, ни в круги как правой, так и левой оппозиции. Третьим был Юрий Манаенков, также член ЦК КПСС и первый секретарь Липецкого обкома КПСС. Это был опытный и привлекательный партийный работник. Из бесед с российскими народными депутатами я сделал вывод, что наиболее предпочтительным для них являлся именно Ю. Манаенков. Однако решение о кандидате от КПСС должен был принять по существовавшим тогда порядкам и нормам ЦК КПСС. Предварительно этот вопрос должен был обсуждаться на заседании Политбюро. Однако серьезного обсуждения этих проблем в ЦК КПСС и в Политбюро не было. В мае 1990 г. шла активная подготовка к ХХVIII съезду КПСС. В центре внимания всех лидеров КПСС был также вопрос об образовании отдельной от КПСС Российской компартии. Обсуждался вопрос о денежной реформе и о реформе цен. В этих условиях проблемы, связанные с российскими выборами и работой Съезда народных депутатов РСФСР, отошли даже не на второй, а на третий план. При открытии российского Съезда народных депутатов Михаил Горбачев находился в ложе для почетных гостей, но реальное руководство работой съезда находилось не в его руках, оно было распылено по разным неофициальным группам депутатов. В конечном счете из аппаратных структур ЦК КПСС пришла рекомендация – выдвигать на пост Председателя Верховного Совета РСФСР Ивана Полозкова. Это было ошибочное и для меня совершенно непонятное решение. И. Полозков имел репутацию консервативного лидера. Шансы А. Власова были выше. Надо было считаться, однако, и с тем, что как глава правительства Российской Федерации А. Власов нес ответственность за ухудшение в экономике России и за очень трудное положение на потребительском рынке. Еще большие шансы были у Ю. Манаенкова, так как многие считали его либеральным руководителем. Однако и А. Власов, и Ю. Манаенков, подчиняясь партийной дисциплине, сняли свои кандидатуры.

    Первый съезд народных депутатов РСФСР шел очень долго – 38 дней. На нем не присутствовали первые лица страны, и общее внимание страны к этому съезду было не слишком значительным. Решение каждого, даже сравнительно незначительного вопроса требовало обычно нескольких голосований и сопровождалось множеством выступлений, чаще всего пустых и неинтересных. Из народных депутатов СССР чаще других выступали Анатолий Собчак и Геннадий Бурбулис. Из российских депутатов наиболее убедительны были Аман Тулеев и Николай Травкин. Вопрос об избрании Председателя Верховного Совета был поставлен только 24 мая, и обсуждение кандидатур продолжалось до конца дня 25 мая. Голосование состоялось 26 мая, и подсчет голосов происходил ночью. Утром были объявлены результаты: Ельцин – 497 голосов, Полозков – 473, самовыдвиженец Морокин – 32, против всех – 30. Второй тур состоялся через 2 дня только по двум лидерам. Б. Ельцин получил 503 голоса, а Полозков всего лишь 458. И. Полозков снял свою кандидатуру, однако попытка фракции «Коммунисты России» добиться снятия и кандидатуры Б. Ельцина была неудачной. Против Ельцина на третий тур была выставлена кандидатура Александра Власова. Напряжение на съезде росло, множились и формы давления на депутатов. Для участников съезда был устроен просмотр еще не вышедшего на экраны фильма режиссера С. Говорухина «Так жить нельзя» с резкой критикой КПСС. По просьбе народных депутатов на съезде с большой речью выступил М. Горбачев. Он говорил долго и уклончиво, но было ясно, что он, Горбачев, не хотел бы избрания Ельцина главным лицом Российской Федерации. Российский съезд длился долго, а Горбачев не хотел откладывать свой запланированный ранее визит в США и Канаду. Перед решающим голосованием он пригласил в зал пленумов ЦК в Кремле большую группу делегатов съезда – членов КПСС и произнес перед ними вторую и на этот раз более откровенную речь, которая прямо была направлена против Ельцина. «С этим человеком, – заявлял Горбачев, – я не смогу продуктивно работать». В речи Горбачева содержались весьма нелестные характеристики Ельцина, даже личные выпады, но не было должной убедительности и политического анализа. Популярность М. Горбачева в эти дни быстро шла вниз, и его речь на многих произвела обратное впечатление. В третьем туре Б. Ельцин получил 535 голосов, а А. Власов – 467. Для избрания председателя нужно было получить не меньше 531 голоса, у Б. Ельцина было теперь на 4 голоса больше. Не скрывая своего торжества, Борис Ельцин прошел на подиум и занял за столом президиума съезда председательское место. М. Горбачев узнал об этом в Оттаве, как только сошел с трапа самолета. Он не послал Ельцину поздравительной телеграммы, чем тот был весьма уязвлен. Еще в апреле 1990 г., выступая в Свердловске, М. Горбачев назвал Ельцина «конченым политическим деятелем». Но Ельцин поднялся неожиданно на очень большую высоту, а Горбачев потерпел большое политическое поражение, значение которого он не смог сразу осознать. Соперничество двух лидеров возобновилось с новой силой, и это не сулило ничего хорошего ни Советскому Союзу, ни Российской Федерации.

    В отличие от М. Горбачева Б. Ельцин в первые 100 дней своей «председательской» работы развил бурную деятельность, главным образом по расширению и укреплению своей власти. Он принял отставку Александра Власова с поста главы правительства РСФСР и поручил формирование нового российского правительства Ивану Степановичу Силаеву, который занимал в то время пост председателя Бюро Совета Министров СССР по машиностроению, специалисту по самолетостроению и авиационной промышленности. В результате разного рода назначений, перемещений или просто обещаний Б. Ельцин расширил свое большинство в составе съезда, и прежде всего за счет людей, готовых поддержать любую сильную власть. Съезд избрал две палаты Верховного Совета: Совет Национальностей, во главе которого оказался Рамазан Абдулатипов от фракции «Коммунисты России», и Совет Республики, который возглавил Владимир Исаков, входивший тогда в свердловскую команду Б. Ельцина. Юрист по образованию и профессор Свердловского юридического института, он очень скоро разошелся с Ельциным и стал одним из лидеров Фронта Национального спасения. По предложению Ельцина было решено начать создание новой Конституции Российской Федерации. Для разработки проекта такой Конституции была создана весьма пестрая по своему составу Конституционная комиссия в составе 102 депутатов. Она завершила свою работу только в 1993 г. Самым главным из решений съезда в июне 1990 г. было принятие 12 июня 1990 г. Декларации о государственном суверенитете Российской Федерации. Это был самый важный документ Первого съезда, и это была самая опасная мина, заложенная под все здание Советского Союза. Однако мало кто в июне 1990 г. понимал значение и возможности, заложенные в этой Декларации. Общие формулы Декларации поддерживали и коммунисты. Именно в это время в Российской Федерации происходило формирование самостоятельной Российской коммунистической партии. Консервативная часть российских обкомов и горкомов КПСС, а также часть аппарата ЦК КПСС хотела таким образом избавиться от опеки «реформаторской» части ЦК КПСС, возглавляемой М. Горбачевым. В русле этих стремлений был и разработанный фракцией «Коммунисты России» проект Декларации о суверенитете. Даже докладчиком по включенному в повестку дня съезда вопросу выступал член Политбюро ЦК КПСС и председатель прежнего Президиума Верховного Совета РСФСР Виталий Воротников. Борис Ельцин выступил в прениях с другим проектом; всего таких проектов было четыре. В рабочем порядке удалось составить компромиссный текст, который в конечном счете и был принят почти единогласно. За Декларацию проголосовало 907 народных депутатов. Только 13 депутатов голосовали против Декларации, и 9 депутатов воздержались. Около 100 народных депутатов не участвовали в голосовании. Съезд шел уже целый месяц, и многие из депутатов в начале июня покинули Москву. В самый последний день работы съезда – 22 июня 1990 г. и почти без обсуждения было принято в развитие Декларации о суверенитете постановление съезда «О разграничении функций управления на территории РСФСР (Основа нового Союзного договора)». Под не слишком внятным названием это постановление содержало крайне важное решение, согласно которому Совет Министров РСФСР выводился из подчинения Совету Министров СССР и переходил в подчинение Президиума и Председателя Верховного Совета СССР. Функции непосредственного управления организациями, предприятиями и учреждениями на территории РСФСР сохранялись только за 8 союзными министерствами. В их числе оставались Министерство обороны СССР, КГБ СССР, а также министерства, которые ведали оборонной промышленностью и атомными электростанциями. На территории Российской Федерации ее законы получали приоритет над союзными законами. Председатели Верховных Советов союзных республик были в СССР до 1990 г. маловлиятельными и главным образом формальными лидерами. Все дела в республиках решались первыми секретарями ЦК республики, а также Советами Министров республик, которые были подчинены ЦК КПСС и Совету Министров СССР. Теперь эта система отменялась, и Борис Ельцин брал в свои руки реальную власть на территории РСФСР. Мало кто из нас, включая и М. Горбачева, и Н. Рыжкова, осознал летом 1990 г. все масштабы произошедших перемен. На протяжении 10 – 12 дней после избрания Б. Ельцина Председателем Верховного Совета РСФСР он приезжал и уезжал из Кремля на машине «Жигули», которая принадлежала одному из его друзей. Он говорил, что гараж Кремля не выделил ему новой служебной машины, соответствующей его новому статусу. Группу охраны возглавлял Александр Коржаков, майор КГБ, который работал в охране Б. Ельцина еще в 1986 – 1987 гг. В 1989 г. он был уволен из органов КГБ, но работал в приемной Комитета по строительству и архитектуре Верховного Совета СССР; эту структуру возглавлял тогда Б. Ельцин. Теперь он стал начальником отдела безопасности Председателя Верховного Совета РФ Б. Ельцина и выполнял множество конфиденциальных поручений нового руководителя Российской Федерации. Подводя итоги Первого съезда народных депутатов РСФСР, один из его активных участников и активистов блока «Демократическая Россия, Виктор Шейнис, писал много позднее: «Шумный и громоздкий состав первого российского съезда прогромыхал мимо станции, на которой остались Горбачев и его сторонники. Видимо, состав еще можно было бы, хотя и с трудом, догнать и повлиять на его маршрут, став рядом с машинистом. Но времени оставалось мало, и его растрачивали крайне неразумно»[136].

    В июле и в августе 1990 г. внимание страны было приковано к XXVIII съезду КПСС и предшествовавшему ему съезду Российской компартии, о которых я буду писать ниже. Вскоре после начала XXVIII съезда Борис Ельцин заявил о своем выходе из КПСС, сдал свой партийный билет и вышел из зала в Кремлевском дворце съездов. Он мотивировал тогда свой шаг тем, что он, как Председатель Верховного Совета РСФСР, должен находиться вне партий и партийной дисциплины. Вскоре после этого он отправился в большую трехнедельную поездку по России. Картина, которую он мог видеть в экономике и социальной области, удручала: дела шли в стране все хуже и хуже. И в областях, и в автономных республиках ему жаловались на недостаток полномочий. Именно в этой поездке Б. Ельцин сказал как руководителям автономий, так и областным лидерам: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить». Осенью 1990 г. и в Российской Федерации, и в целом по СССР начался «парад суверенитетов», который ничем, однако, не улучшил положения регионов.

    И во время своей поездки по стране, и в Москве Б. Ельцин работал много. Он формировал свой аппарат власти и знакомился с самыми разными антикризисными программами, которых тогда появилось много и помимо программы «500 дней» Григория Явлинского. С Михаилом Горбачевым он встречался редко. Ельцин ничего не просил у Горбачева и у Центра, но главным образом ставил в известность Горбачева о своих решениях. «Россия идет впереди», – писала одна из московских газет. Была сделана попытка сохранить и избирательный блок «Демократическая Россия», превратив его если и не в партию, то в политическую коалицию. На Учредительном съезде движения «Демократическая Россия» приняли участие 24 различные общественные организации и 10 партий. В зале одного из московских кинотеатров собралось 1770 делегатов из 73 областей, краев и автономных республик. Осень 1990 г. была трудным временем, когда кризис углублялся день ото дня, но никто не видел реальной глубины кризиса и не понимал, что и как нужно делать. По Москве одна за другой шли многотысячные демонстрации и манифестации. Самая массовая прошла в середине сентября на Манежной площади. Настроение у собравшихся было мрачное, но главным требованием, которое выдвигали манифестанты, была отставка Николая Ивановича Рыжкова – премьера СССР. «Временное правительство Рыжкова Н.И. в отставку!» – было написано на одном из больших транспарантов. «Перестройка идет уже шестой год, – писала одна из газет. – Сколько съездов и сессий отшумело! Сколько бумаги исписано усердными клерками Совмина. Каких только рецептов не прописывали нашей хиреющей экономике мудрейшие врачеватели. Почему же нашему больному обществу все хуже и хуже? Мы готовы обрести облегчение через жертвы. Но нельзя же годами идти путем бесконечных и бесплодных жертв. Видимо, пора уже менять не лекарство, а докторов. Мы видим, что вами, Николай Иванович, и вашей командой делалось в эти годы кое-что полезное. Но делалось робко, непоследовательно, фатально медленно, с недопустимыми идеологическими вывихами. Но теперь – пора! Уйдите с миром, Николай Иванович! Уйдите с миром!»[137] Неясно было, однако, какой новый доктор должен был прийти и какие лекарства он мог бы выписать.

    В самом конце сентября 1990 г. М. Горбачев пригласил к себе Б. Ельцина, и они вдвоем говорили в кабинете Президента СССР много часов. Их встреча вызвала общий интерес, но о ее содержании и характере рассказал журналистам только Борис Ельцин. «У вас была недавно встреча с Горбачевым, – спросила Ельцина А. Луговская из газеты «Союз». – Вы поняли друг друга?» «Да, – ответил Ельцин, – у нас был пятичасовой и достаточно откровенный разговор. Можете представить, сколько вопросов можно было обсудить: тридцать, сорок? Разговор шел по крупным, принципиальным вопросам: о позициях России, об отношении к Декларации и суверенитету республики, о разделении власти, функциях Центра России. В чем-то мы остались при своих мнениях, в чем-то согласились и убедили друг друга. Некоторые считают, что я пошел на уступки. Ни в коем случае. Категорически нет. Ни по одному вопросу диалога не было ущерба России и ее суверенитету. Наш настрой – быть в составе Союза и способствовать его консолидации. Но при этом каждая суверенная республика-государство должна вести свою самостоятельную и внутреннюю, и внешнюю политику, а за Центром, как стратегическим органом, остаются минимальные задачи. И как непременное условие – позиция невмешательства. Основой может стать подписание экономического соглашения – это было бы правильно и интересно. А в быстрое заключение Союзного Договора я пока не верю». А. Луговская спросила о новых личных отношениях Ельцина и Горбачева. «Признали ли вы друг друга?» Ельцин ответил с некоторым раздражением: «В чем «признали»? Во взаимной любви? Нет! Он признал, что я Председатель Верховного Совета России и что Россия пойдет самостоятельным путем. Он, по-моему, понял, что никогда не сумеет ни «сдвинуть» меня, ни поставить на колени. У меня давно исчез страх перед ним. Я не чувствую ни страха, ни подчиненности. Теперь это отношения двух равных руководителей. Правда, мы касались и личных моментов, но не всех, так как их слишком много. Слишком много он причинил мне боли за все это время»[138].

    Ельцин действительно ничего не уступил. Но почти по всем пунктам уступил Горбачев, он только требовал от Российской Федерации продолжать перечисление налоговых платежей в Центр, так как расходы союзного правительства все больше и больше превышали его доходы. Горбачев уступил власть в России Ельцину, но у Горбачева уже не было власти ни в Закавказье, ни в Прибалтике. Он просто не знал, что делать, не принимал никаких важных решений и занимался мелкой административной суетой. Его помощник Георгий Шахназаров писал позднее в своих воспоминаниях: «Создаются все новые и новые подразделения, количество чиновников растет в геометрической прогрессии по отношению к числу органов, растущих в пропорции арифметической. Приобретается огромное количество все более совершенной вычислительной и канцелярской техники. Поскольку ее невозможно освоить, она складывается штабелями и пылится в коридорах Кремля. Развертывается грандиозное перемещение служб. Производится капитальный ремонт и без того достаточно чистых и уютных комнат. Вся эта псевдоделовая суета сопровождается чудовищной организационной неразберихой. В приемной президента то и дело разыскивают неизвестно куда запропастившиеся документы. Президентские указы не прорабатываются достаточно тщательно, и в результате на другой день после их опубликования приходится вносить в них коррективы. Присматриваясь к методам работы Горбачева, я все больше убеждался, что импровизации он отдает предпочтение перед системой и что, будучи выдающимся политиком, наш Президент – неважный организатор. А если добавить к этой ахиллесовой пяте другую – бездарный подбор кадров, реформатор хромает уже на обе ноги, и это в конечном счете становится причиной неудач и бед, выпавших на его долю»[139].

    Осенью 1990 г. Борис Ельцин еще не наладил управления Российской Федерацией, а Михаил Горбачев утратил почти все прежние рычаги управления. Страна фактически не управлялась – ни партией, ни правительством, ни Верховным Советом, ни президентом и двигалась вперед только по инерции.

    Ухудшение экономической ситуации в СССР

    В 1989 и в 1990 гг. экономическое положение Советского Союза продолжало ухудшаться, и этот процесс не могли остановить никакие перестановки в правительстве и никакие заклинания. Необходима была какая-то срочная и энергичная программа чрезвычайных мер. Однако для разработки и проведения в жизнь такой программы никто в стране не располагал ни волей, ни властью, ни пониманием обстановки, ни ясным представлением о том, что вообще нужно делать. И ведомства, и политики, и республики Союза действовали автономно и тянули громадную телегу советской экономики в разные стороны.

    По данным официальной статистики, общий уровень производства в СССР в 1989 г. не уменьшился, а прирост ВВП составил в целом за год – 3,7%. Но это был прирост по ценам. В натуральных показателях рост был значительно ниже или его вообще не было. Так, например, производство тканей, обуви, а также различных товаров культурно-бытового и хозяйственного назначения увеличилось в 1989 г. на 1 – 2%, на 1% увеличилось производство электроэнергии. В это же время уменьшилось на 2 – 3% производство турбин, металлорежущих станков, дизелей, газоперекачивающих станций, древесины, даже бумаги. Увеличилось немного производство газа, но уменьшилась добыча угля, нефти, железной руды. Сократилось на 4 – 5% жилищное строительство. Еще больше – на 6 – 7% сократились объемы перевозки грузов на железнодорожном строительстве. На 8% уменьшилось производство легковых автомобилей. Сократилось число людей, занятых в общественном производстве, и на 3 – 4% уменьшилась производительность труда. В это же время общие денежные доходы населения увеличились с 493 млрд. рублей в 1988 г. до 558 млрд. в 1989 г. Среднемесячная заработная плата рабочих и служащих увеличивалась: 202 в 1987 г.; 220 – в 1988 г.; 240 – в 1989 г. Деньги на выплату растущих заработных плат приходили все больше и больше прямо с фабрик Гознака. Общий баланс внешней торговли был не в пользу СССР, и импорт все в больших размерах превышал экспорт. Об инновациях и техническом прогрессе мало кто думал. Государственный заказ по поставке принципиально новых видов техники и материалов не был выполнен в 1989 г. и на 20%. На 4 – 5% снизилась фондоотдача. Для экономистов, которые знакомились со всеми этими и многими другими цифрами, это был знак тревоги. Один из наиболее вдумчивых экономистов конца 80-х гг., Григорий Ханин, подводя итоги 1989 г., писал: «Уходящий год передает будущему тяжелое наследство. Показатели последних кварталов показывают сокращение национального дохода на уровне 4 – 5% за год. Небывало сократились эффективность производства, снизилось реальное потребление населения. Такого падения национального дохода, как за этот год, не наблюдалось в худшие брежневские времена. Рост розничных цен превысил 10% – еще один послевоенный рекорд. Огромных масштабов достигли бюджетный дефицит, размер эмиссии, дефицит платежного баланса (свыше 11 млрд. рублей). Последнее было особенно опасно, так как уменьшалась возможность импорта, подрывалось доверие к нам кредиторов, резко осложнялся переход к конвертируемому рублю. Дефицит, главное у нас проявление инфляции, стал почти всеобщим и охватывал даже соль и мыло, как в начале войны. Началось бегство от рубля. Скупали все, часто совсем ненужное в данный момент, лишь бы иметь вместо денег что-то более стабильное. И без того медленный научно-технический прогресс стал еще медленнее. Мы еще больше отстали от экономически развитых стран по всем экономическим показателям». Статья Г. Ханина имела заголовок: «Что год грядущий нам готовит?», и прогноз экономиста на 1990 г. был очень плохим и тревожным, так как продолжали действовать все факторы упадка и деградации, которые начались еще в 70-е гг. Выход из положения Г. Ханин видел только в одновременном проведении двух крупных мероприятий: существенно сократить в течение одного-двух лет военные расходы и продать за 30 – 40 млрд. рублей Японии «четыре маленьких Южно-Курильских острова». Потом уже надо переходить к рынку, к приватизации, реорганизации финансовой системы. Но это должны делать новые люди, свободные от пут административной системы[140].

    Менее резкая критика правительства и общей политики, которая исходила от партийного руководства, содержалась в ряде специальных докладов, которые подготовили экономисты из нескольких экономических институтов АН СССР, возглавляемые директором Института экономики РАН Леонидом Абалкиным. Он предложил идти не от политики к экономике, а от экономики к политике. Речь шла о сокращении военных расходов, конверсии, выпуске акций и облигаций, расширении кооперативов, но также расширении самостоятельности регионов и союзных республик. Эти предложения были разумны, но они были рассчитаны на 4 – 5 лет спокойной работы в условиях стабильности и доверия. При этом начинать надо было все равно с очень непопулярных мер – с прекращения роста заработных плат и с повышения цен на многие товары. М. Горбачев и Н. Рыжков предложили самому Л. Абалкину начать осуществление своих же программ, но уже в качестве первого заместителя Председателя Совета Министров СССР и председателя комиссии по экономической реформе. Л. Абалкин получил большую власть, и при его участии состав правительства был сильно изменен. Число отраслевых министерств сократилось с 52 до 32, а число членов правительства уменьшилось с 82 до 57. Из 100 членов правительства, которые занимали министерские посты в 1985 г., в конце 1989 г. осталось всего 10 человек – во главе с Николаем Рыжковым. Именно летом 1989 г. в правительство пришли такие люди, как Виктор Геращенко, Владимир Щербаков, Вадим Кириченко, и другие. Это были опытные и сильные руководители в возрасте от 50 до 60 лет. Но все они должны были начать с изучения ситуации и разработки новых планов, а также с очень осторожных реформ. Что можно было сделать, например, в новом промышленном строительстве, когда по всей стране одновременно велось более 300 тысяч строек производственного назначения и на один объект приходилось в среднем всего 12 строителей. Каждый регион думал только о своих интересах. Рынок еще не работал, а централизованное, или административно-командное, управление резко ослабло. В группу ведущих экономистов при Совете Министров СССР, кроме Л. Абалкина, входили тогда А. Аганбегян, Г. Арбатов, О. Богомолов, В. Кудрявцев, С. Ситарян. На более низких ступенях экономической иерархии уже появились тогда такие экономисты, как Е. Ясин, Г. Явлинский, и другие, но их роль в разработке главных концепций была невелика.

    1989 г. кончился для страны плохо, и главное внимание правительства было сосредоточено на разработке и новой концепции, и нового плана уже на 1990 г. Главной задачей на этот год стала задача по стабилизации рубля и значительному росту производства товаров для потребления – из группы «Б». В этой группе намечался рост в 7%, тогда как по группе «А» только в 0,5%. Иными словами, группа Абалкина хотела начать свою работу с того, с чего надо было начинать в 1985 г. Однако теперь у правительства не было для такого поворота ни времени, ни мандата доверия, ни резервов. Верховный Совет СССР принял предложенную Л. Абалкиным программу. Она обещала сокращение официального бюджетного дефицита со 120 до 60 млрд. рублей, рост товарооборота на 10%, рост реальной зарплаты. Леонид Абалкин предупреждал Верховный Совет, что выполнение намеченной программы требует стабильности, и просил «не теребить», дать кабинету работать спокойно хотя бы один год. Но этого обещать правительству никто не мог. Верховный Совет одобрил программу правительства 1 октября 1989 г., но уже во второй половине декабря того же года, когда собрался Второй съезд народных депутатов, обстановка изменилась. Под огонь критики попал в первую очередь не Л. Абалкин, а Н. Рыжков. Депутаты требовали увеличить до 20% производство товаров народного потребления, провести финансовую реформу, даже ввести в стране карточную систему распределения. Был поставлен вопрос о доверии правительству, но при голосовании 19 декабря 1532 депутата поддержали вотум доверия, и только 419 голосовали против.

    Январь 1990 г. не принес никакого улучшения в экономическую ситуацию, и предложенная правительством программа не выполнялась. Постоянно возникавшие политические проблемы невозможно было решить без решения экономических проблем, а решение экономических проблем требовало политической стабильности. Непрерывно увеличивался внешний долг и уменьшался золотой запас государства. В середине февраля 1990 г. Леонид Абалкин направил в ЦК КПСС и в Верховный Совет записку, в которой он высказывал пожелание о существенном увеличении полномочий и эффективности власти – до введения чрезвычайного положения. Л. Абалкин требовал запретить хотя бы на год забастовки, отменить выборы директоров предприятий, усилить контроль за информацией и стабилизировать таким образом политическую обстановку в стране. Однако события в первой половине 1990 г. развивались по иному сценарию. В этих условиях решение Совета Министров СССР о переходе на принципы планово-рыночной экономики просто никто не заметил[141]. Чисто теоретической разработкой оказалась и вышедшая в свет в 1990 г. книга Л. Абалкина[142].

    К маю 1990 г. была в основном завершена разработка большой правительственной программы перехода к рынку. Это была не только концепция, но и план – по годам. Самые первые мероприятия надо было провести до конца 1990 г. Второй этап реформ приходился на 1991 – 1993 гг., а ее завершение планировалось на 1994 – 1995 гг. В сущности, это был план новой пятилетки в самых общих чертах. Предполагалось обеспечить многообразие форм собственности и сочетание государственного регулирования и рынка, сохранение гибких форм планирования. Речь шла и о повышении реальных доходов для рабочих и служащих, но эти доходы повышались не автоматически, их надо было заработать. Поскольку доходы населения в начале 1990 г. существенно превышали товарную массу в стране, Л. Абалкин предлагал умеренное повышение цен и тарифов, а также привлечение избытка доходов в акции предприятий. Такая «народная приватизация» была бы очень разумным делом. Внутренний долг государства был в это время очень велик: он поднялся со 140 млрд. рублей в 1965 г. до 400 млрд. рублей в 1989 г.[143]. Однако преобразование этого долга в акции и проведение более массового акционирования в 1990 – 1993 гг. требовало высокого уровня доверия населения страны к правительству. Но такого доверия в стране не было. У программы правительства было немало критиков справа, со стороны консервативно настроенных экономистов и политиков. Но еще больше было радикальных критиков слева, со стороны радикальных групп экономистов и политиков, которые предлагали разного рода авантюрные планы стремительного и быстрого перехода страны к рынку, обещая, естественно, и быстрый подъем уровня жизни.

    В первом полугодии 1990 г. производство промышленной продукции в СССР упало на 3 – 4%, а номинальная заработная плата увеличилась на 20%. Увеличилась и эмиссия – с 4 млрд. рублей в 1985 г. до 40 млрд. – в 1990 г. Осенью 1990 г., кроме уже упомянутого выше «парада суверенитетов», началась и «война программ». Одни программы представлялись М. Горбачеву и его окружению, другие программы шли для рассмотрения Б. Ельцину и И. Силаеву. К группе крайних радикалов-рыночников примкнул в эти недели и академик Станислав Шаталин из окружения М. Горбачева. Совершенно различные программы экономических реформ рассматривались на заседаниях Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР. В результате ни одна из программ не была принята. Обсуждения были очень горячими и скорее политическими, чем профессиональными. Снова ставился вопрос об отставке правительства, о созыве Съезда народных депутатов. Лично я выступал в сентябре в Верховном Совете СССР против программы С. Шаталина – Г. Явлинского и в поддержку программы Н. Рыжкова – Л. Абалкина. Никакого решения Верховный Совет не принял, но обязал всех заинтересованных лиц найти согласованный вариант к 15 октября. После совещаний у Горбачева, в которых приняли участие также Б. Ельцин, Н. Рыжков и И. Силаев, некий общий документ был Верховному Совету предложен и даже одобрен – 356 депутатов «за» и только 12 – «против». Принятый нами документ был компромиссным, но это не была точно расписанная по срокам программа. Жизнь страны и с точки зрения политической, и в области экономики шла своим чередом и без всяких программ. При этом дела шли все хуже и хуже.

    Осенью 1990 г. в стране усилился ажиотажный спрос, и полки магазинов были пустыми. Почти во всех крупных городах стали выдавать товары по разного рода талонам. Шел бурный расцвет всех видов и форм «теневой экономики». 12-я пятилетка заканчивалась, но не было составлено никакого плана на следующие 5 лет. Не было даже ни плана, ни бюджета на следующий, 1991 г. Верховный Совет СССР в довольно резкой форме потребовал доклада и отчета от М. Горбачева. 16 ноября 1990 г. Горбачев выступил перед нами с крайне пространным, но бессодержательным докладом, который несколько раз прерывался шумом в зале. Президент покинул трибуну под раздраженные выкрики части депутатов. Такого в Верховном Совете еще не было. На следующий день М. Горбачев прибыл снова в Верховный Совет и произнес небольшую речь в 10 минут, в которой содержалось 8 предложений. Главными из этих предложений были: преобразовать Президентский Совет в Совет безопасности СССР. Упразднить Совет Министров СССР, преобразовав его в Кабинет министров СССР и подчинив напрямую Президенту СССР. Эти предложения казались радикальными, и депутаты даже аплодировали Горбачеву. Он покинул трибуну довольным. Однако на деле ничего не изменялось. Совет безопасности СССР имел лишь совещательные функции, а уменьшение прав и полномочий правительства, именовавшегося теперь кабинетом и подчиненного напрямую президенту, не компенсировалось усилением власти президента, так как у него не было для выполнения новых функций никаких структур.

    С экономической точки зрения перестройка терпела крах, и речь могла идти теперь не о реформах, а об антикризисных мероприятиях чрезвычайного характера. О полном разочаровании населения перестройкой говорили и социологические опросы. Еще осенью 1989 г. 56% опрошенных говорили о себе как об активных сторонниках перестройки. Еще 14,5% опрошенных относили себя к людям, сочувствующим перестройке. Осенью 1990 г. число активных сторонников перестройки сократилось до 21,1%, а число людей, которые заявляли о том, что перестройка принесла больше вреда, чем пользы, и что ничего путного из нее не получится, поднялось до 46,5%. При этом даже те, кто продолжал верить в перестройку или сочувствовать ей, связывали свои надежды уже не с Горбачевым и КПСС, а в большей мере с Б. Ельциным и демократами[144].

    Идеологическое отступление и кризис КПСС

    Социальный и экономический кризис конца 1980-х гг. в СССР, а также кризис в национальных отношениях были тесно связаны с кризисом самой партии и ее идеологическим отступлением. Партия не смогла найти адекватный ответ на многообразные вызовы времени, она не смогла перестроить свои ряды и модернизировать свою идеологию, политику и структуру. Это и привело ее к потере влияния, а затем и власти.

    Уже в 60 – 70-е гг. КПСС как политическая и идеологическая организация находилась в состоянии глухой обороны, избегая любых нововведений, в том числе и в своей экономической политике. Эта оборона сменилась отступлением, которое происходило все более неорганизованно и поспешно, а затем перешло в распад и разрушение, которые происходили очень быстро и сразу на многих направлениях. При этом не было почти никакого сопротивления ни со стороны руководства КПСС, ни со стороны партийного актива, ни со стороны идеологических служб партии. Это был хаотический и почти стихийный процесс, лишенный ясной логики. Мало что понимали и те, кто отступал, и те, кто наступал. Это было начало всего того, что мы называем теперь «смутным временем», хотя тогда в середине 80-х гг. многие из нас говорили о нем как о «перестройке». Бесчисленное количество документов, заявлений, резолюций, критических публикаций 1987 – 1991 гг., которые хранятся в моем архиве, мало что могут прояснить в событиях тех критических лет, так как процессы в реальной действительности мало соответствовали всему тому, что публиковалось в газетах и журналах. Приходится поэтому в большей мере руководствоваться собственными наблюдениями и впечатлениями.

    Еще весной 1988 г. я получил возможность сотрудничать со многими газетами и журналами в Москве, в провинции и в союзных республиках СССР. Политика «гласности» набирала обороты, и она была направлена главным образом на критику режима и преступлений сталинизма. Я выступал с лекциями и докладами во многих институтах, в военных академиях, на предприятиях, в школах, издательствах и в некоторых союзных министерствах. Стирались «белые пятна» в истории СССР и КПСС, и интерес к правдивой и неискаженной истории был огромен. Однако уже тогда критика недостатков, ошибок и преступлений прошлого нередко перерастала в критику всего советского прошлого и всей политики СССР и КПСС – во все периоды их истории.

    Весной 1989 г. я был избран народным депутатом СССР, а затем и депутатом Верховного Совета СССР от Ворошиловского избирательного округа г. Москвы. Избирательная кампания была необычной и очень поучительной. Почти сразу же после этих выборов я был восстановлен в рядах КПСС, из которой меня исключили еще в 1969 г. как автора книги «К суду истории. Генезис и последствия сталинизма». Летом 1990 г. на XXVIII съезде партии я был избран членом ЦК КПСС, пополнив состав Идеологической комиссии ЦК. В течение двух лет я активно сотрудничал со всеми главными газетами и журналами КПСС, выступал на партийных собраниях, совещаниях секретарей первичных организаций, на партийных активах в Москве и в провинции, в министерствах и ведомствах, включая Управление внешней разведки в Ясеневе. В 1990 – 1991 гг. я получал много писем от членов КПСС как с выражением поддержки, так и явного неодобрения. Я участвовал в работе Идеологического аппарата и пленумов ЦК КПСС, беседовал с многими видными членами партийного руководства. И мог, таким образом, наблюдать за жизнью КПСС не со стороны. Это было время глубокого кризиса партии, ее явного идеологического отступления. Однако никто из лидеров партии не понимал остроты кризиса и не имел ясного плана по его преодолению. Концепция «нового мышления» была провозглашена, однако никакого «нового мышления» не появилось. Мы слышали только общие декларации и сентенции: «так жить нельзя» или «давайте жить дружно, помогая друг другу». Не было ни ясной политической цели, ни твердой политической воли. Позднее один из ближайших соратников М. Горбачева, Анатолий Лукьянов, писал: «...70 лет монополии на власть и на идеологию отучили партию и ее актив на местах и в центре вести серьезную политическую борьбу. Партийные идеологи зачастую пасовали перед беспардонным натиском младших и старших научных сотрудников. И это несмотря на то, что за плечами атакующих не было ни понимания нашей истории, ни соприкосновения с народными нуждами, ни подлинного знания капиталистической действительности, воспринимаемой ими лишь по ярким витринам магазинов да туристическим впечатлениям. Таким образом, налицо была не стратегическая, выверенная и взятая на вооружение всей партией программа перестройки, а дилетантские шатания. Причем они сопровождались настоящей эрозией, размыванием социалистических устоев. Этот губительный процесс, естественно, встречал сопротивление – и в партийных организациях и в ЦК КПСС»[145].

    В этой констатации есть доля истины, но доля не слишком большая. Почему вдруг восстали против партийных идеологов «младшие и старшие научные сотрудники», которые в своем большинстве были также членами КПСС и потратили много времени и сил на изучение марксизма-ленинизма? Почему именно эти люди получили массовую поддержку, в том числе и в рядах КПСС, а также на выборах? В чем состояло сопротивление со стороны руководства ЦК КПСС «процессам эрозии социализма»? Эту эрозию мы все видели, но никакого серьезного сопротивления ей не было видно. «Дилетантские шатания» демонстрировали нам не какие-то анонимные «партийные идеологи», а все главные фигуры в руководстве ЦК КПСС. Нельзя согласиться и с фразой о «беспардонном натиске младших и старших научных сотрудников». В идеологических нападках на партию, на ее идеологию и историю принимали участие видные ученые, популярные публицисты, известные писатели и даже такие крупные политики, как Борис Ельцин. В рядах критиков КПСС можно было видеть как недавних диссидентов, так и недавних работников идеологического аппарата ЦК КПСС. А самое главное – их критика в очень многих случаях была совершенно справедливой и убедительной и отвечать на нее было просто нечем.

    Критика в адрес ЦК КПСС и в адрес партийной идеологии нарастала как снежный ком, и отвечать на нее было нечем. Журналы «Коммунист» или «Партийная жизнь» не могли противостоять журналам «Огонек» или «Новый мир», газеты «Правда» и «Советская Россия» не могли конкурировать с «Комсомольской правдой» или «Литературной газетой». Идеологические процессы в обществе вышли из-под контроля партийных лидеров, а к открытой борьбе с оппонентами КПСС была не готова. Да и что можно было ответить тем, кто сообщал публике неизвестные ранее факты о фальсифицированных судебных процессах 1936 – 1938 гг., о расстреле 22 тысяч польских офицеров и военнопленных в 1940 г. или о физическом уничтожении почти всех членов Антифашистского комитета советских евреев в 1952 г.?! Мы узнавали страшные подробности голода на Украине и на Кубани в 1933 г., уничтожения части донского казачества в 1919 г., подавления крестьянских восстаний и восстания в Кронштадте в 1921 г.

    Осмыслить и оценить огромный объем обрушившейся на наше сознание негативной информации было просто невозможно. Воздвигавшиеся десятилетиями идеологические плотины были прорваны, и остановить мощные потоки критики никто не мог. Нет ничего удивительного в том, что все увеличивающаяся критика сталинизма или эпохи «застоя» стала быстро перерастать в критику политической практики и взглядов Ленина и большевиков в целом. Еще осенью 1989 г. журнал «Новый мир», тираж которого приближался тогда к двум миллионам экземпляров, начал публикацию знаменитой книги Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». Самое резкое осуждение всех страшных форм террора и репрессий 30 – 40-х гг. автор адресовал не Сталину, который «точно шел стопой в указанную стопу» и который казался Солженицыну «лишь слепой и поверхностной исполнительной силой», а Ленину и всей партии большевиков. Но критика Ленина и ленинизма шла также и почти во всех других массовых изданиях параллельно и независимо от Солженицына.

    Общие масштабы критики Ленина и большевиков оказались не только очень значительными, но и неожиданными для КПСС и ее идеологов. В 1990 г. еще проводился учет статей и других материалов, опубликованных в основных газетах и журналах, включая главные республиканские и региональные органы печати. На основании этого учета составлялись летописи журнальных и газетных статей. По данным этих летописей, в 1990 г. было опубликовано около 10 тысяч статей и материалов с критикой Ленина и ленинизма. По данным Госкомстата, только за первую половину следующего, 1991 г. в СССР было опубликовано не менее 17 тысяч материалов, обвиняющих Ленина в широком спектре политических и уголовных преступлений – от измены Родине до распространения венерических заболеваний»[146].

    В дальнейшем подобный учет стал невозможен, но можно с уверенностью сказать, что число подобного рода материалов лишь возросло, так как именно в 1991 и в 1992 гг. повсеместно началось издание большого числа новых журналов и газет, которые с самого начала заявляли о своей антикоммунистической позиции.

    В критике Ленина и большевиков было много справедливого. Но удивляло и обилие крайне тенденциозных и лживых материалов, а также предельная ярость многих авторов. Публика готова была поверить в любую клевету о Ленине. Многие из авторов снова начали утверждать, что Ленин был немецким или британским шпионом, что он, конечно же, получил от Генерального штаба кайзеровской Германии 50 миллионов золотых рублей на организацию революции в России. По утверждению некоторых авторов, даже покушение эсерки Фани Каплан на Ленина в 1918 г., послужившее поводом для объявления большевиками «красного террора», было сознательной и даже не слишком хорошо организованной инсценировкой. Со страниц разных газет неслись требования убрать имя Ленина из названия городов СССР, из названий улиц и площадей, снести памятники Ленину и ликвидировать в Москве Мавзолей В.И. Ленина, захоронив тело Ленина на Волковом кладбище в Ленинграде рядом с могилой его матери.

    Одним из первых поручений, которое мне пришлось выполнять как члену ЦК КПСС, был анализ и обобщение многочисленных писем и резолюций с протестами против демонтажа памятников Ленину, а также переименования улиц, площадей, предприятий и городов, которые носили имя Ленина. Эти письма и резолюции шли со всей страны, но особенно много их было из Прибалтики и Западной Украины.

    В Москве и в некоторых других городах эта волна антиленинских и антисоветских публикаций встречала все же некоторое сопротивление. В столице был закрыт Музей Ленина, но продолжал работать и принимать посетителей Мавзолей В.И. Ленина. Был в 1991 г. снесен памятник Феликсу Дзержинскому, но остались на своих местах все памятники Ленину, включая и памятник на Октябрьской площади. Сохранили свои названия Ленинский и Ленинградский проспекты, Ленинградское шоссе, главную библиотеку страны все продолжали называть «Ленинка». На референдуме в Ленинграде небольшим большинством голосов было принято решение возвратить этому городу название Санкт-Петербург. Однако мэру Санкт-Петербурга Анатолию Собчаку не удалось провести решение о сносе многочисленных памятников Ленину, которых в этом городе имелось около 200. Население Ленинградской области не захотело следовать примеру Ленинграда, и область сохранила прежнее название. То же самое произошло и в Свердловской области, где только главный город области вернул себе прежнее наименование – Екатеринбург. Не пожелали менять свое название ни Ульяновская область, ни город Ульяновск. На карте России сохранились города Ленинск, Лениногорск, Калининград, Дзержинск, Киров и некоторые другие.

    Атака на Ленина и ленинизм не сразу переросла в атаку на взгляды и деятельность К. Маркса и Ф. Энгельса, т.е. на марксизм. Впрочем, уже в самом начале 1990 г. в статье «Новые вехи» С. Чернышев писал: «Мы накануне суда над Марксом. ...Судебный процесс еще не начался, обвинение не предъявлено. Покуда Маркс всего лишь выходит из моды. Говорить о нем, ссылаться на него становится дурным тоном. Он окружен стеной молчания. Общественное мнение в классическом сталинском стиле исподволь готовится санкционировать расправу над своим былым кумиром. Естественно, аргументы по существу дела никого не интересуют»[147].

    Однако уже в середине 1990 г. и в 1991 г. в нашей печати появилось немало статей, в которых взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса подвергались самой решительной критике. Эта кампания носила все же не столь острый и массовый характер, как выступления против Ленина и ленинизма, хотя она и затронула все главные составные части марксизма. Под сомнение ставилась философская концепция марксизма – материалистическая диалектика, а также важнейшие положения исторического материализма. Очень много критических замечаний высказывалось по поводу марксистской политической экономии. Однако острие критики было направлено против учения Маркса и Энгельса об исторической роли пролетариата, о диктатуре пролетариата и о социализме.

    Журнал «Вопросы истории КПСС» открыл на своих страницах дискуссию «Нужен ли сегодня К. Маркс?». Журнал «Общественные науки» ввел с весны 1990 г. рубрику «Переживет ли марксизм перестройку?». В новосибирском журнале «ЭКО» заголовки были более определенными: «Снимем шляпу Маркса с нашей головы». Литературный критик Ю. Буртин и ректор Историко-архивного института Ю. Афанасьев называли марксизм «деспотической и антигуманной утопией». Ответственный работник ЦК КПСС и автор апологетических книг о социализме А.С. Ципко писал теперь о марксизме как об «изначально порочной» теории общественного развития, «порождении экспансионистской европейской культуры». Экономист Лариса Пияшева призывала советских теоретиков последовать примеру западных социал-демократов и «вырвать свой марксистский корень». Очень трудно было найти в этой полемической кампании элементы научной дискуссии. Не та была атмосфера полемики, не те были цели, преследуемые нашими доморощенными антимарксистами. Как справедливо писали В. Выгодский и Н. Федоровский: «Дискуссия, развернувшаяся вокруг марксизма, выступает чаще всего в наши дни как фактор политической, а не научной жизни. Политический же спор развивается по своим жестким правилам, многие из которых науке абсолютно противопоказаны. Особенно если он ведется в условиях низкой политической культуры, характерной для идейной борьбы, развернувшейся в нашей стране. В обстановке митинговой стихии, преобладающей как на улицах и площадях, так и на заседаниях представительных учреждений, при известной озлобленности и элементах массовой истерии, не только при неумении, но и нежелании слышать оппонента обоснованность научных доводов и добросовестность в их использовании часто теряют свою весомость и слабо воспринимаются аудиторией. На первый план выдвигаются не логика, а броскость и запоминаемость аргумента, их способность воздействовать не на разум, а на эмоции»[148].

    Но кто еще, кроме самой КПСС и ее идеологов, был повинен в той действительно очень низкой политической культуре и в той озлобленности, которые в 1988 – 1991 гг. демонстрировало наше общество. Приверженцы Маркса и Ленина предпочитали в эти годы просто молчать, а на критику пытались отвечать лишь приверженцы Сталина, хотя и их голос в защиту сталинизма звучал в годы перестройки не так уж громко. В любом случае можно было констатировать, что КПСС полностью проиграла развернувшийся в стране идеологический спор.

    Ослабление партийной дисциплины. Идеологическое и политическое размежевание в КПСС

    Уже в 1989 г. можно было видеть повсеместное ослабление партийной дисциплины, которая даже в большей мере, чем единая идеология, являлась источником силы и единства КПСС. Без дисциплины партия начала просто разрушаться как единый организм. Первичные организации не выполняли решения и рекомендации райкомов партии. Народные депутаты СССР, даже избранные от ЦК КПСС, не выполняли рекомендаций партийных лидеров. Региональные и республиканские организации КПСС вели свои дела, мало считаясь с мнением московских партийных вождей, которые не могли так же легко, как раньше, смещать со своих постов неугодных региональных лидеров. КПСС быстро превращалась в колосса на глиняных ногах. Очень мало занимался партийными делами и М.С. Горбачев. Сосредоточившись на выполнении обязанностей Председателя Верховного Совета СССР, а позднее Президента СССР, М. Горбачев почти не работал в своем кабинете Генерального секретаря ЦК КПСС на Старой площади. Небольшой аппарат его помощников по этой должности практически бездействовал. Заметно увеличилось число людей, покидающих ряды партии. В 1987 – 1988 гг. из КПСС вышли несколько сот тысяч человек. В 1989 – 1990 гг. счет пошел уже на миллионы. Политическая активность коммунистов не слишком возросла и во время подготовки XXVIII съезда КПСС. Выборы делегатов на этот съезд было решено провести на принципах альтернативности и состязательности, когда на одно место выдвигалось несколько кандидатов. В Хорошевском районе Москвы, от которого я был избран народным депутатом СССР, за 6 мандатов на партийный съезд боролись весной 1990 г. 65 кандидатов. Контроль аппарата ЦК КПСС за ходом этих выборов был резко ослаблен. Однако авторы такого нововведения не учли, что при ослаблении контроля со стороны центральных партийных структур заметно возрастали возможности контролировать и направлять эти выборы у аппарата областных, городских и районных комитетов партии. Поэтому слова о привлечении «свежих сил», об «участии в выборах всех коммунистов», всей «партийной массы» и т.п. почти везде остались словами. Подавляющее большинство мандатов на XXVIII съезд досталось работникам партийного аппарата различного уровня. В докладе мандатной комиссии съезда говорилось, что из 4685 делегатов съезда более 40% составляли партийные работники, 16% – рабочие и крестьяне и около 8% – представители научной и творческой интеллигенции. Еще большая доля профессиональных партийных работников была в составе российских делегатов съезда. Советская печать много писала о съезде, но граждане страны не проявляли к нему особенного интереса. В распространенной среди делегатов съезда экспресс-информации Центра социологических исследований при ЦК КПСС приведены данные опроса в 18 регионах страны. Был и такой вопрос: «Какие чувства вы испытываете в связи с XXVIII съездом КПСС?» 40% опрошенных подчеркнули «надежду» и «уверенность», 27% – «сомнение», 18% – «безнадежность», 15% – «безразличие».

    Горбачев не мог управлять событиями на XXVIII съезде так же, как это удалось ему на XIX партийной конференции в 1988 г. Штурвал то и дело вырывался у него из рук, и речь шла теперь в большой мере о политическом выживании, чем о сохранении проложенного ранее курса. Мало кто вообще обсуждал предложенное съезду Программное заявление «К гуманному, демократическому социализму», и оно было принято без больших поправок. Основная борьба развернулась вокруг судьбы отдельных лидеров партии. Временами казалось, что и сам Горбачев не сможет сохранить пост Генерального секретаря ЦК КПСС, тем более что выборы генсека проводились не на Пленуме ЦК, а на пленарном заседании съезда. Никто, однако, из известных деятелей партии не решился конкурировать с Горбачевым, и он был избран, хотя и далеко не единогласно. На пост заместителя Генерального секретаря были выдвинуты кандидатуры украинского партийного лидера Владимира Ивашко и Егора Лигачева. Лигачев держался решительно, и его выступление вызвало шквал аплодисментов. Однако при первом голосовании он проиграл, недобрав около 500 голосов. Настояв на еще одном голосовании, Лигачев проиграл полностью, получив 5642 голоса «против» и только 776 «за». Александр Яковлев, убедившись в отрицательном отношении к себе делегатов съезда, снял свою кандидатуру. Ни Лигачев, ни Яковлев не были избраны даже в ЦК КПСС. Из прежнего состава Политбюро в новый перешли только два человека. Но это обновление не означало усиления. Большинство новых членов Политбюро были мало известны и потому неавторитетны в партийных кругах. Коммунистам мало что говорили имена их новых лидеров: Гиви Гумбаридзе, Миколаса Бюрокявичуса, Станислава Гуренко, Александра Дзасохова, Абсамата Масалиева, Кахара Махкамова, Галины Семеновой, Ефрема Соколова, Олега Шенина, Геннадия Янаева. Были совсем неизвестны и новые секретари ЦК КПСС В. Анискин, В. Гайворонский, А. Геплиничев, Г. Тургунова. Пожалуй, никогда еще партия не имела такого слабого руководства, как в 1990 – 1991 гг.! Даже члены нового ЦК, собираясь на пленумы, спрашивали соседей, как фамилия многих людей, сидевших в президиуме. Комментарии печати, даже партийной, в связи с окончанием съезда были не слишком оптимистическими. «Партия может потерять себя... обновления партии после 1985 г. не произошло... партия оказалась на обочине стремительных процессов» («Коммунист»). «Съезд не выработал серьезной базы для консолидации» («Народный депутат»). «Партия не смогла разорвать сжимающиеся тиски неверия, безнадежности, безразличия по отношению к КПСС» («Диалог»). Партийная печать и после XXVIII съезда продолжала писать не только об усилении нападок на КПСС, но и об удивительной для переломного времени апатичности и пассивности партийных масс. Кризис Коммунистической партии углублялся. «Проявления этого кризиса, – писал журнал «Коммунист», – увы, многообразны. Они зримо прослеживаются в параличе, охватившем первичные партийные организации, в изменении демографического и социального облика КПСС ввиду массового оттока из нее молодежи и рабочих. Налицо признаки превращения партии из реальной ведущей политической силы в номинальную»[149]. И это писал главный теоретический журнал самой КПСС!

    Отнюдь не праздничная атмосфера царила в Москве, да и во всей стране 7 и 8 ноября 1990 г. во время главного официального праздника СССР – 73-й годовщины Октябрьской революции. На параде 7 ноября на Красной площади во главе парадного полка воздушно-десантных войск шел недавний участник XXVIII съезда КПСС генерал-майор Александр Лебедь. Вспоминая этот день, он писал в своей книге: «Парад прошел ровно и оставил на душе тяжелый осадок. Обычной, привычной приподнятости не было... Было ли ощущение, что парад последний? Нет, пожалуй! Было другое – не до конца осознанное понимание, что в государстве сломался какой-то главный опорный державный стержень, и она, держава, пошла вразнос. Именно вразнос, стихийно, дико, непредсказуемо... Государственный корабль несся без руля и ветрил в какую-то гигантскую черную дыру, и неопределенность предстоящих изменений, непонятно с каким знаком, вызывала безотчетную тоску. Держава уплывала из-под ног, переставала ощущаться за спиной, на глазах пропадало что-то такое: большое, надежное, основательное, на чем, собственно, зиждется и смысл жизни, и смысл службы»[150].

    Отдельно следует рассмотреть те процессы политического и идеологического размежевания, которые начали происходить в КПСС еще до XXVIII съезда и были ускорены после этого съезда. Различного рода оппозиционные течения, группы, платформы стали возникать среди коммунистов еще в 1988 г. Их было немало в республиках и областях, а также в Москве и Ленинграде. Это «Социалистическая инициатива», «Перестройка-88», «Народное действие», Московский партийный клуб, «Марксистская платформа», «Коммунисты за демократию», «Левый центр», «Движение коммунистической инициативы», общества «За ленинизм», «Большевистская платформа» и другие. Наибольшую активность в предсъездовской дискуссии проявили партийные клубы, собравшие в январе 1990 г. конференцию партийных клубов. В Москву прибыли 455 делегатов из 102 городов. Они представляли 55 – 60 тысяч коммунистов.

    Для 15-миллионной партии это было не слишком много, и ЦК КПСС эти группы и клубы просто игнорировал. Однако они развили в стране и в партии большую активность. Конференция партийных клубов учредила новое объединение, или движение, «Демократическая платформа в КПСС». Был создан также Координационный совет из 56 человек. Это была пестрая по составу партийная фракция, в которую вместе с искренними социалистами и коммунистами вошли люди, стремившиеся через оппозиционные течения прийти к власти в стране и в партии, с неясными еще (может быть, и им самим) целями. В руководстве фракции оказались рядом Б. Ельцин и Ю. Афанасьев, Г. Попов и Г. Бурбулис, Н. Травкин и Т. Гдлян, О. Калугин и Ю. Черниченко. Однако ведущую роль в разработке документов фракции играли Вячеслав Шостаковский, занимавший пост ректора Высшей партийной школы, и молодой теоретик Владимир Лысенко. На конференции партийных клубов было принято несколько резолюций, в одной из которых работа ЦК КПСС оценивалась как неудовлетворительная. Главным документом этой новой демократической оппозиции в партии стала «Демократическая платформа» – обширная декларация принципов, оценок и предложений. Она была опубликована в газете «Демократическая платформа», которая начала издаваться в Москве тиражом 50 тысяч экземпляров. 5 марта «Правда» в «Дискуссионном листке» № 11 также опубликовала «Демократическую платформу» тиражом около 10 миллионов экземпляров, что позволяло всем коммунистам ознакомиться с документом новой фракции. Эта декларация не стала в дальнейшем программой для деятельности какой-либо влиятельной политической группы или движения. Ее подробное изложение и анализ вряд ли поэтому вызовут интерес у читателей. Разбираемый документ имел слишком общий, а потому поверхностный характер. Движение «Демократической платформы» объявило себя и частью КПСС, и составной частью демократического движения в СССР. Констатирующая часть «Демократической платформы» не вызывала у меня больших возражений, если не считать излишней резкости оценок. Можно было согласиться и с большинством предложений по демократизации партийной жизни, хотя и было нереально осуществить их еще перед съездом и во время съезда партии. Так, например, предлагалось проводить выборы на XXVIII съезд КПСС не только по территориально-производственному принципу, но и по платформам. Такие выборы по политическим платформам проводили в партии еще во времена В.И. Ленина, но после Х съезда РКП(б) Устав партии запретил создание внутри ее формальных политических фракций и групп. Сомнение вызывал пестрый характер новой демократической фракции. Что объединяло Геннадия Бурбулиса и Олега Калугина, Тельмана Гдляна и Николая Травкина? Каковы были мотивы этих людей? Все они входили летом и осенью 1989 г. в МДГ – Межрегиональную депутатскую группу – и выступали на съездах народных депутатов с резкой, но неконструктивной критикой Михаила Горбачева. В стране набирали силу процессы распада и развала, и деятельность МДГ, а также «Демократической платформы в КПСС» только усиливала общий хаос и упадок.

    Фракция Ельцина, Афанасьева, Шостаковского была организационно оформлена и действовала открыто. Но в КПСС существовали и другие более сильные, но организационно не оформленные течения и платформы. Очень влиятельные позиции в самом руководстве КПСС занимали люди, которых, оглядываясь в прошлое, можно было бы назвать социал-демократическим «уклоном» в КПСС. Речь шла о таких известных деятелях партии, которые выступали за расширение и в партии, и в государстве демократии и гласности, но не столь радикально, как это делала «Демократическая платформа». К этой части руководства КПСС можно было отнести самого Михаила Горбачева и таких членов Политбюро ЦК КПСС, как Александр Яковлев, Эдуард Шеварднадзе и Вадим Медведев. В этом же направлении вели работу помощники М. Горбачева Анатолий Черняев и Георгий Шахназаров. Заметен был в этой группе и министр внутренних дел СССР Вадим Бакатин. Активно поддерживали М. Горбачева и такие общественные деятели, ученые и публицисты, как Ф. Бурлацкий, О. Лацис, Н. Биккенин, П. Бунич, А. Вольский, А. Грачев, С. Шаталин и другие. «Демократам» в руководстве КПСС противостояли «традиционалисты». Это была группа лидеров ортодоксально-консервативного типа, которые имели сильные позиции в ЦК КПСС, в обкомах и горкомах партии, в армии и в руководстве спецслужб. Лидером этой группы был, несомненно, член Политбюро Егор Лигачев. Его поддерживали такие деятели партийного и государственного аппарата, как О. Бакланов, О. Шенин, В. Воротников, В. Крючков, Д. Язов, Б. Пуго, К. Катушев и другие. Среди помощников М. Горбачева к этой группе примыкали Валерий Болдин и Сергей Ахромеев.

    Еще более сложные процессы размежевания происходили в партийном и государственном руководстве в союзных и автономных республиках. Помимо разногласий в политических, экономических и социальных концепциях здесь возникали и существенные различия в оценке и анализе национальных проблем. Почти все руководители союзных республик выступали за усиление самостоятельности республиканских партийных организаций и расширение возможностей экономического и хозяйственного самоуправления. Одним из первых обозначил свою позицию популярный литовский лидер Альгирдас Бразаускас. Он настаивал на организационной самостоятельности литовской организации КПСС. С разной степенью радикальности выступали и другие республиканские лидеры: Нурсултан Назарбаев, Аскар Акаев, Ислам Каримов, Станислав Шушкевич, Анатолий Горбунов, Леонид Кравчук, Аяз Муталибов и другие.

    Существенные изменения происходили в конце 80-х гг. и на среднем уровне партийного руководства. Еще в 1987 – 1988 гг., а затем и в 1989 – 1990 гг. в аппараты райкомов, горкомов и обкомов партии пришло немало образованных и энергичных людей из научных институтов и вузов из числа руководителей и парторгов предприятий, из воинских частей, из министерств, из медицинских учреждений и из комсомольских организаций. Эти люди не успели еще особенно отличиться, но они уже заявили о себе, и многие из них находились летом 1990 г. среди делегатов XXVIII съезда КПСС. Именно из этой группы более молодых деятелей КПСС выдвинулись такие люди, как Борис Гидаспов, Аман Тулеев, Рамазан Абдулатипов, Минтимер Шаймиев, Людмила Вартазарова, Геннадий Скляр, Александр Мальцев, Владимир Калашников и некоторые другие.

    Для большой партии, как КПСС, которая к тому же монополизировала в стране политическую жизнь, такие процессы размежевания были естественным результатом расширения внутрипартийной демократии. Но эти процессы внутри партии только начинались, и поэтому выборы делегатов на XXVIII съезд по платформам были бы явно преждевременным делом. Наибольшую активность в этом направлении проявляла именно «Демократическая платформа». Вторая конференция этой фракции состоялась в июне 1990 г. незадолго до открытия XXVIII съезда КПСС. Делегаты и гости ознакомились с результатами социологического исследования, проведенного в 12 регионах страны. Согласно этому исследованию, программные документы «Демплатформы» одобряли 42% всех коммунистов, еще 54% считали якобы, что документы требуют доработки, и только 9% относились к этим документам отрицательно. Соответствующие цифры по Программному заявлению ЦК КПСС были 21%, 52% и 18%[151]. Среди участников конференции царило воодушевление, но результаты выборов на съезд партии их очень разочаровали. Среди примерно 5 тысяч делегатов XXVIII съезда лишь около 100 человек являлись членами «Демократической платформы». Не стал делегатом съезда и ее лидер В. Шостаковский. Демократической фракции удалось развернуть на съезде дискуссию на основе своей платформы. Еще меньше преуспела в этом «Марксистская платформа». Лишний раз было доказано, что и граждане страны, и члены КПСС готовы были идти за теми или иными конкретными лидерами, а не за малоизвестными им политиками, предлагающими даже очень хорошие программы. Между тем Б. Ельцин только формально поддержал «Демократическую платформу», но не возглавил партийную фракцию. Через несколько дней после начала съезда он зачитал заявление о своем выходе из КПСС и покинул Дворец съездов. Фотография Бориса Ельцина, идущего между рядами к выходу из Кремлевского дворца съездов, обошла все оппозиционные газеты и западную печать. То же сделал и Анатолий Собчак, передав заявление о выходе из КПСС Михаилу Горбачеву.

    «Демократическая платформа» привлекла внимание к себе перед съездом партии, и это понятно. Но сразу же после съезда организации и группы «Демократической платформы» стали распадаться. Борис Ельцин потерял к этой «платформе» интерес. Ее лидеры и идеологи В. Шостаковский и В. Лысенко также объявили о своем выходе из КПСС и о создании новой, но уже не Коммунистической партии. Они предприняли большую поездку по стране, рассчитывая привлечь на свою сторону коммунистов. Но мало кто поддержал этих политиков. В конечном счете им удалось создать небольшую Республиканскую партию, учредительный съезд которой состоялся в ноябре 1990 г. Численность этой партии, по оценкам ее лидеров, составила около 20 тысяч человек. Предполагалось, что республиканская партия станет центром по консолидации демократических партий всего Советского Союза. Но собрать что-то вроде Ассамблеи всех демократов и образовать добровольный союз демократических партий не удалось. После ряда расколов численность Республиканской партии уменьшилась к концу 1992 г. до 1,5 – 2 тысяч человек, и вскоре эта партия сошла с политической арены, как и ее лидеры.

    Большую предсъездовскую активность проявили не только «демократы» и «либералы» в КПСС, но и наиболее радикальные консерваторы. Еще в начале 1990 г. на противоположном фланге КПСС началось формирование ортодоксально-догматической группы, принявшей название «Движение коммунистической инициативы». Лидерами этого движения стали Виктор Тюлькин, Алексей Сергеев и Виктор Ампилов. Они призывали не к ускорению перестройки и демократизации, а немедленному прекращению «горбачевской» политики, в которой они видели отход от главных принципов ленинизма и классовой борьбы. Особенное негодование «инициативников» вызывали планы внедрения в нашей стране элементов рыночной экономики и частной собственности. Центром движения стал Ленинград, где уже существовала с 1987 г. «большевистская» группа «Единство» Нины Андреевой. В Ленинграде еще в начале 1990 г. состоялся первый, а затем и второй этап Инициативного съезда коммунистов России. В движении «инициативников» принимали участие некоторые народные депутаты СССР от Ленинграда, Свердловска, Нижнего Тагила. Но это были малоизвестные люди, и поэтому печать уделяла движению ортодоксов крайне незначительное внимание. На XXVIII съезде КПСС находилась небольшая группа участников Движения коммунистической инициативы, но их выступления не вызвали заметного отклика в партии. После съезда «инициативники» решили провести свой собственный съезд, который состоялся в ноябре 1990 г. в Ленинграде. Докладчик резко критиковал перерожденцев, пристроившихся к правящей партии как к «властной структуре», но возражал против призывов устранить Горбачева с поста Генерального секретаря ЦК КПСС. Основной огонь критики был тогда еще направлен против фракции «Демократическая платформа» и экономических программ капитализации страны. Однако в самом начале 1991 г. лидеры «инициативников» стали крайне резко выступать против «гибельного для Союза и России курса Горбачева, Ельцина, Яковлева». В июне в Москве был созван еще один Инициативный съезд коммунистов России. Этот съезд принял специальное воззвание с требованием созыва XXIX Чрезвычайного съезда КПСС. Основной задачей такого съезда стало бы отстранение от руководства «чуждой советскому народу антикоммунистической фракции Горбачева», политика которой ведет к распаду CCCP, обнищанию трудящихся и к разрушению социалистической экономики. «Дело идет к государственной измене, – говорилось в воззвании. – Предпринимаются попытки отдать страну под контроль империалистических держав, продав за доллары свободу и независимость наших народов. Коммунистическая партия допустить этого не может»[152]. Подобного рода воззвания являлись прямым объявлением войны руководству ЦК КПСС. Однако партийная печать полностью игнорировала резолюции и воззвания «инициативников». Никак не откликнулся на них и Горбачев.

    Еще перед XXVIII съездом КПСС многие из оппонентов Горбачева называли его политику социал-демократической, стараясь придать этому определению негативный оттенок. Но слова относительно социал-демократизма Горбачева часто звучали и в устах сторонников Горбачева, а также и в разного рода западных обзорах, но уже с позитивным оттенком. Еще за много месяцев до партийного съезда некоторые из помощников Горбачева рекомендовали ему взять курс на открытое и сознательное разделение КПСС на две-три крупных партии и на создание таким образом разумной и реальной многопартийности в стране. Новые партии могли бы произвести и раздел имущества КПСС. При этом сам Горбачев должен был возглавить социал-демократическую или социалистическую партию СССР. Такой именно процесс происходил в это время в Италии. Особенно настойчиво эти рекомендации звучали в записках помощника Горбачева Георгия Шахназарова. «Михаил Сергеевич! – писал Шахназаров еще 27 декабря 1989 г. – Сейчас перестройка партии мыслится путем мелкого косметического ее ремонта. Между тем нужно взглянуть в лицо реальности и признать, что в том виде, в каком она существовала до сих пор, партия не имеет шансов сохраниться у власти. Это с достаточной ясностью показали события в других странах, и мы не составляем здесь исключения. КПСС может продержаться дольше, поскольку у нас в стране эта система впервые была создана и укоренилась глубже, чем где-либо еще. Но в конечном счете она обречена, если не сумеет именно сейчас, пока еще есть время, коренным образом перестроиться. Именно коренным образом, вплоть до перемены самого названия партии. Понятие «коммунизм» изжило себя, обнаружило свой утопизм, невозможность реализации, по крайней мере в предвидимом будущем... Надо, наконец, признать это и взять на вооружение как ключевую идею партии установку на демократический социализм. Собственно говоря, это уже сделано Вами. Остается довести дело до логического завершения и переименовать партию в социал-демократическую, какой она и была при своем основании»[153].

    Свое предложение Г. Шахназаров не раз повторял и развивал в записках 1990 г. Примерный расчет показывал, что курс на создание новой социал-демократической партии будет поддержан не менее чем 1/5 всего состава КПСС. Но это была бы политически сильная и активная партия, которая могла бы удерживать власть в стране на основе демократических процедур. В первой половине 1991 г. Г. Шахназаров еще несколько раз призвал Горбачева начать процесс политического размежевания, итогом которого могло бы стать «мирное» разделение КПСС на партию демократического социализма и коммунистическую. В это же время и Александр Яковлев стал советовать Горбачеву пойти на размежевание в КПСС. В апреле 1991 г. он передал ему большое письмо с предложением разделить КПСС на две партии и возглавить демократическую и реформаторскую часть партии. Коммунисты-демократы должны будут затем объединиться с другими демократическими организациями и партиями СССР и России. А. Яковлев призывал Горбачева: «Выход один, объединение всех здоровых демократических сил, образование партии или движения общественных реформ. Вопрос этот сейчас, при разгуле страстей и низкой политической культуре, стал актуальнее, чем когда бы то ни было. Это судьба перестройки. Уже ясно, что в нынешних условиях две партии лучше, чем одна или сто... Тактика – объединение демократических партий, кроме крайне радикальных, размывание последних, – конституционное соперничество с КПСС. Все это оздоровит обстановку в стране придаст новый облик борьбе, поднимет политическую культуру»[154].

    Горбачев, конечно же, обдумывал эти предложения своих помощников и советников, но неизменно их отклонял. В том, что создание социалистической или социал-демократической партии на базе части КПСС возможно, он не сомневался. Но такая новая партия могла и не удержать власть в стране. Трудно было предсказать, как поведет себя оставшаяся часть КПСС во главе, например, с Егором Лигачевым. Насколько возможно и целесообразно искать союза и соглашения с различными течениями демократов, во главе которых уже стояли амбициозные политики. К тому же многие из этих течений и групп отказывались не только от коммунистической, но и от социалистической идеологии. Политический риск казался Горбачеву слишком большим. Но время шло, и возможность создания новой партии под руководством Горбачева быстро уменьшалась, как и авторитет самого президента. В январе – феврале 1991 г. в Санкт-Петербурге и Москве почти еженедельно проходили массовые манифестации демократов с требованием отставки Горбачева с поста Президента СССР. Демонстранты несли плакаты: «ЕЛЬЦИН – ДА!», «ГОРБАЧЕВ – НЕТ!» После конфликта манифестантов и армии у телестанции в Вильнюсе газета «Московские новости» вышла в свет с большим заголовком на первой странице: «Преступный режим, который не хочет уходить от власти». Число сторонников Горбачева стремительно уменьшалось. Быстро падал и авторитет всей партии. Опросы Центра социологических исследований, проведенные в феврале 1991 г., показывали, что только 55% граждан страны продолжали поддерживать КПСС. В это же время поддержка населением небольшого по численности «Демократического Союза» Валерии Новодворской возросла с 4 до 10%, а еще более крошечной Христианско-демократической партии – с 4 до 7%. Образовавшийся в январе 1991 г. (и распавшийся к весне 1992 г.) блок демократических партий и движений, в который под названием Демократического конгресса вошли Республиканская, Кадетская, Социал-демократическая, Свободно-демократическая партии России и движение «Демократическая Россия», оказался авторитетным для 15% населения СССР. В целом же разного рода оппозиционные коммунистам партии и группы с общей численностью не более 100 – 200 тысяч человек значительно превышали по поддержке населения 15-миллионную КПСС[155].

    Горбачев, однако, все еще думал или надеялся повернуть этот неблагоприятный для него и для перестройки ход событий. Но время для такого поворота было упущено. Позднее Горбачев очень сожалел о том, что не прислушался к советам своих помощников. В одной из телепрограмм «Итоги», отвечая на вопрос ведущего, Горбачев сказал: «Да, я не успел переделать Коммунистическую партию в социал-демократическую».

    Образование Российской коммунистической партии

    В условиях все более острой внутрипартийной борьбы в КПСС образование Российской коммунистической партии – РКП, или КП РСФСР, – стало важной ступенью политического размежевания или даже раскола в КПСС. Было очевидно, что большая часть профессиональных партийных работников в обкомах, крайкомах и горкомах КПСС все с большим недовольством и недоверием относятся к политике и деятельности М. Горбачева. Однако Устав КПСС предусматривал высокую степень централизации, и он позволял М. Горбачеву сохранять свой пост Генсека ЦК КПСС, несмотря на растущую оппозицию. В этих условиях движение за образование относительно самостоятельной Российской коммунистической партии создавало, казалось бы, хорошую возможность, не нарушая Устава КПСС, вывести большую часть партии из-под контроля Горбачева и лояльного к нему Политбюро ЦК КПСС. Известно, что вопрос о создании в составе КПСС отдельной Компартии Российской Федерации – по образцу других республиканских компартий – поднимался еще при Сталине, в 1948 – 1949 гг. Сталин увидел в этих предложениях угрозу своей власти и ответил сторонникам российской самостоятельности жесточайшими репрессиями. При Хрущеве в составе ЦК КПСС было создано все же Бюро ЦК по РСФСР, но его возглавил сам Хрущев. Это Бюро работало на правах отдела ЦК КПСС и не создавало, по мнению Хрущева, никакой угрозы единству КПСС. При Горбачеве дела пошли во многом иначе. К началу 1990 г. движение за создание Компартии Российской Федерации было уже трудно игнорировать. Вокруг этого вопроса в партийной печати велась активная дискуссия. При выборах делегатов на XXVIII съезд КПСС в российских городах и областях сторонники создания РКП получили большинство. В июне 1990 г. было решено собрать в Кремле всех делегатов на партийный съезд от России на партийную конференцию. Эта конференция на второй день своей работы была преобразована в Учредительный съезд, который, в свою очередь, принял решение о создании Российской коммунистической партии в составе КПСС. С самого начала конференции, а потом и съезда здесь развернулась острая борьба различных течений с явным преобладанием ортодоксально-консервативных и националистических групп. Еще никогда в истории партии с трибуны партийного съезда не звучала столь резкая критика в адрес высшего руководства партии и лично ее Генерального секретаря, причем эта критика встречала шумное и нескрываемое одобрение большей части зала. Сторонники Горбачева были вынуждены обороняться. Надо признать, конечно, что критика Горбачева и его «перестройки» звучала часто весьма убедительно. Однако большинство выступавших не могло предложить столь же убедительной программы выхода из того глубокого кризиса, в котором оказались страна и партия. Только немногие из ораторов призывали решительно продолжать, но при этом и выправлять курс на обновление партии и на реформы в стране (Г. Скляр). Гораздо больше было таких ораторов, которые призывали не изменять методы или направления реформ, а фактически отказаться от них. В сущности, речь шла о том, чтобы вернуться назад в удобное старое время монопольной партийной диктатуры и всевластия бюрократической номенклатуры. Теряющие власть партийные чиновники, а именно они преобладали среди делегатов, не хотели и не могли понять, что все эти порядки невозвратно ушли в прошлое. Решающая борьба на съезде разгорелась при выборах первого секретаря Компартии РСФСР; по новому Уставу КПСС такие выборы проводились на пленарных заседаниях. Основных претендентов было всего двое: Олег Лобов и Иван Полозков. В 1990 г. Лобов считался демократом. Еще с конца 70-х гг. он работал в Свердловске в обкоме партии и облисполкоме и считался соратником Ельцина. С 1985 г. он успел поработать в аппарате ЦК КПСС, в Совете Министров РСФСР, на партийной работе в Армении. Это был спокойный человек, лояльный к любому «начальству», на которого не только Ельцин, но и Горбачев, казалось бы, мог вполне положиться. «Этот человек, – писала газета «Известия» о Лобове, – очень чутко чувствовал требования времени. Когда было время классического партийного руководства, Лобов был настоящим партийным боссом – недоступным полубогом. Когда же началась эпоха большой демократии, Олег Иванович стал самым большим демократом. Пошел кооперативный бум – Лобов увлеченно поддерживал «ростки нового». А принялись в Москве охаивать шашлычников – и Лобов тут же перестроился. Такими людей воспитывала партия.

    Будь готов! Всегда готов!»[156]

    Иван Полозков был, несомненно, гораздо более независимым и самостоятельным политиком, но он считался консерватором. Это был профессиональный партийный работник, многие годы занимавший различные посты в Отделе организационно-партийной работы ЦК КПСС. Этот отдел никогда не являлся кузницей демократических кадров в партии. С 1985 г. Полозков возглавил Краснодарский крайком КПСС. Он скептически относился ко многим нововведениям Горбачева и явно противился чрезмерно широкому развитию кооперативов. Одновременно Полозков решительно боролся с теми массовыми злоупотреблениями, которыми партийное руководство края прославилось еще в 70-е гг. Журнал «Кубань» и главные газеты края печатали много материалов в духе примитивного национализма и сталинизма. Я сотрудничал, однако, в 1989 – 1991 гг. с более независимой газетой «Комсомолец Кубани». Мне довелось несколько раз встречаться с Полозковым и беседовать с ним. А также с журналистами, учителями, партийными работниками и врачами Кубани. Я мог убедиться, что среди партийных работников деятельность И. Полозкова пользовалась широкой поддержкой, хотя и критика также была достаточно резкой. Полозков успешно победил на всех выборах 1989 – 1990 гг. и стал не только народным депутатом СССР и РСФСР, но и председателем Краснодарского краевого Совета. Однако выступления Полозкова в Москве были неудачными. Полозков возглавил фракцию коммунистов в Верховном Совете Российской Федерации, но проиграл Ельцину борьбу за пост Председателя Верховного Совета. Тем не менее на Учредительном съезде РКП Полозков одержал убедительную победу над Лобовым и был избран первым секретарем Российской компартии. После событий августа 1991 г. Полозков долгое время болел и затем отошел от участия в политической жизни России. Активные сторонники Горбачева не смогли победить и на выборах в Политбюро и Секретариат ЦК КП РСФСР. Наиболее влиятельными членами руководства Российской компартии стали Геннадий Зюганов и Иван Антонович.

    Образование Компартии Российской Федерации не привело к укреплению общего авторитета и влияния КПСС в стране. Многие партийные организации заявляли о том, что они будут подчиняться только указаниям ЦК КПСС, а не ЦК Российской компартии. В состав Российской компартии не вошла даже Московская организация КПСС. В ЦК КПСС шли сотни резолюций от собраний первичных организаций, от срочно созываемых районных партийных конференций с протестами против «поспешного» образования Компартии РСФСР и формирования ее руководящих органов. Многие из местных организаций заявляли о том, что не признают решений Учредительного съезда, отдельные организации в знак протеста приостановили выплату членских взносов.

    «Что обнажил Учредительный съезд РКП? – писал старый член партии профессор Д. Гольдин. – Увы, подтвердилось, что нет новых идей, нет конструктивных предложений о путях обновления партии. Что даст смена вывесок, если дух ее, методы деятельности отстают от времени на десятилетия. И нет лидеров, которые могли бы рассчитывать на широкое доверие к их знаниям, убеждениям, действиям... Самое удручающее – общий духовный, интеллектуальный уровень съезда. Не буду судить по отдельным благоприятным (которых так мало) или одиозным до убожества выступлениям – крайние проявления менее показательны, чем совокупный потенциал, представленный аудиторией»[157].

    Даже журнал ЦК КПСС «Коммунист», анализируя кризис в партии, констатировал: «Хотели этого или не хотели силы, инспирировавшие «преображение» Всероссийской партконференции в Учредительный съезд КП РСФСР, но именно эта акция резко ухудшила ситуацию в партии. В результате партийная масса, власть которой провозгласили, но сделали все, чтобы не дать ей осуществиться на деле, остро почувствовала фальшь, прямой обман, демагогию и безнадежность в самой процедуре создания РКП. Особое возмущение коммунистов вызывают потуги загнать их автоматически, «чохом» в эту партию партгосаппарата, а по сути дела, в первую официально провозглашенную, с собственной политической ориентацией, стратегической целью, с собственным огромным аппаратом фракцию КПСС, объединяющую основные консервативные силы».

    Как член ЦК КПСС я принимал участие с осени 1990 г. во всех пленумах ЦК КПСС и в некоторых пленумах ЦК Российской компартии и совещаниях народных депутатов РСФСР – коммунистов. Было очевидно, что Российская компартия так и не смогла превратиться в сколь-нибудь влиятельную политическую силу. Эта партия проигрывала одну за другой все избирательные кампании 1990 – 1991 гг. При выборах мэров Москвы и Ленинграда ни российская, ни союзная компартия не выдвинули из своего руководства ни одного кандидата, который мог бы составить альтернативу Гавриилу Попову в Москве и Анатолию Собчаку в Ленинграде. Те коммунисты, которые решили все же принять участие в этих выборах, едва ли не извинялись перед избирателями за то, что они являются членами КПСС. Это объяснялось быстрым ростом в стране и в столичных городах антикоммунистических настроений. С осени 1990 г. значительно увеличилось число людей, объявляющих о своем выходе из КПСС. Растерянность и непонимание в рядах членов КПСС и в рядах всех идеологических работников партии, а также в самих аппаратных структурах ЦК КПСС вызвало также неожиданное и быстрое поражение коммунистов и левых партий в странах Восточной и Юго-Восточной Европы. Об этой волне «бархатных» революций, о падении Берлинской стены, а затем и всего советского блока в Европе, о крушении Варшавского Договора и Совета Экономической Взаимопомощи следует сказать особо.

    Глава пятая

    РАСПАД СОВЕТСКОГО БЛОКА В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ

    Тревога в странах Восточной Европы

    Частая смена руководства СССР и КПСС в 1982 – 1985 гг. создавала атмосферу неуверенности и в руководстве стран Советского блока в Восточной Европе: в Польше, ГДР, Чехословакии, Венгрии, Румынии и Болгарии. Нет необходимости доказывать зависимость этих стран от Советского Союза. Эта зависимость была формализована и закреплена: в экономической области созданием и работой Совета Экономической Взаимопомощи (СЭВ), а в военно-политической – Организацией Варшавского Договора (ОВД). Но было множество неофициальных соглашений и доктрин вроде пресловутой «доктрины Брежнева», которую связывают обычно с советской интервенцией в Чехословакию в 1968 г., но которая существовала, конечно же, и до Брежнева – достаточно вспомнить события 1956 г. в Венгрии. Все свои главные мероприятия в политической, экономической и идеологической сфере страны Восточной Европы должны были согласовывать с СССР. Обычным механизмом такого согласования были переговоры по партийным каналам – чаще всего конфиденциальные. При необходимости более широкого согласования проводилось совещание Политического консультативного комитета стран – участниц ОВД. В 1982 – 1985 гг. функционирование всех этих органов происходило по инерции, и очень многие из проблем вообще не решались, их откладывали на будущее.

    Приход к власти Михаила Горбачева породил в правящих кругах стран – участниц ОВД некоторые надежды: было очевидно, что новый советский лидер пришел надолго. Все его первые кампании рассматривались здесь главным образом как популистские. Общая риторика и в области внутренней, и в области внешней политики практически не изменилась. Чисто формальная встреча с лидерами стран ОВД произошла у Горбачева в самом конце апреля 1985 г. в Польше: Варшавский Договор был подписан 14 мая 1955 г. на 30 лет, и его надо было теперь продлить еще на 20 лет – до 2005 г. Только в октябре 1985 г. в Софии состоялось более основательное Совещание ПКК – М. Горбачев хотел «сверить часы» перед советско-американской встречей в Женеве. Часы, как казалось тогда, шли вполне нормально, и никакой полемики не возникло. Вадим Медведев, который присутствовал на этой встрече как помощник М. Горбачева, писал позднее и о «затхлой атмосфере, царившей в клубе высших лидеров ОВД», и об их оживлении в Софии. «Эти люди умеют скрывать свои чувства. Но их реакция была неодинаковой – у одних искреннее чувство удовлетворения, что в Советском Союзе появился динамичный современный руководитель, у других – ревность, у третьих – настороженность и беспокойство. В одном, пожалуй, они сходились: все поняли, что имеют дело с неординарным руководителем. Это был своеобразный старт нового мышления, зарождение реальной ткани отношений между соцстранами»[158].

    Очередная встреча лидеров состоялась в ноябре 1986 г. в Москве – на этот раз не в рамках ОВД, а в рамках СЭВа. В небольшом зале в Кремле собрались те же люди, что и в Софии год назад. Самым старшим из них был 75-летний Тодор Живков, он возглавлял свою страну уже около 30 лет. Яношу Кадару было 74 года, и он возглавлял свою страну с 1956 г. Густаву Гусаку было 73 года, и он стоял во главе КПЧ и Чехословакии с 1969 г. 74 летний Эрих Хонеккер возглавлял ГДР уже более 10 лет. Николае Чаушеску был моложе, ему было 68 лет, но он стоял во главе Румынской компартии и Румынии с 1965 г. Самым молодым из гостей был Войцех Ярузельский, ему было всего 63 года, и он всего 5 лет стоял во главе Польского государства и ПОРП. 55 летний Михаил Горбачев был в этом кругу не просто «неординарным», но и наименее опытным человеком. Однако во всех отношениях он был «главным». Было много причин для взаимного непонимания. Во всех странах ОВД и СЭВа время для каких-то демократических перестроек и реформ уже ушло вместе с кризисами 1956, 1968, 1970, 1980 – 1981 гг. Советский Союз активно участвовал в подавлении разного рода проявлений народного недовольства в ГДР, Венгрии, Чехословакии, угрожал Польше. Теперь лидеры этих стран думали не о перестройках, а о сохранении статус-кво. Экономические отношения стран народной демократии с СССР были выгодными для этих стран, и их никто из наших партнеров не хотел изменять. М. Горбачев чувствовал отчуждение. Позднее М. Горбачев писал: «Рабочая встреча в Москве была серьезной попыткой сообща найти пути преодоления нараставших во всех странах СЭВ экономических и социальных трудностей. Они грозили перерасти в непредсказуемый по силе и последствиям кризис, но всей глубины его в полной мере тогда еще никто не осознавал. Вроде бы рассуждали основательно, не уходили от болезненных проблем, но у меня все-таки оставалось впечатление некоторой теоретической отстраненности от жизни. Может быть, виной тому был солидный возраст моих партнеров. О дряхлости тогда еще речь не шла, но, скажем так, усталость лидеров, перешагнувших за 70 или близких к этому рубежу, да вдобавок стоявших «у руля» по два-три десятилетия, ощущалась сильно»[159]. Лидеры стран СЭВ покинули Москву в тревоге.

    Самые серьезные разногласия и отторжение, неприятие всего того, что у нас в стране получило название «перестройка», проявились в начале 1987 г. после январского Пленума ЦК КПСС. Принять лозунги «гласности», «демократизации», «обновления кадров» в странах народной демократии не могли. Их поддержала здесь большая часть интеллигенции и студенчества, но не партийное и государственное руководство. Эрих Хонеккер сделал специальное заявление для партийного актива о том, что путь перестройки для ГДР и СЕПГ не подходит. В газетах и журналах ГДР было вообще запрещено публиковать материалы январского Пленума ЦК КПСС и комментарии к нему из советской печати. Все, что касалось событий в СССР, подлежало теперь в Берлине строгой цензуре. Но население ГДР могло смотреть телевизионные передачи из ФРГ и читать газеты и журналы из ФРГ, все это распространялось здесь подпольно, как диссидентская литература. Полное неприятие решений Пленума ЦК КПСС и новых лозунгов из Москвы можно было видеть в Румынии. В румынских газетах на этот счет не было никаких материалов: из всех стран Восточной Европы в Румынии была тогда самая жесткая диктатура. Н. Чаушеску вызвал к себе посла СССР и счел нужным специально заявить, что он не согласен с выступлениями и решениями ЦК КПСС и что Михаил Горбачев и его коллеги вступают на «опасный путь». Политбюро БКП собиралось трижды, чтобы обсудить решения ЦК КПСС. От очень жестких формулировок здесь решили отказаться, но в закрытом письме из Софии в Москву говорилось о неприемлемости основных принципов советской перестройки для Болгарии. Из Праги пришел осторожный и в основном положительный ответ, но он не предполагал никаких практических выводов. Самые одобрительные отклики пришли к Горбачеву от Войцеха Ярузельского и от Яноша Кадара. Было очевидно, что лично эти люди очень довольны переменами в СССР и КПСС. Однако общий смысл закрытых писем из Варшавы и Будапешта сводился к тому, что Советский Союз и КПСС вступают на тот путь, который Венгрия и Польша уже в основном и вполне успешно проделали раньше.

    Каких-либо открытых споров вокруг проблем перестройки в рамках ОВД и СЭВа в 1987 г. не возникало. Однако политическая трещина расширялась. Начали умножаться и трудности в области экономического сотрудничества.

    Как известно, положение в экономике Советского Союза начало ухудшаться в 1986 г. и продолжало ухудшаться в 1987 г. Основных причин для этого было три: резкое падение цен на нефть на мировых рынках, чернобыльская катастрофа и антиалкогольная кампания. Расходы бюджета превышали доходы. Многие из соглашений в рамках СЭВа Советский Союз просто не был в состоянии выполнить. Еще в 1973 – 1974 гг., когда мировые цены на нефть начали стремительно повышаться, Советский Союз согласился продавать свою нефть странам СЭВ по средним мировым ценам за 5 лет. Во время нового энергетического кризиса 1980 – 1982 гг. Советский Союз продавал нефть странам СЭВ по значительно меньшим ценам, чем в капиталистические страны. Но по логике этого соглашения в 1986 – 1987 гг. СССР должен был продавать нефть и другое сырье странам СЭВ по более дорогой цене, чем странам Западной Европы. Среднегодовые цены за 5 лет были в 1987 г. значительно выше, чем упавшие вниз цены текущего 1987 г. Большая часть экспортных товаров из стран Восточной Европы шла в СССР. Но уже в 1987 г. у Советского Союза не оказалось достаточного количества валюты, или «переводных рублей», для оплаты этого экспорта. Оказавшись в тяжелом финансовом положении, СССР стал просить кредиты не только у западных стран, но и у своих партнеров по СЭВу. У Польши и Румынии были свои финансовые кризисы, однако задолженность СССР Чехии и ГДР исчислялась к концу 1988 г. миллиардами долларов. Разумеется, западные страны видели все это, и их нажим на СССР и на руководство стран советского блока стал возрастать.

    События в СССР, связанные с перестройкой и гласностью, давление стран Запада, развитие собственных противоречий, а также многие другие причины локального и международного характера привели к значительному оживлению демократической и националистической оппозиции в странах Восточной Европы. Эта оппозиция носила, как правило, прозападный характер, и она получала все большую поддержку западных политических кругов, а также Ватикана. Но Советский Союз уже отказался от преследования диссидентов, и в 1987 г. все советские диссиденты были освобождены из тюрем и лагерей. Так же приходилось действовать и почти во всех странах народной демократии. В прошлом было очевидно, что на какой-то ступени в борьбе с оппозицией власти в странах народной демократии могут рассчитывать не только на моральную и на политическую поддержку СССР, но и на прямую военную поддержку. Но теперь Советский Союз завершал вывод войск из Афганистана и давал ясно понять и лидерам восточноевропейских стран, и лидерам западных стран, что СССР и его армия не будут вмешиваться во внутренние дела и процессы соседних стран. Крупные подразделения советских войск все еще находились в Венгрии и Чехословакии. Самая большая группировка войск на западном направлении дислоцировалась на территории ГДР. Советская армия располагала здесь всеми видами тактического и стратегического вооружения. До середины 80-х гг. все знали и понимали, что эти советские вооруженные силы не только противостоят силам западного «империалистического» лагеря, но и являются важным средством влияния на положение дел в странах Восточной Европы.

    Но в 1988 г. для всех почти политиков в странах народной демократии, а также для западных политиков становилось очевидным, что даже в случае самых крупных перемен в режимах стран Восточной Европы советские войска не будут вмешиваться и останутся в казармах.

    В 1988 г. и в первые месяцы 1989 г. напряжение в обществе в странах народной демократии продолжало расти. Оппозиция расширяла свою деятельность, но и правящие в этих странах коммунистические режимы попытались перестроить свои ряды и укрепить свои силы. В Польше и во главе партии, как Первый секретарь ЦК ПОРП, и во главе государства, как председатель Государственного Совета, продолжал оставаться генерал Войцех Ярузельский. Однако в Политбюро и в Секретариате ПОРП произошли крупные изменения, и на пост главы правительства ПНР был назначен Мечислав Раковский, историк по образованию и журналист по профессии, который еще в 70-е гг. пользовался в Польше большим влиянием и считался сторонником демократических реформ. Как писала газета «Трибуна люду», Мечислав Раковский – это политик, который способен нарисовать картину будущего, амбициозного, но реального, стоящего на социалистическом фундаменте, открытого, свободного от косности и рутины. М. Раковский сформировал новое правительство, и не только из числа коммунистов. Выступая в сейме с программно-политической речью, М. Раковский сказал: «Я вижу свою миссию в упорной ломке бюрократических барьеров, в создании условий для инициативы и предприимчивости. Наряду с крупной промышленностью в стране должны развиваться средние и мелкие предприятия с разной формой собственности. Новое правительство приступает к работе, ясно сознавая, что необходимо выкорчевать все, что еще представляет собой наследие сталинского периода»[160]. Однако и оппозиция в Польше, главной силой которой оставался как профсоюз, так и все другие организации под общим названием «Солидарность», возглавляемые Лехом Валенсой, существенно укрепили в 1988 г. свои позиции. Из всех стран народной демократии Польша была, пожалуй, в самом тяжелом положении с точки зрения экономики и финансов. Она стояла на пороге дефолта. Еще с 1970 г. она пыталась решать свои проблемы с помощью внешних заимствований. Ее внешние долги в расчете на душу населения были едва ли не самыми большими в мире, и хотя к началу 1989 г. Польша смогла выплатить своим кредиторам около 50 млрд. долларов по основному долгу и процентам, ее задолженность все еще составляла 38 млрд. долларов[161]. В основном это были уже просроченные долги, и проценты на них росли. Польское правительство вело на этот счет трудные переговоры и с «Парижским клубом кредиторов», и с Международным валютным фондом. Все это давало Западу очень сильные рычаги давления на новое польское руководство.

    В Чехословакии еще в самом конце 1987 г. прошел Пленум ЦК КПЧ, на котором много говорили о перестройке, демократизации, о гласности, а также о необходимости каких-то политических и экономических реформ. Однако дальше слов никто не пошел. В 1987 г. напряжение в обществе нарастало и в руководстве КПЧ было решено произвести некоторые перестановки. Густав Гусак оставался, как и раньше, президентом ЧССР, но генеральным секретарем КПЧ был избран Милош Якеш. Однако большая часть членов Политбюро ЦК КПЧ, которых не без основания считали людьми консервативных взглядов, осталась на своих местах и в партии, и в государстве. Василь Биляк продолжал оставаться главной фигурой в Словакии, Любомир Штроугал возглавлял правительство страны, Алоиз Индра занимал пост председателя Федерального собрания. В Чехословакии находились довольно крупные подразделения Советской Армии. Еще при Юрии Андропове здесь были развернуты части ракетных войск с ракетами среднего и малого радиуса действия – это был ответ СССР на размещение в ФРГ ракет среднего радиуса действия. Густав Гусак был уверен в том, что Советский Союз не оставит КПЧ и ЧССР без поддержки. Прибыв в Москву с официальным визитом в апреле 1988 г., Густав Гусак уверял М. Горбачева, что в Чехословакии также началась перестройка и что население страны поддерживает коммунистов. В самом конце 1988 г. Л. Штроугала сменил на посту премьера Ладислав Адамец. В первом квартале 1989 г. произошли перемены и в составе Политбюро, и в Секретариате ЦК КПЧ. Однако все эти перемены носили косметический характер и почти не изменили общей расстановки политических сил в стране.

    В Германской Демократической Республике ни в 1988-м, ни в первой половине 1989 г. не происходило никаких, даже косметических перемен. Предложения о перестройке, которые исходили от отдельных членов руководства СЕПГ, например от Ганса Медрова, решительно отвергались. Печать ГДР почти ничего не сообщала о переменах в СССР. В самом начале 1989 г. бывший руководитель разведки ГДР Маркус Вольф, который знал о положении дел и внутри ГДР и в Советском Союзе много лучше других, подготовил большой доклад для руководства ГДР и попросил приема у Эриха Хонеккера, который только что приехал из Москвы, где он встречался с М. Горбачевым. Э. Хонеккер внимательно выслушал М. Вольфа, но не согласился с его анализом и выводами. «Мы должны идти своим путем, – заявил он напоследок. – Мы не можем у себя допустить того, что происходит там. А с парочкой сумасшедших, которые доставляют нам хлопоты, мы справимся»[162]. Состоявшийся в декабре 1988 г. пленум ЦК СЕПГ принял решение провести в мае 1990 г. Очередной, XII съезд партии для того, чтобы разработать основы стратегии партии на 90-е гг. В решениях пленума говорилось, что партия будет продолжать свою работу по строительству социализма в Германии, чтобы «на исторически длительном пути развития проявить в полной мере преимущества, движущие силы, возможности и идеалы нового строя». Какие бы то ни было расхождения с политикой КПСС в Берлине отрицались полностью: «В теоретических и стратегических вопросах никогда еще не было столь большого, как сейчас, единства позиции КПСС и СЕПГ», – говорилось в решениях пленума[163].

    Среди стран народной демократии ГДР и Чехословакия считались экономически наиболее развитыми. Однако Венгрия считалась наиболее продвинутой среди этих стран с точки зрения демократии. Слишком больших свобод не было и здесь, но все же в области философии, социологии, теории марксизма венгерские ученые могли проводить такие исследования и дискуссии, какие были бы невозможны ни в СССР, ни в Польше. Да и уровень жизни населения в Венгрии был выше, чем в Советском Союзе. В 1988 г. коммунисты Венгрии отмечали 70-летие своей партии. В большой статье по этому поводу Янош Кадар писал о больших планах ВСРП по обновлению социализма в Венгрии и по развитию демократии. В Венгрии уже проводились в предшествующие 20 лет некоторые умеренные экономические реформы, и их теперь предстояло не только развить, но и углубить. Однако наращивала свои усилия и оппозиция. Для критики и недовольства поводов было немало. В середине 80-х гг. экономика Венгрии оказалась в трудном положении. Если в конце 1984 г. внешняя задолженность страны составляла 4,1 млрд. долларов, то в конце 1987 г. – уже 10,9 млрд. долларов, а в конце 1988 г. – 16,7 млрд. долларов. Это было слишком много для такой страны, как Венгрия. Я. Кадар был в это время уже тяжело болен, и на какие-то новые инициативы у него просто не было сил. Он ушел в отставку со всех своих постов. В конце мая 1988 г. на пост генерального секретаря ВСРП был избран Карой Грос. Я. Кадар остался председателем ЦК, но это был только титул. Главой правительства Венгрии стал один из новых секретарей и членов Политбюро ЦК ВСРП, Миклош Немет. В состав правительства вошел и известный венгерский экономист Реже Ньерш, который помогал Яношу Кадару в разработке экономических реформ. Он был избран и в состав Политбюро ЦК ВСРП. Венгерское общество приняло эти перемены в верхах ВСРП без большого воодушевления, и общая тревога в обществе продолжала расти.

    В Болгарии положение дел было спокойнее, чем в других странах народной демократии. Здесь не было большого экономического роста, но не было и столь тяжелых политических и экономических кризисов, какие были в 50 – 60-е гг. в Венгрии, Польше и Чехословакии. Болгария не принимала участия во вторжении в СССР в годы Второй мировой войны, и отношение к Советскому Союзу, как и к России в прошлом, в Болгарии было очень теплым. Развитие социалистических идей и коммунистического движения в Болгарии в гораздо большей мере, чем в Польше или Венгрии, было результатом внутреннего политического развития. Нельзя было бы сказать, что социалистический строй и союзничество с СССР было Болгарии навязано силой. Какое-то давление на Болгарию было, но в целом это был выбор самого болгарского народа. Ни в 1988-м, ни в начале 1989 г. Тодор Живков не проводил в своей стране и в компартии даже косметических реформ.

    Самым сложным, но и самым «непрозрачным» для объективного анализа было положение дел в Румынии, где уже около 20 лет существовал диктаторский режим и культ личности Николае Чаушеску. Румыния была самой бедной и отсталой из стран Восточной Европы, но положение дел здесь в середине 80-х гг. еще более ухудшилось. Выдвигавшиеся одна за другой программы экономического развития и модернизации неизменно проваливались. К середине 70-х гг. Румыния имела внешний долг в 10,2 млрд. долларов, и одна из программ Чаушеску заключалась в том, чтобы избавиться от этого долга. В течение 1975 – 1989 гг. Румыния выплатила своим кредиторам 21 млрд. долларов – вся сумма основного долга и проценты. Все это было сделано не за счет экономического роста, а за счет значительного снижения и без того низкого уровня жизни населения. Однако роскошь и излишества жизни самого Н. Чаушеску, его семьи и небольшой группы его приближенных лишь возросли и носили во многих случаях вызывающий характер. Ни в 1987 – 1988 гг., ни в первой половине 1989 г. в Румынии не происходило никаких перемен, хотя он трижды в этот период приезжал в Москву, а также принимал М. Горбачева и некоторых видных членов Политбюро ЦК КПСС в Бухаресте. Некоторые из забастовок и выступлений протеста, которые все же происходили в Румынии в разных районах, подавлялись силой и очень жестко. Некоторые из людей, входивших в руководство Румынии, испытывали не только тревогу, но и страх, так как они лучше других видели или чувствовали назревание взрыва; слишком велико было народное недовольство. Через доступные им каналы эти люди информировали о положении дел ЦК КПСС, посольство СССР в Бухаресте и лично М. Горбачева. Но что мог сделать тогда Горбачев для изменений в Румынии.

    У него не было для этого никаких рычагов. «Я припоминаю, – свидетельствовал В.А. Медведев, – что со стороны некоторых военных и других оппозиционных сил в Румынии предпринимались попытки втянуть советское руководство во внутриполитические дела своей страны. Такие сигналы через нашего посла подавал генерал-полковник Милитару, намекая, что движение против Чаушеску имеет довольно много сторонников среди военных, дипломатических и других кругов. По сути дела, ставился вопрос о поддержке усилий с советской стороны. Эти сообщения докладывались мною Горбачеву. Решение было – не давать на них ответа[164].

    Революционные перемены в Польше

    Поворот от социализма к рыночной экономике и к капитализму, от советского блока и от лагеря социализма к Западу начался летом 1989 г. в Польше. Это был очень спокойный и мирный поворот, и он вполне подходил под понятие «бархатной революции», которое стали употреблять только после событий в Чехословакии.

    В июне 1989 г. в Польше прошли первые за много лет свободные парламентские выборы. На выборах победила «Солидарность». Коммунисты получили много голосов, но не большинство. Почти месяц в Варшаве происходили разного рода консультации и «круглые столы». В конце концов удалось найти компромисс, было решено ввести в Польше пост президента, избираемого парламентом, и в какой-то форме разделить власть между президентом и премьером. Единственным кандидатом на пост президента стал Войцех Ярузельский. Голосование в Национальном собрании было открытым и поименным. Каждый бюллетень подписывался сенатором или депутатом сейма. Всего было 544 бюллетеня, из которых 7 признали недействительными. 270 парламентариев отдали свои голоса за Ярузельского, 233 были против и 34 воздержались. Несколько депутатов от оппозиции вообще отказались от своего права на голос, и в результате на пост президента был избран В. Ярузельский с преимуществом в один голос[165]. Первым, кто поздравил Ярузельского с избранием, был Лех Валенса. В специальном письме он заявлял о желании «Солидарности» работать и решать проблемы страны совместно, попытки сформировать коалиционное правительство во главе с ПОРП продолжались, но были неудачны. В середине августа 1989 г. В. Ярузельский был вынужден предложить пост премьера одному из лидеров парламентской оппозиции – Тадеушу Мазовецкому. В сентябре 1989 г. было наконец сформировано первое в Восточной Европе некоммунистическое правительство. Тадеуш Мазовецкий был католиком, и он был связан не только с профсоюзом «Солидарность», но и с руководством Римско-католической церкви. Его заместителем в кабинете стал экономист Л. Бальцерович, который пришел в кабинет министров со своим планом экономических реформ, который тогда назывался «планом Бальцеровича». События в Польше пошли быстро и на практическо-политическом, и на символическом уровне. По решению парламента из названия страны было изъято слово «Народный», а белый орел на государственном гербе Польши увенчался прежней королевской короной. В конце 1989 г. популярность Т. Мазовецкого поднялась до 93% – по проводимым опросам. Коммунисты отступали, и из рядов ПОРП в 1989 г. вышло более 50 тысяч членов. Происходила быстрая легализация многих партий довоенной Польши и их газет и журналов, получали статус государственных многие религиозные праздники. Но росли и цены на все почти основные продукты питания. Далеко не все и среди коммунистов, и в оппозиции были готовы к такой ситуации. Лех Валенса признавал: «Произошло то, чего мы не предполагали раньше. Я предполагал, что такую ситуацию мы будем иметь через четыре года»[166]. Выступая в Гданьске перед огромной аудиторией своих сторонников, Т. Мазовецкий заявил: «Стране нужен не премьер, стране нужен хлеб».

    1990 г. начался в Польше с новым правительством, с новым режимом, но также и с новыми, более высокими ценами. Быстро росла безработица, снова начались забастовки. Быстро шла и приватизация, а также разработка новых законов, призванных ускорить развитие рыночной экономики. К осени 1990 г. в частные руки перешло более 2 тысяч промышленных предприятий, из которых около 800 были приватизированы с участием капитала поляков, проживающих за границей. Экономический кризис, однако, продолжался, и он привел к новому политическому кризису. В Польше в очередной раз была изменена конституция и введен пост главы государства, избираемого не парламентом, а всем народом. Президентские выборы состоялись в декабре 1990 г., и первым президентом с большим перевесом был избран лидер «Солидарности» Лех Валенса. Ушел в отставку Т. Мазовецкий. В январе 1991 г. премьером Польши был назначен К. Белецкий. Вице-премьером и министром финансов стал Л. Бальцерович. При поддержке Леха Валенсы и с помощью групп иностранных экспертов и МВФ правительство Польши приступило к серии экономических реформ, получивших наименование «шоковой терапии». Значительная часть поляков действительно испытывала шок от всех этих перемен. Цены на все главные потребительские товары быстро росли, безработица приближалась к 20%, чрезвычайно быстро росла и инфляция. Для участия в новых парламентских выборах осенью 1991 г. на избирательные участки пришло только 42% избирателей. Польша начинала свой трудный и противоречивый путь в рыночную экономику.

    Падение Берлинской стены и объединение Германии

    Падение Берлинской стены 9 ноября 1989 г. стало одним из наиболее ярких событий конца 80-х гг., это было также одно из наиболее символических событий периода «бархатных революций», и годовщина этого события отмечается как дата крушения советского блока и «железного занавеса» между Востоком и Западом. Между тем еще за месяц до этого события многие из лидеров ГДР рассчитывали удержать контроль за ходом дел, а также собственную власть в СЕПГ и в ГДР. В сентябре 1989 г. во всех городах ГДР шла подготовка к 40-летию создания ГДР, которое было решено отмечать как большой праздник. Публиковалось множество отчетов и документов к 40-летию республики. Берлинская стена, как казалось, стояла прочно, на границе между ГДР и ФРГ укреплялась охрана. Серьезную брешь в этой вооруженной самоизоляции пробило неожиданное решение Венгрии открыть свою границу с Австрией. Поток граждан ГДР устремился через Венгрию в Австрию, а оттуда и в ФРГ. Успело уехать, вероятно, не менее 150 тысяч человек, пока власти ГДР не смогли достаточно прочно перекрыть и свою границу с Венгрией. Эрих Хонеккер был болен и проходил в Москве послеоперационное лечение. Он вернулся в Берлин незадолго до праздника, но мог работать всего 3 – 4 часа в день и почти никого не принимал.

    Торжественное заседание по случаю 40-летия ГДР прошло как обычно. Эрих Хонеккер сделал большой доклад об успехах республики. Делегацию от СССР возглавлял Михаил Горбачев, который также выступил с речью. Вечером праздничные мероприятия переместились на главную улицу Берлина Унтер-ден-Линден, где должно было состояться по традиции факельное шествие. Михаил Горбачев позднее вспоминал: «Мимо трибун, на которых находились руководство ГДР и иностранные гости, шли колонны представителей всех округов республики. Зрелище было, прямо скажем, впечатляющее. Играют оркестры, бьют барабаны, лучи прожекторов, отблеск факелов – а главное, десятки тысяч молодых лиц. Участники шествия, как мне говорили, заранее тщательно отбирались. Это были в основном активисты Союза свободной немецкой молодежи, молодые члены СЕПГ и близких к ней партий и общественных организаций. Тем показательнее лозунги и скандирование в их рядах: «Перестройка!», «Горбачев! Помоги!». Ко мне подошел взволнованный Мечислав Раковский: – Михаил Сергеевич, вы понимаете, какие лозунги они выдвигают, что кричат? – и переводит. – Они требуют: «Горбачев, спаси нас еще раз!» Это же актив партии! Это конец!!!»[167] Почти очевидно, что перевод был неточен. «Поддержи!», «Помоги!», «Спаси!» – все это разные понятия, хотя их можно выразить, используя какое-то одно слово.

    Из ГДР М. Горбачев направился в ФРГ на встречу с Г. Колем. В это время в Берлине начиналась цепь драматических событий. 17 октября 1989 г. в Берлине состоялось заседание Политбюро ЦК СЕПГ, на котором было решено освободить от всех постов в партии и государстве Эриха Хонеккера. Вот как он сам описывал эти неожиданные перемены в своей книге-интервью «Свержение», которая вышла в Берлине в 1990 г.: «Перед самым началом заседания Политбюро 17 октября 1989 г. мне позвонил из Дрездена Ханс Модров, который накануне во время совещания с первыми секретарями вел себя очень эмоционально и выступал против меня. Он сказал мне: «Эрих, нам нужно было бы встретиться, чтобы сделать шаг навстречу друг другу». Я ответил: «Хорошо, давай в пятницу». Проинформировав об этом членов Политбюро, я открыл заседание, предложив высказываться по повестке. Тотчас слово взял Вилли Штоф, предложивший «освободить товарища Хонеккера от его обязанностей и внести это решение на утверждение в Центральный Комитет». Предложение Штофа, разумеется, застало меня врасплох, но я сумел, как это не раз было в моей жизни, быстро взять себя в руки и предложил собравшимся высказываться по существу. Курт Хагер, Зигфрид Лоренц, Инге Ланге – все они говорили, что многому научились у меня, но ситуация такова, что все ждут перемен в руководстве партии. Как говорила Маргарет Мюллер, надо освободить меня, не нанося ущерба моему авторитету. Гюнтер Шабовский сказал, что решение это дается им нелегко и что я должен понять их позицию. Я понял, что между ними все уже давно обговорено и согласовано. Завершил обсуждение Эгон Кренц, сказав, что в решающий момент он присоединяется к мнению других»[168].

    Было подготовлено заявление от имени Э. Хонеккера со ссылкой на последствия тяжелой операции. Преемником Хонеккера стал Эгон Кренц. Позднее Хонеккер говорил и писал, что именно Эгон Кренц не смог удержать ситуацию под контролем и что он, Хонеккер, смог бы не погубить государство и остановить всеобщий хаос. Но это была иллюзия. Уже в последнюю декаду октября 1989 г. события в ГДР начали выходить из-под какого-либо контроля.

    Мало кто в ГДР сомневался по поводу истинного смысла отставки Э. Хонеккера. Это была уступка народу ГДР и признак ослабления режима однопартийной диктатуры. Во всех городах ГДР начались мощные манифестации. Не было никаких беспорядков и громких лозунгов. Над 75-тысячной демонстрацией в Лейпциге был поднят лозунг: «Мы – народ». 27 октября Государственный совет ГДР издал указ об амнистии всех граждан, бежавших до этого дня на Запад или осужденных за попытку такого побега. 30 октября была прекращена передача в эфир наиболее одиозных телевизионных программ. 4 ноября в Восточном Берлине в грандиозной манифестации приняло участие более 700 тысяч человек. 9 ноября утром секретарь ЦК СЕПТ Гюнтер Шабовский сообщил на пресс-конференции о том, что руководство страны приняло решение упростить порядок выезда граждан за рубеж. После этого заявления тысячи граждан республики устремились к пропускным пунктам вдоль Берлинской стены. На одном из пропускных пунктов командир пограничной заставы, просто не выдержав психологического напряжения и, вероятнее всего, без какого-либо приказа свыше, дал команду – поднять шлагбаум. Толпа ринулась на улицы Западного Берлина. По всему миру шли телеграммы: «Тысячи граждан бегут в Западный Берлин», «Толпы штурмуют новые контрольно-пропускные пункты», «По стене беспрепятственно гуляют юноши и девушки», «Поезда с желающими покинуть ГДР отправляются из Праги и Варшавы» и т.д. Тысячи корреспондентов западных стран ринулись в Берлин, чтобы заснять и описать эти события. Под прицелом телекамер и при вспышках фотоаппаратов группы молодых немцев из Восточного и Западного Берлина, объединившись и получив ломы и другие инструменты, начали отламывать от Берлинской стены большие куски и целые плиты из бетона.

    Полная растерянность царила в эти дни не только в высших структурах власти в ГДР. Не знал, что делать, и Михаил Горбачев. У него на ноябрь было намечено много поездок и встреч, в том числе и с главами некоторых европейских государств, а в самом конце месяца и с Джорджем Бушем-старшим на Мальте. Горбачев не изменил графика своих встреч и бесед, но и не знал, как комментировать падение Берлинской стены. На встрече в Канаде с премьером Б. Малруни Горбачев медленно произнес странную фразу: «Что касается германского вопроса, то это не актуальный вопрос сегодняшнего дня. Сегодня реальностью являются два государства, входящие в ООН и в существующие военно-политические структуры». Еще через несколько дней в беседе с премьером Италии Джулио Андреотти М. Горбачев также уклонился от обсуждения германских проблем: «Я прямо сказал: воссоединение ФРГ и ГДР – не актуальный вопрос»[169].

    Но и Джордж Буш не был готов к такому быстрому и почти стихийному развитию событий в Германии и Берлине. Поздно вечером 9 ноября 1989 г., когда в Европе уже наступил следующий день, группу журналистов допустили в Овальный кабинет Белого дома. Джордж Буш сидел за своим письменным столом, играя ручкой. Он был рассеян и отвечал невпопад. Он уже дважды в течение уходящего года призывал в своих выступлениях убрать Берлинскую стену. Но теперь это произошло слишком быстро и легко. Журналисты записывали его слова: «Я бы не сказал, что такое развитие событий делает развитие слишком быстрым. Да, такое развитие событий... не слишком... к нему мы долго стремились, мы этого ожидали. Короче говоря, мы не хотим усложнять кому-либо жизнь». «Кажется, вы не очень-то рады», – заметил один из журналистов. «Нет, – возразил Буш, – я очень рад. Я просто неэмоциональный человек. Ну а вы рады?» «О, – ответил репортер, – я очень удовлетворен этим и многими другими событиями». «Ум за разум заходит», – сказал Буш на следующий день, собрав у себя специальную группу близких к нему людей. «Мы не должны впадать в эйфорию», – заметил министр обороны и будущий вице-президент Чейни[170]. Не только Советский Союз и его лидеры, но и лидеры США и других стран Запада не были готовы к возникновению объединенной Германии с ее гигантской экономической мощью. Во всяком случае, ни в государственном департаменте США, ни в центрах военного планирования не имелось на этот счет никаких планов. На территории ГДР находились 300-тысячная советская военная группировка и ядерное оружие. Но теперь это была проблема не для НАТО. Варшавский Договор рушился на глазах. В самый разгар германских событий президенты США и СССР встретились на Мальте. Эта встреча проходила 1 и 2 декабря на огромном советском теплоходе «Максим Горький», который курсировал в Средиземном море. Встреча готовилась давно, но теперь все надо было менять. «События идут слишком быстро», – жаловался своим помощникам Джордж Буш. Но и Михаил Горбачев не знал, что теперь обсуждать. Он жаловался Д. Бушу на канцлера ФРГ Г. Коля, который действовал в прошедшие недели активнее других западных лидеров. Мировая пресса очень мало писала о встрече на Мальте, хотя о ней и говорили позднее, как о конце «холодной войны». На встрече не было подписано никаких соглашений, хотя они и готовились. Не было выпущено даже коммюнике о встрече.

    Самым активным и самым настойчивым политиком в ноябре и декабре 1989 г. был канцлер ФРГ Г. Коль. 28 ноября 1989 г. он выступил в Бонне перед бундестагом со своим планом поэтапного объединения Германии из десяти пунктов. Этот план был гораздо более умеренным, чем тот, который был осуществлен в 1990 г., но Горбачев просто не был готов к его обсуждению. Назвав план Г. Коля «ультиматумом», М. Горбачев не стал его обсуждать и отказался от переговоров на такой основе. Между тем в самой ГДР шел распад структур власти. 1 декабря 1989 г. в Берлине собралась Народная палата, в которой большая часть мандатов была еще у СЕПГ. Однако уже на следующий день палата отменила статью 1 Конституции ГДР, в которой была закреплена руководящая роль СЕПГ в восточногерманском государстве. Наспех сформированная еще после 9 ноября комиссия сделала доклад о привилегиях членов Политбюро. Это были обычные по тому времени привилегии высшей партийной номенклатуры – хорошие квартиры, дачи, охотничьи угодья, гостевые дома, специальные подъездные дороги, спецтранспорт, обслуживающий персонал и т.д. Всем этим могли пользоваться и ближайшие родственники. Печать писала о шоке у парламентариев и требовала суда. 3 декабря в срочном порядке был созван пленум ЦК СЕПГ. На пленуме было принято решение об отставке всего состава Политбюро, а затем и об отставке всего ЦК. Все члены Политбюро, включая Э. Хонеккера, были исключены из партии. Было решено созвать чрезвычайный съезд партии, который и состоялся через две недели. Нет смысла подробно говорить обо всех этих стремительно шедших одно за другим событиях распада власти в ГДР. Председателем Совета Министров ГДР был назначен Ханс Модров. Председателем партии был избран один из известных оппонентов Э. Хонеккера, Грегор Гизи. Было решено изменить название партии, из которой ежедневно уходили тысячи ее недавних членов, после нескольких вариантов партия получила название Партии демократического социализма – ПДС.

    Падение Берлинской стены не было еще полным падением ГДР. Государственные органы и предприятия работали по инерции, Ханс Модров с группой экспертов разработали свой поэтапный план объединения Германии. Речь шла о длительном и поэтапном объединении страны. Надо было, по их мнению, начать с заключения договора о сотрудничестве и добрососедстве, затем создать конфедерацию двух государств и т.д. С этим планом он собирался ехать в Москву. Однако обстановка в ГДР менялась по дням и неделям, и в беседе с Горбачевым 30 января 1990 г. X. Модров говорил: «Экономическая и социальная напряженность продолжает расти. Рост социальной напряженности все труднее контролировать. На местах идет распад местных органов власти. Идею существования двух немецких государств уже не поддерживает растущая часть населения ГДР. И кажется, эту идею уже невозможно сохранить[171].

    10 февраля 1990 г. в Москву прибыли канцлер Германии Гельмут Коль и министр иностранных дел ФРГ Ганс Дитрих Геншер. «Начинается хаос», – заявил Г. Коль Горбачеву. И действительно, шел быстрый развал всех властных структур и структур экономического управления в ГДР. «Сами немцы должны сделать свой выбор, – сказал М. Горбачев. – И они должны знать эту нашу позицию». «Вы хотите сказать, что вопрос единства – это выбор самих немцев?» – спросил Г. Коль. «Да, но в контексте реальностей», – ответил Горбачев[172]. Решающие слова были произнесены. Записи бесед М. Горбачева с Г. Колем, Дж. Бушем, другими лидерами Запада сегодня опубликованы «Горбачев-фондом», и их можно прочесть в архиве этого фонда. Много весьма солидных исследований на эту тему опубликовано в Германии. Обзоры документов, бесед, интервью от января 1990 г. до января 1991 г. были опубликованы и в российской печати, нет необходимости повторять все это. Конечно, М. Горбачев хотел бы получить немалую плату за свои уступки. Речь, в частности, шла о том, что объединенная Германия не будет входить в НАТО, она должна полностью оплатить все расходы по выводу советских войск из ГДР и т.д. Однако внутреннее положение в самом Советском Союзе ухудшалось со дня на день, и для сильной позиции у Горбачева не было прочной опоры. Горбачев как раз в эти месяцы просил у западных стран немалые суммы кредитов, и главным кредитором могла стать только ФРГ. На кредиты Германия соглашалась, но она не видела нужды идти на какие-то другие уступки. Между тем в самой ГДР 18 марта 1990 г. прошли новые и вполне свободные выборы в Народную палату. Победу на этих выборах одержал блок «Альянс за Германию», в состав которого вошли Христианско-демократический союз, Немецкий социальный союз и партия «Демократический прорыв». Партия демократического социализма, возглавляемая Г. Гизи и X. Модровом, оказалась только на третьем месте – после Социал-демократической партии Германии. В Берлине было сформировано правительство во главе с председателем ХДС Лотаром де Мезьером. Чисто юридическое оформление всех дальнейших объединительных процессов заняло еще несколько месяцев. Ничего не дал и визит М. Горбачева в США 1 – 3 июня 1990 г. и его беседа с Д. Бушем. «Мы стоим за членство объединенной Германии в НАТО, – твердо сказал Буш. – НАТО – это якорь стабильности». М. Горбачев пытался спорить, предлагая другие формулы, которые, правда, мало что меняли по существу. Наконец Буш сказал: «Я бы предложил несколько иную редакцию: США однозначно выступают за членство объединенной Германии в НАТО, однако если она сделает другой выбор, мы не будем его оспаривать, будем уважать». Горбачев был доволен: «Согласен. Беру вашу формулировку»[173].

    Решающие соглашения в процессе объединения Германии были заключены в июле 1990 г., когда 15 июля канцлер Гельмут Коль прибыл в Москву во главе большой делегации. Коль торжествовал, ибо именно он становился в глазах немецкой нации объединителем Германии. Он несколько раз повторил фразу Бисмарка: «Когда Бог идет по истории, надо постараться ухватиться за край его одеяния». Переговоры Горбачева и Коля проходили не в Москве, а на Северном Кавказе – в Архызе, в Железноводске. Оба лидера побывали и в родном для Горбачева селе Привольное Ставропольского края. Г. Коль обещал пригласить Горбачева и в свои родные края. Окончательный договор был подписан 12 сентября 1990 г. в Москве представителями 6 стран – Советского Союза, ФРГ, США, Франции, ГДР и Великобритании. Этим договором определялись и границы объединенной Германии, которая отказывалась от территориальных притязаний. Выступая на завтраке по этому поводу, который был устроен советским руководством для прибывших в Москву министров иностранных дел, Горбачев сказал, что этот день, 12 сентября, войдет в историю Европы: «Закрывается «германский вопрос» – наследие великой войны. И знаменательно, что закрывается этот вопрос не «железом и кровью», как в прошлом, а по правилам современного политического мышления, путем разумного синтеза желаемого и возможного»[174].

    3 октября 1990 г. Лотар де Мезьер, адвокат и музыкант, ставший на короткое время премьером ГДР, «сдал» свою страну канцлеру Г. Колю. 9 ноября в Бонн прибыл Горбачев. Немногим более года назад он выступал в Берлине на праздновании 40-летия ГДР и наблюдал за большим молодежным парадом. Теперь такой страны, как ГДР, уже не было, и Горбачев и Коль подписали в Бонне Договор о добрососедстве, партнерстве и сотрудничестве. «Холодная война» кончилась. Она кончилась, конечно же, поражением Советского Союза, и у М. Горбачева не было никаких реальных возможностей подписать другие, более выгодные условия мира. В данном случае я не стал бы ни обвинять в чем-то М. Горбачева, как это делали позже многие, но не стал бы и восхвалять его же в том, что именно он «принес мир Европе», «положил конец “холодной войне”» и т.д. Советских людей в эти осенние месяцы 1990 г. мало занимали события и соглашения в Берлине и в Бонне – хаос и распад начинались и в нашей собственной стране.

    «Бархатная революция» в Чехословакии

    На фоне событий, которые происходили в октябре и ноябре в ГДР, события этих же недель в Чехословакии почти не привлекли никакого внимания как в мире, так и в Советском Союзе. Ни президент ЧССР Густав Гусак, ни новый генсек ЦК КПЧ Милош Якеш, ни премьер Ладислав Адамец не имели в стране никакого авторитета. Достаточно было небольшого толчка, чтобы обрушить их власть. Первый толчок случился еще в январе 1989 г., когда пражские студенты отмечали 20-летие самосожжения Яна Палаха. Между демонстрантами и полицией произошли столкновения, и сами комментарии к этой «неделе Палаха» показали полную беспомощность КПЧ и всех высших органов власти. Столкновения полиции с демонстрантами произошли и 21 августа 1989 г. – в годовщину советского вторжения в ЧССР в 1968 г. Чашу терпения народа переполнили события 17 ноября 1989 г., когда во время столкновения полиции с демонстрантами один из студентов был убит, но массовые протесты даже не успели развернуться. Густав Гусак ушел в отставку. Национальное собрание Чехословакии избрало новым президентом страны драматурга и диссидента Вацлава Гавела. Срочно собранный в Праге Чрезвычайный съезд КПЧ принял отставку М. Якеша и всего состава Политбюро, Председателем КПЧ был избран Л. Адамец, которой ушел с поста премьера. Фактически коммунисты потеряли власть в стране, которая перешла в руки «Гражданского форума» – объединения демократических партий, возглавляемых В. Гавелом. Председателем Федерального собрания Чехословакии был избран Александр Дубчек. Из Конституции ЧССР была исключена статья о руководящей роли КПЧ. В том же декабре 1989 г. в Москве руководители Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши и СССР составили и подписали специальное заявление о том, что ввод войск этих стран в Чехословакию в 1966 г. был вмешательством во внутренние дела суверенной страны и должен быть осужден. «Эта акция прервала процесс позитивного демократического обновления и имела долговременные отрицательные последствия».

    В июне 1990 г. в Чехословакии прошли новые парламентские выборы, которые закрепили здесь новую расстановку политических сил. Полную победу одержала коалиция «Гражданский форум» и родственное ему движение в Словакии «Общественность против насилия». Коммунисты получили на выборах всего 13,5% голосов. Было сформировано правительство «народного согласия» во главе с Шарианом Чалфой. Оказавшись в оппозиции, Компартия Чехословакии продолжала отступать. На съезде в ноябре 1990 г. ее председателем был избран Павол Канис, но в этом же месяце Федеральное собрание приняло закон об отчуждении имущества КПЧ. Было изменено и название страны – не ЧССР, а Чехия и Словакия.

    Коренные перемены в Венгрии

    Перемены в Венгрии происходили в 1989 г. еще более незаметно для внешнего мира, чем перемены в Чехословакии. После своей отставки Янош Кадар почти не вмешивался в дела партии, он тяжело болел, а вскоре умер в возрасте 77 лет. Главной политической проблемой для нового руководства ЦК ВРСП была оценка событий 1956 г. и судьбы Имре Надя, а также группы других активных деятелей, осужденных и приговоренных к смертной казни в 1958 г. по настоянию Яноша Кадара. В специальном заявлении ЦК ВСРП от 1 июня 1989 г. приговор по делу Имре Надя и его соратников был назван неправильным, вынесенным по политическим мотивам. 9 июня 1989 г. верховный прокурор ВНР потребовал юридической реабилитации Имре Надя и девяти его сподвижников. Еще до окончания этой юридической процедуры 16 июня 1989 г. в Будапеште состоялась торжественная церемония перезахоронения останков Имре Надя, бывшего премьера ВНР и одного из основателей компартии Венгрии. В церемонии перезахоронения приняло участие не менее 300 тысяч человек.

    Многочисленные конфликты, которые происходили внутри ЦК ВСРП, подрывали авторитет партии, в которой после смерти Яноша Кадара не осталось крупных и авторитетных лидеров. В октябре 1989 г. в Будапеште был созван чрезвычайный съезд партии, на котором после острых дискуссий было решено изменить название партии и именовать ее просто Венгерской социалистической партией, исключив слово «рабочая». Председателем партии был избран Реже Ньерш. Однако многие из деятелей, относящихся к более старшему поколению, не согласились с изменением названия партии и ее программы. Они образовали параллельную партию с прежним названием – ВСРП и с прежним лидером – Кароем Гросом. Это был раскол, который никому не пошел на пользу. В конце октября 1989 г. была отменена статья в конституции о руководящей роли коммунистов в Венгрии, а из названия страны выпало слово «народная». В эти же недели и месяцы шло быстрое формирование других партий. В марте 1990 г. в Венгрии прошли парламентские выборы, победу на которых одержал «Демократический форум» – это был избирательный блок консервативных партий. Левые партии проиграли и президентские выборы. Их кандидатом был И. Пожгаи. Президентом Венгрии был избран А. Генц, премьер-министром страны стал И. Анталл. В Венгрии не было никаких «чисток», бурных демонстраций, волнений. Однако уровень жизни населения в 1989 – 1990 гг. заметно снизился, в стране росли безработица и инфляция. Венгрия вступала в трудный и тяжелый период в своей истории.

    Свержение Николае Чаушеску. Перемены в Болгарии

    События 1989 г. в Румынии никто не называл «бархатной революцией». Эти события были во многих отношениях спонтанными. Ни в конце 1988 г., ни в первом полугодии 1989 г. в Румынии не происходило никаких изменений и перестановок во власти. Этого никто и не ждал. В Румынии не было оппозиционных партий. У власти в стране и в РКП стоял клан Н. Чаушеску. Вторым лицом в Политбюро являлась жена Н. Чаушеску – Елена Чаушеску. Себе в наследники Чаушеску готовил сына – 37-летнего Нику, который в 1988 – 1989 гг. занимал руководящий пост в Трансильвании, а ранее возглавлял румынский комсомол. Братья Чаушеску контролировали армию, органы безопасности и печать. Эксперты насчитывали почти 70 родственников Н. Чаушеску и его жены, которые занимали руководящие посты в стране. Под прикрытием коммунистических лозунгов в Румынии насаждался режим абсолютной монархии.

    В ноябре 1989 г. в Румынии состоялся XIV съезд румынской компартии. Этот съезд не внес никаких изменений ни в руководство, ни в политику Румынии. Между тем внутреннее недовольство в стране нарастало. Еще перед съездом партии в западной печати появилось «письмо шести», которое было подписано небольшой группой диссидентов и содержало критику режима Чаушеску. Однако и диссидентское движение в Румынии также сурово подавлялось и могло существовать только в глубоком подполье. В одной из статей газеты «Нью-Йорк таймс», опубликованной осенью 1989 г., говорилось: «В этой стране, где нет организованной оппозиции, а народ не имеет опыта политической борьбы, накопленного венграми, чехами и поляками, в принципе исключается возможность относительно спокойной смены руководства».

    Волнения начались в районе города Тимишоара в западной Румынии, где проживали главным образом трансильванские венгры. Этот спор из-за Северной Трансильвании шел между Венгрией и Румынией многие десятилетия. Напряженность началась из-за притеснений в Румынии венгров по политическим и религиозным мотивам. Демонстрации в Тимишоаре начались в ноябре и были поддержаны мощными демонстрациями в Будапеште. 15 декабря 1989 г. очередная демонстрация, но уже под лозунгами свержения Н. Чаушеску была разогнана с помощью водометов. В район беспорядков были введены войска и произведены аресты. Хотя волнения полностью погасить не удалось, Н. Чаушеску отправился с визитом в Иран, но 20 декабря он срочно вернулся в Бухарест, так как общая обстановка в стране, по донесениям тайных служб, ухудшалась. В этот же день вечером Н. Чаушеску выступил по радио и телевидению. По призыву самого Чаушеску 21 декабря в Бухаресте на площади перед зданием ЦК был собран большой митинг. Н. Чаушеску выступал с балкона здания. Его речь была прервана взрывом, произошедшим в толпе и вызвавшим панику. Когда паника улеглась, Чаушеску попытался продолжить свое выступление, но ему не дали этого сделать сильные выкрики «Долой тирана!», «Долой коммунизм!» и другие. Возникло замешательство, и митинг превратился в массовую демонстрацию против режима диктатуры, в которой приняла участие главным образом молодежь. В город были введены войска, в разных частях Бухареста слышались выстрелы, однако к вечеру или ночью армия перешла на сторону восставшего народа. Днем 22 декабря Николае Чаушеску и его жена Елена бежали из Бухареста, где был образован Фронт национального спасения, во главе которого встал Ион Илиеску, один из опальных лидеров румынской компартии. Супруги Чаушеску, бежав из Бухареста, добрались 23 декабря до города Тырговиште, но здесь их задержали военные и доставили в казармы местного гарнизона. В это время официально было уже объявлено о смерти министра обороны генерала Василя Милю. В официальном сообщении говорилось о самоубийстве, но многие в Будапеште считали, что генерал был казнен за отказ стрелять по демонстрантам. В любом случае армия вышла из повиновения диктатору. Наспех сформированный трибунал с участием прибывших из Бухареста представителей ФНС приговорил Чаушеску к расстрелу, и этот приговор был исполнен немедленно. Казнь Николае и Елены Чаушеску была заснята на видеопленку и на следующий день показана по телевидению.

    События в Румынии происходили так стремительно, что мало кто в СССР и на Западе смог их адекватно оценить. Много позднее стало известно, что Дж. Буш позвонил в эти дни М. Горбачеву и сказал, что США не будут возражать против советского вмешательства в Румынии. Но в Москве решили не вмешиваться. Были сообщения и о том, что казнь Чаушеску стала результатом совместной операции ЦРУ и КГБ. Но и это предположение не было ничем обосновано. Было очевидно, что в решающие дни декабря имели место не только массовые стихийные волнения, но и деятельность какой-то глубоко законспирированной организации военных и деятелей сил безопасности. Такая организация может быть эффективной в условиях диктатуры и при наличии в ней 15 – 20 «свободных офицеров». Было также очевидно, что переворот организован не какими-то правыми, а, напротив, левыми группами. Взяв в свои руки власть, Совет ФНС объявил о возможности создания в Румынии любых партий, кроме фашистских. Таких партий сразу же возникло очень много. В феврале 1990 г. в Бухаресте был создан Временный совет национального единства, в который вошли представители всех уже созданных партий, но при 50% мест у ФНС. Всеобщие выборы были назначены на 20 мая 1990 г., и в них приняли участие 72 партии. Президентом Румынии был избран И. Илиеску. Фронт национального спасения получил 66% мест в нижней палате парламента и 67% в сенате. В июне в Румынии было сформировано правительство, которое возглавил П. Роман, ставший лидером ФНС. Число партий и движений в Румынии множилось, и на конец 1990 г. их было уже около ста, из которых 18 были представлены в парламенте. Новым лидерам Румынии досталось крайне запутанное и не слишком богатое наследство, и их успехи в начале 1990-х гг. были невелики.


    В Болгарии первая половина 1989 г. прошла без каких-либо волнений и беспорядков. Экономика страны держалась с трудом: у 9-миллионной страны имелся 10-миллиардный внешний долг, и часть этого долга приходилась на Советский Союз. Однако в 1987 – 1988 гг. дотациям из общего бюджета СЭВа пришел конец. Осложняла положение в стране и проводимая режимом Т. Живкова кампания по принудительному созданию этнически монолитной болгарской нации. Болгарским гражданам, которые в прошлые века перешли в мусульманство, предписывалось изменить свои имена и фамилии, отказаться от исполнения традиционных обрядов. Им запрещалось говорить на турецком языке. Такая политика «болгаризации» начала проводиться еще в начале 1980-х гг., и она привела к эмиграции в Турцию почти 300 тысяч человек – на это, видимо, и был расчет. Оппозиция Тодору Живкову возникла в самом ЦК БКП – при несомненной поддержке из Москвы. 78-летний лидер не хотел расставаться с властью, но собравшийся 10 декабря 1989 г. Пленум ЦК БКП освободил Живкова от всех постов. Генеральным секретарем ЦК БКП, а затем и председателем Государственного совета НРБ был избран Петр Младенов. Всего через несколько дней после пленума он уже выехал с рабочим визитом в Москву для беседы с М. Горбачевым. Тодор Живков протестовал против своего смещения, но его мало кто поддержал. Пленум решил исключить Т. Живкова из партии и отдать под суд. До самой смерти в 1998 г. он жил под домашним арестом. В апреле 1990 г. БКП была переименована в Болгарскую социалистическую партию. В стране был образован и оппозиционный Союз демократических сил – СДС. На парламентских выборах в июне 1990 г. из 400 мест социалисты получили 211, а СДС – 144. Было решено разделить власть. Новое правительство Болгарии сформировал социалист Андрей Луканов, а президентом страны был избран лидер СДС Желю Желев. Серьезные экономические трудности привели, однако, в конце года к новому правительственному кризису. 20 декабря 1990 г. в Болгарии было сформировано многопартийное коалиционное правительство во главе с беспартийным Димитром Поповым.

    Формальная ликвидация Совета Экономической Взаимопомощи и Организации Варшавского Договора произошла в 1991 г. после переговоров, которые происходили с лета 1990 г. Нужно было провести множество расчетов и рассмотреть множество взаимных претензий. От этого «развода» никто не выигрывал, но делать было нечего. В конечном счете речь шла об организации похорон, которые все хотели провести быстро и без каких-либо торжеств и поминок. Заключительное заседание Совета Экономической Взаимопомощи состоялось 28 июня 1991 г. в Будапеште. Здесь и был подписан протокол об упразднении или самоликвидации СЭВа. От Советского Союза подпись под этим документом поставил Постоянный представитель СССР в СЭВе С.А. Ситарян. Всего через несколько дней, 1 июля 1991 г., представители семи стран собрались в Праге, чтобы принять решение о самороспуске Организации Варшавского Договора. На этот раз протокол о ликвидации ОВД подписал по поручению М. Горбачева вице-президент СССР Г.И. Янаев.

    Советский военно-экономический блок в Европе перестал существовать.








    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке