Загрузка...



  • Глава шестая 1991 г. ПРИБЛИЖЕНИЕ КРАХА
  • Экономический спад усиливается
  • Новые люди в окружении Михаила Горбачева
  • Кризис в Литве
  • Горбачев и Ельцин в первые месяцы 1991 г.
  • Референдум о судьбе Советского Союза
  • Экономика страны в режиме свободного падения
  • Выборы Президента Российской Федерации
  • Разногласия в окружении М.С. Горбачева
  • Встреча с «семеркой» в Лондоне
  • Положение дел в КПСС
  • Ново-Огаревский процесс
  • Глава седьмая ЗА КУЛИСАМИ АВГУСТА
  • Загадки Фороса
  • Тревога в Москве растет
  • Газета «Московские новости» взрывает ситуацию
  • 18 августа 1991 г. Форос и Москва
  • О смысле событий. Оценки и версии
  • 19 августа 1991 г.
  • 20 августа 1991 г.
  • 21 августа 1991 г.
  • Жертвы ГКЧП
  • Трагедия в подземном тоннеле
  • Смерть министра
  • Смерть маршала
  • Самоубийство в Плотниковом переулке
  • Глава восьмая АГОНИЯ
  • Три дня после ГКЧП
  • Последние дни советского парламента. Из личных впечатлений
  • Неудача Ново-Огаревского процесса
  • Антикоммунистическая кампания в России
  • Последние недели жизни Советского Союза
  • Конец Ново-Огаревского процесса
  • Урочище Вискули. Беловежская Пуща. 7 – 8 декабря 1991 г.
  • Первые дни после Беловежских соглашений
  • СНГ. Второе рождение
  • Михаил Горбачев уходит
  • Распад Советского Союза и Запад
  • Глава девятая ПОЧЕМУ РАСПАЛСЯ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ
  • Некоторые предварительные соображения
  • Антироссийский национализм
  • Российский сепаратизм
  • «Холодная война» и давление Запада
  • Распад социалистического лагеря
  • Роль Михаила Горбачева
  • Разрушение СССР и Борис Ельцин
  • Неустойчивость фундамента и несущих конструкций СССР
  • Некоторые дополнительные соображения
  • Часть третья

    1991-й. ПОСЛЕДНИЙ ГОД

    Глава шестая

    1991 г. ПРИБЛИЖЕНИЕ КРАХА

    Экономический спад усиливается

    За несколько минут до начала нового, 1991 г. мы увидели на экранах наших телевизоров Президента СССР Михаила Горбачева, который зачитал ставшее традиционным новогоднее обращение главы государства к советскому народу. «Дорогие соотечественники! – говорил Горбачев. – В эти минуты мы перебираем в памяти события уходящего года, с надеждой думаем о том, что ждет нас и наших близких, нашу великую страну в наступающем 1991 г. Уходящий год был одним из самых нелегких в нашей истории. На условиях жизни сказались кризисные явления в экономике, снижение личной безопасности людей, ослабление порядка и дисциплины. К этому добавились просчеты и ошибки руководства страны, наши с вами недоработки. Да, мы провожаем исключительно трудный для всех нас год. Но страна жила, работала, боролась... Будущий год особый. На него падает решение вопроса о судьбе нашего многонационального государства. Для всех нас нет более святого дела, чем сохранение и обновление Союза, в котором вольно и хорошо жилось бы всем народам. Народы страны жили вместе столетиями. Их объединяют и ценности, накопленные за советские годы, связывает память о Победе в самой разрушительной войне. Именно в Союзе, его сохранении и обновлении – ключ к решению огромных, судьбоносных задач, стоящих перед нами в 1991 г.»[175].

    Горбачев ничего не говорил нам о «перестройке», о «революции», об «ускорении», о «новом мышлении». Но он настаивал на укреплении исполнительной власти и на стабилизации. Мы снова слышали слова о демократии и дисциплине и о том, что он, Горбачев, не отступит и не сойдет с «этого курса», хотя было очевидно, что страна и ее лидер уже сбились с пути и завели нас всех в какой-то глухой тупик. Наиболее ясным признаком неудачи перестройки было положение в экономике, где наблюдался уже не медленный подъем или застой, но хаос и спад.

    По сложившейся в течение десятилетий традиции в январе нового года мы узнавали из сообщения Госкомстата СССР об основных показателях состояния и развития народного хозяйства страны в предыдущий год. Еще через два месяца выходила в свет небольшая брошюра «СССР в цифрах», которая была рассчитана на агитаторов и пропагандистов, а также партийных и хозяйственных работников. К осени каждого года Государственный комитет СССР по статистике издавал и обширный статистический ежегодник, рассчитанный на профессиональных экономистов. По окончании очередной пятилетки публиковался и специальный статистический справочник об итогах пятилетки. Самые последние справочные издания такого рода сообщали нам об итогах 1989 г. Эти итоги вызывали тревогу – общий прирост валового общественного продукта составил всего 1,7%, а чистая продукция предприятий материального производства увеличилась всего на 1,3%. Дефицит бюджета составил большую по тем временам цифру – 92 млрд. рублей, а внутренний долг государства достиг 400 млрд. рублей. Существенно возрос и внешний долг, а также выпуск в обращение бумажных денег. Впервые за десятилетие в 1989 г. сложилось отрицательное сальдо внешней торговли – в 2 млрд. рублей. Однако надежды на поворот к лучшему все еще сохранялись, и голоса тревоги звучали еще не так громко.

    Но в январе 1991 г. в газетах не появилось никакого сообщения об экономических итогах 1990 г. Не был издан позднее ни краткий, ни более полный справочник Госкомстата СССР о развитии и состоянии народного хозяйства СССР в 1990 г. Не было никаких сообщений об итогах 12-й пятилетки, которая должна была завершиться в 1990 г. и планы которой были утверждены на XXVII съезде КПСС. Более того, в Верховный Совет СССР не был представлен ни Государственный план, ни бюджет на 1991 г. Разработка заданий новой, 13-й пятилетки также была отложена. Все это свидетельствовало не просто о неудаче, но о крахе перестройки и о растерянности в верхах партии и государства.

    Как народный депутат СССР и депутат Верховного Совета СССР, я получал более подробную, хотя также весьма скудную информацию об экономическом положении страны. В брошюре, которая была издана летом 1990 г. для депутатов Верховного Совета, можно было прочесть: «В первом полугодии текущего года не удалось добиться финансового оздоровления и стабилизации. На протяжении всего истекшего периода отмечалось снижение общественного производства и его эффективности, обусловленное ухудшением управляемости хозяйством на всех уровнях, нарушением хозяйственных связей, низкой трудовой и производственной дисциплиной, вынужденным сокращением импорта важных видов сырья, материалов, комплектующих изделий. По сравнению с первым полугодием прошлого года валовой национальный продукт уменьшился на 1%, национальный доход – на 2%, производительность труда – на 1,5%. Дефицит государственного бюджета составил за полугодие 11 млрд. рублей. Государственный внутренний долг на начало июля превысил 420 млрд. рублей. Возросла денежная эмиссия, понизилась покупательная способность рубля. Продолжался рост цен на товары народного потребления и услуги. Крайне напряженным оставалось положение на потребительском рынке. Обеспокоенное обилием денег и нехваткой товаров население страны стало создавать запасы товаров разного рода. Очереди выстраивались с раннего утра не только у продовольственных магазинов, но и у дверей ювелирных салонов. Быстрое и бурное развитие получила «теневая экономика», в которой покупка и продажа товаров и услуг осуществлялись не по государственным ценам. В то время как доля легально работающих кооперативов в общем объеме товарооборота составила всего 2%, бюджет «теневой экономики», по расчетам Прокуратуры и МВД СССР, достиг в 1990 г. 350 млрд. рублей, т.е. всего на 30% меньше годового розничного товарооборота страны. Из продажи в городах неожиданно исчезли табак и сигареты. Очереди стали выстраиваться даже за хлебом. Хотя прогнозы на урожай были очень хорошими и сбор зерна в 1990 г. ожидался чуть ли не рекордным, правительство решило произвести новые крупные закупки зерна за границей. В очень больших размерах приходилось закупать и табачные изделия. Подобной ситуации в СССР не было с 1947 г., но тогда причины экономических трудностей были понятны. Конечно, быстрое ухудшение экономической ситуации в стране вызывало беспокойство и у премьера Николая Рыжкова, и у президента Михаила Горбачева. В большом письме для депутатов Верховного Совета СССР, которое Горбачев подписал 15 октября 1990 г., говорилось: «Курс на перестройку, выстраданный и одобренный советским народом, раскрепостил мощные силы обновления общества. Его осуществление вырвало страну из оцепенения и застоя. Достигнуты коренные сдвиги в международном сотрудничестве. Вместе с тем тяжелое наследие административно-командной системы, непоследовательность и половинчатость осуществляемых мер по экономической реформе, ошибки в руководстве хозяйством, неуважение к законам вызвали глубокий экономический кризис в стране. Положение дел в народном хозяйстве продолжает ухудшаться. Снижаются объемы производства, рвутся хозяйственные связи. Усиливается сепаратизм. Опустошен потребительский рынок. Дефицит бюджета и платежеспособность государства достигли критических величин. Нарастают антисоциальные явления и преступность. Все более трудной становится жизнь людей, падает их интерес к труду, рушится вера в будущее. Экономика находится в крайне опасной зоне – старая административная система управления разрушена, а новые стимулы работы в условиях рынка еще не созданы. Нужны энергичные меры, основанные на общественном согласии, для стабилизации положения и ускоренного продвижения по пути к рыночному хозяйству».

    Но какое могло быть в сложившихся условиях общественное согласие? Напротив, в российском обществе и в целом по СССР, а также между республиками множились линии раскола, обострялись борьба и полемика. Даже партийная печать заявляла не просто о неудаче, а о крахе провозглашенной Горбачевым перестройки. «Страна в упадке. Власть бездействует. Пустые полки магазинов. Инфляция. Разгул преступности. Кровь межнациональных конфликтов. Безработица. Сумрачные лица прохожих на улицах, как зеркало, отражают сумеречное состояние нашего общества, его кризис. Кризис экономики, социально-политических структур, размывание идейных и нравственных ценностей»[176]. Так описывал положение в стране в конце 1990 г. журнал «Молодой коммунист». В стране почти повсеместно вводились талоны и нормы на получение мяса, масла, сахара, круп, даже молока. В продаже не было мясных консервов и колбасы, дешевых конфет, подсолнечного масла. С осени 1990 г. также и депутатам Верховного Совета начали выдавать еженедельный продуктовый паек. И это были не деликатесы – 2 пачки крупы, курица, масло, сахар и конфеты. Для многих наблюдателей такое резкое ухудшение ситуации было просто непонятным. С санкции президента Правительство СССР увеличило заимствование средств из-за границы. Но это был опасный путь. Государственный внешний долг увеличился с 10 млрд. долларов в 1985 г. до 50 или 55 млрд. долларов к концу 1990 г., и только процентов по этому долгу надо было выплачивать до 7 млрд. долларов в год. Какие-то сложные и скрытые от общественности манипуляции проводились и с золотовалютными резервами страны. К началу 1985 г. золотой запас Советского Союза составлял по разным оценкам от 1500 до 1800 тонн при ежегодной добыче золота в 300 – 350 тонн. Резервы иностранной валюты составляли примерно 12 млрд. долларов. Однако к концу 1990 г. золотой запас страны упал примерно до 500 тонн. Это означало, что из страны было переведено за границу безвозвратно около 3 тысяч тонн золота. Уменьшились вдвое и без того незначительные валютные резервы СССР. Страна оказалась в состоянии, близком к банкротству, и об этом знали, конечно, западные финансовые эксперты.

    В правительстве обсуждали вопрос о значительном увеличении цен на потребительские товары, но решение на этот счет все время откладывалось. Социальное напряжение в стране росло, за год число предприятий, на которых объявлялись забастовки, достигло почти двух тысяч, и потери рабочего времени из-за забастовок исчислялись миллионами дней, а материальные потери – миллиардами рублей.

    В конце января 1991 г. народные депутаты СССР получили от ЦСУ СССР новый краткий отчет об итогах развития страны в 1990 г. и в годы двенадцатой пятилетки. Уже на первой странице этого отчета в разделе «Общие итоги» можно было прочесть: «Сложившаяся в стране социально-экономическая ситуация крайне противоречива, характеризуется острыми кризисными явлениями особенно в сфере финансов, денежного обращения, на потребительском рынке, снижением абсолютных размеров производства. Основные цели двенадцатой пятилетки достигнуты не были. Во многом это объясняется наследием прошлых десятилетий и существованием планово-распределительных отношений, с которыми связана низкая эффективность производства, утяжеленная его структура, устаревший производственный аппарат, гипертрофированная милитаризация экономики.

    Трудности в развитии экономики усугубились деструктивными факторами, возникшими в ходе перестройки. Меры, осуществляемые по ликвидации командно-административной системы, не были в достаточной мере сопряжены с созданием эффективной системы экономических методов управления. Предпринятые в годы двенадцатой пятилетки попытки частичных преобразований, направленных на децентрализацию управления экономикой и усиление мотивации к труду, осуществлялись в основном в рамках традиционной модели хозяйствования, были непоследовательными и не обеспечили повышения эффективности хозяйственной деятельности. На это, кроме указанных факторов, оказали дестабилизирующее влияние межнациональные конфликты, забастовочное движение, усугубляющаяся общественно-политическая нестабильность, конфронтация органов власти различных уровней, разрыв хозяйственных связей между регионами и предприятиями, внеплановые остановки работы предприятий по экологическим причинам.

    В условиях повышения самостоятельности предприятий и формирования кооперативов был утерян контроль над ростом денежных доходов населения, что в сочетании с ограниченностью товарных ресурсов привело к развитию инфляционных процессов и развалу потребительского рынка.

    При значительном росте розничных цен на товары народного потребления и тарифов на платные услуги населению наблюдается снижение покупательной способности рубля. В связи с расстройством денежного обращения широкий размах приобрели бартерные сделки между предприятиями, республиками и регионами, что ведет к нарушению сложившихся хозяйственных связей и препятствует развитию рыночных отношений»[177].

    В самом правительстве эти итоги года и пятилетки вызвали столь много негативных эмоций, что премьер Николай Рыжков не выдержал напряжения. В декабре 1990 г. у него случился тяжелый сердечный приступ, и с диагнозом «инфаркт» Рыжкова срочно положили в больницу.

    В некоторой растерянности пребывали даже социологи. 90% опрошенных называли 1990 г. самым трудным годом прошедшего десятилетия, но лишь 13% высказывали надежду на лучшее и только 5% говорили о гордости за народ и удовлетворении освобождением от лжи. Юрий Левада, руководивший этими итоговыми опросами, писал: «В одном пункте сегодня сходятся все направления: в стране и в обществе нет порядка и накопилось очень много усталости и отчаяния. Самый распространенный ответ на вопрос, в чьих руках реальная власть в стране, – «власти нет ни у кого». И отсюда вопрос вопросов нашей сегодняшней жизни: кто или что заполнит вакуум?»[178] Попытку как-то перестроить свою потерявшую доверие страны команду попытался сделать и Михаил Горбачев.

    Новые люди в окружении Михаила Горбачева

    Замена многих ключевых фигур в команде Горбачева и в его ближайшем окружении началась еще на XXVIII съезде КПСС. Из Политбюро и из Секретариата ЦК КПСС ушли Егор Лигачев, Александр Яковлев и Вадим Медведев. Яковлев и Медведев заняли после съезда более скромные кабинеты старших советников Президента СССР. На новый пост заместителя Генерального секретаря ЦК КПСС был избран Владимир Ивашко, который работал ранее на Украине. Членами Политбюро ЦК КПСС стали также Олег Шенин из Красноярска и Олег Бакланов, занимавший ранее пост секретаря ЦК КПСС. О. Бакланов контролировал в ЦК работу оборонных отраслей промышленности и занял теперь пост заместителя М. Горбачева по Совету Обороны. Идеологическими проблемами в ЦК КПСС было поручено заниматься новым секретарям ЦК Валентину Фалину и Александру Дзасохову. Горбачев отправил в отставку, но сохранил в составе Президентского Совета министра внутренних дел СССР Вадима Бакатина. Новым руководителем МВД был назначен Борис Пуго – кандидат в члены Политбюро и председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС.

    17 декабря 1990 г. в Москве в Кремлевском дворце съездов начал работу Четвертый съезд народных депутатов СССР. Предполагалось заслушать и обсудить доклад М.С. Горбачева о положении в стране, а также обсудить вопрос о концепции нового Союзного Договора. Планировались к обсуждению и другие вопросы. Съезд начался с неожиданного и непонятного для М. Горбачева инцидента. Попросив слова по повестке дня, народный депутат от КПСС Сажи Умалатова, бригадир машиностроительного завода из г. Грозного, предложила в первую очередь рассмотреть вопрос о недоверии Михаилу Горбачеву. Это была эмоциональная обвинительная речь с требованием отставки президента. «Все, что мог, Михаил Сергеевич уже сделал: развалил страну, оттолкнул народы, пустил великую державу по миру с протянутой рукой. Люди не уверены в завтрашнем дне, их просто некому защитить. Вы должны уйти ради мира и покоя нашей многострадальной страны»[179]. Председательствовавший А.И. Лукьянов не стал спорить с С. Умалатовой, а сразу же поставил ее предложение на голосование. За включение вопроса о доверии президенту в повестку дня проголосовало 426 человек, воздержалось – 183, проголосовало против 1288.

    Доклад М. Горбачева был выслушан нами, народными депутатами СССР, лишь на вечернем заседании съезда. Ничего нового Горбачев не сказал и никаких ясных мер по преодолению кризиса в стране не предложил. В прениях по докладу наибольшее внимание привлекло выступление президента Казахстана Нурсултана Назарбаева. Он подверг резкой критике и правительство Н.И. Рыжкова, и «верховную власть» в стране. Он пояснил свою мысль следующей метафорой: «Если раньше политическое море лишь волновалось, то сейчас штормит, и очень крепко. И стоит ли удивляться, что, глядя на неуверенность рулевого, часть команды пытается перехватить управление, изменить курс? Другая спешит к спасательным шлюпкам, надеясь продолжить плавание автономно. А третья – полна надежд вернуться к старым берегам, от которых мы не так уж далеко ушли». Для члена Политбюро и руководителя одной из союзных республик это было весьма показательное выступление. Именно неумелые действия союзного правительства, по утверждению Назарбаева, привели к развалу единого экономического пространства и породили небывалый кризис. Говоря о «параде суверенитетов» в стране, Назарбаев не согласился с мнением тех, кто видел в этом «параде» только проявление местничества или чрезмерных амбиций региональных руководителей. Есть более глубокие причины, которые связаны с параличом центральной власти. Говоря о параличе власти, Назарбаев прямо назвал имена Горбачева и Рыжкова.

    Выступление Н. Назарбаева было крайне важным сигналом. Еще до начала съезда с рядом народных депутатов СССР проводились неофициальные консультации о некоторых изменениях в руководстве страной. Николай Рыжков был болен, и ему в любом случае нужна была замена. Кроме того, М. Горбачев еще в ноябре говорил о своем желании ввести в стране пост вице-президента, чтобы он мог разделить с президентом часть полномочий. Одной из главных фигур для такого выдвижения, о которой с нами говорили в кулуарах, был Нурсултан Назарбаев – президент Казахстана и первый секретарь ЦК Компартии Казахстана. Я думаю, что все народные депутаты, которые участвовали в этих консультациях, одобрительно отнеслись к этой кандидатуре и готовы были поддержать ее на съезде. Н. Назарбаев, сильный и умный политик, ориентировался на реформы и не был замечен ни в каких сепаратистских тенденциях и настроениях. Он твердо выступал за сохранение Союза ССР. В 1990 – 1991 гг. я мог наблюдать многих лидеров не только на заседаниях Верховного Совета или Съезда народных депутатов, но и на заседаниях ЦК КПСС, происходивших каждые два месяца. Из всех политиков, которые выдвинулись в первые ряды в годы перестройки, Н. Назарбаев казался мне наиболее сильным и разумным лидером. Он выделялся и среди членов Политбюро. Как личность он стоял, несомненно, выше М. Горбачева. Из новых руководителей союзных республик явно выделялись Ислам Каримов и Аяз Муталибов, но в московских политических кругах их знали меньше, чем Назарбаева. Появление Назарбаева на посту вице-президента СССР могло бы существенно расширить политическую базу Горбачева. В Казахстане и в Средней Азии не было сепаратистских движений, подобных тем, что развивались в Прибалтике, в Закавказье и на Украине. Нам, депутатам, говорили на предварительных консультациях, что Назарбаев, не отказываясь занять пост вице-президента, выдвинул и ряд встречных условий. Он не хотел быть только «тенью» президента и высказал пожелание совмещать посты вице-президента и премьера, т.е. главы Кабинета министров СССР. Это было весьма разумное предложение. Ситуация в стране была почти катастрофической, и появление в Москве такого сильного и авторитетного нового лидера давало новые шансы. Оказалось, однако, что М. Горбачеву как раз не был нужен сильный и независимый лидер. В большинстве случаев, как мы могли убедиться, Горбачев ставил интересы своей личной власти выше интересов страны и государства. Совершенно неожиданно и без каких-либо предварительных консультаций с лидерами депутатских групп М. Горбачев вечером 20 декабря предложил съезду избрать вице-президентом СССР Геннадия Янаева, политика для нас почти совершенно неизвестного. 53-летний Янаев долгое время работал в руководстве ВЛКСМ, затем перешел на руководящие посты в ВЦСПС. Только в июле 1990 г. на XXVIII съезде партии он был избран в ЦК КПСС и сразу же вошел в состав Секретариата и Политбюро. Как политик он себя еще ничем не проявил, однако Горбачев рекомендовал его нам как «зрелого политика, человека с твердыми принципами, активного сторонника и участника перестройки». Приглашенный на трибуну съезда Янаев отвечал на вопросы неумело и неудачно, и несколько авторитетных народных депутатов высказались против его кандидатуры. Я также взял слово с места – «по мотивам голосования» – и выразил свое сомнение в кандидатуре Г. Янаева, сославшись на то, что Горбачев не провел никаких предварительных консультаций ни среди народных депутатов, ни среди членов ЦК КПСС. Янаева никто из нас просто не знает, и хотя он является народным депутатом от профессиональных союзов, он никогда не выступал ни на съездах, ни на заседаниях Верховного Совета, при первом голосовании Янаев не был избран, и мы были уверены, что Горбачев предложит другую кандидатуру. Но он снова предложил Г. Янаева, почти связав собственную репутацию с судьбой данного голосования. В кулуарах съезда на противников Янаева было оказано сильное давление. Но и при втором голосовании Янаев был избран лишь с очень небольшим преимуществом в голосах. Мотивируя свою позицию, депутат С. Хаджиев сказал: «Мы устали от некомпетентных решений и уже боимся людей со сплошным комсомольским, профсоюзным и партийным прошлым. Мы устали от них. Я голосую не за Янаева, а за Горбачева». Геннадий Янаев стал вице-президентом, но это скорее ослабило, чем укрепило авторитет Горбачева как президента.

    Вторым неожиданным и острым моментом в первые дни съезда стала отставка Эдуарда Шеварднадзе с поста министра иностранных дел СССР. 20 декабря 1990 г. на утреннем заседании съезда Шеварднадзе взял слово, чтобы сделать «самое короткое и самое тяжелое выступление в его жизни». Он заявил, что против него организована травля, доходящая до личных оскорблений, что на уличных демонстрациях можно видеть лозунги: «Долой клику Горбачева и Шеварднадзе!», «Реформаторы ушли в кусты! – воскликнул Шеварднадзе. – Наступает диктатура. Я делаю заявление. Я ухожу в отставку. Пусть это будет моим вкладом, моим протестом против наступления диктатуры. Я считаю, что это мой долг как человека, как гражданина, как коммуниста». Горбачев был растерян и не знал, что говорить. Все же критика и в стенах парламента, и на улице шла в первую очередь в его, Горбачева, адрес. Столь неожиданный уход министра иностранных дел наносил ущерб репутации Горбачева и СССР на международной арене. Шеварднадзе вышел также и из состава Политбюро ЦК КПСС.

    Отставка Э. Шеварднадзе стала сенсацией как для российских, так и для западных СМИ. Было очевидно, что М. Горбачев заранее ничего не знал и что решение Э. Шеварднадзе являлось спонтанным. Позднее сам Шеварднадзе говорил, что он советовался только со своими родственниками. «Перестройка теряет своих прорабов», «Отставка Шеварднадзе: по ком звонит колокол?», «Бомба Шеварднадзе», «Шеварднадзе уходит, военно-промышленный комплекс остается. Какой выбор сделает Горбачев?», «Загадка отставки» – это были заголовки в российских газетах. Огромное количество самых различных версий высказывалось и в зарубежной печати.

    Четвертый съезд принял Закон о всенародном голосовании (референдум СССР) и утвердил общую концепцию нового Союзного Договора. Работа съезда завершилась 27 декабря, но перемены в окружении М. Горбачева продолжались и в январе 1991 г. В первую очередь речь шла о составе Кабинета министров СССР. В конце декабря 1990 г. Н. Рыжков проходил курс интенсивного лечения. Однако он был готов вернуться в правительство уже в конце января и внимательно изучал в своей больничной палате проекты плана и бюджета на 1991 г. – по отдельным отраслям и сферам управления. Обязанности премьера временно исполнял первый заместитель Н. Рыжкова академик Леонид Абалкин. Однако Михаил Горбачев уже решил поменять и премьера. По свидетельству советника президента Вадима Медведева, Горбачев обсуждал со своими советниками и помощниками несколько кандидатур. Когда отпала кандидатура Н. Назарбаева, появились кандидатуры Юрия Маслюкова, Олега Бакланова, Владимира Щербакова. Не отводилась и кандидатура Л. Абалкина. Тем не менее Горбачев остановился на кандидатуре министра финансов Валентина Павлова, которая даже среди советников президента вызывала возражения. Указ о назначении B.C. Павлова на пост премьер-министра был обнародован 14 января 1991 г. Вскоре было объявлено, что «в связи с изменением структуры высших органов государственного управления» Н.И. Рыжков отправлен на пенсию. Рыжков ушел и из состава Политбюро ЦК КПСС. 15 января было объявлено о назначении на пост министра иностранных дел СССР кадрового дипломата А.А. Бессмертных. Ушел в отставку «по собственному желанию» и Л. Абалкин. Верховный Совет СССР утвердил все эти новые назначения без серьезных возражений. Мы отклонили только кандидатуру Валерия Болдина при утверждении состава Совета Безопасности СССР. Не помогло и второе голосование, на котором настаивал Горбачев. Давний советник и помощник Горбачева, заведующий Общим отделом ЦК КПСС и руководитель личной канцелярии президента В. Болдин был для Верховного Совета СССР совершенно неизвестной фигурой, и он держался на трибуне не лучшим образом. К концу января 1991 г. из людей, с которыми Горбачев начинал в 1985 г. «перестройку», в его окружении остался только Анатолий Лукьянов, который занимал пост Председателя Верховного Совета СССР и был также членом Политбюро. Как спикер советского парламента, он руководил работой Верховного Совета СССР гораздо более спокойно и уверенно, чем это начал делать в 1989 г. Михаил Горбачев. Среди советников и помощников Горбачева продолжал работать и маршал Сергей Ахромеев, который долгое время занимал пост начальника Генерального штаба и активно участвовал в проведении всех переговоров по разоружению. Однако в начале 1991 г. Горбачев не приглашал к себе С. Ахромеева ни для каких консультаций.

    Кризис в Литве

    В 1990 г. политическая обстановка во всех республиках Прибалтики развивалась по крайне неблагоприятному для М.С. Горбачева и всего союзного Центра сценарию. Наиболее острая и противоречивая ситуация складывалась в Латвии, где в новогоднюю ночь прозвучало несколько взрывов рядом с армейскими подразделениями и партийными комитетами. Однако первый крупный кризис произошел в Литве.

    Еще в начале марта 1990 г. на выборах в Верховный Совет Литовской ССР победила не Коммунистическая партия Литвы, а националистическое движение «Саюдис», возглавляемое профессором Вильнюсской государственной консерватории Витаутасом Ландсбергисом. Именно Ландсбергис был избран Председателем Верховного Совета Литовской ССР. 11 марта 1990 г., по предложению своего председателя, литовский парламент принял большинством голосов декларацию «О восстановлении независимости Литовского государства». Литовская ССР, согласно данной декларации, была переименована в Литовскую республику, а действие советских конституций на территории Литвы приостанавливалось. Как Президент СССР, так и Верховный Совет СССР отменили эти решения литовского парламента, однако новое литовское руководство заявило, что решения Москвы для нее теперь не имеют юридической силы. Началось длительное и мучительное противостояние. Особенно трудная ситуация сложилась вокруг расположенных на территории Литвы воинских частей, а также в органах МВД и КГБ, которые были построены по принципам централизации и подчинялись союзным структурам в Москве. Союзное руководство прибегало не только к политическому давлению, но и к экономическим санкциям, но это только разжигало эмоции. Литовские депутаты были отозваны из Верховного Совета. Литва объявила о восстановлении на ее территории Конституции 1938 г. и о создании собственных вооруженных сил. Все советские законы о всеобщей воинской обязанности объявлялись недействительными на литовской территории. Коммунистическая партия Литвы в этих условиях раскололась. Большая часть Компартии Литвы во главе с Альгирдас-Миколасом Бразаускасом и Казимирой Прунскене сохранила лояльность новому руководству страны. Прунскене стала премьер-министром Литвы, а Бразаускас – вице-премьером. Меньшая часть КПЛ фактически перешла на подпольное положение.

    Инциденты между лояльными Союзу гражданами и организациями и новыми республиканскими властями множились, обостряя ситуацию. Многие работники литовских органов КГБ и МВД, и активистов литовской компартии, и военных приезжали в Москву с разного рода требованиями и жалобами. Их принимали в КГБ СССР, в Министерстве обороны СССР, в МВД, в аппарате ЦК КПСС, даже в канцелярии Президента СССР у В. Болдина. Им сочувствовали, их поддерживали, им что-то обещали, но никаких решений при этом не принималось. Конечно же, о ситуации в Литве докладывали и Горбачеву. Он выслушивал членов Политбюро, министров, командующих родами войск, но также не принимал никаких решений. Он просто не знал, что делать. Он уже объездил год назад почти всю Литву, пытаясь уговорить литовцев повременить со своими решениями и действиями до конца «перестройки». Он также обещал не применять силу, хотя и небезоговорочно. Нерешительность Горбачева поощряла и лидеров Литвы, и руководителей Латвии и Эстонии идти все дальше и дальше. Шла своеобразная политическая разведка: до какой линии можно дойти, не опасаясь ответных и более решительных действий Москвы? 4 октября 1990 г. в Литве был принят закон о государственной измене. По этому закону гражданин Литовской республики, который сознательно принимает участие в деятельности «другого государства» или «иностранной организации», направленной на нарушение суверенитета Литвы, должен наказываться лишением свободы на срок до 15 лет или смертной казнью с конфискацией имущества. «Другим государством», естественно, был в первую очередь Советский Союз. Но как раз в это осеннее время по всей Прибалтике начался очередной призыв молодежи на военную службу. Многих молодых людей, уклонившихся от военной службы, приводили в военкоматы по всей Прибалтике принудительно. 20 ноября 1990 г. парламент Литвы принял закон о создании департамента по охране края, на который возлагались функции министерства обороны республики. Начали формироваться и первые подразделения литовской армии. Положение становилось взрывоопасным. Между тем в Литве ухудшалось экономическое положение, магазины были пусты, но обращаться за помощью к Москве оказалось теперь невозможно. Правительство К. Прунскене было вынуждено идти на повышение цен. В Москве реформа цен также готовилась, но ее можно было отложить на несколько месяцев. Но Литва откладывать такое решение уже не могла. Решение о крупном повышении цен на продовольственные товары было принято в Вильнюсе вечером 6 января 1991 г., а уже утром 7 января в Вильнюсе начались митинги протеста. Объявили забастовку и некоторые крупные предприятия города. Это стихийное массовое недовольство и решила использовать наиболее радикальная часть литовской компартии. Версии последующих событий весьма противоречивы, но основные факты мало кто оспаривает.

    8 января 1991 г. центральная часть Вильнюса была заполнена возбужденными людьми, среди которых распространялись листовки, составленные от имени городского комитета Компартии Литвы и неизвестного ранее Литовского конгресса демократических сил. Массовые манифестации протеста по поводу повышения цен быстро стали перерастать в беспорядки. Часть толпы ринулась на штурм здания Верховного Совета Литвы. Были сорваны двери, смята наружная охрана. Против ворвавшихся в здание манифестантов приходилось применять пожарные брандспойты. Отрядам новой литовской полиции, прибывшим к зданию парламента, удалось оттеснить демонстрантов. Однако Верховный Совет Литвы принял решение отменить повышение цен. Правительство Бразаускаса – Прунскене ушло в отставку. И Прунскене, и Бразаускас считались в условиях Литвы умеренными политиками. Хотя они выступали еще раньше за отделение литовской компартии от КПСС и за постепенный процесс выхода Литвы из СССР, однако они не отказывались от контактов с Горбачевым и с другими органами власти в Москве. Их отставка делала столкновение крайних радикалов от националистов и коммунистов почти неизбежным.

    11 января, после заявления о необходимости возвращения многочисленных дезертиров в свои казармы, на улицах Вильнюса появились подразделения Советской Армии. Отряды десантников заняли здание Департамента охраны края, а также Дом печати, в котором были расположены редакции большинства литовских газет и журналов. Приказ о действиях для военных поступил из Москвы – он исходил от Д. Язова, Б. Пуго и В. Крючкова, но был согласован и с Президентом СССР. В своих мемуарах М. Горбачев не отрицает, что он разрешил силовым структурам Союза «принять меры на случай, если обстановка в Вильнюсе выйдет из-под контроля и начнутся прямые столкновения сторонников «Саюдиса» и коммунистов»[180]. В Вильнюс был направлен один из заместителей министра обороны, генерал армии Валентин Варенников, чтобы контролировать ситуацию на месте. Генерал Варенников сразу же после беседы с местными офицерами предложил ввести в Литве прямое президентское правление. Но Горбачев отклонил это предложение. Бывший пресс-секретарь, а потом и биограф Горбачева Андрей Грачев свидетельствовал, что Горбачев зимой 1990/1991 гг. часто терял свою обычную уверенность в себе и оптимизм. Помощник Горбачева Георгий Шахназаров писал даже об «атрофии» у Горбачева его прежних политических качеств. Другой помощник президента, Анатолий Черняев, говорил о том, что Горбачев все чаще и чаше «уходил в себя», у него появилось какое-то «чувство затравленности»: нападки на него шли с разных сторон, становясь все более яростными. По свидетельству А. Грачева, Крючков, Язов и Пуго пытались уверить Горбачева, что в Прибалтике не все потеряно, что «здоровые силы», если им оказать минимальную поддержку из Центра, «приведут в чувство» зарвавшихся националистов. «В этой ситуации Горбачев, уверовавший, что страна ждет от него политики «сильной руки», под нажимом Крючкова, Пуго и Язова, озабоченных фактической осадой размещенных в Литве военных гарнизонов, в конце концов сдался. Он махнул рукой: попробуйте, посмотрим, на что способны ваши «здоровые силы». Большего от него и не требовалось»[181].

    Еще 11 января в Вильнюсе было объявлено о создании здесь «Комитета национального спасения», который «берет на себя всю ответственность за судьбу республики». Состав этого комитета не разглашался – «в целях обеспечения безопасности его членов». «Комитет спасения» обратился за помощью к командованию вильнюсского гарнизона и Прибалтийского военного округа. 12 января военные взяли под охрану и под контроль узел телефонной связи в Вильнюсе. В этот же день Горбачев собрал в Кремле Совет Федерации – новый совещательный орган при Президенте СССР. В официальном сообщении об итогах этого заседания говорилось, что в Литве «крайне важно действовать политическими методами, на основе Конституции и законов СССР». Однако законы СССР в Литве уже перестали действовать. В ночь с 12 на 13 января 1991 г. в Вильнюс вошли танки. В 1 час 30 минут 10 танков окружили здание литовского телевидения, а спецподразделения КГБ захватили это здание штурмом. Позднее было объявлено, что в ночь на 13 января в Вильнюсе погибло 14 литовцев и один офицер «Альфы» – спецподразделения КГБ СССР. Под контроль военных перешел и телеграф. Танки и десантники подошли также к зданию Верховного Совета Литвы, но остановились перед толпой защитников парламента. Еще несколько часов назад литовское радио передало в эфир сообщение о том, что «Москва начала агрессию против суверенного государства – Литовской Республики». В. Ландсбергис обратился к жителям города за поддержкой. В ночной город сумели прибыть и несколько представителей от Украины, Армении, Белоруссии, Латвии и Эстонии. Утром 13 января войска вильнюсского гарнизона получили приказ вернуться в казармы.

    События 11 – 13 января в Вильнюсе стали поводом для мощной политической атаки на М. Горбачева и его ближайшее окружение со стороны демократической оппозиции. Газета «Московские новости» вышла в свет 15 января 1991 г. с большим заголовком на первой странице – «Кровавое воскресенье». Ниже публиковалось заявление членов учредительного совета газеты под заголовком: «Преступление режима, который не хочет уходить со сцены». Первым из виновных в пролитии крови в Литве назывался «Президент СССР и Генеральный секретарь ЦК КПСС». Еще вечером 13 января московские демократы провели несанкционированный митинг на Манежной площади и шествие к зданиям ЦК КПСС на Старую площадь. Борис Ельцин обратился к солдатам и офицерам Вооруженных Сил с призывом не допускать насилия над народом. Затем он вылетел в Прибалтику, но не в Литву, а в Эстонию. В Таллине собрались главы Верховных Советов Прибалтики и России, они договорились поддерживать друг друга и даже обратились к Генеральному секретарю ООН с призывом провести незамедлительно международную конференцию по урегулированию проблем прибалтийских государств.

    12 и 13 января Михаил Горбачев находился в своей подмосковной резиденции. Информация, которую он получал по телефонам, была слишком противоречива, и Горбачев воздержался от каких-либо заявлений. Часть людей из окружения Горбачева – Бакатин, Примаков, Виталий Игнатенко, – собравшись утром 14 января в кабинете у А.Н. Яковлева, пришла к выводу, что Горбачев должен немедленно лететь в Литву и прямо на аэродроме встретиться с деятелями всех противоборствующих групп, если надо выступить в литовском парламенте и выразить сочувствие семьям погибших. Не исключалось даже признание независимости Литвы. Горбачев был сначала склонен следовать этому совету и попросил Яковлева «готовить материалы». Но еще через час он отменил этот «нестандартный проект», сославшись на то, что КГБ СССР не может гарантировать его безопасность в той обстановке, которая имеется в Вильнюсе[182].

    В понедельник 14 января на заседании Верховного Совета СССР было проведено обсуждение событий в Литве. Министр обороны СССР маршал Д. Язов сказал нам, что комендант вильнюсского гарнизона действовал без приказа из Москвы, но «в пределах своих полномочий». Министр внутренних дел СССР Б. Пуго сказал нам, что он хорошо знает персональный состав созданного в Литве «Комитета национального спасения», но не считает нужным назвать их имена публично. Михаил Горбачев в своем выступлении повторил лишь то, что было уже и без того известно. Прения были короткими, но резкими. Один из лидеров парламентской группы «Союз», полковник Виктор Алкснис, прямо обвинил Горбачева в предательстве. Алкснис утверждал, что президент знал сценарий готовившихся событий, но в последний момент испугался последствий и отступил от своих же планов. Однако несколько народных депутатов СССР, известных как радикальные сторонники Ельцина, также называли Горбачева предателем, но на этот раз «предателем демократии и свободы». М. Горбачев позднее писал в своих мемуарах, что «механизм, который был приведен в действие в ночь с 12 на 13 января, до сих пор не раскрыт; не выяснены и конкретные лица, дававшие команду»[183]. В Литве только в августе 1999 г., после многолетнего следствия и долгого судебного разбирательства, были приговорены к длительным срокам заключения шесть бывших деятелей Компартии Литвы во главе с ее первым секретарем М. Бурокявичюсом и зав. Отделом ЦК КПЛ профессором Ю. Ермолавичюсом, которых обвиняли в принадлежности к «Комитету спасения» и в руководстве советским спецназом. Однако в Санкт-Петербурге публиковались позднее данные журналистских расследований, в которых утверждалось, что к убийству литовцев в ночь с 12 на 13 января причастны боевики «Саюдиса», которые якобы стреляли в толпу с крыш зданий, расположенных близ телебашни[184]. Является фактом, однако, то, что события в Литве в январе 1991 г. дали возможность литовским националистическим партиям организовать мощную агитационно-пропагандистскую кампанию против союзных властей. В Литве 9 февраля был проведен плебисцит, в результате которого около 90% граждан республики высказались за ее независимость. После этого выход не только Литвы, но и всех республик Прибалтики из состава СССР стал делом предрешенным.

    Горбачев и Ельцин в первые месяцы 1991 г.

    События в Прибалтике усилили и обострили в первые месяцы 1991 г. политическое противостояние Ельцина и Горбачева. Манифестации с антикоммунистическими и антигорбачевскими лозунгами происходили в феврале в Москве почти ежедневно, и число участников этих манифестаций увеличивалось. 4 февраля 1991 г. в демонстрации против КПСС приняло участие в центре города около 100 тысяч человек. Число митингующих в других частях Москвы превысило 150 тысяч человек. Я записал тексты некоторых лозунгов: «Горбачев – кровавый палач!», «КПСС насилует народ», «Кровавая КПСС и твои ублюдки – руки прочь от нашего Ельцина!», «Красное дерьмо, руки прочь от Ельцина!», «КПСС – партия-людоед», «Господин Горбачев, уходите подобру-поздорову», «Борис, наплюй на крик и визг» и т.п. Активность стали проявлять в эти недели и некоторые из наиболее радикальных коммунистических групп, которые крайне резко выступали и против Горбачева, и против Ельцина. Перед воротами в Кремль с Красной и Манежной площадей народные депутаты СССР должны были идти на заседания Верховного Совета СССР по огороженному милицией и охраной Кремля коридору через людскую толпу, которая стояла здесь в феврале и марте 1991 г. с утра до вечера. С одной стороны сотни людей пели революционные и военные песни и время от времени громко скандировали: «Банду Ельцина – под суд!», «Депутат, депутат! – это твой Сталинград!» Но с другой стороны стояли тысячи сторонников Ельцина и еще громче скандировали: «Ельцин – да! Горбачев – нет!» Выкрикивались оскорбления или, напротив, приветствия в адрес отдельных проходящих мимо народных депутатов.

    Влияние руководства РСФСР на содержание телевизионных передач было в то время еще очень незначительным.

    В руководстве всеми главными телеканалами преобладали сторонники Горбачева, но они очень плохо использовали эти важные рычаги влияния на общественное мнение. Между тем Б. Ельцин рвался в эфир. 7 февраля 1991 г. он направил руководителю Гостелерадио СССР Леониду Кравченко письмо с требованиями предусмотреть возможность его выступления по Центральному телевидению в прямом эфире в течение часа в «удобное для телезрителей РСФСР время в связи с предстоящим союзным и российским референдумом». Горбачев колебался. «Дай ему минут двадцать на втором канале», – сказал он Л. Кравченко. Но российская сторона настаивала на более продолжительной передаче и непременно в прямом эфире. Условились насчет интервью, в котором собеседником Ельцина будет журналист Сергей Ломакин. Заранее объявленная и разрекламированная передача состоялась вечером 19 февраля. Ельцин легко переиграл Ломакина и сумел утвердить свою позицию по ключевым проблемам. В последние несколько минут он использовал и свою «домашнюю заготовку». Неожиданно для организаторов передачи и для слушателей он сделал резкое заявление в адрес союзного Центра и потребовал смещения или отставки Горбачева с поста Президента СССР. «Вечером 19 февраля улицы Москвы опустели, – писал еженедельник «Новое время». – Но долгожданное выступление обмануло ожидания практически всех. Председатель Верховного Совета РСФСР 42 минуты жаловался на то, как ему трудно работать из-за удушающего противодействия Центра, а в последние три минуты зачитал заранее заготовленное заявление, в котором обвинил Горбачева в склонности к диктаторству и в обмане народа и потребовал, чтобы тот ушел в отставку немедленно. Что это было? Сдали нервы? Судя по всему, это был продуманный, хотя и отчаянный шаг. Ельцин пошел путем очень рискованным»[185].

    Горбачев был разгневан, но решил промолчать. Верховный Совет СССР принял, однако, резкую резолюцию с осуждением заявления Ельцина. Обостряя ситуацию, Ельцин шел на некоторый риск, но он полагался на свою интуицию. Одна из европейских газет писала в эти дни, что, выступив по телевидению против Горбачева, Ельцин публично выстрелил себе в висок, что он поднимает такую волну возмущения, которая сметет и Ельцина, и всех демократов. Но это была иллюзия.

    Положение с продуктами первой необходимости все ухудшалось, но население все это не ставило в вину Ельцину. Через день после выступления на телевидении Ельцин отправился в поездку по России. Он уже начал свою избирательную кампанию по выборам Президента Российской Федерации, хотя даже поправки в Конституцию РСФСР на этот счет еще не были приняты. Усиливалась и кампания в демократической печати против Горбачева. Газеты не стеснялись в выражениях. «С кем Вы, Михаил Сергеевич? – писал в московских «Курантах» Владимир Сомов. – Маски теперь сброшены. Перекроив и перелатав Конституцию под себя, Вы получили президентский жезл и такой набор чрезвычайных полномочий, которому позавидует любой диктатор. Надежды правых на «сильную руку» начинают сбываться. Горбачев перестал играть в правителя-демократа. Он встал в один ряд с партократией, с аппаратом, с компартией, в которой многие видят источник своего скотского положения. Сбросим пелену с глаз! Неужели трехсотмиллионный народ только и достоин правителя, доставшегося в наследство от тоталитарного строя? И не келейным голосованием аппаратчиков и обласканных ими «слуг народа» надо избирать президента. Главу государства должен выбирать народ»[186]. Это была явная демагогия, но она тогда сильно влияла на настроение людей. На 25 февраля в Москве была намечена новая крупная демонстрация. Демократы рассчитывали вывести на улицу не менее миллиона человек. По оценкам МВД и КГБ уже утром 25 февраля в центре Москвы собралось не менее 300 тысяч манифестантов. Раздавались призывы к захвату Кремля. У Горбачева начали сдавать нервы, во всяком случае, он был не на шутку обеспокоен. Он находился в своем кремлевском кабинете, постоянно принимая донесения о положении дел в столице. В 12 часов дня Президент СССР распорядился перекрыть все главные улицы, ведущие к Кремлю, тяжелыми грузовиками. Министр внутренних дел Б. Пуго пытался возражать: время уже упущено, да и ситуация вокруг Кремля контролируется. Нет ничего страшного. Помитингуют, пошумят и разойдутся. Но Горбачев был другого мнения. «Нет, нет, – убеждал он министра, – главное, не пускать их на Манежную площадь. Так что действуйте решительно»[187]. Манифестация кончилась к вечеру, но страх остался. На следующий день Горбачев приказал ввести в центр Москвы военные подразделения. Вокруг Кремля были поставлены десятки танков и бронетранспортеров, здесь же стояли группы бойцов ВДВ и подразделения внутренних войск. Но эта демонстрация силы не произвела на москвичей и на российские власти почти никакого впечатления. Когда через месяц, во время Третьего съезда народных депутатов РСФСР, военные подразделения вновь окружили Кремль, российский съезд прервал свою работу, потребовав убрать из Москвы танки. Горбачев был вынужден уступить. Он не стал протестовать и против решения российских депутатов о введении в России поста Президента РСФСР с полномочиями, которые не были предусмотрены для союзных республик Конституцией СССР. Новые разделы в российскую Конституцию предполагалось утвердить на референдуме в тот же день, что и на референдуме о судьбе СССР, т.е. 17 марта 1991 г. Выборы Президента РСФСР были намечены на 12 июня 1991 г. – путем всенародного голосования.

    В феврале 1991 г. и как депутат Верховного Совета СССР и как член ЦК КПСС я часто выступал в больших и, как принято говорить, в очень солидных организациях – на партийном активе Советского района Москвы, в Военно-политической академии им. В.И. Ленина, перед офицерами дивизии внутренних войск им. Ф. Дзержинского, в партийной организации Мосгорисполкома, даже перед большим коллективом Управления внешней разведки КГБ СССР в Ясеневе. Около 40 минут занимал мой доклад о работе Верховного Совета и положении в стране, а затем часа 2 – 3 встреча шла в форме вопросов и ответов. При этом вопросы были развернутые и очень откровенные, даже резкие. Меня поражала в этих вопросах-высказываниях не престо непопулярность, но неприязнь аудитории к Горбачеву. В зале сидели люди из партийного актива, из МВД и КГБ, военные политработники, офицеры и генералы. В это же время у меня было несколько разговоров с помощниками М. Горбачева, а также с Председателем КГБ В.А. Крючковым и маршалом С. Ахромеевым. Было очевидно, что потенциал М. Горбачева как реформатора уже исчерпан. Мой собственный вывод состоял в том, что Горбачев должен найти повод и форму, чтобы уйти – сначала с поста лидера партии, а после заключения Союзного Договора и с поста президента. Для политика очень важно не только то, как он приходит на высокие посты, но и как он уходит. Я решил поговорить об этом с А.И. Лукьяновым. Он не спорил со мной, а только спросил: «Могу ли я передать все это Горбачеву?» «Конечно», – ответил я. Всего через два-три дня прямо с заседания Верховного Совета меня пригласили и провели к Горбачеву – в его президентские апартаменты. У Горбачева для беседы есть 5 минут, и он начинает ее сам каким-то развернутым вопросом. Только в конце пятой минуты я смог обозначить тему своего вопроса. «Давайте встретимся через неделю», – сказал Михаил Сергеевич. «Вы меня позовете?» «Будем искать друг друга». Через неделю я дважды звонил в кабинет Горбачева, но из канцелярии мне отвечали: он крайне занят. А между тем положение дел ухудшалось со дня на день.

    С самого начала 1991 г. в стране обострилась и так называемая «война законов». Не только в Прибалтике или в Грузии, но и в РСФСР начали один за другим приниматься законы и постановления, которые противоречили законам СССР. Так, например, российский парламент принял собственный закон о пенсиях. В пику союзному законодательству в России были установлены с 1 марта 1991 г. более высокие пенсии. Но откуда брать деньги? Российское правительство стало требовать решительного перераспределения бюджетных средств и налоговых поступлений в пользу РСФСР. В Российской Федерации был принят также закон, допускающий право частной собственности на средства производства, – в союзном законодательстве такого закона не было. В Российской Федерации были также отменены некоторые налоги, например с личных подсобных хозяйств.

    В стране нарастало и забастовочное движение. Бастовали шахтеры Донбасса, Кузбасса, Воркуты, Ростовской области, Красноярского края и Сахалина. При этом к экономическим требованиям на многих шахтах добавляли и политические – в первую очередь отставку союзного правительства. Выдвигалось и требование – перевести шахты под юрисдикцию РСФСР и Украины. Группы шахтеров, приехавшие в Москву и разбившие палатки возле гостиницы «Россия», объявили голодовку.

    В самом близком окружении Горбачева и в силовых структурах росло недовольство его бездействием. Но что он мог и должен был делать в сложившейся ситуации? Некоторые из советников Горбачева предлагали ему уйти в отставку с поста Генерального секретаря ЦК КПСС и сосредоточиться на работе президента. Я был тогда такого же мнения, но также считал, что и на посту президента Горбачев не должен оставаться дольше, чем до конца 1991 г. Но было немало и сомнений, а что может дать такой шаг и в чем его преимущества? Подобное разделение властей могло иметь какой-то смысл, если бы в партии имелся какой-либо популярный и сильный лидер с каким-то собственным лицом и с какой-то программой. Но в ЦК КПСС не было лидеров, здесь остались только крайне неавторитетные партийные чиновники. Аппарат ЦК после отмены статьи 6 Конституции перестал формально быть органом власти. В областях и регионах в обкомах и горкомах еще была значительная власть, так как здесь не были развиты другие системы управления. Но в Москве ничего не решал не только горком партии, но и аппараты ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР. Уход Горбачева с партийных постов мог ускорить кризис в партии, но не усилил бы позиции президента, который был избран на этот пост не путем всенародного голосования, а по рекомендации ЦК КПСС на Съезде народных депутатов СССР.

    Опросы общественного мнения показывали непрерывное падение уровня общественного доверия к Горбачеву. Еще в начале 1990 г. рейтинг популярности Горбачева достигал 60 – 70%, к концу года он упал до 20%. Но в первые месяцы 1991 г. он продолжал падать – 15%, 13%, 10%. Как писала одна из московских газет, «Горбачев достиг такой степени непопулярности, когда его почти никто не слушает. Он может говорить умнее или глупее, хуже или лучше – народу неинтересно. На нем поставили крест. Любые его речи раздражают, поступки тем более. Это финиш карьеры политика»[188].

    В политических центрах Запада ситуация, которая складывалась в СССР, вызывала все большее беспокойство. Популярность Горбачева на Западе была еще очень велика. Еще в апреле 1990 г. во время своей первой заграничной поездки в Италию я мог убедиться в этом лично. В Италии в это время находился Б.Н. Ельцин, и публика проявляла к нему большой интерес. Однако авторитет Горбачева был несравненно более высок. Его портреты были везде, даже в самых неожиданных местах. На улицах Рима и Болоньи имелось множество больших щитов, на которых была изображена красивая полуобнаженная девушка рядом с Горбачевым. «При чем здесь наш президент?» – спросил я переводчика. – «Это реклама. Здесь написано: “Покупайте нашу джинсовую ткань. Она прочна и надежна, как Горбачев”». Но в конце 1990 г. западные газеты были уже полны карикатурами на Горбачева. Его изображали в виде нищего оборванца, который протягивает пустую шляпу президенту США Дж. Бушу-старшему. Или рисовали маленькую фигурку Горбачева, который толчется между громадными фигурами «консерватизма» и «радикализма». В Германии по итогам 1990 г. Михаил Горбачев был объявлен «лучшим немцем года». У германских политиков имелись, конечно же, веские основания для такого решения. Но в Москве на демонстрациях, которые проводились левыми радикалами, появились теперь портреты Горбачева в форме офицера войск СС. В декабре 1990 г. Нобелевский комитет в Норвегии присудил М.С. Горбачеву Нобелевскую премию мира за 1990 г. Однако, по признанию самого лауреата, он получил после этого сотни поздравительных телеграмм из всех стран мира, но также тысячи оскорбительных телеграмм со всех концов родной страны. Руководитель канцелярии президента Валерий Болдин позднее писал, что он просто не мог положить на стол Горбачеву большую часть полученных в это время писем и телеграмм, которые приносили в Кремль. «Достоин ли Горбачев Нобелевской премии мира? – задавал себе и читателям вопрос политолог Алексей Кива. – Да, Горбачев заслужил эту премию в гораздо большей мере, чем любой другой ныне живущий государственный и политический деятель. Но участь реформаторов, каковым является Горбачев, незавидна. Они несут на себе страшно тяжелый груз, их путь изобилует подъемами и спусками, он извилист и скользок. И никто не считает их своими, ни правые, ни левые»[189]. Такое обобщение неправомерно, ибо участь реформатора зависит от успешности или неуспешности предпринятых им реформ, от их разумности или неразумности. М. Горбачев и сам позднее пользовался сходными формулами и оправданиями, заявляя, что «счастливых реформаторов не бывает». Не знаю, как насчет счастья, но успешных реформаторов в истории было немало, в том числе и в России. Реформы – это действительно тяжелый груз, и путь реформатора извилист и скользок. Но именно поэтому дорога реформ требует очень хорошей подготовки и должного оснащения. Отправившись в этот путь налегке, М. Горбачев потерпел неудачу. Но он ведь шел не один. Теперь он и вовсе не знал, что ему делать, ибо видел вокруг себя совсем иные картины, чем те, которые он рисовал в своем воображении и в своих обещаниях в начале перестройки.

    Горбачева уже называли на Западе «человеком года» – в одних журналах по итогам 1987 г., а в других – по итогам 1988 г. Подводя итоги всему десятилетию 80-х гг., популярный американский журнал «Тайм» назвал 1 января 1991 г. Горбачева «человеком десятилетия». В редакционной статье по этому поводу говорилось, что именно советский лидер оказал наибольшее влияние на события в мире в 80-е гг. Вероятно, это была справедливая оценка. Однако если на Западе оценивали это влияние Горбачева как позитивное, то в СССР большая часть наблюдателей склонна была говорить о негативном влиянии Горбачева на ситуацию в стране. И для такой позиции также было много оснований.

    2 марта 1991 г. Михаил Горбачев отмечал свое 60-летие. Этот юбилей не стал поводом для каких-либо официальных церемоний или подведения итогов. Горбачева поздравили в его кабинете помощники, многие члены Политбюро. Из газет Горбачева поздравила только «Рабочая трибуна». Газеты КПСС обошли юбилей генсека молчанием. «День рождения, грустный праздник», – писала газета «Россия». «Господи! Что же пожелать Михаилу Сергеевичу в день его рождения?» – восклицал здесь Леонид Радзиховский[190]. В поддержку Горбачева выступил, однако, публицист Сергей Кичигин из еженедельника «Собеседник». «Я рискну доказать, – писал Кичигин, – что Горбачев – это крупнейший деятель не только советской, но и всей отечественной истории. Медленно и тяжело шагает он, перенося точку опоры слева направо и справа налево, но каждый его шаг – это все-таки шаг вперед. Если руководствоваться законом больших чисел, то мы неизбежно придем к выводу о том, что Горбачеву видны такие направления и тенденции политического развития, которые мы, находящиеся в водовороте жизни, воспринимаем лишь фрагментарно. Гибкость, которую демонстрирует Горбачев, было бы ошибочно принимать за беспринципность и слабость». Однако никаких доказательств этого тезиса в большой статье С. Кичигина под выразительным заголовком «На проклятом месте» не было[191]. Центральное телевидение показало нам в эти дни фильм «Быть самим собой» – о Горбачеве. Фильм был плохим и сам по себе, но и обстановка в стране не могла способствовать успеху подобной киноленты. Режиссер Сергей Толкачев начал готовить серию фильмов о Горбачеве еще в конце 1988 г. Вторую картину этого сериала, «Первый президент», предполагалось показать немного позже. Речь шла в ней о международной деятельности Горбачева. Тем самым была продолжена традиция, которая шла еще от фильма «Клятва» – о Сталине. Потом был фильм «Дорогой Никита Сергеевич» – о Хрущеве. Еще через 15 лет появился большой фильм «Великий ленинец» – о Леониде Брежневе. И вот теперь мы могли видеть кинофильм о первых шагах реформаторской деятельности Михаила Горбачева, но ее итоги мы могли видеть вокруг себя и без телевидения.

    Как народный депутат СССР и как член ЦК КПСС, я получал весной 1991 г. от 20 до 50 писем ежедневно – из разных концов страны. Почти половина этих писем была о Горбачеве. «Читаем, смотрим по ТВ передачи работы Верховного Совета СССР, – писала мне группа рабочих из Астрахани, – и глубоко возмущены, удивлены, а то и просто взбешены – как вы, грамотные и умные люди, можете не понимать, что дальше такое руководство страной терпеть нельзя, невозможно! Почему нам, простым людям, видно и понятно, что страна скатилась в пропасть, а вам это не видно?! Ведь давным-давно ясно и понятно, что эта должность не для Горбачева. Для такой большой и сложной работы – умение предвидеть, опередить события, разобраться в сложностях экономики, политики, национальных отношений и понять, куда и что может привести и чем обернуться в настоящем и будущем – у Горбачева нет ни ума, ни знаний, ни опыта, нет (если хотите) ни совести, ни чести, ни внутренней культуры и эрудиции, честности и гражданской ответственности. Не дано ему иметь эти качества! Это серая, бесцветная личность, в течение 5 лет одна легковесная болтовня, он извивается, как ящерица между камнями. А страна развалена, ограблена, разложена и стала посмешищем всего мира». И это было не самое резкое из писем. О желательности, даже о неизбежности отставки Горбачева писали и многие из авторитетных российских газет. Политический обозреватель «Независимой газеты» Виктор Гущин писал: «Объективный анализ положения в стране приводит к выводу: все, что нам предстоит увидеть, будет не только жалкой и жестокой агонией политической карьеры Горбачева, но и часом страданий народа. Спасение возможно только в одном случае. Если сам Горбачев, осознав критический характер ситуации, сойдет с политической арены добровольно. Абсолютно все убеждены, что вывести страну из кризиса М. Горбачеву не удастся. Процесс разрушения его политического имиджа, падения авторитета и влияния стал необратимым. Слишком много за минувшие шесть лет допущено ошибок, просчетов, сделано невыверенных ходов. Многое делалось невпопад, с опозданием или, наоборот, преждевременно, с разрушительным для Горбачева и его политического авторитета эффектом. Переоценив себя, не осуществив в необходимых масштабах личной перестройки, Горбачев неизбежно должен был оказаться в роли вселенского обманщика. Что это, вина его или беда?»[192]. Михаил Горбачев и сам мучительно размышлял весной 1991 г. о возможности ухода в отставку, но с поста Генсека, а не Президента СССР. На апрельском Пленуме ЦК КПСС, когда один за другим несколько ораторов – первых секретарей обкомов партии – подвергли Горбачева весьма резкой критике, он неожиданно стукнул рукой по столу и сказал: «Хватит! Ухожу в отставку!» – поднялся и вышел за кулисы, в свой рабочий кабинет. Пленум был прерван часа на два. Члены ЦК разбились на группы и в большой растерянности обсуждали ситуацию. Членов Политбюро в зале не было, они проводили свое совещание. Уже через час стало понятно: среди членов ЦК КПСС нет ни одного человека, которого можно было бы избрать хотя бы временно на пост руководителя ЦК КПСС, да никто на этот пост и не претендовал. Еще через час нам объявили, что «в высших интересах партии» Политбюро просило генсека взять обратно свое заявление и вернуться к исполнению своих прежних обязанностей. Горбачев с этим согласился опять-таки «в высших интересах страны и партии».

    Все более громко звучали, однако, голоса тех деятелей союзного и республиканского руководства, которые требовали отставки Горбачева в первую очередь не с поста генсека, а с поста Президента СССР. Этого требовала, в частности, большая группа народных депутатов из объединения «Союз», возглавляемого Виктором Алкснисом и Сажи Умалатовой. Под их обращением в апреле поставили свои подписи 400 депутатов. Обсуждались и кандидатуры возможных преемников – Лукьянов, Янаев, даже Ельцин. В эти же дни в газете «Комсомольская правда», которая выходила в свет тиражом в 16 миллионов экземпляров, политический обозреватель Леонид Никитинский писал: «Через несколько месяцев Борис Ельцин может стать первым российским президентом, и Горбачев в качестве мальчика для битья ему уже больше не будет нужен. По отношению к Ельцину он тоже отыграл свою историческую роль, раз семь наступив на одни и те же грабли и поспособствовав своему сопернику собрать все очки, которые только мыслимо было взять в оппозиции. Вечный поиск компромисса привел Горбачева к тому, что сегодня он оказался трагически никому не нужен – лишняя фигура на доске, где продолжается упорное противоборство двух главных политических сил. Он – камень на дороге. Но если одним он мешает идти вперед, то другим – назад, и этого нельзя не понимать. В этой ситуации те коммунисты, которые более озабочены судьбой Отечества, нежели своей собственной, должны поддержать Горбачева, сохранить его как фигуру, способную удерживать оголтелый напор ультраправых, которых сама история подталкивает на авантюристический путь. Но должны ли и возможно ли, чтобы руку Горбачеву протянули и антипартийно настроенные демократы во главе с Ельциным? В создавшемся положении они обязаны это сделать и еще раз протянуть руку Горбачеву, чтобы помочь ему подняться. Бог даст им силы тащить его за собой, не только потому, что он еще ценен как личность, но и потому, что порядочные люди на поле боя раненых не оставляют. Не время сводить счеты с тем, кто открыл дорогу живой свободе, совесть протестует против этого. Горбачев может остаться Генеральным секретарем ЦК КПСС, подав заявление об отставке с поста президента и сохраняя себя как весьма влиятельную политическую фигуру. В таком случае отставка должна последовать вместе с вице-президентом, чтобы место главы государства сразу же занял лидер, избранный непосредственно народом»[193].

    Но с поста президента Михаил Горбачев уходить не собирался и ни с кем на этот счет не беседовал. 9 апреля 1991 г. он выступил с большой речью на Совете Федерации, и газеты опубликовали эту речь под заголовком: «Отложить споры, взяться за практические дела!» Но никто и не подумал отложить политические споры. Осталась без внимания и последствий и речь Горбачева на встрече с представителями бастующих шахтеров, опубликованная под заголовком: «Преодолеть кризис можно только сообща – мы с вами в одной лодке».

    Несколько раз Горбачев выезжал из Москвы, он побывал на Урале, в Белоруссии и Казахстане. Его принимали со вниманием, но без воодушевления, а его большие выступления в Екатеринбурге и Алма-Ате мало кто даже прочел. Но в Европе визиты Президента СССР сопровождались еще шумными приветственными манифестациями. Так было в Риме во время поездки в Италию, так было и в Париже во время визита во Францию. Но здесь же во Франции еще за две недели до Горбачева весьма торжественно принимали и Бориса Ельцина, и это породило некоторые коллизии по поводу протокола: Ельцина принимали по более высокому статусу, чем Н. Назарбаева или И. Каримова, но все же не так, как Горбачева. На совместной с Франсуа Миттераном пресс-конференции Горбачева даже спросили: какие отношения с главой Российской Федерации он считал бы уместными для глав западных государств? Он ответил, как обычно, весьма витиевато: «Господа, нам всем нужно исходить из того, что Советский Союз существует. Это – во-первых. Что он будет существовать. Это – во-вторых. Что, в-третьих, это – могучая держава. И в-четвертых, он ею останется». Затем Горбачев пустился в долгие и пустые рассуждения о перестроечных процессах, об обновленной федерации, о мартовском референдуме, но на вопрос о Ельцине и его встречах с лидерами стран Запада так и не ответил. Сравнивая Союз с кораблем в неспокойном море, Горбачев признал: «Да, погода плохая, часто штормит, не все видно, туманы. Да, еще барахлят приборы, да, еще в команде оказались не те, что надо. Но корабль идет по тому курсу, который мы выработали. Мы идем к целям, обозначенным концепцией перестройки. Да, многие рвутся к штурвалу, мешают, дергают за руки. Иногда это бывает. Но в принципе штурвал в руках, и корабль будет идти по курсу. Пусть никто не думает, что Президент СССР сдал позиции, что его положили на лопатки»[194]. На самом деле картина была много более безрадостной. Корабль уже давно не шел по курсу, он стоял с пробитым многими рифами днищем, и в пробоины потоками шла вода, которую почти никто уже не пытался вычерпать из трюмов. В аппарате ЦК КПСС в эти дни состоялось большое совещание на тему о повышении роли первичных партийных организаций на промышленных предприятиях. В аппарате Президента СССР работали над текстом его Нобелевской лекции: Горбачев готовился к поездке в Осло для получения Нобелевской премии мира. В этой лекции Горбачев говорил о многом – о мире в XXI веке, о судьбе европейской цивилизации, о разрушительной эйфории сепаратизма, об отношениях Запада и Востока, об укреплении мирового экономического сотрудничества, но также и о том, что цели перестройки в СССР и замыслы и дела самого Горбачева оказались плохо поняты в мире и еще хуже в собственной стране. Горбачев сетовал на то, что он почти нигде не видит «встречного движения». «Я начинал свою книгу о перестройке и новом мышлении, – говорил Горбачев в Осло, – со слов «Мы хотим быть понятыми». И казалось, что это уже происходит. Но сейчас мне вновь хочется повторить эти слова, повторить здесь, с этой всемирной трибуны. Потому что понять нас по-настоящему – так, чтобы поверить, – оказалось непросто. Слишком грандиозны перемены. Масштабность преобразований страны и их качество таковы, что требуются основательные размышления. Мерить перестройку привычными понятиями – дело непродуктивное. А ставить условие: мол, пойдем и поверим позже, бессмысленно и опасно»[195]. Но как можно было искать понимания внутри страны и за ее пределами, если оратор честно признавал, что, начиная перестройку, он сам не понимал и не представлял себе всех трудностей и громадности проблем, которые надо решить, что эта перестройка еще даже не вступила в решающую фазу, так как «общество оказалось слишком тяжелым на подъем и не готовым к крупным переменам», что «ожидания людей были обмануты», что «пресс испытаний оказался слишком тяжелым», что «оппозиция оказалась неконструктивной», а «взрывы недовольства и протеста оказались непомерно большими» и что он, Горбачев, не знает, чем все это кончится, хотя сам он сделал свой окончательный выбор, и никакое давление ни справа, ни слева «не собьет его с позиций нового мышления». «Меня уже не раз подозревали в утопизме, – заметил Горбачев. – Но менять своих взглядов и убеждений я не собираюсь». «Нобелевская лекция Горбачева, – отмечал журнал «Эхо планеты», – вызвала аплодисменты в зале и раздумья в мире. Многие журналисты говорили, что речь Горбачева была «просто захватывающей». Горбачев выступил с откровенной просьбой о массированной иностранной помощи, иначе перестройка будет задавлена и новый международный порядок развалится. Но он сопроводил свою просьбу предупреждением, что западным странам не следует надеяться на возможность диктовать Советскому Союзу свои условия. Однако слова Горбачева не нашли никакого отклика в Париже, где проводили свою встречу министры финансов 24 богатейших стран мира. Эта группа, придерживающаяся жестких позиций, должна увидеть план экономических реформ, имеющих шанс круто изменить обстановку в Советском Союзе. Пока она такого плана не увидела... Каждый пишет, как он слышит»[196]. «Горбачев просит его понять, – писал в «Правде» Анатолий Карпычев. – По-нять! Казалось бы, чего проще. Но надо не только понять, а поняв – поверить, а поверив – делать дело. Раньше генеральные секретари не просили их понять. Генеральных понимали с полуслова, а непонятливые теряли многое. Но сегодня дефицит понимания и согласия – наша главная беда. Ибо как понять, если все кредиты доверия уже исчерпаны. Поэтому призывы «понять Горбачева» вызывают у части зрителей или раздражение, или протест. К тому же ответы на самые трудные вопросы у нас впереди. И снова встает вопрос: как поведет себя Президент? Это естественно»[197]. Однако автор статьи все же призывал читателей газеты «понять Горбачева в главном». Но время для такого совета и призыва уже прошло. Некоторые российские газеты перепечатали на своих страницах одну из весьма ядовитых западных карикатур. На пустых полках в большом советском универмаге нет никаких товаров. Только на одной из полок, забившись в угол, стоит крошечный Горбачев и держит в руках плакатик с одним словом – «Перестройка».

    Референдум о судьбе Советского Союза

    Еще в декабре 1990 г. на Четвертом съезде народных депутатов СССР было принято решение о проведении в ближайшие месяцы специального референдума по вопросу о судьбе СССР как федерации равноправных республик. Ни в России, ни в СССР референдумы никогда ранее не проводились, хотя они и были предусмотрены Конституцией СССР. Но уже в январе 1991 г. были разработаны и приняты необходимые законы и инструкции о порядке проведения всесоюзного референдума. 16 января 1991 г. Верховный Совет СССР постановил: «Исходя из того, что никто, кроме самого народа, не может взять на себя историческую ответственность за судьбу Союза ССР, во исполнение решения Четвертого съезда народных депутатов СССР и в соответствии с законодательством Верховный Совет СССР постановляет: 1. Провести на всей территории СССР в воскресенье, 17 марта 1991 г., референдум СССР по вопросу о сохранении Союза ССР как федерации равноправных республик. 2. Включить в бюллетень для тайного голосования следующую формулировку вопроса, выносимого на референдум, и варианты ответов голосующих: «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности». «Да» или «Нет».

    Работа по подготовке референдума была проведена очень большая. Однако сразу же возникли и трудности, не только организационные. Отказались участвовать в референдуме не только все республики Прибалтики, но также Грузия, Армения и Молдавия. В Казахстане формула референдума была упрощена, и из нее исчезли слова о правах и свободах людей и понятие федерации. Народные депутаты СССР получили статус наблюдателей и небольшими группами разъехались по всем областям и республикам Союза. Мне и Борису Олейнику, известному писателю из Украины, было поручено осуществлять контроль за проведением референдума в Азербайджане. Положение дел и настроения среди населения Баку и в других районах этой республики были сложными, но большинство людей жаждали порядка и спокойствия и надеялись на успех референдума и сохранение Союза. Отравлял атмосферу лишь вопрос о судьбе Нагорного Карабаха и конфликт с Арменией.

    Голосование прошло 17 марта спокойно, и результаты референдума оправдали самые оптимистические ожидания. В референдуме приняло участие 80% из внесенных в списки для голосования, а из них 76% высказались за сохранение Союза ССР. В Российской Федерации участвовали в референдуме 75,4% населения, и 71% из них ответили «да». Соответствующие цифры на Украине были 83% и 70%, в Белоруссии 83% и 83%, в Узбекистане – 95% и 93,7%, в Казахстане – 89% и 94%, в Азербайджане – 75% и 93%, в Киргизии – 93% и 94,5%, в Таджикистане – 94% и 96%, в Туркмении – 97,7% и 98%.

    Как известно, референдум, в отличие от простого опроса, обладает обязательной силой. Проведенный 17 марта референдум давал союзным властям полномочия и даже обязывал их принимать все необходимые меры для сохранения Союза от распада. Однако никаких даже самых малых или символических шагов по укреплению Советского Союза М. Горбачев не принял. Сепаратистские тенденции продолжали нарастать, и прежде всего они возрастали в Российской Федерации, где в тот же день, 17 марта, на параллельном российском референдуме был учрежден пост Президента РСФСР с полномочиями, которые на территории Российской Федерации превышали полномочия Президента СССР. Референдум не стал вотумом доверия к союзным органам власти. Проводить всесоюзные опросы общественного мнения социологи уже не могли. Но и опросы, проведенные в Москве в конце марта 1991 г., ясно показывали падение авторитета органов союзной власти. Уровень доверия жителей Москвы к Президенту СССР составил и после референдума всего 12%, а уровень доверия к Кабинету министров и его премьеру был ниже 10%. Доверие Верховному Совету СССР высказало только 20% жителей Москвы. Впрочем, и уровень доверия к Верховному Совету РСФСР составлял всего лишь 40%, а к Московскому Совету – 34%. Выше всего в эти дни было доверие к Ельцину: ему выражали поддержку более 50% москвичей. Из политических партий наибольшее доверие вызывало недавно образованное и еще очень аморфное движение «Демократическая Россия»: в его поддержку высказалось около 50% опрошенных. Только 12% опрошенных выражали доверие КПСС. Главное влияние на настроение жителей Москвы, как и других городов России и всего СССР, оказывало экономическое положение в стране, которое продолжало стремительно ухудшаться.

    Экономика страны в режиме свободного падения

    В течение всей зимы и весны 1991 г. экономическая ситуация в СССР продолжала быстро ухудшаться. Новый Кабинет министров СССР не решал даже многих текущих проблем. В состоянии паралича находилась и администрация Президента СССР. Хозяйственные связи между государствами социалистического блока были нарушены еще в 1990 г. Теперь разрушались привычные хозяйственные связи между союзными республиками, даже между отдельными регионами и областями страны. Не только правительства в Прибалтике или на Украине объявляли расположенные на их территории предприятия союзного подчинения собственностью своих республик; такие же решения принимались в Якутии и в Татарии. Правительства Грузии и Молдавии не подчинялись решениям Москвы, но правительства Абхазии и Южной Осетии не подчинялись решениям Тбилиси, а власти новообразованных Приднестровской и Гагаузской республик не подчинялись решениям Кишинева. Нарушались привычные маршруты поставок нефти и нефтепродуктов. Казахстан ввел жесткий контроль, а затем и эмбарго на вывоз зерна из республики. Украина перестала переводить финансовые средства на финансирование союзных программ, а Российская Федерация хотя и сохранила, но резко сократила перечисление средств на нужды союзного бюджета, который официально так и не был принят Верховным Советом. Многие крупные предприятия и целые отрасли промышленности, продолжая вывозить свою продукцию за границу по прежним контрактам, оставляли валютную выручку на своих счетах в зарубежных банках. Никто почти не обращался при этом в правительство за получением разрешения на открытие валютных счетов за границей, как это было предусмотрено существовавшими тогда инструкциями и законами. Возникли предложения об образовании «Енисейской республики», «Сибирской республики», «Дальневосточной республики», причем не как субъектов РСФСР, а как субъектов СССР. Руслан Хасбулатов назвал деятельность сибирских сепаратистов «уголовщиной», но Михаил Горбачев все эти события даже не комментировал. И парламент, и правительство РСФСР спешно переводили под свою юрисдикцию месторождения нефти и газа: предполагалось продавать энергоресурсы в Прибалтику и Закавказье только за валюту и по мировым ценам. На Украине была принята собственная антикризисная программа, которая предусматривала «разморожение» заработной платы и введение пониженных республиканских внешнеторговых тарифов. Союзное законодательство о налогообложении, о правах и обязанностях предприятий, о тарифах было на территории Украины приостановлено.

    Никакого общегосударственного плана по развитию народного хозяйства СССР на 1991 г. не было составлено. Только в конце января 1991 г. Кабинет министров СССР направил к нам в Верховный Совет СССР очень расплывчатую «Программу действий по выводу экономики СССР из кризиса». В пояснительной записке к этой Программе можно было прочесть: «Из всего многообразия вариантов развития народного хозяйства СССР в 1991 г. более вероятными являются следующие:

    Первый. Экономика страны регулируется имеющимися механизмами. Специальных мер антикризисного характера не применяется. Общественно-политическая обстановка в стране развивается в соответствии с формирующимися тенденциями на основе современного баланса сил и интересов.

    Второй. Принимаются и неуклонно реализуются всеми республиками, общественными силами и движениями в полном объеме мероприятия антикризисной программы.

    Третий. Принимается решение о полном отказе от прямого государственного вмешательства в экономику и переходе к исключительно рыночным отношениям.

    Расчеты и экспертные оценки по этим вариантам показали следующие результаты:

    Первый вариант. Из-за воздействия забастовок и остановок производства, ограничений в импорте необходимого сырья и изделий, задержки кредитов из-за границы, из-за нестабильности обстановки в стране в экономике произойдут глубокие негативные изменения, на выправление которых потребуются годы. Расчеты показали, что в течение 1991 г. национальный доход снизится примерно на 20%. Стабилизировать положение в 1992 г. при таком падении национального дохода невозможно. Резко сократятся фонды накоплений и капитальных вложений. Уменьшится ввод жилья, уровень потребления на душу населения уменьшится на 15 – 20%, особенно пострадают пенсионеры. Будут заморожены социальные программы, безработица может достигнуть 15 миллионов человек. Такое развитие событий, безусловно, вызовет общественно-политический взрыв в стране задолго до окончания календарного года.

    Второй вариант. Активное проведение антикризисных мер позволит избежать необратимых изменений в экономике и создаст возможность ее стабилизации уже в 1992 г. В народном хозяйстве будут восстановлены отдельные производства и поставки товаров. Будут созданы предпосылки для улучшения положения в IV квартале и в 1992 г. Уменьшение национального дохода за год составит 10 – 15%, а промышленного производства – на 13 – 18%. Масштабы безработицы сократятся до управляемых размеров.

    Третий вариант. Проведенные оценки показывают, что резкий переход к рыночным отношениям вызовет самый глубокий спад производства – до 30% в год. Основная часть населения окажется за чертой бедности, безработица может составить около 30 миллионов человек. Оценить негативную реакцию населения на такой ход событий не представляется возможным»[198].

    Естественно, что Верховный Совет СССР принял предложенную нам программу антикризисных мер, т.е. обязал правительство действовать по второму варианту. Однако решимости и решительности правительства хватило только на проведение неожиданной и малопонятной денежной реформы, которую в народе прозвали «павловской». По указу президента и по постановлению правительства денежные вклады граждан фактически замораживались – в месяц можно было снять со своего счета не более 500 рублей наличными. Одновременно запрещались как средства платежа денежные знаки достоинством в 50 и 100 рублей. Все подобные банкноты, которые имелись у населения, необходимо было сдать государству в 3-дневный срок. Это можно было сделать и в бухгалтериях по месту работы, получив взамен купюры меньшего достоинства. После обмена ставился специальный знак в паспорте. В официальном разъяснении было сказано, что реформа направлена против людей, которые получают большие нетрудовые доходы. И действительно, крупные купюры обменивались на более мелкие только в пределах среднемесячного заработка. Остальные деньги вносились в кассу с получением справки. Были созданы комиссии при районных и городских Советах для проверки законности крупных сумм. Эти комиссии, как следовало из разъяснения Министерства финансов, должны были руководствоваться «законом и здравым смыслом»[199]. Многие граждане не получили и через 10 дней компенсации за отданные ими крупные купюры, а очень многие граждане вообще не стали нести никуда накопленные ими денежные суммы в крупных купюрах. В своем выступлении по итогам скоропалительной денежной реформы В. Павлов заявил, что «прибыль» государства от проведения этого странного мероприятия составит не менее 5 млрд. рублей. Но главное состоит, по мнению Павлова, в том, что государство нанесло таким образом сильный удар по воротилам «теневой экономики». Премьер не сказал о том, что страна в течение 3 – 4 дней не работала, так как все были заняты обменом денег. Большой моральный и материальный ущерб понесли миллионы граждан, которые, не доверяя сберегательным банкам, хранили свои сбережения на всякий случай у себя дома и, естественно, в самых крупных купюрах. Недовольство было всеобщим.

    Энергия правительства, казалось, иссякла на проведении денежной реформы. При этом финансовое положение страны нисколько не улучшилось. Инфляция прогрессировала, а казна была пуста. Ни резервов валюты, ни золота у Министерства финансов и у Центрального банка СССР уже не было. Быстро сокращались как экспорт, так и импорт, в стране практически прекратилась инвестиционная деятельность. По данным ЦСУ СССР, в первые месяцы 1991 г. произведенный национальный доход снизился в СССР (по сравнению с первым полугодием 1990 г.) на 12%, производительность труда – на 11%. Производство промышленной продукции упало на 8,5%. В январе – мае 1991 г. возросло на 2% только производство алкогольной продукции. Объемы внешней торговли сократились почти на 40%. При этом формальные денежные доходы населения страны возросли, по данным ЦСУ, на 43,5%. Выход был один – повышение цен, и Кабинет министров уже без какого-либо обсуждения принял решение о повышении с апреля 1991 г. в 2 – 3 раза всех цен на потребительские товары. Однако даже такая непопулярная мера не остановила ажиотажного спроса. Даже недовольства сколько-нибудь заметного не было, так как государственные цены все равно оставались существенно ниже спекулятивных. К тому же за период с осени 1988 г. и до весны 1991 г. существенно возросли и все почти виды зарплат и пенсий. У населения были «лишние» деньги, которые все хотели не хранить, а превращать в товары. Сам В. Павлов говорил, что повышение цен в 2 – 3 раза надо было бы провести не в 1991 м, а в 1987 г. Тогда подобная ценовая реформа и реформа зарплат готовились, но Горбачев и Рыжков испугались непопулярности мер. По свидетельству В. Павлова, еще Л.И. Брежнев перед смертью подписал постановление ЦК и Совмина о реформе цен, в том числе на хлеб, мясо и молоко. Но время было упущено.

    Очереди у дверей магазинов не уменьшились, а полки продовольственных магазинов оставались почти все время пустыми, так как любой товар немедленно раскупался. Население начало заготовлять впрок даже хлеб и хлебобулочные изделия, хотя прогнозы на урожай были хорошими. Ропот и недовольство усиливались. На таком фоне в Российской Федерации прошли выборы Президента РСФСР.

    Выборы Президента Российской Федерации

    Как и следовало ожидать, на российском референдуме 17 марта большая часть жителей РСФСР одобрила введение в России поста Президента. После референдума Верховный Совет РСФСР очень быстро принял необходимые законы и инструкции. Сами выборы были назначены на 12 июня 1991 г., хотя только к 20 мая в России завершилась регистрация кандидатов. Кроме Ельцина, кандидатами на пост президента были зарегистрированы Николай Рыжков, Владимир Жириновский, Аман Тулеев, Альберт Макашов и Вадим Бакатин.

    Я не буду подробно излагать здесь сложные перипетии этой короткой, но напряженной избирательной кампании. Кандидаты посещали главные города Российской Федерации, немало разного рода материалов о них помещалось в печати, распространялись листовки, развешивались плакаты и портреты. Однако решающую роль играли телевизионные выступления. Чаще других могли выступать Ельцин и Рыжков. Немалое внимание телезрителей привлек В. Жириновский, но у него было мало средств, чтобы вести более активную кампанию. Еще меньшие возможности были у А. Тулеева, хотя он и выступал очень достойно. У Ельцина было много преимуществ во времени и в средствах. Но он решительно уклонился от публичных диспутов со своими соперниками. По реакции зрителей и слушателей было очевидно, что именно Ельцин одержит победу. Однако было очень важно – будет ли эта победа уже в первом туре или потребуется второй тур.

    В сущности, это была борьба между КПСС и разношерстным движением – партией «Демократический блок». Но это была также борьба между сторонниками СССР и сторонниками «независимой» России. Само создание поста Президента Российской Федерации с сильными властными полномочиями означало, что под здание союзного государства закладывается крупная мина. Создавалось альтернативное государство. В Российской Федерации появлялся новый центр власти, ничем не связанный с ЦК КПСС и мало зависимый от Правительства и Президента СССР. Однако большая часть граждан страны видела в этих выборах главным образом противостояние между Горбачевым и Ельциным. Не российский лидер, а союзное правительство провело только что значительное повышение цен и непопулярную денежную реформу. Хотя российское правительство уже в то время с вниманием рассматривало разного рода проекты «шоковой терапии», но это были еще теоретические разработки. Выступая публично, Борис Ельцин обещал положить конец тяжелому экономическому положению в стране. Он выступал против привилегий «партократов» и обещал не повышение, а снижение цен на все товары повседневного спроса. Именно в эти дни Ельцин заявил в одном из своих выступлений, что он готов «лечь на рельсы», но не допустить повышения цен. Ельцин выступал против Горбачева и против коммунистов-догматиков, но не против коммунистов вообще. Напротив, он старался привлечь на свою сторону и рядовых коммунистов. В качестве кандидата в вице-президенты Ельцин назвал не своего первого заместителя в Верховном Совете Руслана Хасбулатова и не своего «начальника штаба» и главного советника Геннадия Бурбулиса, а коммуниста полковника Александра Руцкого, создавшего в Верховном Совете фракцию «Коммунисты за демократию». Летчик и герой афганской войны, председатель парламентского комитета ветеранов и инвалидов, член ЦК Компартии России, неутомимый оратор, А. Руцкой привлек тогда на сторону Ельцина немало голосов коммунистов и военнослужащих, недовольных Горбачевым.

    ЦК КПСС и партийные организации в областях очень пассивно и даже неохотно участвовали в избирательной кампании. Лично я выступал тогда в поддержку основного соперника Ельцина – Николая Рыжкова и его партнера Бориса Громова. И в печати, и в нескольких выступлениях по телевидению я призывал российских граждан голосовать против Ельцина. Для меня это был вопрос принципа. Было видно, что ни у одного из противников Ельцина нет шансов на победу. Николай Рыжков только недавно вышел из больницы. К тому же он не был публичным политиком и не был в состоянии вести жесткую борьбу против такого лидера, как Ельцин. А в данном случае была необходима именно жесткая борьба. Противники Ельцина надеялись все же на то, что он не сумеет победить уже в первом туре выборов. Я решительно протестовал также против условий избирательной кампании, на которую отводилось всего 20 дней. В одной из статей того времени я писал: «Нельзя не осудить ту спешку, с которой проводятся выборы Президента России. Мы ведь не просто проводим выборы. Мы впервые в отечественной истории утверждаем новый институт власти, более важный, чем должность президента, – а именно институт власти народа, т.е. всенародного избрания высших должностных лиц. Это поворотный пункт в развитии всей нашей демократии. Делать это в крайней спешке – за две-три недели – означает профанацию выборов, подгонку их под заранее ожидаемые результаты. Выставить перед избирателями 6 или 12 кандидатур и дать миллионам избирателей всего 15 – 20 дней на выбор достойного – это не демократические выборы, это ничуть не лучше, чем выдвигать только одного кандидата и обсуждать три месяца его достоинства, как это было во времена Сталина и Брежнева. Нынешние выборы дают большое преимущество тем, кто уже стоит у власти, т.е. Ельцину. Он может обойтись и без того, чтобы отчитаться: а что, собственно, сделано за год, чтобы россиянам стало жить лучше? Да еще кто-то придумал проводить выборы в рабочий день, а не в воскресенье, как это делается во всем мире. Если пренебрежение к избирателям демонстрируется на самих выборах, то трудно ждать уважительного отношения к избирателям после этих поспешных выборов»[200].

    Борис Ельцин одержал победу на выборах уже в первом туре. Согласно сообщению ЦИК, в голосовании приняло участие 74,66% от общего числа избирателей. Голоса распределились следующим образом:

    Б. Ельцин – 57,3%,

    Н. Рыжков – 16,85%,

    В. Жириновский – 7,81%,

    А. Тулеев – 6,81%,

    A. Макашов – 3,74%,

    B. Бакатин – 3,42%.

    Сенсацией стали почти 6 миллионов голосов, полученных еще малоизвестным тогда политиком Владимиром Жириновским, который лучше других использовал возможности телевидения. Для КПСС и для Компартии Российской Федерации эти выборы стали очередным поражением. Кандидаты-коммунисты проиграли также проведенные в тот же день выборы мэров Москвы и Ленинграда. Мэром Москвы был избран «демократ» Гавриил Попов, а мэром Ленинграда Анатолий Собчак. В этот же день на городском референдуме жители Ленинграда высказались за возвращение городу его старого имени Санкт-Петербург – вопреки призыву Верховного Совета СССР и ЦК КПСС. 12 июня 1991 г. состоялись также выборы президента Татарстана, на которых победил Минтимер Шаймиев, в недавнем прошлом руководитель партийной организации Татарии и председатель Верховного Совета этой республики.

    Итоги июньских выборов можно было оценивать и как крупное политическое поражение М. Горбачева, но также и всей КПСС. По этому поводу в аппарате ЦК КПСС прошло несколько полузакрытых совещаний, на которых царила атмосфера растерянности и пессимизма. В Москву в ЦК КПСС приходило множество запросов, писем и телеграмм, на которые никто не мог ответить. Аналитики из Идеологического отдела ЦК КПСС подготовили и разослали в конце июня членам ЦК и в обкомы партии большую записку «Об итогах выборов Президента РСФСР». В этой записке признавалось поражение КПСС и кандидатов-коммунистов. «Победа Ельцина, – говорилось в документе, – обусловлена тем, что в общественном сознании сложился его имидж как «сильной» личности политика, которому свойственно чувство нового, целеустремленность в решении назревших экономических и социальных проблем, как непримиримого борца с партийной бюрократией. Большинство избирателей воспринимало Ельцина не с точки зрения человеческих качеств и политических пристрастий, а с надеждой на то, что он в силу своей бескомпромиссности и напористости способен вывести Россию из кризисного состояния. Не имела успеха негативная информация о Ельцине. Действовали устойчивые стереотипы, разбить которые за короткое время было практически невозможно». В записке ставился и традиционный вопрос: «Что делать?» Ответ на этот вопрос был крайне неубедителен. Предлагалось, в частности, «резко ускорить решение принципиальных вопросов», «создать в ЦК КПСС из перспективных молодых работников рабочую группу по планированию избирательных кампаний», «перестать бичевать партаппарат», «не противопоставлять консерваторов демократам, центр и низы» и т.п. Авторы записки рекомендовали «отойти от конфронтации с Ельциным и искать с ним точки конструктивного сотрудничества». «Надо настойчиво ориентировать партийные организации на участие в конкретных практических делах, создавая образ работающей партии»[201].

    В этих советах содержалось много наивных и даже бессмысленных для условий 1991 г. рекомендаций, в которых не учитывались масштабы понесенного КПСС и Горбачевым политического поражения. Наладить «конструктивное сотрудничество» между Горбачевым и Ельциным, между КПСС и «Демократическим блоком» было уже невозможно. Как Горбачев, так и большая часть его окружения продолжали мыслить и оценивать обстановку в категориях разделения власти: какие полномочия должен иметь Центр, а какие полномочия следует передать республикам, союзным и автономным? Между тем в стране в целом и в Российской Федерации происходил не раздел полномочий, а становление двоевластия, когда органы власти на разных уровнях стремились решать одни и те же вопросы, но в разных направлениях. Борьба шла не за разделение полномочий, а за полную политическую победу. Не собирался идти на конструктивное сотрудничество с КПСС и КП РСФСР и сам Ельцин.

    Всего через неделю после выборов, не дожидаясь официального вступления в должность, Б. Ельцин решил совершить визит в Вашингтон. В США помнили не слишком успешную поездку Ельцина в Америку осенью 1989 г. Но теперь Ельцин приезжал в США не просто как народный депутат СССР и политический оппонент Горбачева, а как легитимный руководитель государства, что требовало соответствующего протокола. Да, Ельцин и теперь старался держаться как можно более раскованно, он шел на неожиданные контакты с простыми людьми, отвечал уверенно и на любые вопросы. Некоторые американцы называли это политическим цирком, но большинству такое поведение нравилось: популизм – это важная часть американской политической культуры. На вопрос об отношениях с Горбачевым Ельцин везде говорил, что он готов к сотрудничеству, но только до тех пор, пока Горбачев будет за демократию, за радикальные экономические реформы и за права союзных республик на отделение от СССР. Политический комментатор из «Нью-Йорк таймс» Морин Дауд писал в эти дни: «У Ельцина нет больше необходимости входить в Белый дом с черного хода и просить о встрече с Президентом США. Если осенью 1989 г. он встречался всего с десятью сенаторами, то ныне сотни членов конгресса ждали своей очереди, чтобы пожать руку новоизбранному Президенту России. А когда Президент России оказался у памятника Линкольну, учителя истории, сопровождавшие учащихся своих классов в их поездке в столицу страны, провели для них импровизированный урок, посвященный советскому деятелю, ставшему в последнее время «звездой», который известен сегодня во всем Вашингтоне просто как Борис. Хотя Президент России не говорит по-английски, он произвел большое впечатление на собравшихся у памятника людей своим приветливым и энергичным поведением, изобретательно использовав различные жесты и мимику, чтобы показать, как он доволен теплым приемом. Ельцин также произвел самое благоприятное впечатление в конгрессе, где он призвал его членов к установлению более тесных связей между США и Россией и где он вновь примирительно отзывался о президенте Горбачеве»[202].

    Американским политикам очень понравилось то, что Борис Ельцин решительно высказался против какой-либо помощи и поддержки Кубы и Фиделя Кастро, назвав такую поддержку «преступной». Он заявил также, что будет выступать за сокращение советского военного бюджета, ибо «преступно» субсидировать военную промышленность, «когда так много людей в России живет в бедности». Президент США встретился с Ельциным в Белом доме. Однако после этой встречи представитель администрации Дж. Буша сделал заявление, что Белый дом не считает Президента России альтернативным Горбачеву партнером на переговорах. «Нам хотелось бы иметь дружественные отношения с обоими деятелями, – говорилось в заявлении. – Однако, поскольку Горбачев остается руководителем Советского Союза, мы будем иметь дело прежде всего с ним».

    Пока Борис Ельцин принимал поздравления в США, в Москве готовилась торжественная процедура его инаугурации как Президента Российской Федерации. Она состоялась 10 июля 1991 г. в Кремлевском дворце съездов. В то время как Ельцин, положив руку на Конституцию РСФСР, произносил слова президентской присяги, рядом с ним, чуть сзади, переминался с ноги на ногу Михаил Горбачев. Всем нам, наблюдавшим за этой не только торжественной, но и многозначительной процедурой, была очевидна разница в настроениях этих двух лидеров, политическое противоборство которых продолжалось уже более четырех лет. Ельцин был на вершине успеха, и он торжествовал. Он принимал полномочия впервые в истории нашей страны всенародно избранного главы Российского государства. Горбачев был удручен. Да, конечно, он был Президентом всего Советского Союза, а Российская Федерация была лишь одной из республик этого Союза. Однако Горбачева избирало на его пост не все население страны, а Съезд народных депутатов СССР, и притом далеко не единогласно. К тому же Российская Федерация была не только самой большой из республик Союза, она была основой всей конструкции СССР, прочность которой была теперь существенно нарушена. Многие из советских и российских газет специально подчеркивали эти изменившиеся отношения между Горбачевым и Ельциным. Они писали о «противостоянии эпического масштаба», которое нельзя отразить формулой о «борьбе за власть». «Не часто случается так, – писала газета «Культура», – чтобы несомненная, безоговорочная победа, которую принес Горбачеву разгром бунтовщика Ельцина осенью 1987 г. на Пленуме ЦК КПСС, оборачивалась в итоге таким выигрышем для побежденного и проигрышем для победителя. Ельцин не просто восстал из пепла. Он как бы присвоил роль, которую Горбачев изначально оставлял за собой: харизматического лидера, выполняющего великую миссию, открывающего новые, невиданные горизонты. Народного предводителя, выразителя всеобщих дум и чаяний. Человека, в непогрешимость которого верят все. Горбачев первым заговорил о демократии. Первые шаги к ней были сделаны им. В выступлении Ельцина на Пленуме ЦК это слово даже не упоминалось. Однако именно он утвердился в положении лидера демократических сил, а Горбачев стал восприниматься как их оппонент»[203]. Свою инаугурационную речь Борис Ельцин произнес как глава независимого и суверенного государства. Он ни слова не сказал ни о Советском Союзе, ни о других республиках СССР. Б. Ельцин ни слова не сказал о социализме или социалистическом выборе, но подчеркнул особое место религии в возрождении России. Всю историю России Ельцин уместил в одну фразу: «Судьба распорядилась так, что народам России пришлось пройти через великие испытания. Мы заплатили колоссальную, невиданную цену за сегодняшний опыт». «Но великая Россия поднимается с колен, – сказал в конце своей речи Ельцин. – Мы обязательно превратим ее в процветающее, демократическое, миролюбивое, правовое и суверенное государство. Пройдя через столько испытаний, ясно представляя свои цели, мы можем быть твердо уверены – Россия возродится!»[204].

    Разногласия в окружении М.С. Горбачева

    В понедельник, 17 июня 1991 г., Верховный Совет СССР должен был заслушать и обсудить новую программу по выходу страны из острого экономического кризиса. Эту программу представляли на наше рассмотрение Кабинет министров СССР и премьер Валентин Павлов. Мы должны были задним числом одобрить и уже проведенные Кабинетом мероприятия – частичную денежную реформу и повышение розничных цен на все товары и услуги. М. Горбачев на заседании Верховного Совета не присутствовал. В. Павлов говорил в своем докладе о трудностях, но он считал, что главные из этих трудностей можно преодолеть в течение одного года, причем за счет внутренних ресурсов и возможностей страны. Правительство не собирается просить какие-либо займы у западных стран, тем более что оно не в состоянии погасить уже просроченные платежи по прежним займам. Однако наведение порядка в экономике возможно только в условиях стабильности межнациональных отношений и полного прекращения забастовок в главных отраслях производства. Валентин Павлов просил Верховный Совет СССР расширить полномочия правительства, которые были существенно урезаны с упразднением Совета Министров СССР. Эти полномочия были переданы президенту, но ими не пользуется ни президент, ни Кабинет. «Мы не считаем себя Кабинетом министров при президенте», – заявил Павлов и дал ясно понять, что между президентом и Кабинетом министров СССР имеются различия не в мелочах, а в самой концепции по поводу тех путей, по которым можно и нужно выходить из кризиса. Кабинет министров не имеет даже права законодательной инициативы, которую имеет любой из народных депутатов СССР. «Мы должны по множеству вопросов согласовывать свои позиции и решения с президентом, но у президента часто нет времени для решения тех вопросов, которые постоянно возникают перед Кабинетом».

    После обеденного перерыва на заседание Верховного Совета СССР проходили только депутаты; все гости и корреспонденты были из зала удалены. Вечернее заседание было объявлено закрытым. Перед нами выступили главные «силовые» министры, и это были весьма тревожные выступления. Эти выступления не публиковались даже в бюллетенях Верховного Совета. Насколько я помню, маршал Дмитрий Язов говорил нам о том, что статус СССР как великой мировой державы пошатнулся и положение дел в обороне страны непрерывно ухудшается. События в Закавказье, в Прибалтике и в Германии привели к деморализации личного состава Советской Армии, и эту деморализацию усиливает то шельмование армии и ее кадров, которое происходит в средствах массовой информации. Министр внутренних дел СССР Борис Пуго развернул перед нами пугающую картину разгула всех видов и форм преступности. При этом Б. Пуго прогнозировал рост преступности во всех союзных республиках. Председатель КГБ СССР Владимир Крючков говорил нам о том, что в органах государственной безопасности имеются сведения о наличии настоящего заговора, направленного против политико-экономической системы СССР. При этом нити заговора тянутся от разведывательных служб иностранных государств к неким «агентам влияния», которые, как можно было понять, имеются и в окружении руководителей союзных республик, и в союзных структурах власти. Предполагается через либерализацию режима развалить СССР на множество суверенных государств из бывших союзных республик. В выступлениях «силовых» министров впервые прозвучало предложение о необходимости введения чрезвычайного положения на транспорте, в энергетике, в металлургии, в финансовых учреждениях, а также в некоторых районах страны – с целью поддержания общественного порядка. Верховный Совет СССР был склонен предоставить Кабинету министров более широкие полномочия. Довольно резко выступили на этот счет лидеры парламентской группы «Союз». Однако все это неожиданно возникшее обсуждение было также неожиданно прервано. В пятницу, 21 июня, наше заседание началось большим выступлением Михаила Горбачева. Он попытался опровергнуть тезисы Павлова, Пуго, Язова и Крючкова, но в то же время заявил, что «между президентом и правительством страны нет разногласий». «Никакого кризиса в отношениях с В.С. Павловым у меня нет, – сказал Горбачев, – и, надеюсь, не будет». «Не надо истерики, не надо дергать друг друга». Это было довольно путаное выступление. С одной стороны, Горбачев говорил, что страна находится в такой сложной ситуации, что «промедление смерти подобно». Но с другой стороны, он говорил, что можно решить все главные вопросы, и в том числе продовольственный вопрос, без введения чрезвычайного положения. Президент сказал нам о необходимости провести демилитаризацию экономики, обеспечить быстрый переход страны к рынку, но с соблюдением всех прав человека, а также права наций на самоопределение. Со своими силовыми министрами Горбачев просто не стал спорить. Было очевидно, что в администрации президента разрабатывается какая-то новая программа по выходу страны из кризиса, которая существенно отличается от разработок Кабинета министров. Но после Горбачева слово попросил Валентин Павлов и заявил, что «его неправильно поняли». Он уже не просил Верховный Совет о расширении своих полномочий. Разногласия были приглушены, но не сняты.

    Встреча с «семеркой» в Лондоне

    В середине июля 1991 г. в Лондоне должна была пройти очередная встреча лидеров семи ведущих промышленных стран Запада. Советский Союз не входил в этот неофициальный клуб семи главных капиталистических стран и в прошлые годы не претендовал на это. Однако уже в мае 1991 г. по разным каналам начались переговоры о том, чтобы в июле Михаил Горбачев мог приехать в Лондон и принять какое-то участие в работе «семерки». Горбачев обещал представить лидерам западных стран какой-то новый «прорывной» план по реорганизации советской экономики на рыночных принципах. Эти переговоры привели в июне к компромиссному, но довольно унизительному соглашению. Горбачев приглашался в Лондон, но не в качестве полноправного участника саммита. Он не мог принимать участие в заседаниях и в обедах саммита. Он мог приехать в Лондон лишь в качестве официального гостя Великобритании и ее премьера Дж. Мейджора. Но сразу же после окончания саммита советский президент мог провести отдельные встречи со всеми его участниками. Эти встречи имели бы полуофициальный характер. Не предусматривалось никаких официальных переговоров и соглашений. Тем не менее Горбачев был доволен и в своем окружении и даже в Верховном Совете оценивал договоренность о встречах в Лондоне как большую дипломатическую победу. Но с чем, с какой программой реформ ехать в Лондон?

    После отставки Николая Рыжкова многие известные экономисты перестали работать в официальных структурах власти. Станислав Шаталин, связавший свое имя с неудачной программой «500 дней», решил пойти даже на громкий публичный разрыв с Михаилом Горбачевым, использовав в качестве предлога события в Литве. Академик Николай Петраков лишился поста советника Президента СССР по экономике, да и весь Президентский Совет был ликвидирован. В результате Горбачев должен был формировать в срочном порядке какую-то новую группу экономистов, во главе которой он поставил Вадима Медведева, недавнего секретаря ЦК КПСС и члена Политбюро, который занимался здесь идеологическими проблемами. На XXVIII съезде КПСС В. Медведев не был избран даже членом ЦК КПСС, но остался, как и А.Н. Яковлев, старшим советником президента. Вадим Медведев был доктором экономических наук и членом-корреспондентом АН СССР. Он не считался, однако, крупным экономистом и не претендовал на это. Человек спокойный и очень порядочный, Вадим Медведев не имел заметных властных амбиций и, как мне казалось, тяготился той ролью, которую ему приходилось играть как члену Политбюро и секретарю ЦК КПСС. Новая Рабочая комиссия под руководством В. Медведева стала работать в Волынском под Москвой. Речь шла не о какой-то широкой программе экономических реформ, а о специальном программном письме от Президента СССР его западным партнерам. Участниками Рабочей группы стали Леонид Абалкин, Евгений Примаков и Виктор Геращенко. Впервые для консультаций в Волынское приглашались и такие тогда еще совсем неизвестные экономисты, как Егор Гайдар, Борис Федоров и Евгений Ясин. Заочное участие в этой работе принимал и Григорий Явлинский.

    Еще весной 1991 г., после неудачи программы «500 дней» Г. Явлинский улетел в США, где вместе с группой молодых американских либеральных экономистов начал разрабатывать новую экономическую программу для СССР под условным названием «Согласие на шанс». Это была скорее какая-то искусственная компьютерная игра, а не серьезная исследовательская работа. Результатом ее стал совершенно утопический документ, в котором делался расчет не только на стремительный переход Советского Союза к рыночной экономике на основе приватизации и частной собственности, но и на массированную иностранную помощь в размере 150 млрд. долларов в течение 5 лет. Основная часть «гарвардской» программы Г. Явлинского была 14 июня 1991 г. передана для изучения в аппарат президента США Дж. Буша. 17 июня этот документ получил и М. Горбачев. Он передал эту совместную работу молодых американских и советских экономистов-прожектеров Вадиму Медведеву, рекомендуя взять ее за основу для Рабочей комиссии. Частично это было сделано, но были также использованы разного рода предложения и разработки некоторых ведущих экономических центров из США, Германии, Франции, Великобритании и Японии.

    Полный текст письма-программы, под которым Михаил Горбачев поставил свою подпись, никогда ни в СССР, ни в России не публиковался. Это был пространный, очень радикальный, но также крайне неубедительный и утопический проект. Он был готов всего лишь дней за 10 до саммита в Лондоне, и Горбачев велел отправить это письмо каждому из западных лидеров со специальным дипкурьером. Главным адресатом был, конечно же, президент США Джордж Буш-старший. И содержание полученного лидерами западных стран документа, и форма его получения могли свидетельствовать лишь о панике, которая царила в начале июля 1991 г. в ближайшем окружении Горбачева. Лишь в своих мемуарах Горбачев решился изложить вкратце десять главных тезисов своего письма западным лидерам. Мы видим здесь все: и либерализацию цен, и приватизацию, и полную экономическую свободу, и быстрое создание рыночной инфраструктуры, и изменение отношений собственности в СССР не только в промышленности, но и в аграрном секторе. Горбачев не скрывал, что осуществление предложенных им реформ станет возможным только при «серьезной помощи» западных стран, ибо включение советской экономики в мировое хозяйство требует широкого и активного «встречного движения»[205].

    Еще 2 июля на одной из пресс-конференций Дж. Буш сказал, что у него в Лондоне будет с Горбачевым не официальная встреча, а двухчасовой ленч и «философский разговор». Мы поговорим о «намерениях сторон». На вопрос о том, собирается ли Горбачев просить «семерку» о значительной экономической помощи, Буш ответил: «Я уверен, что он никогда не намеревался этого делать. И я не думаю, что даже спекуляции на эту тему, в частности в США, принесли бы пользу». После получения письма от Горбачева Дж. Буш был явно обескуражен. На встрече с журналистами перед вылетом в Лондон он сказал, что получил весьма необычное письмо от Горбачева. «Это фантастическое письмо, – заявил Буш, – хотя у США существуют некоторые разногласия с его отдельными положениями». Самому Горбачеву Дж. Буш счел необходимым ответить письменно. В письме американского президента было много слов в поддержку рыночных реформ в СССР. Но Буш без обиняков заявлял также, что «рыночные реформы в Союзе могут и должны проводиться только за счет советских, а не за счет западных ресурсов. В лучшем случае промышленные страны могут оказать влияние, но только при условии, что в Советском Союзе будет проявлена сильная и несомненная преданность демократии и рынку».

    Встречи М. Горбачева в Лондоне с лидерами западных стран состоялись 17 и 18 июля. Как писали газеты, эти встречи прошли «без сенсаций». Письмо-программа Горбачева в Лондоне не оглашалось и фактически не обсуждалось. Однако лидеры многих стран сочли необходимым устно или письменно высказаться по поводу новых предложений советского президента. В этих высказываниях явно чувствовались не столько поддержка или сочувствие, сколько сомнения и даже обеспокоенность. Некоторые из западных лидеров призывали Горбачева к большей осмотрительности и к меньшему радикализму. Весьма критически отзывались о поездке Президента СССР в Лондон и многие газеты в Москве. «Зачем Горбачев ездил в Лондон? – спрашивала «Независимая газета». – Да, президент выполнил программу-минимум – ему не указали на дверь. Но на фоне ожиданий и возможностей результаты этого визита можно оценить как провал»[206]. «Горбачев вернулся из Лондона без чемоданов, полных валюты», – писала газета «Московские новости»[207].

    Сам Горбачев назвал итоги своего визита в Лондон «новым стартом». Вернувшись в Москву, он начал вместе со своими советниками вносить разного рода дополнения и уточнения в свою новую программу социально-экономических реформ. Он заявлял, что ее нужно подготовить к внесению в Верховный Совет СССР в сентябре или октябре. Трудно, однако, представить, чтобы Верховный Совет даже при сохранении нашей умеренной лояльности к Горбачеву, мог бы одобрить подобного рода утопические проекты. Но нам не суждено было даже познакомиться с новыми разработками Президента СССР, так как события в стране стали развиваться по никем не предусмотренному сценарию.

    Положение дел в КПСС

    В июне и июле 1991 г. в аппарате ЦК КПСС шла весьма напряженная работа, одно совещание сменялось другим, однако общая атмосфера, которая царила в кабинетах ЦК, казалась довольно тяжелой. Я часто бывал в помещениях ЦК КПСС на Старой площади еще в 1989 г. Но теперь, летом 1991 г., когда я приходил сюда уже как член ЦК КПСС, здесь были почти во всех кабинетах не только новые люди, но и новая атмосфера. Партия как бы перестала быть правящей политической организацией, и работники аппарата ЦК чувствовали это лучше, чем кто-либо другой. Признаки нового положения КПСС чувствовались и в крупных делах, и в мелочах. Так, например, Московский Совет отменил все прежние лимиты на предоставление квартир в Москве даже для самых ответственных работников ЦК КПСС. Новые секретари и члены Политбюро ЦК КПСС, избранные на XXVIII съезде партии на свои посты, не получили квартир в Москве и, приезжая сюда из Ленинграда или из других городов, должны были снимать номер в гостинице, правда, еще принадлежавшей КПСС. Удостоверения членов ЦК КПСС перестали быть пропуском в здания и учреждения Моссовета и Ленсовета, хотя по ним можно было пройти в Кремль и в здания Совета Министров СССР. В ЦК КПСС не решались теперь главные вопросы внешней и внутренней политики; формально решение этих проблем перешло в президентские структуры, которые, однако, еще не были полностью сформированы. Продолжался и массовый выход из КПСС. Не только многие известные политики, но и миллионы рядовых членов партии открыто объявляли о своем выходе из КПСС: только с января 1990 г. до июня 1991 г. численность КПСС уменьшилась на 4 миллиона – с 19 до 15 миллионов членов партии. Фактически в КПСС образовалось к лету 1991 г. несколько весьма различных политических и идейных течений. Здесь было сильное консервативное крыло с центрами в Ленинграде и Свердловске. Здесь было несколько различных по степени радикальности демократических течений и групп. Здесь был скорее аппаратный, чем политический центр. В сущности, партия переживала очень тяжелый кризис: идеологический, организационный, политический. Многие из нас чувствовали это, но не понимали всей тяжести и глубины кризиса.

    Главная работа в аппарате ЦК КПСС в июне и в июле 1991 г. была связана с подготовкой новой Программы КПСС. Основной проект новой Программы КПСС под заголовком «СОЦИАЛИЗМ, ДЕМОКРАТИЯ, ПРОГРЕСС» предполагалось вынести на обсуждение Пленума ЦК КПСС в конце июля, а осенью или в декабре 1991 г. утвердить его на внеочередном Чрезвычайном съезде КПСС. Вся работа велась в рамках большой Программной комиссии, которая была образована еще на XXVIII съезде КПСС. Несколько раз на заседаниях этой комиссии выступал и М. Горбачев. Я не был членом этой комиссии. Однако еще в начале июня помощник Горбачева Георгий Шахназаров передал мне просьбу своего шефа – принять участие в работе над текстом новой Программы. Я отнесся к этой просьбе очень серьезно и внимательно изучил несколько рабочих вариантов Программы. Даже к итоговому варианту этого документа я сделал несколько десятков дополнений и предложений, и некоторые из них, насколько я могу судить, были приняты. Отдельно от проекта, который обсуждался на Старой площади, был опубликован в печати «Инициативный проект Программы КПСС» – «Новый путь к социализму». Он поддерживался частью структур ЦК КП РСФСР[208]. Собственное программное заявление сделало и недавно возникшее движение «Коммунисты за демократию». Главной фигурой в этом движении был вице-президент РСФСР Александр Руцкой. Но о его поддержке публично заявили бывшие члены Политбюро ЦК КПСС Эдуард Шеварднадзе и Александр Яковлев[209].

    Окончательный текст проекта Программы, который был подготовлен для Пленума ЦК КПСС, многим из нас казался реформаторским. В нем был ясно виден отказ от многих прежних догм марксизма-ленинизма. Речь шла о большом шаге в сторону социал-демократических положений и принципов. Последние заседания Программной комиссии и «Рабочей творческой группы» состоялись в середине июля. Проект был одобрен практически единогласно. Как мы тогда говорили, это был компромисс демократического крыла ЦК и «умеренных консерваторов». Радикальные проекты «Коммунистов за демократию» и «инициативников» в аппарате ЦК КПСС не обсуждались и на Пленум ЦК КПСС не выносились.

    Самый последний в истории КПСС Пленум ЦК КПСС состоялся 25 – 26 июля 1991 г. Во многих отношениях это был необычный пленум, и некоторым из нас казалось, что мы присутствуем при поворотном событии в жизни КПСС. Еще перед началом пленума не все из нас были уверены, что члены ЦК КПСС вообще смогут принять за основу предложенный им проект новой Программы. Слишком необычно для старожилов звучали многие его положения. Слишком большие и смелые изменения предлагалось внести в теоретические, идеологические и организационные основы партийной жизни. Было известно, что во многих партийных организациях в Москве и в областях принимались резолюции с требованием об отставке Горбачева и с выражением ему политического недоверия. Существовали опасения, что июльский Пленум ЦК КПСС, отложив обсуждение «ревизионистской» Программы, вновь займется выяснением отношений в партийных верхах. Эти опасения подогревались и многочисленными прогнозами недоброжелателей КПСС и Горбачева. Всего за два дня до пленума оппоненты Горбачева из КП Российской Федерации опубликовали в газете «Советская Россия» самое резкое из своих заявлений, обращенное уже не к КПСС, а к народу всей страны. «Дорогие россияне! Граждане СССР! Соотечественники! – говорилось в специальном обращении группы деятелей культуры и активистов РКП. – Случилось огромное, небывалое горе. Родина, страна наша, государство великое, данное нам в сбережение историей, природой, славными предками, гибнут, ломаются, погружаются во тьму и небытие. И эта погибель происходит при нашем молчании, попустительстве и согласии. Неужели окаменели наши сердца и души и нет ни в ком из нас мощи, отваги, любви к Отечеству, что двигала нашими дедами и отцами, положившими жизнь за Родину на полях брани и в мрачных застенках, в великих трудах и борениях, сложившими из молитв, тягот и откровений державу, для коих Родина, государство были высшими святынями жизни. Сплотимся же против губителей великой Отчизны!»[210].

    Пленум был открыт, однако, в спокойной атмосфере. Не возникло никаких споров по повестке дня. Не чувствовалось той конфронтационности или даже озлобленности, которая была характерна для всех почти пленумов после XXVIII съезда партии. Появилось, как мне казалось, почти забытое в этом зале чувство партийного товарищества, которое нарушалось лишь отдельными репликами и только двумя-тремя выступлениями. Почти сразу пленум приступил к обсуждению именно Программы партии, и теоретический уровень выступлений – как в поддержку, так и с критикой проекта – был достаточно высок. Самые воинственные противники Программы предпочли просто промолчать. Что изменило настроение большинства членов ЦК КПСС? Я думаю, что здесь сказались те политические поражения, которые КПСС понесла за время с апреля по июль. Власть уходила и из рук секретарей обкомов партии, которые доминировали на пленуме. При этом поражение КПСС было особенно очевидным в тех регионах, где были наиболее сильны консервативные тенденции в рядах партии. Сплочению партии помог, несомненно, и указ Б. Ельцина о «департизации», который был обнародован 20 июля 1991 г. В этом указе предлагалось прекратить в срок до 5 августа деятельность оргструктур всех политических партий и движений в органах, учреждениях, в организациях и на предприятиях РСФСР. Но у других российских партий имелись всего лишь слабые территориальные структуры, тогда как Устав КПСС определял производственно-территориальный принцип главным принципом в построении партии. Но даже формально указ Президента РСФСР мог отменить только Президент СССР. Неудивительно, что выступления на пленуме против Ельцина и демократов звучали довольно громко. Проект КПСС был принят подавляющим большинством голосов, и он был опубликован в «Правде» 8 августа 1991 г. Пленум ЦК КПСС заслушал также краткий доклад М.С. Горбачева о проекте нового Союзного Договора. Этот проект, однако, не обсуждался. Горбачев сказал нам, что руководители союзных и автономных республик уже закончили работу над проектом Союзного Договора и надо лишь выработать процедуру его подписания. Через несколько дней после окончания пленума мы узнали, что первый секретарь ЦК КП РСФСР Иван Кузьмич Полозков решил уйти в отставку и на пенсию. На его место по рекомендации Политбюро ЦК КПСС был избран Валентин Александрович Купцов, который работал ранее первым секретарем Вологодского обкома КПСС, а после XXVIII съезда партии – секретарем ЦК КПСС. Казалось, что раскол между ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР будет теперь преодолен.

    Лично я выступал на июльском Пленуме ЦК КПСС и говорил как о немногих достижениях партии в последние годы в области демократии и гласности, так и о том, что, занимая очень большую «политическую» территорию во всех сферах жизни страны, партия не знает, как эту территорию оборонять. Мне казалось разумным начать создание в стране трех– или четырехпартийной системы, в которой обновленная коммунистическая партия могла бы занимать доминирующее положение. Однако для проведения любой работы – и оборонительной, и наступательной – нужен центр, политический и мозговой центр; такого центра сейчас в СССР и в КПСС нет, и нам нечего противопоставить стихийно развивающимся процессам. Отменив под давлением снизу статью шестую Конституции, партия формально отдала власть Советам, которые по своей структуре совершенно не приспособлены к отправлению власти. Чем может управлять в Москве Моссовет со своими 500 воюющими друг с другом депутатами? У меня были и более подробные предложения по разным проблемам, но их было негде изложить, а тем более обсудить. Время для всякого рода внутрипартийных реформ уже, как оказалось, ушло.

    Ново-Огаревский процесс

    Сама идея подписания какого-то нового Договора между союзными республиками, на базе которого может быть создана и новая Конституция СССР, возникла еще в конце 1990 г. Тогда же началась и работа над концепцией и проектами. Первый проект Договора о Союзе суверенных республик был опубликован в «Правде» 9 марта 1991 г., но обсуждение его шло вяло. Работа над созданием и редактированием этого документа происходила в большой подмосковной правительственной резиденции в Ново-Огареве. В этой работе принимали участие юристы, работники партийного аппарата ЦК КПСС, сюда приглашались и руководители союзных и автономных республик, нередко приезжал и сам Горбачев. Варианты Договора множились и менялись. Но 17 июня М.С. Горбачев подписал «последний» проект Союзного Договора и разослал его Верховным Советам 9 союзных республик. Государства Прибалтики и Закавказья не участвовали в Ново-Огаревском процессе. Этот же проект получили и мы, депутаты Верховного Совета СССР. Не все из нас были согласны с этим проектом, и разного рода запросы, замечания и возражения, которые направлялись в адрес М. Горбачева и Председателя Верховного Совета СССР А.И. Лукьянова, исчислялись десятками. Предполагалось, однако, что предложенный проект будет еще обсуждаться в процессе его ратификации, а также при разработке новой Конституции СССР. Неясны были тогда как сроки, так и процедура подписания Союзного Договора. 23 июля 1991 г. в Ново-Огареве состоялось самое большое совещание по тексту пятого варианта Союзного Договора. Присутствовали не только руководители СССР и Российской Федерации, но и большинство руководителей союзных, а также автономных республик. По предложению Горбачева автономные республики должны были стать также соучредителями нового Союзного государства. Ельцин против этого не возражал. Напротив, именно он в это время активно ратовал за расширение прав автономий. Обсуждение шло трудно, но после 12-часового совещания, уже к ночи, почти все спорные вопросы были согласованы. Нерешенным остался все же один из самых важных разделов будущего договора – раздел о союзных налогах и сборах. Но какие права могли бы быть у новых органов руководства Союзного государства, если формирование бюджета Союза будет определяться в первую очередь решениями входящих в него республик!

    Лично я принимал участие в обсуждении проекта новой Программы КПСС, но не в работе над документами из Ново-Огарева. Тем не менее 26 июля один из помощников Горбачева пригласил меня в кремлевский кабинет президента и генсека. Сюда же был приглашен и Борис Олейник, известный украинский поэт и общественный деятель, член ЦК КПСС и один из заместителей Председателя Совета Национальностей Верховного Совета СССР. «Я пригласил вас сюда, – сказал Михаил Горбачев, – чтобы посоветоваться насчет процедуры подписания Союзного Договора. Есть три возможных варианта...» И далее Горбачев в течение примерно 30 минут разбирал вслух эти три варианта. Я мысленно обдумывал свой совет, вспоминая о том, как шло в 1922 г. подписание самого первого Союзного Договора на съезде Советов. Но мой совет не понадобился. В самом конце своего монолога Горбачев вдруг сказал: «Пожалуй, второй вариант является самым подходящим. Большое спасибо». И протянул нам руку для прощания. Я был в недоумении, но Б. Олейник, который встречался с Горбачевым не один раз, сделал какой-то особый жест, показывая: все как обычно. Ни я, ни Олейник не произнесли в кабинете Горбачева ни одного слова.

    В самом конце июля 1991 г. в Москву должен был прибыть президент США Дж. Буш для подписания Договора об ограничении и сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ). Переговоры на этот счет велись несколько лет, и обе страны придавали новой встрече в верхах большое значение. Большая часть рабочих переговоров между президентами и делегациями СССР и США должна была происходить в Ново-Огареве, здесь уже была создана для масштабных переговоров необходимая инфраструктура. Для участия в переговорах с американцами были приглашены также Б. Ельцин и Н. Назарбаев. Главные беседы с Дж. Бушем были намечены на 30 и 31 июля. Однако во второй половине дня 29 июля Горбачев прибыл в Ново-Огарево и пригласил сюда же Ельцина и Назарбаева для неофициальной, даже, более того, для секретной встречи. Горбачев хотел довести до конца обсуждение вопроса о налогах и сборах в тексте Союзного Договора, а также наметить новый срок подписания этого договора. Эти проблемы беспокоили Горбачева в конце июля больше, чем проблемы СНВ. О встрече Горбачева, Ельцина и Назарбаева ни пресса, ни телевидение в те дни не сообщали ничего. Но ее участники не могли обойти это очень важное событие в своих мемуарах. Вот что писал на этот счет М. Горбачев: «В самом конце июля, уже перед моим отъездом в отпуск, я встретился в Ново-Огареве с Ельциным и Назарбаевым. Разговор шел о том, какие шаги следует предпринять после подписания Союзного Договора. Согласились, что надо энергично распорядиться возможностями, создаваемыми Договором и для республик, и для Союза. Возник разговор о кадрах. В первую очередь, естественно, пошла речь о Президенте Союза суверенных государств. Ельцин высказался за выдвижение на этот пост Горбачева. В ходе обмена мнениями родилось предложение рекомендовать Назарбаева на пост главы Кабинета. Он сказал, что готов взять на себя эту ответственность, если союзный Кабинет министров будет иметь возможности для самостоятельной работы. Говорилось о необходимости существенного обновления верхнего эшелона исполнительной власти – заместителей премьера и особенно руководителей ключевых министерств. Конкретно встал вопрос о Язове и Крючкове – их уходе на пенсию. Вспоминаю, что Ельцин чувствовал себя неуютно: как бы ощущал, что кто-то сидит рядом и подслушивает. А свидетелей в этом случае не должно было быть. Он даже несколько раз выходил на веранду, чтобы оглядеться, настолько не мог сдержать беспокойства. Сейчас я вижу, что чутье его не обманывало. Плеханов готовил для этой встречи комнату, где я обычно работал над докладами, рядом другую, где можно перекусить и отдохнуть. Так вот, видимо, все было заранее «оборудовано», сделана запись нашего разговора, и, ознакомившись с нею, Крючков получил аргумент, который заставил и остальных окончательно потерять голову»[211].

    Интересно сравнить эти воспоминания Горбачева с воспоминаниями Ельцина. В своих «Записках президента» Ельцин писал: «29 июля 1991 г. в Ново-Огареве состоялась встреча, которая носила принципиальный характер. Михаил Горбачев должен был уезжать в отпуск в Форос. Сразу же после его возвращения из Крыма на 20 августа было назначено подписание нового Союзного Договора. Сейчас мы имели возможность еще раз обсудить самые острые вопросы, которые каждый из нас считал нерешенными. Разговор начали в одном из залов особняка. Все шло нормально, но когда коснулись тем конфиденциальных, я вдруг замолчал. «Ты что, Борис?» – удивился Горбачев. Мне сложно сейчас вспомнить, какое чувство в тот момент я испытывал. Но было необъяснимое ощущение, что за спиной кто-то стоит, кто-то за тобой неотступно подглядывает. Я сказал тогда: «Пойдемте на балкон, мне кажется, что нас подслушивают». Горбачев не слишком твердо ответил: «Да брось ты», – но все-таки пошел за мной. А говорили мы вот о чем. Я стал убеждать Президента, что, если он рассчитывает на обновленную федерацию, в нее республики войдут только в том случае, если он сменит хотя бы часть своего самого одиозного окружения. Кто поверит в новый Союзный Договор, если председателем КГБ останется Крючков. Или министр обороны Язов, – разве может быть в новом содружестве такой «ястреб» из старых, отживших времен. Видно, что Горбачеву нелегко давался этот разговор, он был напряжен. Меня поддержал Нурсултан Назарбаев, сказал, что надо обязательно сменить министра внутренних дел Пуго и председателя Гостелерадио Кравченко. Потом добавил: «А какой вице-президент из Янаева?!» Михаил Сергеевич сказал: «Крючкова и Пуго мы уберем». Все трое единодушно решили, что после подписания договора необходимо поменять Валентина Павлова, тогдашнего премьер-министра. Горбачев спросил: «А кого вы видите на этой должности?» Я предложил Нурсултана Назарбаева. Горбачев сначала удивился, потом быстро оценил этот вариант и сказал, что согласен. «Другие кандидатуры вместе обсудим после 20 августа», – закончил он этот разговор. Такой была эта встреча, и, я думаю, многое сложилось бы иначе, если бы то, о чем мы договорились втроем, удалось осуществить. История могла бы пойти совсем по другому пути. Пройдет немного времени, и я своими глазами увижу расшифровку разговора Президента СССР, Президента России и руководителя Казахстана. После августовского путча в кабинете Болдина, начальника аппарата Горбачева, следователи прокуратуры нашли в двух сейфах горы папок с текстами разговоров Ельцина. Меня в течение нескольких лет записывали – утром, днем, вечером, ночью, в любое время суток. Записали и этот разговор. Может быть, эта запись и стала спусковым курком августа 1991 г.»[212].

    Да, телефонные разговоры Ельцина нередко прослушивались и записывались. Многие из таких записей действительно находились в сейфах Болдина. Крючков и КГБ имели на такое прослушивание санкцию самого Горбачева, и поэтому расшифрованные тексты бесед Ельцина хранились у Болдина в сейфах – эти тексты нужно было показать Горбачеву. Но прослушивать помещения самого Горбачева В. Крючков вряд ли решился. Но даже если бы такая запись «тайной вечери» в Ново-Огареве и осуществлялась, зачем бы стал Крючков передавать эту запись в аппарат Горбачева? Ельцин здесь явно путает реальные факты и английский телефильм «Вторая русская революция», в котором имеется и сюжет о том, как руководитель госбезопасности подслушивает разговоры главы государства. О своих договоренностях с Ельциным и Назарбаевым Горбачев, как можно судить, не говорил никому, эти договоренности не были зафиксированы и на бумаге. Мы узнали только о новых сроках подписания Союзного Договора. 2 августа 1991 г. Михаил Горбачев выступил по телевидению с обращением к населению страны. Он объявил, что Союзный Договор «открыт к подписанию» и первыми его подпишут делегации России, Казахстана и Узбекистана. Остальные могут определиться позднее. Горбачев уверял, что идущая в стране «война законов» будет закончена, а союзная государственность, в которой воплощены воля и труд народов страны, будет сохранена. Советский Союз будет сохранен и как великая мировая держава. Однако проект Союзного Договора в его последней редакции так и не был опубликован. Горбачев призывал к согласию всех граждан, все республики СССР и РСФСР, все политические течения и группы. Однако было неясно, вокруг чего и ради чего нужно крепить это согласие. И хотя выступление Горбачева перед страной породило множество вопросов и сомнений, уже на следующий день было объявлено, что Президент СССР отбывает в отпуск и вернется в Москву лишь 19 августа 1991 г. В отпуске в это время находились депутаты Верховных Советов СССР и РСФСР, члены ЦК КПСС, а также многие министры СССР. Некоторые из помощников Горбачева пытались отговорить его от отпуска, они предупреждали его о возможности выступления против него высших руководителей страны. Но он отмахнулся от таких предупреждений – он сам выдвинул этих людей к власти и, казалось бы, хорошо знал их. «У них не хватит смелости пойти против Президента», – заявил Горбачев.

    И действительно, положение в стране становилось все хуже и хуже, но власть Горбачева в июне и июле 1991 г. никто не оспаривал. Анализируя сложившуюся ситуацию, политический обозреватель из газеты «Российские вести» Владимир Разуваев писал: «Похоже, что Президент упорно не соглашается с отведенной ему вроде бы историей ролью трагической фигуры. Человек, блистательно разбудивший у масс надежды на будущее, а затем блистательно их не оправдавший, никому не собирается уступать власть. После соглашений с республиками он расширил политическую базу своей власти. Новых претендентов на пост главы государства не видно. Во всяком случае, после соглашения с Ельциным, обещавшим поддержать Горбачева во время будущей президентской кампании, советский лидер гарантирован от соперничества единственного политика, который мог бросить ему эффектный вызов. Даже в партии, где растет консервативная оппозиция Горбачеву, его позиции сильны как никогда. Ни один из возможных соперников не может бросить ему перчатку, потому что смена лидера приведет КПСС к ускорению уже начавшейся катастрофы. С точки зрения законов западной демократической политики совершенно противоестественно, чтобы столь непопулярный лидер не только оставался у власти, но и имел все шансы на продолжение своей карьеры на высших постах в государстве. Однако в нашей стране функционирует не имеющая аналогов политическая система, о которой политологам и социологам будущего предстоит написать немало томов, если они вообще смогут разобраться в ее запутанных чертах. Одна из сильнейших сторон Горбачева как государственного деятеля заключается в его хорошей информированности. Вряд ли кто-нибудь лучше его знает, что можно и что нельзя в этой стране. И вряд ли кто-нибудь имеет лучшие возможности для того, чтобы проверить эти знания. И если информация – это власть, то Президент и Генеральный секретарь поистине неограничен во власти»[213]. По уверению автора этой статьи о Горбачеве, тот знает не только о фактах и событиях, но и о намерениях своих оппонентов. При этом «Горбачев, как выяснилось, находится в курсе намерений консерваторов ничуть не хуже, чем демократов». Всего через несколько дней после выхода в свет еженедельника «Российские вести» со статьей В. Разуваева мы убедились, что Горбачев знал далеко не все, что происходило и в лагере демократов, и в лагере консерваторов.

    Глава седьмая

    ЗА КУЛИСАМИ АВГУСТА

    Загадки Фороса

    4 августа 1991 г. Президент СССР Михаил Горбачев покинул Москву, чтобы отдохнуть в течение двух недель в своей любимой летней резиденции в Форосе в Крыму. Это была не только любимая, но и секретная резиденция Горбачева, о самом существовании которой было известно лишь очень малому числу людей. Несмотря на перестройку и гласность, журналисты и корреспонденты любых газет в Форос вообще не допускались. Не приезжали сюда ни члены Политбюро, ни министры, ни государственные деятели других стран.

    Форос – это было название небольшого поселка горного типа почти на самой южной точке Крымского побережья, недалеко от мыса Сарыч. В прошлом это было весьма пустынное место. Большую часть года здесь дули сильные ветры, и только в августе и сентябре погода в Форосе благоприятствовала отдыху. В районе Фороса не было раньше других построек, но именно безлюдность, изолированность этой территории побудили Горбачева и его супругу Раису Максимовну отдать предпочтение Форосу как месту для новой резиденции Горбачева в Крыму.


    Летом 1985 г. Михаил Горбачев и Раиса Максимовна отдыхали в крымской резиденции Л.И. Брежнева в Ореанде. Здесь был большой комплекс домов и дач для отдыха и работы, дома для гостей – в том числе и для самых высоких партийных и государственных деятелей. Брежнев не любил отдыхать один, и рядом с ним почти всегда был кто-либо из членов Политбюро и руководителей социалистических стран. Приезжали на день-два для встречи с Брежневым и некоторые из лидеров западных стран. Здесь была налаженная система охраны и правительственной связи. Однако отдых в Ореанде не понравился Горбачеву и особенно его супруге. Поэтому в конце 1985 г. было принято решение о создании новой резиденции для главы партии, который в нашей стране автоматически становился и главным лицом в государстве. В это время и был избран район вблизи поселка Форос.

    Непосредственным заказчиком на строительство новой резиденции выступало Управление охраны, или 9-е Управление КГБ, ибо именно это управление отвечало за эксплуатацию и охрану всех «объектов», принадлежащих Политбюро ЦК КПСС. Конкурса проектов не было, это была все же секретная стройка. Первой, к кому обратился «заказчик», была группа известного архитектора академика А.Т. Полянского, которая проектировала и руководила строительством многих известных сооружений, последним из которых был мемориал на Поклонной горе в Москве. Но представленный этой группой макет был забракован экспертной комиссией. Тогда и было решено передать задание военным строителям, у которых по части секретного строительства имелся очень большой опыт. За составление проекта взялась группа во главе с главным архитектором Центрального Военпроекта Анатолием Николаевичем Чекмаревым. Такого масштабного и вместе с тем почетного задания этот архитектор еще не получал. Создавали не дачу для Горбачева, а большой комплекс зданий и сооружений, предназначенных для отдыха и встреч с главами государств. Управление делами ЦК КПСС оплачивало лишь часть счетов на строительство, а большая часть расходов шла за счет бюджета, в том числе и за счет расходов на армию и КГБ.

    Строительные работы начались близ мыса Сарыч в 1986 г. и велись с большим размахом и интенсивностью. За строительство отвечал заместитель начальника 9-го Управления КГБ генерал Анатолий Владимирович Березин. В свое время он строил космодром Байконур и получил за это строительство звание Героя Социалистического Труда. А всеми общими делами, связанными со строительством в Форосе, руководил генерал-полковник Н.В. Чеков. Общая зона строительных работ занимала несколько квадратных километров. Главной, конечно, была «зона отдыха», здесь строился «главный дом» – красивейший трехэтажный дворец, облицованный лучшими сортами мрамора и покрытый специально созданной для этого здания алюминиевой черепицей. Заказ на такую черепицу получили три военных завода – в Ленинграде, Риге и Москве; использование обычной черепицы в сейсмоопасном Крыму было запрещено. Рядом были большой гостевой дом, открытый бассейн, спортивные площадки. В цокольном этаже располагался небольшой кинозал. Хозяйственная зона включала гаражи, котельную, складские помещения, здания для работников охраны, узел связи и множество других сооружений, которые обеспечивали жизнедеятельность всего объекта. Вокруг дворца был парк – до въездных ворот было около километра. По другую сторону дворца среди дубов и можжевельников, прикрепленных к скалам, шел километровый терренкур. Недалеко от мыса Сарыч располагался единственный в мире заповедник можжевеловых древовидных растений, но на месте строительства растений было мало. Здесь стоял и был заботливо сохранен одинокий дуб. Но сюда привозили и умело прикрепляли к скалам много можжевельников, в парке появились и новые дубы, а также деревья других редких пород. Сотни самосвалов привозили сюда землю из других районов страны, ее укладывали на скальное основание. Район этот был не только сейсмоопасным, но и оползневым. Поэтому все сооружения «объекта “Заря”» – так он проходил по документам – ставили на прочных буронабивных сваях, которые опирались на скалу. Чтобы защитить главный дворец от постоянных и сильных ветров, строители с помощью взрывов углубились в стоявшую здесь гору, сделав ее прикрытием. Отчасти гора стала и укрытием форосского дворца. Со стороны гор первый и цокольный этажи не были видны, – казалось, стоит у моря скромный двухэтажный коттедж. Но и со стороны моря дачу можно было видеть лишь издалека, и она, врезанная в гору, как бы теряла реальные очертания и размеры.

    Архитектор А. Чекмарев считал именно комплекс зданий в Форосе вершиной своего творчества. За пределами парка шла зона охраны, и эта охрана была довольно значительной: она включала не только подразделения 9-го Управления КГБ, но и пограничную охрану – и на берегу, и на море. Пограничники на мысе Сарыч были, конечно же, и раньше. Но теперь их группы были значительно увеличены и укреплены. Затем шла военная зона. Самым близким к Форосу был военный аэродром Бельбек. Однако взлетную полосу этого аэродрома нужно было теперь значительно расширить и удлинить. Нуждалась в расширении вся инфраструктура аэродрома, началось строительство новых стоянок для правительственных самолетов.

    Строительство новой резиденции шло быстро. На обширной строительной площадке трудилось более двух тысяч опытных военных строителей, в том числе и из строительных подразделений КГБ. Многие материалы доставляли грузовыми самолетами из-за границы: мрамор и отделочные материалы везли в Форос из Италии, кафель для ванных комнат – из Германии. Михаил Горбачев внимательно следил за этим строительством, но главным образом по фотографиям и макетам. Что касается Раисы Максимовны, то она, по свидетельству Николая Васильевича Чекова, много раз прилетала в Форос, заставляя переделывать уже построенные части дворца, не обращая внимания на ссылки строителей по поводу уже произведенных расходов. Проект все время дополнялся новыми и дорогостоящими деталями: летний кинотеатр, грот, зимний сад, крытые эскалаторы от главного дворца к морю и т.д. Встречал Р.М. Горбачеву и сопровождал обычно первый секретарь Крымского обкома КП Украины Н. Багров, он был одним из немногих допущенных к тайнам этой масштабной стройки – на правах хозяина Крыма. Ничего подобного в Крыму раньше не строилось, да и в Европе у западных лидеров не было подобных резиденций, разве что у Николае Чаушеску и его жены Елены.

    Форосская резиденция была готова к лету 1988 г., и летний отпуск семья М. Горбачева провела уже здесь. Но строители не покинули эти благодатные края. По мере завершения строительства в Крыму начиналось строительство не менее, а может быть, и более роскошной новой резиденции для М. Горбачева в Мюссере, рядом с Пицундой в Абхазии. И здесь был сооружен роскошный дворец в невысоких горах, от него к морю был пробит тоннель. Переоборудовался военный аэродром в Гудауте. К весне 1991 г. во дворце в Мюссере заканчивалась уже внутренняя отделка, и в холле вывешивались огромные люстры в форме виноградных гроздьев. Неожиданные препятствия возникли, однако, для этого нового дворца со стороны демократической печати в Грузии. Грузинский «Демократический вестник» подробно описал еще в 1990 г. объемы и характер секретной стройки, ссылаясь на начальника управления делами Совмина Грузии Зураба Махарадзе. Если верить газете, то вся территория новой резиденции составляла 480 гектаров, а основное 4-этажное здание состояло из 40 больших комнат и залов, не считая комнат для охраны и прислуги. Дворец этот строился из заграничных материалов, а песок завозился с лучших пляжей Болгарии. Однако мебель делалась в Кутаиси из отечественного мореного дуба. Раиса Максимовна и сюда наведывалась довольно часто, и ее встречал и давал пояснения начальник управления правительственной охраны в Закавказье генерал КГБ Валентин Борисович Панков. «Так как строительство дворца в Гудаутском районе почти завершено, – писал журналист А. Кириллов, – то не пора ли решить вопрос о передаче его народу Грузии, – ну хотя бы под детский дом для сирот, оставшихся после тбилисской трагедии 1989 г.?»[214]. Впрочем, отдых семьи Горбачева в Абхазии планировался только на лето 1992 г. Даже в Форосе многие помещения пустовали. Обстановка в стране менялась, и когда Горбачев с семьей приехали в Форос в 1988 г. в первый раз, о его местонахождении ничего и нигде не сообщалось. М. Горбачев и его супруга были вынуждены отдыхать в одиночестве, да они и по характеру не были особенно гостеприимны. Поэтому они не стали приглашать в свою новую резиденцию ни иностранных руководителей, ни членов Политбюро, как это любили делать Никита Хрущев и Леонид Брежнев, превращавшие раз или два в год именно Крым в место наиболее доверительных переговоров. Да и роскошь форосского дворца могла скорее вызвать недоумение или зависть, чем расположение к его хозяину. Непросто было совместить этот новый образ жизни главы советского государства с начавшейся в стране борьбой против неоправданных привилегий людей власти. Сам Горбачев говорил, что Форос не его собственность, а государственное имущество. Но весь этот дворцовый комплекс строился под вкусы и даже под структуру семьи самого Горбачева. Большую часть года форосская резиденция пустовала, но за ней надо было следить, поддерживая всю сложную инфраструктуру, заменяя смытую в море землю и высаживая новые деревья.

    Первые корреспонденты смогли побывать в Форосе только 21 августа 1991 г., они прилетели сюда вместе с вице-президентом России Александром Руцким и Евгением Примаковым. Более подробные репортажи и фотографии из Фороса были опубликованы в 1992 – 1994 гг. Как писал один из журналистов, «в XX веке на Южном берегу Крыма было построено всего два чуда архитектуры – Ливадийский дворец императора Николая Второго и шикарная вилла Горбачева в Форосе с революционным именем “Заря”»[215]. «Я знаю и видел все государственные дачи всех генеральных секретарей за время Советской власти, – писал позднее начальник личной охраны Горбачева генерал-майор Владимир Медведев. – Форосская – вне конкуренции. Храм вырос на диво. Объект «Заря» – так значились эти царственные владения в документах КГБ. Сколько вбухали сюда народных денег – непостижимо»[216]. По документам, которые представлялись к оплате военными строителями, стоимость резиденции в Форосе не превышала 100 миллионов рублей. Однако по подсчетам бывшего министра финансов и бывшего премьера СССР Валентина Павлова, который хорошо знал, как составляются подобные документы, стоимость строительства в Форосе была никак не менее 850 миллионов рублей по ценам 1986 г., когда один рубль приравнивался в расчетах Центрального банка СССР к 1,3 доллара. А сколько все это стоило стране вместе с дворцом в Мюссере и с обслуживанием?! Поражен был размахом и роскошью новой резиденции Горбачева и его неизменный помощник Анатолий Черняев, который проводил летние месяцы рядом с шефом. Он записывал в сентябре 1988 г. в своем дневнике: «Дача Брежнева в Ливадии – пошлый сарай по сравнению с тем, что изготовлено здесь на колоссальной территории от Тоссели до мыса Сарыч. Зачем ему это?»[217]. Позднее Черняев признавал, что именно в Форосе у него впервые появились мысли о «личностно-семейном шлейфе» великого исторического подвига Горбачева. Да, конечно, в 1986 г., когда начиналось строительство в Форосе и Мюссере, мысли о демократии, гласности и борьбе с неоправданными привилегиями еще не очень беспокоили Горбачева. Но что было делать в 1988 – 1989 гг., когда новые дворцы были уже готовы? Не отдавать же всю эту роскошь военным ветеранам, как это было сделано с дачами № 1 и № 2 близ Ялты и с ливадийской резиденцией Брежнева. У ветеранских организаций просто не было сил и средств для поддержания всех этих роскошных владений в нормальном состоянии. Приходилось просто скрывать место отдыха от назойливых журналистов.

    Не было ни одного журналиста и 4 августа на аэродроме в Крыму, где Президента СССР встречали руководители Украины, Крыма, Севастополя, командующий Черноморским флотом, генералы и адмиралы, – все как обычно. Уже на следующий день Горбачев вместе с семьей плавал в море, загорал на пляже, гулял по аллеям искусственного парка. Работал Горбачев в Форосе не очень много, больше спал. Он звонил многим лицам: шла подготовка выступления Президента СССР на процедуре подписания Союзного Договора, разрабатывался сценарий самой этой процедуры, вплоть до того, в каком прядке будут сидеть за столом при подписании Договора делегации от республик. Именно этот вопрос обсуждался по телефону с Ельциным 14 августа. Российский президент отвечал невпопад, он думал о чем-то другом, и Горбачеву показалось, что Ельцин колеблется. «Понимает ли Горбачев, – неожиданно спросил Ельцин, – каким атакам он, Ельцин, здесь подвергается?» «Борис Николаевич, – сказал Горбачев, – мы не должны ни на шаг отступать от согласованных позиций, с какой бы стороны их ни атаковали. Нужно сохранять хладнокровие»[218]. Ельцин на самом деле испытывал в эти дни большое давление со стороны радикалов из своего окружения, особенно активны были Юрий Афанасьев и Галина Старовойтова. Но и у самого Ельцина было немало сомнений. Союзный Договор казался ему новыми путами, ловушкой на пути к власти в России. Он начинал думать о новых условиях и оговорках. На следующий день начались переговоры о визите Ельцина в Казахстан, где он рассчитывал поговорить не только с Н. Назарбаевым, но и с лидерами республик Средней Азии. Согласовывать программу этого визита с Горбачевым Ельцин не счел необходимым.

    Тревога в Москве растет

    Во время отпуска Горбачева первыми лицами в Москве становились вице-президент СССР Геннадий Янаев и председатель Кабинета министров СССР Валентин Павлов. Председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов также ушел в отпуск и улетел отдыхать на Валдай. Во главе ЦК КПСС Горбачев оставил члена Политбюро и секретаря ЦК КПСС Олега Шенина. Заместитель Генерального секретаря ЦК Владимир Ивашко был болен и находился в больнице. Но немалая реальная власть оказалась в эти дни в руках еще нескольких человек, которые были к тому же самыми решительными противниками Союзного Договора. Речь идет о Председателе КГБ СССР Владимире Крючкове, министре обороны СССР маршале Дмитрии Язове, секретаре ЦК КПСС и заместителе председателя Совета Обороны при Президенте СССР Олеге Бакланове и о руководителе аппарата Президента СССР и помощнике Генерального секретаря ЦК КПСС Валерии Болдине. Болдин был мало известен общественности, однако он работал помощником Горбачева еще с 1981 г. Поэтому для многих высших должностных лиц страны участие Болдина в событиях августа было признаком согласия на предстоящие действия самого Горбачева. Эти люди и раньше получали нередко указания и распоряжения президента и генсека не от него лично, а от руководителя его канцелярии. Дел было так много, а положение в стране было столь тяжелым, что многим казалось, что Горбачев намеренно и демонстративно ушел в отпуск в решающие недели, чтобы развязать руки своим ближайшим соратникам.

    Инициатива первых встреч и разговоров о судьбе Советского Союза после подписания Союзного Договора исходила главным образом от В.А. Крючкова. Однако он не был главной фигурой развернувшихся вскоре событий. Такого лидера в августовской Москве вообще не было, и никто на эту роль не претендовал. Но Крючкову было легче и проще проводить разного рода консультации, не привлекая чрезмерного внимания. К тому же он располагал наибольшей информацией о положении дел в обществе, в государственном аппарате и в российском руководстве. Еще перед тем как сесть в самолет, направлявшийся в Крым, Горбачев сказал провожавшему его Крючкову, имея в виду главным образом деятельность Б. Ельцина: «Надо смотреть в оба. Все может случиться. Если будет прямая угроза, то придется действовать». Примерно то же самое Горбачев сказал и Янаеву: «Геннадий, ты остаешься на хозяйстве. При необходимости действуй решительно, но без крови». На заседании Кабинета министров, который собрался в неполном составе 3 августа, Горбачев также сказал: «Имейте в виду, надо действовать жестко. Если будет необходимо, мы пойдем на все, вплоть до чрезвычайного положения». В рамках этих именно поручений и прошла первая встреча В.А. Крючкова с маршалом Д.Т. Язовым на одном из секретных объектов КГБ на окраине Москвы. В этой встрече участвовали О. Бакланов и В. Болдин. Это было вечером 6 августа 1991 г. Но уже на следующий день началась разработка первого варианта той системы мероприятий, которые были необходимы в случае чрезвычайного положения. Технические детали этой системы мероприятий Д. Язов поручил разработать командующему воздушно-десантными войсками Советской Армии генералу Павлу Грачеву, который был назначен на этот пост лишь в начале 1991 г. От КГБ в этой работе участвовал заместитель начальника ПГУ КГБ и недавний помощник В. Крючкова генерал В.И. Жижин. Через несколько дней в эту работу включились и специалисты из МВД СССР. Сам министр внутренних дел СССР Борис Пуго находился на отдыхе в Крыму, но он был достаточно хорошо информирован о положении дел в стране и в Москве, и его настроения мало отличались от настроений Д. Язова и В. Крючкова. В течение следующих 7 дней – от среды 7 августа до среды 14 августа – в работу по подготовке документов и конкретных мероприятий, связанных с введением в стране чрезвычайного положения, включалось все больше и больше людей на разных уровнях, но главным образом из силовых ведомств. Крючков, Язов, Бакланов, Шенин, Янаев, Болдин, Павлов и другие почти ежедневно звонили Горбачеву в Форос, информируя его о ситуации в стране и в Москве. Президенту не сообщали разного рода технических подробностей о подготовке чрезвычайного положения в СССР, но речь шла о том, что ситуация выходит из-под контроля. Все собеседники и с той и с другой стороны понимали, к чему идет дело, но никто не хотел принимать окончательного решения. Горбачева очень раздражали телефонные звонки его соратников и их намеки. Он уже все почти решил для себя и обдумывал самые крупные перемены в своем окружении. Поэтому он уходил от ответа, ссылаясь на плохое самочувствие и обострение радикулита.

    Газета «Московские новости» взрывает ситуацию

    О тайных договоренностях, достигнутых Горбачевым, Ельциным и Назарбаевым, не знал почти никто. Но и последний вариант Союзного Договора, согласованный 23 июля 1991 г. в Ново-Огареве, также не был опубликован, хотя текст этого документа имелся уже у нескольких десятков человек. Совершенно неожиданно этот документ был опубликован утром 15 августа газетой «Московские новости». «Общественное обсуждение документа, который может изменить судьбу миллионов людей, – писала газета, предваряя свою сенсационную публикацию, – должно начаться как можно раньше». Общественное обсуждение проводить было, конечно, уже невозможно, так как подписание Союзного Договора было назначено на 20 августа. Однако на следующий день, 16 августа, проект Союзного Договора был опубликован во всех главных газетах Советского Союза. Даже не слишком большому специалисту в вопросах государственного строительства было очевидно, что в туманных формулировках скрывается цель не модернизации или демократизации Советского Союза, а его фактическая ликвидация в качестве единого и централизованного государства. На месте прежнего СССР предполагалось создание нового весьма рыхлого конфедеративного государства – Союза Советских Суверенных Республик, лишенного какой-либо скрепляющей его национальной, политической и идеологической концепции. К тому же стало известно, что новый Союзный Договор готовы подписать только три республики – Российская Федерация, Казахстан и Узбекистан. Белоруссия и Таджикистан все еще колебались, а Украина, Туркмения, Азербайджан и Киргизия обещали принять свое решение осенью 1991 г., и было много признаков того, что это решение будет не в пользу вступления в новый Союз республик. Литва, Латвия, Эстония, Армения, Молдавия и Грузия уже достаточно ясно высказались против подписания нового Союзного Договора и не участвовали в его обсуждении. В такой обстановке было совершенно непонятно: кто и как будет управлять страной после 20 августа? Какие законы будут действовать на территории «бывшего» Союза? Какие органы власти будут сохранены, а какие упразднены? Какие люди и какие партии возглавят новую и неизвестную миру конфедерацию? Какая судьба ждет в этой конфедерации КПСС? Все это не было прописано в проекте Союзного Договора.

    Михаил Горбачев был крайне разгневан публикацией проекта Союзного Договора и требовал найти и наказать виновника «утечки». Однако в стране уже проводилась политика «гласности», и газеты могли не сообщать об источниках своей информации, да и времени для какого-то расследования уже не было. Многие высшие чиновники, партийные и военные лидеры были в недоумении, даже в шоке: они не находили в структуре будущего Союза никакого ясного места для своих учреждений. Собравшаяся в срочном порядке Коллегия КГБ СССР констатировала, что безопасность как прежнего, так и «нового» СССР не может быть надежно обеспечена после подписания Союзного Договора. О том же говорилось и на заседании Кабинета министров, собравшегося 16 августа в неполном составе, – многие министры находились в отпуске. В руководстве Верховного Совета СССР и раньше проект Союзного Договора вызывал множество возражений, и его ратификация была под сомнением. Хотя руководители Совета Союза и Совета Национальностей Верховного Совета Иван Лаптев и Рафик Нишанов, а также Председатель Верховного Совета Анатолий Лукьянов знали текст Союзного Договора, согласованный 23 июля, и поставили свои подписи под проектом, но сомнения остались. Так, например, А. Лукьянов высказывал в кругу близких ему лиц мнение, что этот проект существенно расходится с формулой Всесоюзного референдума. Лукьянов высказывал мнение, что новый проект договора, в случае его подписания, может разрушить единое экономическое пространство Союза, единую банковскую систему, а также системы союзной собственности, налогов и бюджета. «Война законов», по мнению Лукьянова, может только усилиться, а разумная преемственность в работе органов государственной власти и управления не сможет быть обеспеченной[219].

    17 августа 1991 г. Борис Ельцин вылетел в Казахстан для встречи и переговоров с Нурсултаном Назарбаевым. Узнав об этом из телефонного разговора с руководителем советского телевидения Леонидом Кравченко, Горбачев не мог скрыть своего раздражения: «Надо же, за моей спиной о чем-то сговариваются. Нет, я это дело поломаю...»[220]. В Москве заканчивалась подготовка всех деталей, связанных с процедурой подписания Союзного Договора, почти окончательный сценарий этого торжественного акта был одобрен в Кремле – в кабинете Валерия Болдина. Но в этот же день вечером большая часть тех людей, которых вскоре станут называть «путчистами», собралась на секретном объекте КГБ с условным названием «ABC», или «АБЦ», в самом конце Ленинского проспекта. Это был комплекс не слишком бросающихся в глаза зданий, похожих на ведомственную гостиницу. У входа в комплекс имелась не очень понятная вывеска «Архивно-библиотечный центр». Объект «АБЦ» занимал примерно 4 гектара подмосковного леса, был огорожен массивным бетонным забором и хорошо охранялся. Многие жители ближайших жилых кварталов считали почему-то этот «архивный центр» школой разведчиков.

    Совещание начал небольшим вступительным словом хозяин объекта В.А. Крючков. Затем с более подробным сообщением выступил премьер В. Павлов. Он говорил в основном о бедственном экономическом положении в стране и о состоявшемся заседании Кабинета министров. Министры не возражали в принципе против нового Союзного Договора, но были против данного конкретного проекта и сроков его подписания. Затем выступили Язов, Бакланов, Шенин и некоторые другие. Г. Янаев в совещании на «объекте» не участвовал и даже не знал о его проведении. Не было здесь также Лукьянова и Пуго, но были заместители министра обороны СССР генерал-полковник Владислав Ачалов и генерал армии Валентин Варенников. Решимости действовать немедленно не было почти ни у кого, но и бездействовать никто не хотел и не считал вправе. В конце концов было решено отправить к Горбачеву специальную делегацию, чтобы убедить Президента СССР отложить подписание Союзного Договора. Никто просто не понимал, как может существовать какой-то новый Советский Союз без Украины и Белоруссии. Что будет с армией, ракетным и ядерным оружием, всеми другими общесоюзными системами? Никто не хотел кровопролития и конфликта, но и согласие с ликвидацией привычного и родного всем Советского Союза казалось абсурдом, чем-то близким к политическому самоубийству.

    18 августа 1991 г. Форос и Москва

    С 18 августа счет пошел не на дни, а на часы, порой минуты. Для полета в Крым маршал Д. Язов выделил самолет министра обороны СССР, оборудованный как командный пункт. Для встречи с Горбачевым летели О. Бакланов, О. Шенин, В. Болдин и В. Варенников. В самолет поднялись также начальник службы охраны КГБ СССР генерал Юрий Плеханов и его заместитель генерал Вячеслав Генералов. Здесь же были офицеры из службы охраны и из службы правительственной связи. Самолет поднялся в воздух с военного аэродрома Чкаловский около двух часов дня. Участники делегации обсуждали возможный характер разговора с Горбачевым. Было еще раз подтверждено решение о том, что в тот самый момент, когда делегация пройдет на объект «Заря», все виды связи у Президента СССР будут отключены.

    Самолет министра обороны СССР приземлился на военном аэродроме Бельбек вскоре после 3 часов дня. До резиденции в Форосе отсюда было немногим более 60 километров. В Форосе все были в 16.30. Кроме Ю. Плеханова, никто не посещал эту государственную дачу. Однако на строго охраняемую территорию президентской резиденции вошли без проблем, так как с делегацией был начальник службы охраны КГБ. Начальник охраны Сталина, генерал Н. Власик, подчинялся только ему самому. Этот порядок был отменен при Н.С. Хрущеве и не вводился ни при Брежневе, ни при Горбачеве.

    «Когда на объект приезжает начальник управления, – писал позднее, объясняя свое поведение, Владимир Медведев, – все бразды правления переходят к нему, и он имеет право отдавать любые распоряжения любому посту. Формально тут не было никаких нарушений или превышения власти. По существу же я, начальник охраны, оказываюсь не в курсе. Плеханов сказал:

    – К Михаилу Сергеевичу прилетела группа, пойди доложи...

    – А кто приехал? По какому вопросу? Как доложить?

    – Не знаю... У них какие-то дела.

    Плеханов нервничал. Он назвал прибывших – Шенин, Бакланов, Болдин, Варенников. Перечень имен исключал всякие подозрения, больше того – успокаивал. Да и сам Плеханов был доверенным лицом Горбачева»[221].

    Горбачев отдыхал, укутавшись в теплый халат; у него болела спина, и он воздерживался в этот день от купания в море. Он много говорил по телефону с разными людьми, главным образом о своем выступлении на подписании Союзного Договора. Последний разговор был с помощником президента Георгием Шахназаровым, отдыхавшим в санатории «Южный» в Крыму, который находился в нескольких километрах от Фороса. Из всех помощников Горбачева только Черняев имел специальный пропуск в президентскую резиденцию. Такой режим строжайшей изоляции установил сам Горбачев – он хотел отдыхать только в кругу семьи. Позднее Шахназаров вспоминал:

    «Часа в три дня я вышел прогуляться, и мы с Примаковым, отдыхавшим в том же санатории, завели разговор об угрожающем поведении высших сановников, которые все более открыто бросают вызов президенту. Говорили, что нельзя проходить мимо провокационных высказываний правых депутатов и генералов, которые можно расценить как призыв к мятежу. Разошлись, условившись откровенно поставить эти вопросы перед президентом сразу же после подписания Договора. Едва я вернулся к себе, раздался звонок. Михаил Сергеевич поинтересовался, есть ли у меня какие-либо новости, но я мог поделиться лишь впечатлениями от последних газетных публикаций. Затем он коснулся предстоящего своего выступления, сказал, что после подписания Союзного Договора намерен посоветоваться с главами республик, с чего и как начать его воплощение в жизнь.

    – Ты готов лететь со мной в Москву?

    – Разумеется, – ответил я.

    – Вернемся через два-три дня, успеем еще поплавать.

    – А как ваша поясница? – спросил я, зная, что у него разыгрался радикулит.

    – Да все в порядке, я в полной форме»[222].

    Разговор с Шахназаровым закончился в 16.32, и почти сразу же в кабинет постучал В. Медведев. Выслушав его, Горбачев удивился: «Я никого не приглашал». Он решил звонить в Москву Крючкову и Янаеву, но оказалось, что ни один из телефонов уже не работает. Были отключены и телефон местной АТС, и телефон Верховного Главнокомандующего, и все другие специальные линии связи. Были отключены телефоны и у всех людей, которые работали в Форосе, даже у поваров. Продолжали работать лишь специальные аппараты, установленные в президентских лимузинах. Однако гаражи в Форосе находились уже под охраной людей, прилетевших вместе с Ю. Плехановым и В. Генераловым. Последний был назначен новым начальником охраны. Владимир Медведев получил письменный приказ о возвращении в Москву и вынужден был подчиниться.

    Горбачев недоумевал и был явно обеспокоен. Он не стал приглашать к себе в кабинет непрошеных гостей, а прошел на веранду к Раисе Максимовне. «Я сказал ей, – писал он позднее, – что на даче появились непрошеные гости, трудно предсказать, что они задумали, и можно ждать самого худшего. Она была потрясена такой новостью, но сохранила самообладание. Мы перешли в рядом расположенную спальню. Лихорадочно работала мысль: от своих позиций не отступлю, никакому нажиму, угрозам не поддамся. Об этом я и сказал Раисе Максимовне. “Решение ты должен принять сам, а я буду с тобой, что бы ни случилось”. Потом позвали Ирину и Анатолия. Выслушав меня, они сказали, что целиком полагаются на меня, готовы ко всему. На это ушло минут 30 – 40. Как мне говорили офицеры, визитеры нервничали: почему их не принимают? Пригласив в кабинет, я спросил: с какой миссией прибыли? Бакланов сообщил, что создан комитет по чрезвычайному положению. Страна катится к катастрофе, другие меры не спасут, я должен подписать указ о введении ЧП. По сути дела, приехали с ультиматумом. Я категорически заявил, что никаких указов подписывать не буду. “Не хотите сами подписать указ о введении ЧП, передайте свои полномочия Янаеву, – предложил Бакланов. И добавил: – Отдохните, мы сделаем “грязную работу”, а потом вы сможете вернуться”. Я, разумеется, отверг это гнусное предложение. “Тогда подайте в отставку”, – проговорил Варенников. “Не рассчитывайте, вы преступники”. На этом разговор закончился. Мы попрощались. Когда они уходили, не сдержался и обругал их “по-русски”»[223].

    Версия того же самого разговора, которую приводили в своих мемуарах собеседники Горбачева, была иной.

    «Принимать нас не спешили, – писал, например, В.И. Болдин. – Мы прошли в холл дачи и стали ждать. Минут через 10 – 15 появился Горбачев. Выглядел он болезненно, передвигался с трудом, на лице, багровом не столько от загара, сколько, видимо, от повышенного давления, выражалось чувство боли и недовольства. Он быстро со всеми поздоровался за руку и с гневом спросил, ни к кому не обращаясь:

    – Что случилось? Почему без предупреждения? Почему не работают телефоны?

    – Мы приехали, чтобы обсудить ряд вопросов о положении в стране, – начал О.С. Шенин.

    – Кого вы представляете, от чьего имени говорите? – прервал Горбачев.

    Такой реакции вряд ли кто мог ожидать, когда вчера обговаривалась тема доклада президенту. Разговор не складывался...

    – Ну что вы хотите сказать? – спросил Горбачев уже спокойнее.

    – Я хотел бы начать с обстановки в стране, – начал О.Д. Бакланов.

    Горбачеву были предложены разные варианты, которые готовились по его же поручению на случай критического состояния дел. Президент неожиданно спросил, распространяются ли меры чрезвычайного положения на действия российского руководства. Услышав утвердительный ответ, он успокоился окончательно... Дальше пошел спокойный и деловой разговор. Михаил Сергеевич деловито говорил о том, как нужно решать предлагаемые вопросы, пояснял, почему он занимает такую позицию. «Вы подумайте и передайте товарищам, – говорит он. Пожимая на прощание руки, добавляет: – Черт с вами, действуйте». В холле сидит Раиса Максимовна с детьми и внучками. «С хорошей ли вестью вы приехали?» – спрашивает она Бакланова. Он подходит и говорит, что приехали с добрыми намерениями и все будет хорошо»[224].

    Все участники этого разговора подтверждают, однако, немаловажную деталь: проводив «гостей» к двери кабинета, Горбачев пожал всем на прощание руки. На мятеж или даже на государственный переворот все это было совсем не похоже. Андрей Грачев, автор весьма апологетического жизнеописания М.С. Горбачева, пытается объяснить это внешне спокойное поведение своего героя сразу несколькими причинами: он хотел найти шанс рационального выхода из начинавшегося абсурда и как-то «вразумить» главных организаторов ГКЧП, оставшихся в Москве. «Горбачев, – замечает А. Грачев, – не хотел раньше времени обращать себя в жертву и разыгрывать Сальвадора Альенде. Кроме того, он нес ответственность за тех, кто находился рядом – жену, дочь, зятя, внучек. Наверное, поэтому при прощании с «парламентерами» ГКЧП был внешне спокоен и подал им руку»[225]. Противники Горбачева трактовали этот эпизод иначе: он рассчитывал выиграть при любом развитии ситуации и въехать в Москву на белом коне и при победе, и при поражении ГКЧП. На самом деле он мог только проиграть при любом исходе событий и просто не знал, что ему делать. В трехдневном форосском заточении Горбачева не было ничего героического, как, впрочем, и в действиях его оппонентов.

    Группа О. Бакланова вылетела в Москву примерно в 7 часов вечера, предварительно сообщив В. Крючкову подробности разговора с Президентом СССР. После 7 часов вечера резиденция Горбачева была взята под усиленную охрану – с суши и с моря. Само расположение объекта «Заря» облегчало полную его изоляцию. В Форосе были задержаны все, кто работал здесь днем, но не оставался ночевать. Среди них был и А. Черняев. «Телефоны были отключены у всех, – писал он позднее, – у охраны, у врачей, у поваров, у шоферов, у офицеров при «ядерной кнопке», находившихся, кстати, в комнате в 10 метрах от моего кабинета... Я попросил зайти ко мне генерала Генералова, мы были давно знакомы. Он вежливо мне «разъяснил»: связь отключена из Москвы, никуда Горбачев завтра не поедет и никакого подписания Союзного Договора не будет, никто отсюда, с территории дачи, не выйдет, у гаражей, где стоят машины Горбачева с правительственной связью, поставлены автоматчики, привезенные Плехановым. С ним, с Генераловым, «дополнительно» приехали несколько сотрудников, внешняя охрана территории «укреплена» пограничниками. «И даже если я вас выпущу, Анатолий Сергеевич, – добавил генерал, – вас задержат они». Двое суток с территории не отпускали домой даже местных жителей, которые работали на даче садовниками, уборщиками, ремонтниками, на кухне и т.п. «Поймите, – говорил Генералов, – я военный человек, у меня есть приказ, и я обязан его выполнять»[226]. Передвижения Президента СССР и членов его семьи были ограничены территорией основного мраморного дворца резиденции и морским пляжем. Это был, конечно, домашний арест Президента СССР. Горбачев держался внешне спокойно. В доме оказался небольшой транзисторный радиоприемник, по которому можно было слушать передачи Би-би-си или радиостанции «Свобода».

    К 9 часам вечера все «путчисты» собрались в Кремле в кабинете премьера В. Павлова. Только в этот день обо всем, что происходит в Москве и в Форосе, Крючков и Павлов сообщили вице-президенту Г. Янаеву, и уже к 6 или к 7 часам вечера он не без колебаний присоединился к «общему» делу. Днем 18 августа из Крыма в Москву прилетел и министр внутренних дел Борис Пуго. На Валдай за Лукьяновым Язов послал два военных вертолета, но Лукьянов вылетел в Москву еще раньше, после короткого телефонного разговора с Крючковым. В Кремль приехал также первый секретарь Московского горкома КПСС Юрий Прокофьев, и его ввели в курс главных событий. Когда все были в сборе, О. Шенин рассказал об их встрече и разговоре с Горбачевым. О. Бакланов добавил лишь несколько слов. Дискуссия не была особенно острой – здесь собрались единомышленники. Большинство склонялось к тому, что раз Горбачев не сказал ни «да» ни «нет», то надо действовать по намеченному плану и вводить чрезвычайное положение по указу вице-президента, объявив, что Горбачев болен. Все документы на этот счет были уже подготовлены. Возглавить ГКЧП было с общего согласия предложено Янаеву. «Разговор был не таким простым и достаточно долгим, – вспоминал позднее Янаев. – На предложение возглавить ГКЧП я ответил, что у меня еще недостаточно развиты политические мускулы и что я едва ли смогу склонить чашу весов общественного мнения на нашу сторону. Я предложил Лукьянова. Тот сказал, что это политически нецелесообразно, так как он представляет законодательную власть. К полуночи я сказал: хорошо, если больше некому, пусть буду я»[227]. В полночь собравшимся принесли чай, кофе, бутылку виски. В. Болдин был нездоров и вернулся в больницу, из которой он вышел 17 августа для поездки на объект «АБЦ» и в Форос. Еще раньше А. Лукьянов перешел в свой кабинет, расположенный в другом здании Кремля. Крючков непрерывно получал сообщения из Фороса. По донесениям В. Генералова, Михаил Горбачев поужинал спокойно – с винами по его заказу. Он заказал также для всей семьи приключенческий фильм; на даче имелся и небольшой кинотеатр. Видимых перемен в настроении Президента СССР не наблюдалось.

    Совещание в Кремле завершилось к 3 часам ночи 19 августа. Г. Янаев подписал указ о временном вступлении его в должность Президента СССР, а затем и указ о введении чрезвычайного положения «в отдельных местностях СССР», – это была юридическая уловка, предложенная Лукьяновым. Затем было принято постановление ГКЧП № 1. В состав Государственного Комитета по чрезвычайному положению вошли Янаев, Крючков, Язов, Пуго, Павлов, Бакланов, а также президент ассоциации государственных предприятий и объединений промышленности, строительства, транспорта и связи А.И. Тизяков и председатель Крестьянского союза В.А. Стародубцев.

    О смысле событий. Оценки и версии

    Чрезвычайное положение «в отдельных местностях» вводилось на срок 6 месяцев с 4 часов утра 19 августа 1991 г. Однако еще 18 августа по приказу В. Крючкова была приведена в повышенную боевую готовность специальная бригада по борьбе с терроризмом «Альфа», а также некоторые специальные подразделения КГБ и МВД. 19 августа перед рассветом громоздкая машина ГКЧП начала работать. Этот день и считается поэтому первым днем августовского «путча».

    О создании ГКЧП, о «заточении» Михаила Горбачева в Форосе, об «обороне» Белого дома в Москве и о других событиях 19 – 21 августа 1991 г. имеется уже очень большая литература. Почти все главные участники событий поделились своими воспоминаниями о них. Вышли в свет мемуары Михаила Горбачева, Бориса Ельцина, Владимира Крючкова, Валентина Павлова, Дмитрия Язова, Валерия Болдина, Владимира Медведева, Анатолия Лукьянова, Раисы Горбачевой, Руслана Хасбулатова, Георгия Шахназарова и многих других. Были опубликованы сотни статей и интервью, сборники документов, несколько романов и повестей, сюжет которых связан с событиями августа 1991 г. Имеются, наконец, сотни томов следственных материалов Прокуратуры Российской Федерации, тысячи страниц с протоколами допросов, материалы специальных комиссий Верховных Советов СССР и РСФСР. Не все в этих материалах совпадает. Даже очевидцы и свидетели событий излагают многие события, разговоры и переговоры по-разному. Еще больше расходятся многие авторы в оценках главных действующих лиц. И уж совсем разные точки зрения можно встретить в толкованиях и версиях. При знакомстве с материалами я насчитал около десяти наиболее часто высказываемых версий. «Все организовал сам Горбачев», – утверждают одни. «Да, это была игра Горбачева, – поясняют другие, – но Ельцин неожиданно для своего соперника эту игру выиграл». Как писал Евгений Трифонов, «с того момента, как освобожденный форосский сиделец Горбачев вернулся в Кремль, поползли слухи, что Президент СССР подставил тех, кого просто снять с высоких постов опасался. Президент СССР, отчаянно балансировавший на канате власти, один конец которого был в руках реакционеров, а другой – в руках либералов, сплотившихся вокруг Ельцина, вполне мог взять тайм-аут, закрывшись в своем крымском имении, и тем спровоцировать ортодоксов на бой с «распоясавшимися демократами», чтобы потом вернуться «в белом» спасителем демократии, символом всего хорошего и сокрушителем вселенского зла. Но Ельцин переиграл главу СССР и его пешек, изобразивших путч»[228]. «Нет, – заявляли третьи, – все это было делом западных спецслужб». Как утверждал Геннадий Зюганов, «деятельность ГКЧП во многом корректировали те же лица, что направляли и горбачевскую команду в ее стремлении ликвидировать Коммунистическую партию и Советскую власть. В итоге действия одной и другой команды дирижировали из одного центра те, кто осознал, что без уничтожения КПСС и расстрела Советской власти невозможно расчленить и распродать такую великую и могучую державу, как СССР. Это была крупнейшая и тщательно спланированная спецоперация Запада по уничтожению КПСС и развалу СССР. И подельниками выступали наряду с западными спецслужбами Горбачев, Яковлев, Ельцин и один из членов ГКЧП. Спектакль с мнимым путчем завершился действительным переворотом и трагедией для страны»[229]. По мнению Зюганова, речь шла о завершающей операции «холодной войны», а руководство всей операцией находилось в Вашингтоне в руках президента США Джорджа Буша-старшего. Не обошлось, конечно, и без заявлений о «сионистском заговоре». «Путч в августе, три дня загадочной фантасмагории – это крохотный эпизод гигантских процессов, – писал Александр Проханов. – Они победили. Они добились разрушения Империи и вычеркнули нас из истории. Все, к чему стремилось русское сознание еще с древности, – все это рухнуло. Это была стратегическая, даже космическая победа Елены Боннэр. Под этим именем я понимаю концепцию, которая будет крушить и дробить нас до молекулярного уровня»[230]. Однако были и такие писатели, которые считали, что все события в августе – это был промысел Божий, но уже в пользу русского народа, который смог наконец избавиться от власти космополитов-коммунистов. По одной версии решающую роль в деятельности ГКЧП играли спецслужбы, по другой – это были военные лидеры. Можно было встретить и утверждения о том, что главные нити управления в эти три дня шли через партийный аппарат. Наконец, были публикации, которые сводили все события августа к самой заурядной борьбе отдельных людей за власть. «А что, собственно, случилось 19 августа 1991 г.? – писал позднее редактор «Независимой газеты» Виталий Третьяков. – Нечего вспомнить. Нечем вдохновиться. Группа людей, находившихся на командных высотах, не видя света впереди, попыталась повернуть назад. Другая группа, не видя для себя перспектив в старом, воспользовалась счастливо сложившимися обстоятельствами, чтобы столкнуть с кремлевских вершин тех, кто и так бы рухнул оттуда через месяц-другой. Событие, конечно, было, но, как оказывается, вполне заурядное»[231].

    События, которые происходили в августе 1991 г., невозможно рассматривать и оценивать лишь с юридической точки зрения. Да, конечно, при создании ГКЧП было нарушено много законов СССР и несколько статей его Конституции. Но ведь и вся подготовка к подписанию Союзного Договора и фактическому роспуску СССР содержала немало нарушений союзной Конституции. Все союзные и автономные республики, которые принимали в 1990 – 1991 гг. постановления о своем суверенитете, также нарушали Конституцию. Юридический отдел Верховного Совета СССР каждый раз в таких случаях составлял проект постановления, на которые, однако, никто не обращал внимания. Все главные участники событий августа 1991 г. действовали за пределами правового поля Советского Союза. Проблемы решались не по законам, а по реальному соотношению сил и влияния. Но ведь и Советский Союз был не правовым, а идеологическим государством, это было авторитарное государство, а не диктатура законов. Очень трудно поэтому даже дать общее определение этих событий. Что это было: путч, заговор, мятеж, государственный переворот? Измена Родине, превышение власти или исполнение святого долга по спасению великого государства? Отставной генерал-майор КГБ Вячеслав Кеворков называл события 19 – 21 августа 1991 г. «кремлевской опереткой»[232]. «Попыткой шантажа с опереточным налетом» называл эти события бывший народный депутат СССР Юрий Афанасьев[233]. Венгерский политолог Акош Силади также сравнивал эти события со спектаклем, который потребовал, однако, от его организаторов немалой политической решимости и режиссерской сноровки. Но Силади все же называет эти события не «опереткой», а «великой драмой распада СССР, поставленной 19 – 21 августа 1991 г. на той единственно возможной исторической сцене, которая только и могла стать местом его распада – в Москве, в сердце империи, в святая святых тоталитарной власти»[234].

    Надо также иметь в виду, что крушение и распад одного великого государства – СССР – сопровождались рождением другого нового и жизнеспособного государства – Российской Федерации, очень мало похожего на прежнюю советскую республику – РСФСР. Мы ясно видим также, что многие события августа 1991 г. имели спонтанный характер и были результатом вырвавшихся наружу стихийных сил. И Горбачев, и Ельцин с разных сторон ломали плотину, открыв дорогу ошеломляющему потоку событий, который они уже не могли контролировать. Поэтому почти все главные участники напоминали в те дни не рулевых, а пловцов, стремящихся удержаться на поверхности бурного потока. Не всем это удалось... В мою задачу не входит анализ всех приведенных выше версий или построение собственного толкования событий августа 1991 г. Необходимо, однако, напомнить читателям основные факты и события, которые в своей совокупности означали не только конец и крушение КПСС как политической партии, но и конец жизни Советского Союза как советского и социалистического государства. Эти события не были концом ни для России, ни для русской нации, ни для других народов и наций, входивших в состав СССР. Но они означали очень крутой перелом в их истории и в условиях их жизни.

    19 августа 1991 г.

    Принципиальное решение об образовании ГКЧП было окончательно принято в Кремле ровно в полночь с 18 на 19 августа. Поэтому обращение ГКЧП к советскому народу было решено датировать 18 августа. Все остальные документы, включая и постановление ГКЧП № 1, передающее власть в стране в руки ГКЧП и его «специально уполномоченных лиц», были подписаны к трем часам утра. Все эти обращения, постановления и указы были переданы руководству телевидения, радио и в ТАСС около 4 часов утра. Их начали зачитывать по всем каналам СМИ с 6 часов утра 19 августа. Из этих именно передач о создании ГКЧП узнавали как простые граждане страны, так и руководители всех почти государственных и партийных органов в Москве, в республиках СССР и в областных центрах России. Только некоторые из специальных служб получили свои приказы на несколько часов раньше. Сотрудники специального подразделения КГБ «Альфа» уже в 4 часа утра скрытно окружили резиденцию Бориса Ельцина в Архангельском под Москвой и расставили свои посты на всех дорогах вокруг этой резиденции. В 4.30 утра министр обороны Дмитрий Язов отправил секретную шифрограмму всем командующим округами, группами войск, командующему ВДВ и заместителям министра обороны с приказом привести войска в боевую готовность. Еще через час Д. Язов отдал устное распоряжение ввести в Москву части Кантемировской танковой и Таманской мотострелковой дивизий. Командующему ВДВ генерал-лейтенанту Павлу Грачеву был дан приказ выдвинуть в столицу подразделения Тульской воздушно-десантной дивизии.

    Борис Ельцин находился весь день 18 августа в столице Казахстана Алма-Ате. Официальная часть визита уже завершилась, но неофициальная часть с обильными угощениями затянулась надолго, и вылет Президента России в Москву откладывался несколько раз. Визит в Казахстан готовился недолго, и Горбачев узнал о нем только утром 18 августа. Он был не на шутку встревожен, опасаясь, что Ельцин будет вести с лидерами Казахстана и Средней Азии сепаратные переговоры о каких-то новых условиях Союзного Договора. Но и Ельцин был недоволен задержками с отлетом, подозревая в чем-то Н. Назарбаева. Самолет с Ельциным приземлился во Внукове-2 уже поздно вечером, и, приехав на свою дачу в Архангельском, Ельцин лег спать. Его разбудила утром 19 августа дочь Татьяна: «Папа, вставай! Переворот!» И начала говорить о ГКЧП, о Янаеве и Крючкове. Ельцин не поверил: «Вы что, меня разыгрываете? Это же незаконно»[235]. Но уже через полчаса в Архангельское примчался начальник охраны Ельцина Александр Коржаков и начал расставлять вокруг дачи свои посты. Прибыли сюда же Руслан Хасбулатов, Сергей Шахрай, Михаил Полторанин, Геннадий Бурбулис, премьер российского правительства Иван Силаев, – именно эти люди составляли в августе 1991 г. ближайшее окружение Президента Российской Федерации. На даче нормально работал не только телевизор, но и все телефоны, а также факс. Составленное всеми вместе обращение российского руководства «К гражданам России» было передано по факсу по всем адресам, которые были под рукой на даче в Архангельском. Это обращение в 9 часов утра подписали Ельцин, Силаев и Хасбулатов. В нем выражалось требование немедленно созвать чрезвычайный Съезд народных депутатов СССР, вернуть власть Михаилу Горбачеву, отменить все постановления ГКЧП. Здесь же содержался призыв к всеобщей бессрочной забастовке. Факсы были приняты, и из разных учреждений звонили Ельцину с подтверждением. Да и сам Ельцин непрерывно звонил по всем своим телефонам, вызывал людей к себе или в Белый дом, отдавал распоряжения и сообщал о своем негодовании. От всех видов связи был в эти дни отключен Михаил Горбачев, но не Борис Ельцин, и это обстоятельство вызвало уже тогда у самого Ельцина немалое удивление. Позднее в своих мемуарах Ельцин относил эту свободу на счет «непредусмотрительности» председателя КГБ В. Крючкова. «Мне кажется, – писал он, – что пожилые гэкачеписты просто не могли себе представить весь объем и глубину этой новой для них информационной реальности. Перед ними была совершенно другая страна. Вместо по-партийному тихого и незаметного путча вдруг получился абсолютно публичный поединок»[236]. Но это было не так.

    Вопрос о Ельцине обсуждался и в окружении Крючкова, и в Кремле не один раз и 18 августа, и в ночь на 19 августа на непрерывном заседании ГКЧП. Предлагалось посадить самолет Ельцина на военном аэродроме в Чкаловском и здесь же арестовать его. Предлагалось задержать его после высадки во Внукове-2 и временно изолировать на какой-либо даче в Завидове. И уж конечно, не представляло никакой трудности для КГБ СССР отключить все телефоны и факсы на даче Ельцина в Архангельском. Все передвижения, распоряжения и разговоры Ельцина прослеживались специальными группами КГБ. Под наблюдением находились и люди из его ближайшего окружения. Но никто из работников КГБ не имел и не получал приказа на осуществление каких-либо действий в отношении российского президента. Причины такой нерешительности были как политического, так и психологического характера. Люди из ГКЧП не ставили своей целью свержение законно избранного Президента СССР М. Горбачева, а также только что всенародно избранного Президента РСФСР Б. Ельцина. Эти люди не были готовы узурпировать всю власть в стране и установить в СССР свою диктатуру, которая по необходимости должна была бы прибегнуть к массовым репрессиям, даже к террору. Начиная свою рискованную акцию, и Крючков, и Язов, и Павлов, и Янаев надеялись в конце концов как-то договориться с Горбачевым и с Ельциным. На какие-либо насильственные действия в отношении Горбачева или Ельцина никогда бы не дал согласие и Анатолий Лукьянов, который оставался Председателем Верховного Совета СССР, т.е. занимал высший после Президента СССР пост в иерархии власти в стране. Никто не мог представить себе такой ситуации: один президент находится под домашним арестом в Форосе, другой президент под домашним арестом в Завидове. Было поэтому решено по крайней мере в течение суток воздержаться от изоляции Ельцина. Было известно, что Борис Ельцин крайне неохотно дал согласие на подписание последней версии Союзного Договора, торопился на этот счет прежде всего Горбачев. Поэтому лидеры ГКЧП планировали организовать в течение дня 19 августа какую-то встречу с Ельциным, чтобы попытаться найти какой-либо взаимно приемлемый компромисс. Ни одна из сторон развертывающегося политического конфликта не знала, как будет действовать другая сторона. Поэтому все старались воздержаться от необратимых по своим последствиям насильственных действий. В этом отдавал себе отчет и Ельцин, поведение которого в решающие моменты определялось не столько расчетами, сколько интуицией. «Интуиция подсказывала мне, – писал он позднее, – что судьба страны будет решаться не только на площади, не только путем открытых публичных выступлений. Главное происходило за кулисами событий»[237].

    Танки и мотострелковые полки, а также части Тульской дивизии ВДВ вместе с некоторыми более мелкими подразделениями подошли к Московской кольцевой автомобильной дороге к 6 часам утра. Войсками ВДВ командовал лично генерал П. Грачев, его первым заместителем был генерал-майор Александр Лебедь. При этом генерал Грачев поддерживал телефонную связь как с Язовым, так и лично с Борисом Ельциным.

    Еще в июле 1991 г. Борис Ельцин посетил образцовую Тульскую дивизию ВДВ, которую представлял российскому правительству молодой и, как показалось Ельцину, весьма «дерзкий генерал» Грачев. Повинуясь интуиции, Ельцин неожиданно спросил: «Павел Сергеевич, если случится какая-то исключительная ситуация и законно избранному российскому президенту будет угрожать опасность, заговор, террор, если его попытаются арестовать, можно положиться на военных, на вас?» И Грачев ответил: «Да, можно». Пришло время выполнять обещанное. Военные подразделения встречали у окружной кольцевой дороги офицеры ГАИ и затем сопровождали их к выделенным для охраны объектам в центре города. При этом автомобильное движение по маршруту следования войск не перекрывалось. Сотни танков, бронемашин и грузовых машин с солдатами двигались через весь город к важнейшим центрам столицы, соблюдая все правила уличного движения и останавливаясь на красный свет светофоров. Это крайне поразило наблюдавших за событиями в Москве иностранных корреспондентов. «Это совсем не похоже на военный переворот», – писали в свои газеты многие из них. «Это не переворот, а демонстрация силы», – сообщали в свои столицы и многие из дипломатов. Недоумевал и Ельцин. «Военная хунта так себя не ведет, – заявил он своим соратникам. – Надо брать инициативу на себя и ехать в Белый дом». Александр Коржаков пытался отговорить Ельцина. Потом он стал предлагать тайно провезти Ельцина на лодке по притокам Москвы-реки и по самой реке под видом рыбака. Ему предлагали также бежать из Москвы в Свердловск или в какой-либо другой город. Но Ельцин отмахнулся от этих предложений. В 9 часов утра он отправил «на разведку» Ивана Силаева. Когда тот позвонил уже из своего служебного кабинета, Ельцин сел в свой лимузин и поехал в Белый дом. Его машина обгоняла двигавшиеся по Минскому шоссе войска. А. Коржаков сидел рядом с президентом с автоматом на коленях. Но все прошло без осложнений. Командир специального подразделения КГБ «Альфа» генерал-майор Виктор Карпухин никакого приказа о задержании Ельцина не получил и поэтому пропустил все машины российского руководства в Москву. Конечно, «Альфа» сопровождала эти машины, получив приказ также двигаться в Москву и занять позиции близ Белого дома.

    Когда Ельцин прибыл в Белый дом, здесь уже были почти все служащие, много народных депутатов РСФСР и СССР, десятки журналистов. Нормально работали все телефоны, телефаксы, а также аппараты специальной связи. По всей стране рассылалось обращение «К гражданам России». Немедленно был собран Президиум Верховного Совета РСФСР, который принял решение вызвать в Москву на специальную сессию всех народных депутатов РСФСР, находившихся в отпуске. Центральный телеграф не только принял на этот счет сотни телеграмм, подписанных Ельциным и Хасбулатовым, но и аккуратно разослал их с грифом «правительственная» по всей России. Как стало известно позже в ходе следствия, один из заместителей председателя КГБ составил «на всякий случай» список из 70 фамилий лиц, подлежащих интернированию в критической ситуации. В этом списке были имена Ельцина, Хасбулатова, Силаева, Бурбулиса и других. Но список не был превращен в приказ. За весь день 19 августа было арестовано всего два человека: это народный депутат СССР Тельман Гдлян и народный депутат РСФСР Виталий Уражцев – один из основателей союза защиты военнослужащих и их семей «Щит». На вопрос о причинах их ареста Павел Грачев ответил просто: «Они давно мутят воду».

    Оказавшись в Белом доме, Ельцин и его соратники развили бурную деятельность. Одно выступление следовало за другим. К Белому дому спешили тысячи москвичей, которых никто не задерживал. В непосредственной близости от здания сооружали баррикады. Президент, вице-президент, премьер и спикер парламента работали в своих кабинетах, непрерывно обмениваясь информацией. Ельцин подписал указ об образовании Министерства обороны России и назначил генерала Константина Кобеца министром обороны – этот генерал возглавлял в Верховном Совете РСФСР комитет по военной реформе и был предельно лоялен к Ельцину. Кроме образованного в Белом доме штаба обороны, вице-президент Александр Руцкой, тогда еще полковник, создал небольшой отряд под своим командованием. Было принято секретное решение о создании параллельной штаб-квартиры российского руководства в Екатеринбурге (Свердловске). Министр иностранных дел России Андрей Козырев, находившийся за границей, получил также секретное поручение – создать в Париже в случае ареста Ельцина и Силаева российское правительство в изгнании.

    Между тем со стороны ГКЧП не видно было почти никакой активности. Дело ограничивалось почти исключительно рассылкой документов и телефонными распоряжениями. Заявлений о поддержке было много, но почти никто не спешил оказывать новому органу власти какое-то реальное содействие. В 10 часов утра члены ГКЧП собрались в Кремле, чтобы подвести первые итоги. С удовлетворением было отмечено, что в стране сохраняется спокойная обстановка. Ни одно из предприятий и учреждений не бастовало. Призывам российского руководства к всеобщей забастовке почти никто, кроме отдельных людей, не последовал, но мало кто был готов следовать и призывам ГКЧП. На танки, стоявшие в центре Москвы, забирались дети. Жители Москвы спокойно разговаривали с офицерами и солдатами. Мало кто понимал существо происходящих событий, и уж никто не хотел насилия и пролития крови.

    Секретариат ЦК КПСС собрался около 11 часов утра в неполном составе под председательством Олега Шенина. Заместитель Генерального секретаря ЦК КПСС Владимир Иванович Ивашко был болен и находился в больнице. В Москве Ивашко работал недавно, и его не стали посвящать в детали происходящих событий. Секретариат ЦК одобрил задним числом создание ГКЧП и его решения. Во все руководящие партийные органы в республики и областные центры была направлена шифрограмма, в которой содержалось требование всемерно поддерживать деятельность ГКЧП. Однако было неясно, что конкретно нужно было делать.

    Войска вводились только в столицу, их не вводили ни в Санкт-Петербург, ни в другие крупные города. В Москве к 11 часам утра танки, бронемашины и подразделения ВДВ заняли позиции на подступах к Белому дому. Но что делать дальше, офицеры не знали. Несколько танковых экипажей перешли на сторону защитников Белого дома. Борис Ельцин быстро оценил обстановку и, выйдя из здания к своим сторонникам, которые бурно его приветствовали, поднялся на танк. Было 12 часов 15 минут дня. Ельцин обратился к стоявшим вокруг москвичам с краткой речью и зачитал обращение «К гражданам России», которое было подписано утром и уже передано в эфир зарубежными СМИ. Еще через 15 минут в Белом доме Ельцин подписал свой знаменитый указ № 59, в котором говорилось: «Все решения, принимаемые от имени так называемого Комитета по чрезвычайному положению, считать незаконными и не имеющими силы на территории РСФСР». Позднее Ельцин и его соратники были крайне удивлены, когда узнали, что эпизод с выступлением поднявшегося на танк российского президента был показан Центральным телевидением в самой популярной информационной программе «Время». Телевизоры в этот день были включены, вероятно, у всех граждан страны. По петербургскому телевидению, программы которого транслировались на значительную часть европейской территории Союза, с решительным протестом против создания ГКЧП выступил Анатолий Собчак.

    В разных городах страны проводились митинги в поддержку Ельцина. Проводились митинги в поддержку ГКЧП, но их было меньше.

    Во второй половине дня 19 августа один из батальонов Тульской воздушно-десантной дивизии по приказу П. Грачева перешел в распоряжение штаба обороны Белого дома. Операцией командовал генерал-майор А. Лебедь. Позднее он вспоминал: «Весть о переходе батальона на сторону восставших была встречена с огромным энтузиазмом. Эйфория достигла наивысших пределов: вопли, размахивание флагами, гиканье и мат – все слилось в какую-то неповторимую какофонию. Вот в такой обстановке батальон с приданной ему разведротой начал движение. Замысел был прост как две копейки: каждая из четырех рот прикрывает одну из сторон здания. Я шел впереди головной машины, вокруг бушевала восторженная толпа. Этот чрезмерный энтузиазм только мешал делу». Расставив роты ВДВ, Лебедь смог встретиться и познакомиться в Белом доме с Юрием Скоковым, возглавлявшим тогда российский Совет безопасности, с Александром Коржаковым и с самим Ельциным. «Как относятся к перевороту Вооруженные Силы?» – спросил Ельцин. «Никак, – ответил Лебедь, – они о нем просто ничего не знают»[238].

    К середине дня 19 августа в Кремле среди организаторов и сторонников ГКЧП нарастала растерянность. Г. Янаев все еще надеялся на поддержку Горбачева. Он страшно нервничал, и пресс-конференцию, назначенную на 12 часов дня, пришлось перенести. «Меня могут расстрелять», – почти в истерике говорил Янаев Крючкову. Премьер В. Павлов, в руках которого были большой аппарат и немалая власть, также крайне нервничал. Он собрал в середине дня заседание Кабинета министров, которое стало последним в истории заседанием Советского правительства. Все были крайне озабочены, и хотя на этом заседании выступило более 20 человек, только пятеро из них высказались прямо в поддержку ГКЧП. Остальные говорили о конкретных мерах по стабилизации производства и сохранению внутрисоюзных хозяйственных связей. После заседания Павлову стало плохо, у него стремительно развивался гипертонический криз. Пришлось вызывать врачей и отправлять Павлова в больницу. Между тем именно Павлов, как предполагалось, мог бы встретиться в этот день с Ельциным, и в кругах ГКЧП на эту встречу возлагались немалые надежды. Маршал Язов обеспечил ввод войск в столицу, но у него не имелось ни желания, ни возможности проявлять политическую инициативу. В.А. Крючков был настроен более решительно и располагал самой полной информацией, но, как председатель КГБ, он старался держаться на втором плане. Анатолий Лукьянов еще в полночь покинул заседание ГКЧП и ночевал в своем кабинете в Кремле. Он держался в стороне от деятельности Янаева и Крючкова и поминутно записывал на листке бумаги все свои разговоры и встречи. Лишь в 5 часов вечера в пресс-центре МИД СССР состоялась пресс-конференция ГКЧП: телевидение передавало ее в прямом эфире на весь Союз. Вел эту пресс-конференцию Геннадий Янаев. Рядом с ним сидели Бакланов, Пуго, Тизяков и Стародубцев. Вместе с группой депутатов Верховного Совета СССР я наблюдал за ходом пресс-конференции в холле одного из санаториев Кисловодска. Среди других зрителей здесь был и Иван Полозков. В соседнем санатории за той же пресс-конференцией наблюдал Геннадий Зюганов, руководство РКП ничего не знало о подготовке к введению в стране чрезвычайного положения. Впечатление от пресс-конференции было крайне тяжелое. Никто из лидеров ГКЧП не вызывал доверия, а некоторых из них мы просто не знали. Янаев и Пуго держались неуверенно, у Янаева дрожали руки, и он хотел, но не мог унять эту дрожь. Ответы их были путаными и неубедительными. Тизяков говорил о неудаче перестройки, о необходимости двигаться к рыночным отношениям и улучшать управление экономикой. Янаев говорил о болезни Горбачева и о своей верности начатому Горбачевым курсу на перестройку. «Как только мой друг Горбачев поправится, он вернется к исполнению своих обязанностей», – заверял Янаев. «Мы готовы, – сказал Янаев, – сотрудничать с российским руководством», и он, Янаев, уже говорил об этом по телефону с Ельциным. В этот же вечер было объявлено о временном прекращении издания таких газет, как «Аргументы и факты», «Московские новости», «Независимая газета», «Комсомольская правда», «Куранты», «Литературная газета», и ряда других. Было объявлено также о созыве внеочередной сессии Верховного Совета СССР, но только на 26 августа, хотя имелась возможность собрать Верховный Совет 21 или 22 августа.

    День 19 августа кончился, оставив у всех нас чувства неопределенности и тревоги. Почти никто не рвался к действию: почти все – и рядовые граждане, и руководящие работники – предпочитали выжидать.

    20 августа 1991 г.

    На вторник 20 августа было назначено подписание Союзного Договора, и в Кремле все было готово к проведению этой торжественной процедуры. Еще в воскресенье, 18 августа, когда Ельцин находился в Алма-Ате, президент Казахстана Нурсултан Назарбаев объявил на пресс-конференции, что, кроме объявленных ранее России, Казахстана и Узбекистана, этот договор согласились подписать в Москве также Белоруссия и Таджикистан. Но теперь об этом никто не вспоминал. Утром вышли в свет газеты «Правда», «Советская Россия», «Красная звезда», «Московская правда». Только теперь были опубликованы все основные документы ГКЧП – «Заявление Советского руководства», «Обращение к советскому народу», «Обращение к главам государств и правительств», а также Постановления № 1 и № 2 ГКЧП. Отдельно был опубликован указ Г. Янаева о введении чрезвычайного положения в г. Москве. В газетах было опубликовано заявление Председателя Верховного Совета СССР А.И. Лукьянова с возражениями и замечаниями по проекту Союзного Договора. Это заявление было датировано 16 августа.

    Сами по себе призывы и предостережения, содержавшиеся в опубликованных документах, были близки к мнениям и опасениям большинства советских людей. Но это были только слова. От кого они исходят? Кто за ними стоит? Можно ли им верить? Кто и какими средствами будет проводить эти призывы в жизнь? Не приведет ли деятельность ГКЧП к результатам, противоположным заявленным? Почти половина региональных газет публиковала 20 августа не только документы ГКЧП, но и обращения и решения российского руководства. Даже «Правда» опубликовала выдержки из заявлений Б. Ельцина под скромным заголовком: «Позиция руководства РСФСР».

    Утром 20 августа вокруг Белого дома находилось не менее 50 тысяч москвичей, которые были заняты установкой и укреплением примитивных баррикад. Под командованием генерала Кобеца удалось собрать около тысячи вооруженных лиц. Конечно, все эти вооруженные и невооруженные люди не могли бы остановить ни подразделения ВДВ, ни спецподразделения. Но было ясно, что попытка захвата силой резиденции российского руководства приведет к немалым жертвам. Для офицеров и солдат введенных в Москву военных частей их задачи были непонятны, они не видели в защитниках Белого дома своих врагов и не имели никакого желания проливать кровь своих соотечественников. Павел Грачев поддерживал постоянную связь с Ельциным и информировал его о положении в армии и о полученных приказах. Командующий ВВС и заместитель министра обороны СССР Евгений Шапошников публично объявил о своем решении не применять силу против народа. А между тем в штабе ГКЧП высказывалась мысль – использовать против защитников Белого дома вертолетные десанты. Об отказе поддерживать ГКЧП и выполнять его приказы заявил и командующий Военно-Морскими силами СССР, хотя его подчиненные не участвовали в московском противостоянии. В это же время командующий войсками Приволжско-Уральского военного округа генерал-полковник Альберт Макашов прислал в адрес Язова и Янаева телеграмму с требованием принять немедленные и жесткие меры в отношении Ельцина и ввести чрезвычайное положение в городах Урала и Поволжья. Аналогичные телеграммы приходили и из Киева от генерала В. Варенникова.

    На утреннем заседании ГКЧП в Кремле царила растерянность. Одним из первых выступил секретарь ЦК КПСС Олег Бакланов. Его заявление сводилось к тому, что народ поверит ГКЧП лишь в том случае, если будут сделаны немедленные и конкретные шаги по улучшению материального положения людей. Янаев предложил снизить цены на детские товары. В ответ заместитель премьера Юрий Маслюков, заменивший находившегося в больнице В. Павлова, с возмущением воскликнул: «А где на это возьмем деньги?» Члены ГКЧП были ознакомлены с составленной ночью Оперативной разработкой по обеспечению чрезвычайного положения начиная с 20 августа 1991 г. В этой «разработке» было множество пунктов, главным образом о назначении разного рода уполномоченных ГКЧП, о контроле над типографиями, о глушении иностранных радиопередач, о выпуске агитационных листовок, даже об обеспечении своевременного сбора урожая и составлении плана развития народного хозяйства на октябрь – декабрь 1991 г. В качестве главной и специальной меры здесь предлагалось: «В течение двух ближайших дней обеспечить стратегическое выступление А.И. Лукьянова, в котором будет дана разработка сложившейся ситуации по ключевым проблемам, требующим идеологического разъяснения и не получившим развернутого объяснения». Далее следовал большой список вопросов, которые должен был разъяснить народу А. Лукьянов[239].

    Однако А. Лукьянов не был готов и не готовился к такому «стратегическому» выступлению, которое автоматически превращало бы его в руководителя ГКЧП. Напротив, утром 20 августа Лукьянов принял решение о встрече с Русланом Хасбулатовым, который исполнял обязанности Председателя Верховного Совета РСФСР. В этой встрече приняли участие также А. Руцкой и И. Силаев. «Говорили долго, – свидетельствовал позднее Хасбулатов. – Силаев говорил спокойно, а Руцкой все время горячился. Лукьянов, человек и политик хитрый, понял бескомпромиссность российского руководства и выбрал новую тактику – начал оправдываться. Снова подтвердил свою непричастность к действиям ГКЧП. Обещал беспрепятственно пропустить депутатов России на чрезвычайную сессию, а также попробовать убедить путчистов убрать войска, расположенные вокруг Белого дома. Выходили из кабинета Лукьянова с ощущением, что нас задержат. Сели в машину и выехали через кремлевские ворота. Вздохнули с облегчением – не задержали. Уже в самом начале Калининского проспекта пришлось выйти из машины – густая толпа не пропускала. Так и шли к своему зданию под возгласы приветствия людей, которые искренне радовались, что нас не задержали»[240].

    Генерал Лебедь, вернувшийся в штаб группировки ВДВ, провел вместе с генералом Карпухиным рекогносцировку подступов к Белому дому. «Полюбовались, – вспоминал он позднее, – еще раз зданием Верховного Совета, ощетинившимся бревнами и арматурой, переглянулись, сели в машину, поехали докладывать. Все было ясно и одновременно ничего не ясно. С чисто военной точки зрения взять это здание не составляло особого труда. Зато неясно было другое: на кой черт это надо? Я видел людей под стенами Верховного Совета, разговаривал с ними, ругался. Но это были простые, нормальные люди»[241]. Еще в первой половине дня ГКЧП принял решение – начать подготовку к захвату Белого дома и изоляции Ельцина. Но за этим решением не стояло никакой сильной воли и было неясно, кто и как будет это решение исполнять. Это еще не был приказ на штурм, речь шла лишь о возможном применении силы, о плане. Получив устные распоряжения о подготовке штурма, Павел Грачев нашел возможность тайно встретиться с Юрием Скоковым и обо всем ему рассказать, заметив при этом, что сам он никаких приказов войскам ВДВ не отдавал и не собирался этого делать. Аналогичные сообщения Ельцин получал и из других источников. Ситуация накалялась. По спешно составленному плану общее руководство в подготовке штурма возлагалось на генерала Карпухина, отличившегося еще в Афганистане при штурме дворца Амина 27 декабря 1979 г. Бригада «Альфа» должна была играть в таком штурме главную роль. Ориентировочно время «Ч», или начало штурма, намечалось на 3 часа ночи, т.е. уже на 21 августа. Предполагалось, что первыми пойдут десантные войска и ОМОН. За ними должна идти вооруженная специальными средствами «Альфа». Разведка показала, что захватить Белый дом «Альфа» сможет довольно быстро, но результатом операции, вероятнее всего, будет уничтожение наружной и внутренней охраны здания и всего российского руководства. «А что дальше?» – спрашивали себя офицеры «Альфы». Назад пути не было. И командиры «Альфы» приняли решение: если будет приказ о штурме, они не станут его выполнять. Об этом командиры подразделения «Альфа» объявили Карпухину. Тот согласился. Еще за два часа до предполагаемого времени «Ч» Карпухин позвонил Грачеву. «Ты где находишься?» – спросил Грачев. «В двух километрах от здания парламента России. Оценил обстановку и принял решение». Карпухин помолчал, потом сказал: «Участвовать в штурме не буду». «Спасибо, – ответил Грачев. – Моих там тоже нет. И я ни шагу больше не сделаю»[242]. Десантные войска находились недалеко от Белого дома, но они не вели никакой подготовки к штурму. Что касается внутренних войск и ОМОНа, то эти подразделения даже не были выдвинуты к району возможного штурма. «Операция бессмысленна, – сообщил А. Лебедь Грачеву о результатах своей рекогносцировки. – Прольется много крови, от которой армия никогда не отмоется». В армии помнили о событиях апреля 1989 г. в Тбилиси и о тех обвинениях, которые были выдвинуты затем против военных. Но чьи приказы теперь армия должна выполнять, проливая кровь своих же сограждан?

    И Крючков, и Язов в своих показаниях на следствии и в своих мемуарах утверждали, что точного и безусловного приказа на штурм они войскам не отдавали, речь шла лишь о подготовке. И действительно, никакого ясного, а тем более письменного приказа о штурме Белого дома не существовало. Д. Язов утверждал в своих мемуарах, что он принял решение о выводе войск из Москвы еще поздно вечером 20 августа. Он знал о позиции Грачева и Лебедя и не возражал против нее[243]. Это подтверждалось и другими свидетельствами. Один из адъютантов Язова, майор С., сообщал всего через несколько дней после краха ГКЧП, что Язов тяжело переживал все происходившее 19 и 20 августа, на нем лица не было. Когда его пытались уговорить на применение оружия, Язов твердо заявил: «Пиночетом не буду»[244]. Г. Янаев позднее также несколько раз заявлял, что он был решительно против применения силы и что он просил Крючкова не вести дело к штурму Белого дома. И действительно, Янаев метался вечером и ночью 20 августа от Крючкова к Лукьянову и от Лукьянова к Язову, истерически повторяя: «Если хоть один человек погибнет, я жить не смогу». Нередко и.о. президента был просто пьян. Кто же мог в такой обстановке отдавать ясные и четкие приказы?

    Хотя П. Грачев и сообщил Юрию Скокову, что в случае приказа о штурме десантные войска не тронутся с места и стрелять не будут, в Белом доме вечером 20 августа росла тревога. Здесь не знали всех подробностей настроений в войсках и передвижений, но ясно видели, что идет подготовка к штурму. Не у всех выдержали нервы. Иван Силаев отпустил работников аппарата Совета Министров по домам и решил уходить сам. Он позвонил Ельцину и Хасбулатову: «Руслан Имранович, Борис Николаевич, прощайте. Сегодня ночью с нами будет покончено. Это достоверная информация. Пусть берут дома, я ухожу домой. Прощайте». Ельцин побледнел, попытался отговорить Силаева, но напрасно[245]. Колебания, впрочем, были и у самого Ельцина. Под влиянием своей администрации и охраны он спустился ночью в подвал здания, где в гараже стоял его бронированный «ЗИЛ». Охрана сообщила Ельцину, что если открыть автоматические ворота, то бронированная машина может проскочить через небольшие баррикады и прорваться во двор расположенного недалеко американского посольства. Но Ельцин сказал: «Никуда я не поеду». Поздно вечером 20 августа в Белый дом прибыл и Юрий Лужков. Позднее он вспоминал: «В бункере Белого дома, где мы находились, – по мере приближения к трем часам ночи атмосфера становилась все напряженнее, быстро летело время. Поглядывали на циферблат: 2.50, 3.00, 3.15, 3.30. Мы добавили немного на неорганизованность военных, но вскоре поняли: что-то там у них сломалось. Угроза штурма отступила»[246]. Часов в 5 утра все вернулись на пятый этаж. Стало ясно, что игра ГКЧП проиграна.

    21 августа 1991 г.

    День 21 августа стал днем отступления и поражения ГКЧП.Уже после часа ночи в кабинете у В. Крючкова собралась часть членов ГКЧП. Д. Язов отказался прибыть на это совещание, направив сюда своего заместителя В. Ачалова. «Скажите ему, что армия выходит из игры», – сказал министр обороны. Но Крючков знал уже об обстановке вокруг Белого дома, о настроениях в частях ВДВ и у подчиненной ему «Альфы». Он согласился, что отмена штурма является единственным решением. Однако это еще не было отменой всего проекта «ГКЧП» – новое заседание ГКЧП было назначено на 8 часов утра. Но и в Министерстве обороны на раннее утро была назначена коллегия. Это был совещательный орган, но собравшиеся здесь генералы были единодушны: армию из Москвы надо убирать. «Слава Богу, мы не сделали ни одного выстрела», – сказал Ачалов. Маршал Язов отдал приказ о выводе войск из Москвы, и этот приказ начал исполняться незамедлительно. Крючков был об этом решении проинформирован, его согласия или согласия Г. Янаева не требовалось, в ГКЧП не было никакой иерархии.

    Между 8 и 9 часами утра в Кремле ГКЧП собрался последний раз. Это было краткое совещание и в неполном составе. Не было В. Павлова, он находился еще в больнице. Не было О. Бакланова, он решил также выйти из игры. Не прибыл на заседание и Д. Язов. Но что можно было решать без министра обороны! Крючков предложил всем ехать к Язову и продолжить там разговор. Позднее В. Крючков писал в своих мемуарах: «В 10 часов утра 21 августа несколько членов ГКЧП, а также Шенин и Прокофьев отправились к Язову на Фрунзенскую набережную в Министерство обороны. Хозяин кабинета встретил вежливо, внешне спокойно, но на лице было написано, что в нем все бурлит: огромная напряженность, усталость, страшные переживания и даже какая-то отрешенность. На замечание, что мы приехали посоветоваться с ним лично о дальнейших шагах, Язов заявил, что коллегия Министерства обороны приняла решение о выводе войск из Москвы и вывод войск уже начался. Я с сочувствием и пониманием смотрел на маршала... Из кабинета Язова мы позвонили Лукьянову и попросили его приехать в Министерство обороны. Вскоре он прибыл. Обсудили обстановку и пришли к выводу, что далее рисковать нельзя, и потому решили прекратить деятельность Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР, выехать в Форос к Горбачеву, еще раз доложить ему обстановку, попытаться убедить его предпринять какие-то шаги для спасения государства от развала. Все отдавали себе отчет в том, что идут на риск в личном плане. В Форос решили отправиться в 13 часов 21 августа. Условились, что полетят Бакланов, Язов, Тизяков и я. Тем же самолетом выразили желание полететь Лукьянов и Ивашко, к тому времени вышедший из больницы. Плеханов, как руководитель службы охраны, должен был лететь туда в любом случае. По пути на Внуковский аэродром я позвонил Янаеву из машины. Сказал ему, кто в итоге отправляется в Форос, и еще раз поинтересовался, не считает ли он нужным к нам присоединиться. Он ответил, что кому-то ведь надо оставаться в Москве. Мы понимали, что это, может быть, наш последний разговор по телефону»[247]. Сам Янаев излагал этот же эпизод немного иначе: «21 августа мужики полетели в Форос. Крючков позвонил мне оттуда и сказал, что президент не принимает. Тогда, чтобы обезопасить мужиков, я подписал указ о роспуске ГКЧП и отмене всех его решений»[248]. Однако указ Янаева не был нигде опубликован, и о нем никто уже ничего не знал.

    Самолет с недавними членами ГКЧП приземлился в Крыму примерно в 4 часа дня. К Горбачеву прибыли Язов, Крючков, Бакланов, Ивашко, Лукьянов и Плеханов. Горбачев знал о главных новостях. Еще 19 августа он мог слушать новости по транзисторному радиоприемнику – главным образом передачи Би-би-си. На следующий день форосские узники смогли включить и один из телевизоров. Узнав о прибытии новой делегации от ГКЧП, Горбачев приказал своей охране блокировать подъезды в дом, никого не пускать и в случае необходимости применять оружие. Горбачев заявил, что не будет ни с кем встречаться до тех пор, пока ему не включат всю связь. Это требование было принято. На восстановление связи ушло около 30 минут, и Горбачев сразу же уселся за телефон. Первый звонок был Ельцину. Узнав голос Горбачева, Ельцин, окруженный своими соратниками, воскликнул: «Михаил Сергеевич, дорогой! Мы здесь уже 48 часов стоим насмерть». Один из следующих звонков был президенту США Джорджу Бушу. В Америке была еще ночь, но Буша разбудили, он взял трубку и сказал от себя и от своей жены Барбары, что они молились за Горбачева. Затем звонки Назарбаеву, Кравчуку, многим другим. Подробный дневник в Форосе, кроме Раисы Максимовны, вел и помощник Горбачева Анатолий Черняев. По свидетельству последнего, около 5 часов вечера в Форос прибыли Крючков, Язов и другие. Горбачев не был предупрежден. Вместе с родными Михаила Сергеевича Черняев выбежал на балкон. «С пандуса от въезда на территорию дачи шли «ЗИЛы», а навстречу им ребята из охраны с «калашниковыми» наперевес. «Стоять!» – из-за кустов еще ребята. Из передней машины вышел шофер и еще кто-то. Им в ответ: «Стоять!» Один побежал к даче Горбачева. Вскоре вернулся, и машины поехали в служебный дом, где был и мой кабинет. Я вышел из кабинета, он был на втором этаже. Прямо лестница к входной двери. И в эту дверь тесно друг за дружкой – Лукьянов, Ивашко, Бакланов, Язов, Крючков. Вид побитый у всех. Лица сумрачные. Я все понял – прибежали с повинной. Я оделся и побежал к М.С. Признаться, боялся, что он начнет их принимать. А этого тем более нельзя делать, что по ТВ уже известно было, что летит делегация российского парламента. Горбачев сидел в кабинете и «командовал» по телефону. Оторвался и говорит: «Я им ультиматум поставил – если не включат связь, разговаривать с ними не буду. А теперь и так не буду». При мне он велел коменданту Кремля взять Кремль полностью под свой контроль и никого из причастных к путчу не пускать ни под каким видом... Вызвал к телефону начальника правительственной связи и министра связи и потребовал от них отключить всю связь у путчистов. Судя по их реакции, они на том конце стояли по стойке «смирно». Потом он говорил с Джорджем Бушем. До того как я пришел, он говорил с Ельциным, с Кравчуком, с Назарбаевым. Мои опасения он развеял с ходу: “Ну что ты! Как тебе в голову могло прийти. Я не собираюсь их видеть. Разве что – с Лукьяновым и Ивашко”»[249].

    На короткое время власть в стране вновь оказалась в руках М.С. Горбачева. Но это была уже совсем другая власть и другая страна. История Советского Союза завершилась, и 21 августа 1991 г. в этой истории была перевернута последняя страница. Хотя агония, как мы знаем, продолжалась еще несколько месяцев. Но в этот же день начался отсчет времени в жизни нового независимого государства – Российской Федерации. У этого государства был только один президент – Борис Николаевич Ельцин. То, что говорил, делал или намеревался делать Горбачев, уже не имело почти никакого значения.

    Жертвы ГКЧП

    События, которые вошли в историю нашей страны под названием «августовского путча», «попытки переворота» или просто «ГКЧП», не обошлись без жертв. Эти жертвы были, к счастью, немногочисленны, но каждая из них достойна сожаления, сочувствия и памяти.

    Трагедия в подземном тоннеле

    В ночь с 20 на 21 августа 1991 г. в подземном транспортном тоннеле на пересечении Калининского проспекта (ныне улица Новый Арбат) и Садового кольца (улица Чайковского) погибли три молодых москвича: Дмитрий Комарь, Владимир Усов и Илья Кричевский. Их смерть была следствием драматически сложившихся обстоятельств, и органы прокуратуры как Москвы, так и Российской Федерации, внимательно изучавшие ход событий в подземном тоннеле, не нашли ни в действиях военных, ни в действиях гражданских лиц состава преступления.

    Еще вечером 20 августа полк Таманской дивизии в составе нескольких десятков БМП получил приказ от начальника штаба Московского военного округа организовать патрулирование на въездах с Садового кольца в центр Москвы с целью «не допустить провоза в город огнестрельного оружия, взрывчатых веществ и боеприпасов». В 23 часа 20 августа полк вышел к площади Маяковского. Отсюда батальон под командованием С. Суровкина и направился в сторону Калининского проспекта. Остальные подразделения пошли в противоположном направлении. Предстояло занять позиции на пересечениях Садового кольца с радиальными магистралями и проводить совместно с ГАИ досмотр всего идущего к центру Москвы и к Белому дому транспорта. Бронемашины двигались медленно, несколько машин заняли позиции на ближних к площади Маяковского перекрестках. Однако на въезде в тоннель у Калининского проспекта колонну БМП ждала преграда – поперек дороги были выставлены пустые троллейбусы. Бронетехника обошла их справа, игнорируя собравшуюся на всех тротуарах толпу возбужденных людей. Однако при выезде из тоннеля баррикада из пустых троллейбусов полностью преграждала путь. Прочно была заблокирована теперь и дорога назад. На появившиеся из тоннеля первые бронемашины обрушился град камней, кто-то бросил бутылку с зажигательной смесью. Но в БМП был немалый боезапас, и в случае его взрыва последствия могли быть очень тяжелыми. Суровкин доложил об обстановке командиру полка и приказал затем своим машинам прорвать баррикаду и двигаться вперед. Но несколько москвичей попытались остановить боевую колонну, спрыгнув для этого на БМП, чтобы прикрыть брезентом смотровые щели. Все это в конечном счете и привело к трагедии. Двое москвичей были задавлены, один погиб от рикошетной пули. Несколько человек из толпы были ранены. Возбуждение москвичей было понятно. Именно в эту ночь все ждали штурма Белого дома, и штаб его обороны решил защищать резиденцию российского руководства также и на «дальних» подступах. Но были понятны и действия экипажей БМП, которые выполняли приказ и были вынуждены прибегать даже к предупредительным выстрелам. В акте проведенной позднее военно-уставной экспертизы говорилось: «Офицеры и личный состав действовали в соответствии с ранее разработанными планами, приказами и распоряжениями своих командиров и старших начальников». Примерно то же говорилось и в заключении российской прокуратуры: «Когда колонна БМП, вышедшая на патрулирование, встретила на своем пути баррикады и подверглась нападению гражданских лиц, это расценивалось военнослужащими как попытка захвата боевой техники, оружия и боеприпасов. Когда же были подожжены блокированные в тоннеле боевые машины с находившимися в них боекомплектами снарядов и патронов, а жизнь военнослужащих подверглась непосредственной опасности, применение ими оружия являлось способом защиты, соответствующим характеру и степени опасности нападения». Однако и в действиях гражданских лиц Прокуратура России не нашла состава преступления: «они вышли на защиту конституционного строя, выполняя свой гражданский долг по ликвидации опасности, угрожавшей законно избранным органам власти».

    Приказа на штурм Белого дома в ночь на 21 августа так и не поступило, а утром, подчиняясь совсем другому приказу, войска начали покидать улицы Москвы. Среди множества факторов, которые удержали членов ГКЧП В. Крючкова, Г. Янаева и Д. Язова от попытки провести штурм Белого дома, была, по их собственному признанию, и трагедия, о которой говорилось выше.

    24 августа в Москве прошли торжественные похороны Д. Комаря, В. Усова и И. Кричевского. В траурной процессии, прошедшей по улицам Москвы, приняли участие сотни тысяч человек. На траурном митинге выступали Борис Ельцин, руководители Российской Федерации, мэрии Москвы, общественные деятели. Михаил Горбачев воздержался от непосредственного участия в этих похоронах. Но он издал указ о присвоении трем погибшим москвичам звания Героя Советского Союза. В истории этого почетного звания и в истории СССР это был последний такой указ. Позднее он был высечен золотом на могильном граните.

    Смерть министра

    Борис Карлович Пуго был назначен на пост министра внутренних дел СССР в декабре 1990 г. в возрасте 53 лет. Вскоре ему было присвоено звание генерал-полковника. Михаил Горбачев не скрывал, проводя эти назначения, что для него были очень важны не только личные и деловые качества Б. Пуго, но и его латышское происхождение. Отец Б. Пуго, Карл Пуго, служил в 1918 г. в частях «красных» латышских стрелков, был подпольщиком в «белой» Латвии, в 30-е гг. работал в Москве в НКВД, в конце 40-х гг. был избран первым секретарем Рижского горкома партии. По такому же пути пошел и Борис Пуго: первый секретарь латвийского комсомола, секретарь ЦК ВЛКСМ, председатель КГБ Латвии, первый секретарь ЦК Компартии Латвии. До появления в кабинете министра внутренних дел СССР Б. Пуго в течение трех лет был Председателем Центральной контрольной комиссии КПСС. Лично я познакомился с Б.К. Пуго еще летом 1989 г., когда мне было поручено возглавить одну из следственных комиссий Съезда народных депутатов СССР по проблемам коррупции. Пуго производил впечатление человека чрезвычайно пунктуального и порядочного, но несколько нервного и крайне чуткого к умалению роли тех органов партийной власти, которые он представлял. В это время уже мало кто боялся партийных взысканий и исключений из партии, а оскорбления в адрес «партократов» звучали со страниц печати даже чаще, чем в адрес «тупых генералов».

    В 1991 г. сам ход событий толкал такого человека, как Пуго, к протесту и к оппозиции в том числе и по отношению к М. Горбачеву. Это было видно и по немногим выступлениям Пуго в Верховном Совете. Преступность в стране быстро росла, но главное внимание и силы МВД расходовались на предупреждение межнациональных конфликтов, забастовок и несанкционированных демонстраций. В самом начале августа Б. Пуго ушел в отпуск и улетел в Крым в один из санаториев. Еще утром 18 августа он прогуливался по берегу Черного моря, беседуя с Евгением Примаковым, но вечером того же дня он вернулся в Москву и без колебаний вошел в состав ГКЧП, хотя и не был здесь ведущей фигурой. 19 августа мы видели и слышали Пуго на пресс-конференции ГКЧП.

    Поражение ГКЧП определилось уже днем 21 августа, и Прокуратура Российской Федерации объявила, что все участники ГКЧП будут привлечены к самой строгой ответственности. Вернувшись вечером к себе домой, Б. Пуго обнаружил, что все телефоны правительственной связи у него отключены. Он поднялся с женой Валентиной Ивановной в квартиру к сыну Вадиму, семья которого жила в том же доме по улице Рылеева, но выше этажом. Вадим Пуго, инженер по специальности, работал в разведке – в Первом главном управлении КГБ. Разговор был невеселый: фактически Б. Пуго прощался с сыном и невесткой, но речь шла пока что о неизбежном аресте. Но еще раньше Валентина Ивановна спрашивала мужа, где у них дома спрятано оружие, – она ни минуты не будет жить без него. Никто не знает, о чем говорили супруги Пуго в эту ночь. Для человека с такой биографией, как у Пуго, перспектива оказаться на скамье подсудимых и в тюрьме была невыносимой. Лучше уж смерть. Утром 22 августа в 9 часов Борис Карлович позвонил в МВД своим заместителям и спросил, как идут дела. На вопрос, будет ли министр сегодня на службе, Пуго ответил вопросом: а зачем? Прощаясь, он просил передать привет своему первому заместителю генералу Борису Громову. Очень скоро по тому же городскому телефону Пуго позвонили из российских спецслужб – нельзя ли с ним встретиться? Его разыскивали генералы из окружения Ельцина: Виктор Баранников, Виктор Ерин и Виктор Иваненко. Пуго ответил: «Приезжайте ко мне».

    Дверь приехавшей группе открыл больной старик – тесть Б. Пуго. «У нас несчастье, – сказал он. – Проходите». Министр лежал в верхней одежде на своей кровати, из его виска шла кровь. У другой кровати сидела его жена. У нее было пулевое ранение также на голове, но она была еще жива, – умерла в больнице, не приходя в сознание. Предсмертные записки они оставили оба. Борис Пуго просил прощения у родных. «Я излишне доверился людям, – писал он. – Я честно прожил всю жизнь». Валентина Ивановна написала еще короче: «Я не могу больше жить. Не осуждайте нас. Позаботьтесь о дедушке. Мама». Следствие констатировало самоубийство. Похороны супругов Пуго прошли в Москве через два дня почти незаметно. Попрощаться с ними к моргу больницы приехали лишь несколько ветеранов, даже гробы было нести некому. Не было и никаких официальных соболезнований и некрологов.

    Смерть маршала

    В день похорон Б.К. Пуго и его жены, в субботу, 24 августа, в своем служебном кабинете в доме № 1 Московского Кремля покончил с собой 68-летний Сергей Федорович Ахромеев, маршал и Герой Советского Союза, занимавший тогда пост помощника Президента СССР по военным делам. У Ахромеева не было под рукой оружия, но он уже не мог и не хотел ждать. Он повесился, использовав скрученную вдвое нейлоновую веревку от занавесей, один конец которой он прикрепил к массивной медной ручке высокой кремлевской оконной рамы. В субботу в приемной маршала не было секретаря, и его тело обнаружил только поздно вечером офицер из кремлевской комендатуры, который должен был обойти все вверенные ему помещения. Покойный был в полной военной форме со знаками отличия. Были немедленно вызваны следователи из военной прокуратуры с видеокамерой. В кабинете не было беспорядка, сейфы были закрыты. На столе маршала лежало шесть записок, написанных от руки. Две из них – для родных и близких. Одна из записок была адресована армейским коллегам с просьбой помочь семье и родным в организации похорон. Еще одна записка – с просьбой отдать долги в кремлевской столовой, и деньги лежали рядом. Отдельно лежала записка с объяснением его поступка. «Я не могу жить, когда моя Родина погибает и разрушается все то, что я считал смыслом моей жизни. Мой возраст и вся моя жизнь дают мне право уйти. Я боролся до последнего».

    Ахромеев не был членом ГКЧП, он узнал о создании этого комитета лишь утром 19 августа, когда находился с женой Тамарой Васильевной и внуками на отдыхе в Сочи. Но он решил вернуться в Москву, оставив родных в санатории. В Кремле маршал был уже вечером 19 августа, и в 22 часа он встретился с вице-президентом Г. Янаевым. Ахромеев сказал, что он поддерживает Обращение ГКЧП и готов помогать. Ночь он провел на своей даче, где жила его младшая дочь со своей семьей. Весь день 20 августа Ахромеев работал в Кремле и в здании Министерства обороны, собирая информацию о военно-политической обстановке в стране. Ночевал он в своем кабинете – на раскладушке. Отсюда он звонил своим дочерям и жене в Сочи.

    Поражение ГКЧП определилось 21 августа, но Ахромеев понял это еще раньше. 22 августа он узнал о возвращении Горбачева, об аресте министра обороны Д. Язова. С Горбачевым Ахромеев не встречался. Он начал готовить свое письмо Горбачеву, а также текст выступления на сессии Верховного Совета, которая была намечена на 26 августа. В его записной книжке, которую потом отдали родным, было на этот счет много записей. «Почему я приехал в Москву из Сочи? Никто меня не вызывал. Я был уверен, что эта авантюра потерпит поражение, а приехав в Москву, лично убедился в этом. Но с 1990 г. наша страна идет к гибели. Горбачев дорог, но Отечество дороже! Пусть в истории хоть останется след – против гибели такого великого государства протестовали!» По свидетельству дочерей маршала Натальи и Татьяны, вечером 23 августа их отец не выглядел подавленным. Все собрались за ужином, купили большую дыню, обсуждали последние события. Маршал отправился в Кремль в 9 часов утра, обещал вечером погулять с внучками. Уже из Кремля говорил с Татьяной о встрече матери, она возвращалась в Москву в 3 часа дня. Но уже через час после этого разговора Ахромеев был мертв. Как можно судить по запискам, маршал думал о самоубийстве уже 23 августа, но были какие-то колебания. Но именно вечером 23 августа Б. Ельцин подписал в присутствии Горбачева указ о приостановлении деятельности КПСС в Российской Федерации. Поздно вечером в этот же день и в ночь на 24 августа происходил захват манифестантами зданий ЦК КПСС на Старой площади. Эпизоды этих событий можно было видеть по телевидению, а Ахромеев мог знать и больше. Некоторые из друзей Сергея Федоровича считали, что именно запрет КПСС и поведение Горбачева стали последней каплей – слишком необычным для военного был избранный им способ самоубийства.

    Маршал Ахромеев был достойным военачальником и пользовался большим уважением в армии и в партии. Он начал войну в 1941 г. помощником командира взвода морской пехоты, а завершил ее командиром батальона. В 1979 – 1988 гг. он был первым заместителем начальника, а потом и начальником Генерального штаба и первым заместителем министра обороны СССР. Он руководил планированием военных операций в Афганистане на всех этапах, включая и вывод войск. На переговорах о сокращении вооружений Ахромеев был главным экспертом, и Горбачев признавал, что без Ахромеева эти переговоры были бы менее успешными. Маршал тяжело переживал ту антиармейскую кампанию, которую вела значительная часть прессы в 1989 – 1990 гг., не встречая противодействия у Горбачева. Ахромеев часто выступал по этому поводу на заседаниях Съезда народных депутатов и Верховного Совета СССР. Несколько раз и я беседовал с Ахромеевым на эти темы в его кабинете. Маршал был обескуражен поведением Президента СССР, который перестал давать своему советнику и помощнику какие-либо поручения и постоянно откладывал решение ряда важных армейских проблем, которые Ахромеев считал неотложными. В конце концов Ахромеев подал еще в июне 1991 г. прошение об отставке, но Горбачев медлил и с решением этого вопроса. В своем кабинете Ахромеев давал волю эмоциям, которые в другой обстановке он сдерживал.

    О самоубийстве маршала телевидение сообщило вечером 25 августа. Немного подробнее сообщалось уже в газетах 26 августа, но со ссылкой на Генеральную прокуратуру СССР. В коротком извещении говорилось, что идет следствие. Никакого некролога не было и после 26 августа. Ни президент страны, ни новый министр обороны СССР маршал авиации Евгений Шапошников не выразили по поводу смерти Ахромеева никаких публичных соболезнований. Наибольшее внимание к судьбе маршала проявил американский адмирал Уильям Д. Кроув (У. Крау), который во времена Р. Рейгана занимал пост председателя Комитета начальников штабов США, – в Америке это высший пост для профессиональных военных. У. Кроув провел много времени с Ахромеевым на разного рода переговорах по военным вопросам и проникся к нему глубоким уважением. Адмирал несколько раз пытался дозвониться до родных Ахромеева в Москву, но неудачно. В конце концов он попросил знакомых ему американских журналистов в Москве разыскать в советской столице жену и дочерей покойного маршала и выразить им соболезнование. Он попросил также возложить от его имени венок на могилу своего коллеги. Именно адмирал У. Кроув написал первый большой некролог, посвященный памяти маршала С.Ф. Ахромеева и опубликованный в сентябре 1991 г. в американском журнале «Тайм». «Маршал Сергей Ахромеев, – писал адмирал из США, – был моим другом. Его самоубийство – это трагедия, отражающая конвульсии, которые сотрясают Советский Союз. Он был коммунистом, патриотом и солдатом. И я полагаю, что именно так сказал бы он о себе сам. При всем своем великом патриотизме и преданности партии Ахромеев был современным человеком, который понимал, что многое в его стране было ошибкой и многое должно быть изменено, если Советский Союз намерен и впредь оставаться великой державой. Он прилагал большие усилия, чтобы снизить напряженность между вооруженными силами наших двух стран. В 1987 г. маршал Ахромеев впервые посетил Вашингтон. Он приехал вместе с Горбачевым на подписание Договора об уничтожении ракет средней и меньшей дальности. Я пригласил его в Пентагон. Когда спустя два дня он приехал на завтрак, он был один. Начальник советского Генерального штаба вступил в лагерь противника без охраны и свиты помощников. Это была впечатляющая демонстрация уверенности в себе. В 1989 г. он сказал мне, что недооценил глубину неудовлетворенности в его стране. Несмотря на его желание перемен, он не предвидел, куда приведут реформы в будущем. Год назад мы опять встретились в Москве. «Не вы разрушили Коммунистическую партию, – сказал он мне. – Это сделали мы сами. И пока это происходило, мое сердце разрывалось тысячу раз в день. Испытываешь гнетущее чувство, когда тебе говорят, что все, ради чего ты работал и боролся 50 лет, неверно», – продолжал он. Он был предан идеалам коммунизма и очень гордился тем, что все, что у него было, ненамного превосходило то, что он носил на себе. Его узкие представления о капитализме были причиной нашего самого жаркого спора. В конце концов, он не смог примирить свои противоречивые убеждения с тем, что захлестывало его. Это не умаляет его вклада в контроль за вооружениями, в создание более конструктивных советско-американских отношений и в уменьшение напряженности, сковывавшей наши страны 45 лет. Это был человек чести». Статья в «Тайм» сопровождалась фотографией – маршал Ахромеев и адмирал Кроув стоят рядом на военных учениях, наблюдая за воздушным десантом. Это были самые масштабные военные учения в 80-е гг., которые проводились в США с 6 по 10 июля 1988 г. и охватывали территорию нескольких штатов: Северной Каролины, Техаса, Южной Дакоты. Были показаны действия крупных подразделений сухопутных войск, ВВС и ВМС США и их взаимодействие. Как профессиональный военный С. Ахромеев был восхищен, но как патриот удручен. В Советском Союзе он уже не мог показать американским профессионалам подобной картины. В нашей армии уже начался процесс глубокой «перестройки». Для военной организации, для оборонной промышленности и для всей экономики она обернулась не прогрессом, а деградацией. Об этом, хотя и не полностью, Ахромеев успел написать в 1991 г. небольшую книгу, совместно со своим другом дипломатом Георгием Корниенко. Их книга «Глазами маршала и дипломата» вышла в свет в 1992 г., и на титульном листе имя маршала было обведено траурной рамкой.

    Самоубийство в Плотниковом переулке

    Рано утром 26 августа 1991 г. на тротуаре недалеко от одного из подъездов элитного дома № 13 в Плотниковом переулке, в котором жили только самые ответственные работники ЦК КПСС и некоторые министры, было обнаружено тело Николая Ефимовича Кручины, члена ЦК КПСС и управляющего делами ЦК КПСС, человека, чья близость к Михаилу Горбачеву не была для многих из нас секретом. Квартира Н. Кручины находилась в этом же доме – на пятом этаже. 63-летний Н. Кручина был мертв, и первый же осмотр тела и кабинета покойного показывал, что он решил добровольно уйти из жизни. Его жена и младший сын находились еще в квартире в своих спальнях, и все то, что им сообщили в 6 часов утра, было для них страшной неожиданностью. Когда они ложились спать, их муж и отец находился еще в своем кабинете. У него было слишком много дел, и в последние дни он почти не спал. Были почти сразу обнаружены и две предсмертные записки Н. Кручины. Одна из них лежала на журнальном столике в холле квартиры. Другая, более подробная, находилась при умершем, и ее обнаружили при осмотре тела в больнице. «Я не предатель и не заговорщик, – писал Н. Кручина, – но я боюсь...» Он заявлял также о своей преданности Горбачеву. Его совесть чиста, и он просит сообщить об этом народу. Он сожалел лишь о том, что подписал распоряжение «об охране этих секретарей». Он имел в виду, вероятнее всего, некоторых членов ГКЧП. Управление делами ЦК КПСС взяло под свою опеку часть членов и структур ГКЧП, для других в этом не было необходимости. 18 и 19 августа Н.Е. Кручина находился на работе, а не в отпуске.

    Самоубийство Н.Е. Кручины вызвало позднее множество домыслов. Был отснят даже плохой детективный фильм, в котором сюжет завязан на убийстве главного хозяйственника и финансиста КПСС с целью укрыть секреты и «золото партии». Человека с похожим именем выбрасывают из окна дома ЦК, но на девятом этаже. Впрочем, сходные версии возникали и у следствия, начатого в день самоубийства, – с учетом положения и возможностей Н. Кручины. Под его контролем находились все счета КПСС в Советском Союзе и за границей. Поэтому, в отличие от случаев с Б. Пуго и С. Ахромеевым, все помещения, в которых жил, отдыхал и работал Н. Кручина, были тщательно обысканы. Квартира в Плотниковом переулке была подвергнута особенно внимательному досмотру. Обыск проводила бригада криминалистов под руководством трех следователей по особо важным делам из Прокуратуры СССР и в присутствии прокурора Ленинского района Москвы. Однако никаких следов пребывания в квартире Н. Кручины посторонних лиц не было обнаружено. Не было здесь и следов уничтожения каких-либо бумаг или документов. Напротив, стало ясно, что после 19 августа Николай Ефимович перенес к себе на квартиру многие из бумаг, которые должны были храниться в служебных сейфах на Старой площади. Но все эти папки с бумагами были в порядке, с соответствующими надписями на обложках и с подлинными подписями самых высоких лиц. Эти материалы были изъяты с составлением соответствующих протоколов. В меньшем порядке был кабинет Н. Кручины в ЦК КПСС. Еще вечером 23 августа вернувшийся из Фороса М. Горбачев велел Кручине привести в порядок все дела и, в частности, немедленно выплатить заработную плату работникам партийного аппарата за 2 – 3 месяца и выдать им их трудовые книжки. Но Кручина не смог этого сделать, так как в тот же вечер большое 6-этажное здание Управления делами в комплексе зданий ЦК КПСС на Старой площади было захвачено «демократами». Еще 25 августа в этих зданиях проводились экскурсии для советских и западных корреспондентов. Им показали и кабинет Н.Е. Кручины. При этом журналистка из еженедельника «Союз» Ирина Краснопольская уселась в кресло управляющего делами и потребовала от сопровождавшего ее фотокорреспондента запечатлеть этот момент. Журналистка покопалась и в ящиках письменного стола Н. Кручины, перелистала его календарь с пометками, осмотрела комнату отдыха. Даже работники комендатуры здания, сопровождавшие экскурсантов, были шокированы. После самоубийства Н. Кручины его кабинет да и все другие главные кабинеты ЦК КПСС были опечатаны, в том числе и кабинет ушедшего в отставку Генерального секретаря ЦК КПСС – знаменитый кабинет № 6 на пятом этаже главного здания ЦК.

    Хозяйство, которым ведал и которым распоряжался Н.Е. Кручина, было, конечно, огромным. Это были тысячи служебных и жилых зданий, сотни дачных комплексов, десятки тысяч машин, множество санаториев, домов отдыха, больниц. В партийном хозяйстве имелось около 200 издательств, в которых печатались книги, газеты, журналы. КПСС осуществляла немалую финансовую помощь многим зарубежным компартиям и оплачивала счета по множеству самых различных проектов. При этом финансовая деятельность партии строилась не только за счет членских взносов членов КПСС или продажи печатных изданий. Обо всем этом можно было бы говорить и писать очень много. У Кручины имелись поэтому многие основания ждать неприятных допросов, и не только по делу о ГКЧП. И тем не менее личная репутация Н.Е. Кручины считалась в ЦК КПСС безупречной. Управление делами ЦК КПСС пользовалось дурной славой в годы «застоя», когда во главе него стоял Георгий Павлов. Вместе с министром внутренних дел Н.А. Щелоковым, заведующим Общим отделом ЦК КПСС К.М. Боголюбовым и некоторыми другими крайне влиятельными лицами Г.С. Павлов входил в некий «узкий рабочий кабинет» Леонида Брежнева, который помогал ему держать в своих руках самые важные нити партийной и государственной власти. Даже при своем слабом интеллекте и плохом здоровье Брежнев не был марионеткой. Неудивительно, что Юрий Андропов, придя к власти, почти немедленно разрушил этот «рабочий кабинет». Павлов был отправлен на пенсию, а управляющим делами был назначен Н.Е. Кручина. В прошлом он возглавлял много лет Целиноградский обком КПСС в Казахстане, а с 1978 г. он стал первым заместителем заведующего Сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС, т.е. работал здесь под руководством секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева. Кручина почти ничего не решал самостоятельно. Он подчинялся только решениям Политбюро и Секретариата ЦК КПСС, а также указаниям генсека. Об этом говорил на поминках Николая Кручины и Эдуард Шеварднадзе, семья которого жила в том же доме в Плотниковом переулке, в соседней квартире. «Он был человеком слова, – сказал бывший министр иностранных дел СССР. – Когда он был назначен управляющим делами, я, будучи членом Политбюро, всегда был спокоен: там оборот средств очень большой, но и сидит человек очень порядочный».


    Жертв ГКЧП было, к счастью, немного, но они оказались символичными. Н. Кручина представлял партию, С. Ахромеев – армию, Б. Пуго – КГБ и МВД. Молодые москвичи, которых хоронили 24 августа, а их было также трое, представляли новую российскую демократию. Она пришла к нам со множеством недостатков, пороков и ошибок, но она не разделила все же общество на «белых» и «красных». На торжественных приемах в Кремле по случаю разных памятных дат мы могли видеть в последние годы не только Горбачева и Ельцина, но и многих других упомянутых в данной главе партийных, советских и военных лидеров: Д. Язова, А. Лукьянова, В. Крючкова, В. Варенникова. Некоторые из них ушли на пенсию, но не ушли из политики. Работают губернаторами член ГКЧП Василий Стародубцев и бывший заместитель Б. Пуго генерал-полковник Борис Громов, который раньше был одним из ближайших соратников С. Ахромеева. Нашли себе работу в бизнесе бывший премьер В. Павлов и член Политбюро и ГКЧП О. Бакланов. Единственным военным, который был специальным указом Президента СССР лишен воинского звания генерал-лейтенанта, стал Юрий Плеханов – начальник службы охраны КГБ. Напротив, все военные, которые в августе 1991 г. поддерживали Б. Ельцина, были существенно повышены в званиях и должностях. Через 10 лет звание генерала было возвращено и Ю. Плеханову.

    Всего через два месяца после крушения ГКЧП покончил самоубийством, также выбросившись из окна с восьмого этажа здания ЦК КПСС на улице Щусева, предшественник Н. Кручины 80-летний Георгий Павлов. Но это уже другая история.

    Глава восьмая

    АГОНИЯ

    Августовский путч кончился провалом и поражением ГКЧП, и эти события предопределили кончину как КПСС, так и СССР. Но это поняли далеко не сразу и далеко не все участники событий. Многое прояснилось для них лишь в следующие три дня, которые оказались не менее важными для судеб страны, чем события 19 – 21 августа.

    Три дня после ГКЧП

    Самолет с Президентом СССР М.С. Горбачевым и его спутниками на борту приземлился в аэропорту Внуково-2 около 2 часов ночи 22 августа 1991 г. Охрана с трудом сдерживала людей, окружавших президента. Но в то самое время, когда Горбачев отвечал на вопросы журналистов, были арестованы по постановлению Прокуратуры Российской Федерации прилетевшие в Москву из Крыма министр обороны СССР Д. Язов и Председатель КГБ СССР В. Крючков. В этот же день были арестованы В. Павлов, Г. Янаев, В. Стародубцев и В. Варенников. Немного позже были арестованы О. Бакланов, О. Шенин, В. Болдин. Еще через несколько дней был арестован и А. Лукьянов.

    Одной из первых фраз Горбачева в аэропорту были слова: «Я вернулся в другую страну». Но и он не сразу понял, насколько сильно изменились всего за несколько дней Москва, Россия и весь Союз. Реальная власть в Москве оказалась в руках Президента Российской Федерации, и Ельцин не был намерен ее с кем-либо делить. Возвращение в столицу «спасенного» Ельциным Президента СССР вызвало волну интереса и симпатий к Горбачеву, который был не только унижен «гэкачепистами», но находился, как казалось многим, в смертельной опасности. Энтузиазм и приветствия людей, встречавших Горбачева в аэропорту, были искренними, но недолгими.

    После короткого отдыха Горбачев прибыл в Кремль. Его встречали комендант Кремля, охрана, помощники и советники, работники канцелярии, некоторые из сотрудников Верховного Совета СССР. Когда Горбачев был избран на Третьем съезде народных депутатов СССР Президентом СССР, он не стал, да и не мог создавать какой-то собственный аппарат управления, подобный той Администрации Президента, какую позднее создал Борис Ельцин. Реальное управление страной и в 1990 – 1991 гг. осуществлялось через аппараты Совета Министров и министерств, через аппарат ЦК КПСС, а также через КГБ СССР и Министерство обороны СССР. Но теперь, после путча, аппарат КПСС был парализован, не работал и Кабинет министров СССР. Практически бездействовали КГБ СССР, Генеральная прокуратура, Верховный суд СССР, другие органы союзной власти. Надо было создавать какой-то новый центр управления, и Горбачев начал, естественно, с силовых министерств. Указом Президента СССР министром обороны Союза был назначен генерал армии Михаил Моисеев, недавний начальник Генерального штаба. Председателем КГБ был назначен генерал-лейтенант Леонид Шебаршин, начальник 1-го Главного управления КГБ (внешняя разведка). Горбачев хотел в тот же день назначить и нового премьера, так как Кабинет министров СССР полностью ушел в отставку. Однако помощники уговорили Горбачева подождать несколько дней – до сессии Верховного Совета СССР, намеченной на 26 августа. Было поэтому решено поручить временное исполнение обязанностей премьера СССР Ивану Силаеву, который возглавлял Совет Министров Российской Федерации.

    Уже днем 22 августа начались манифестации на Красной площади, все больше и больше москвичей собиралось на Старой площади у зданий ЦК КПСС и на площади Дзержинского – у зданий КГБ СССР. Но особенно большой митинг «победителей» состоялся возле Белого дома, куда прибывали на свою чрезвычайную сессию народные депутаты РСФСР. Героем дня был, конечно же, Борис Ельцин, появление которого сопровождалось бурей приветствий. Из деятелей союзного руководства здесь находилось всего несколько человек, включая А.Н. Яковлева, который занимал до событий 19 августа пост советника Президента СССР, но теперь заявил о своем разрыве с КПСС. Горбачев у Белого дома в этот день не появлялся. Он выступил с коротким заявлением по телевидению в программе «Время», а затем провел большую пресс-конференцию для советских, российских и иностранных журналистов, эта пресс-конференция также была показана по телевидению.

    Главной темой пресс-конференции Горбачева, которой руководил его пресс-секретарь Виталий Игнатенко, стало трехдневное заточение Президента СССР в Форосе. Игнатенко отдавал предпочтение иностранным журналистам. Все отметили и тот странный факт, что пресс-секретарь президента не дал возможности задать свой вопрос Горбачеву ни одному из журналистов, которые представляли запрещенные 19 августа советские и российские издания. Этот запрет был отменен 22 августа, но неугодные ГКЧП газеты вышли в свет только 24 августа. К тому же Горбачев отвечал не на все вопросы. «Всего я вам не скажу, – заметил президент и, помолчав, добавил: – Всего я вам никогда не скажу». Горбачев повторил свои недавние слова о том, что он вернулся из Фороса в другую страну, добавив, что он вернулся в Москву и другим человеком. Но он не собирается пересматривать свои убеждения и останется приверженцем социалистического выбора. Горбачев резко критиковал лидеров ГКЧП, но он пытался взять под свою защиту деятельность КПСС и выразил свое неодобрение А.Н. Яковлеву, который сделал заявление о разрыве с Коммунистической партией. Горбачев заверил присутствующих в том, что он держит ситуацию в стране и в Москве «под контролем». Но все видели, однако, что это не так. Как вспоминал всего через год В. Игнатенко, «Михаил Горбачев своего ухода не предвидел и не предчувствовал. Он вообще считал себя всесильным и думал, что росчерком пера остановит любые события»[250]. Однако в августе 1991 г. события развивались совсем не так, как этого хотел Горбачев. К вечеру 22 августа основная часть манифестантов переместилась на Старую площадь и на Лубянскую площадь. Десятки тысяч человек расположились на траве у памятника Дзержинскому, на асфальте прямо на площади и на окрестных газонах. Люди были возбуждены, и недавние защитники Белого дома встали цепью. Они были готовы защитить от погрома здания КГБ. Леонид Шебаршин только что провел коллегию КГБ СССР, почти все работники центрального аппарата КГБ находились на своих рабочих местах, но что было делать – никто из них не знал. Перед фасадом здания «Лубянка-2» собралось не менее 20 тысяч человек, они выкрикивали лозунги и пели песни про Магадан, а также писали разного рода ругательства на цоколе здания. После 5 часов вечера была сделана первая попытка свалить «железного Феликса» с пьедестала с помощью металлических тросов. Это вызвало беспокойство в мэрии Москвы. Срочно прибывший на площадь вице-мэр Сергей Станкевич объяснил манифестантам, что при падении многотонного памятника могут быть разрушены не только проходящие здесь коммуникации, но и тоннель метро. «Моссовет принял сегодня решение демонтировать всех этих идолов. Мы это сделаем...» – «Сейчас, Сейчас!!» – кричала толпа. Уже после девяти часов вечера под залпы праздничного вечернего салюта на площадь Дзержинского подошли три автокрана и платформа-тягач. Леонид Шебаршин наблюдал за всем этим из окна своего кабинета в здании КГБ. Позднее он вспоминал: «Тем временем два мощных автокрана примериваются к чугунному монументу. На плечах Дзержинского сидит добровольный палач, обматывающий шею и торс первого чекиста железным канатом. Палач распрямляется, подтягивает свалившиеся штаны и делает жест рукой: «Готово! Можно вешать!» Скорее всего какой-то монтажник. Заставляю себя смотреть. Эту чашу надо испить до дна. Испытываю ли я горе? Нет. Все закономерно – расплата за близорукость, за всесилие и корыстность вождей, за нашу баранью бездумную натуру. Конец одной эпохи, начало другой, скрип колеса истории... Краны взревели, радостно зашумела толпа, вспыхнули сотни блицев. Железный Феликс, крепко схваченный удавкой за шею, повис над площадью, а под чугунной шинелью обозначилась смертная судорога чугунных ног. Не за то дело отдали первую, земную жизнь, Феликс Эдмундович? Посмертно ответили за прегрешения потомков?»[251]. К полуночи памятник был уже увезен, но митинг продолжался. Выступивший перед толпой Мстислав Ростропович предложил установить здесь памятник Александру Солженицыну.

    Л. Шебаршин и М. Моисеев пробыли на своих постах только сутки. Назначение Горбачевым новых силовых министров вызвало возмущение Ельцина. Он позвонил Президенту СССР в ночь на 23 августа и потребовал отменить принятые указы. «Моисеев участвовал в путче, а Шебаршин – это человек Крючкова», – заявил Ельцин. Но Горбачев отказался; его указы уже переданы в телевизионных новостях и будут опубликованы в утренних газетах. Рано утром 23 августа Ельцин приехал в Кремль к Горбачеву. Это была их первая встреча после попытки путча, и она была далеко не дружеской. Ельцин в предельно резкой форме потребовал от Президента СССР производить любые кадровые изменения только по согласованию с российским президентом. Горбачев обещал «подумать» по поводу отмены своих указов. Но Ельцин весьма грубо заявил, что он не уйдет из кабинета Президента СССР, пока Моисеев и Шебаршин не будут смещены. Ельцин тут же продиктовал Горбачеву и кандидатуры новых «силовых» министров и министра иностранных дел Союза. Министром обороны СССР должен стать Евгений Шапошников – маршал авиации, отказавшийся 19 августа 1991 г. подчиняться приказам Д. Язова. Председателем КГБ СССР должен стать Вадим Бакатин, в недавнем прошлом человек из ближайшего окружения самого Горбачева. В июне 1991 г. В. Бакатин был одним из соперников Ельцина на выборах Президента РСФСР, но в августе он безоговорочно поддержал не ГКЧП, а Ельцина. Новым министром внутренних дел СССР Ельцин предложил назначить генерала армии Виктора Баранникова, который уже исполнял обязанности министра внутренних дел РСФСР и считался доверенным лицом Ельцина. Министром иностранных дел СССР должен быть назначен Борис Панкин, журналист по профессии, который в 1991 г. был послом СССР в Чехословакии. Панкин оказался единственным из послов СССР, который отказался 19 и 20 августа передать документы ГКЧП главе государства, в котором он был аккредитован. Хотя президент Чехословакии Вацлав Гавел очень хотел узнать подробности событий в Москве от советского посла, Б. Панкин сумел уклониться от официальных встреч с В. Гавелом, дождавшись краха ГКЧП. Горбачев был вынужден подчиниться ультиматуму Ельцина.

    В своих мемуарах М. Горбачев пытался представить свои указы и назначения результатом собственных решений. Однако из воспоминаний В. Бакатина, срочно вызванного в Кремль утром 23 августа, мы можем узнать, что вместе с Горбачевым в его кремлевском кабинете сидел и Ельцин и что именно Ельцин продиктовал содержание нового указа – не только назначить нового председателя КГБ, но и поручить ему провести коренную реорганизацию Комитета государственной безопасности[252]. Б. Ельцин также писал в своих воспоминаниях, что он сразу же начал разговор с Горбачевым тоном приказа, желая ясно дать понять Президенту СССР, что отныне характер их отношений полностью изменился. «Горбачев внимательно посмотрел на меня, – свидетельствовал Ельцин. – Это был взгляд зажатого в угол человека. Но другого выхода у меня не было. От жесткой последовательности моей позиции зависело все»[253]. Режим двоевластия кончился, хотя Горбачеву понадобилось еще много недель, чтобы понять это в полном объеме.

    Утром 23 августа Михаил Горбачев был приглашен Б. Ельциным и Р. Хасбулатовым в Белый дом на шедшую здесь уже второй день внеочередную сессию Верховного Совета РСФСР. Когда Горбачев подъехал к Белому дому, у входа его встретила толпа, настроенная явно недоброжелательно. Раздавались громкие возгласы: «В отставку! В отставку!» Горбачеву была предоставлена трибуна для выступления, и его встреча с народными депутатами России транслировалась по телевидению в прямом эфире. Эта передача оставила у большинства граждан страны тягостное впечатление, хотя и по разным причинам. Речь Горбачева была не слишком связной, она часто прерывалась, а вскоре превратилась в унизительный допрос, руководимый лично Ельциным. Сначала Ельцин попытался вынудить Горбачева публично утвердить все указы, которые были подписаны Президентом России 19 – 21 августа, в которых тот брал на себя функции союзного президента. Но Горбачев еще не успел все эти указы даже прочесть. «Борис Николаевич, – взмолился он, – мы же не договаривались все сразу выдавать, все секреты». «Это не секрет, – возразил Ельцин, – это серьезно. Специально подготовлен целый блок, Михаил Сергеевич, – «Указы и постановления, принятые в осажденном Доме Советов». Так и называется. Мы вам вручаем!» (Бурные аплодисменты, шум, свист, выкрики, смех в зале.)»[254]. Затем Ельцин вручил Горбачеву текст какой-то стенограммы и заставил Президента СССР зачитать этот текст всему залу, объявив, что это протокол заседания Кабинета министров СССР с объявлением поддержки ГКЧП. Между тем заседание Кабинета министров СССР 19 августа проходило в неполном составе, это заседание не стенографировалось, и правительство не принимало никаких решений в поддержку ГКЧП, хотя и приняло к сведению информацию премьера В. Павлова о введении в стране чрезвычайного положения. Вероятно, это была запись одного из министров. Через несколько минут Ельцин снова прервал Горбачева и обратился к депутатам Верховного Совета: «Товарищи, для разрядки. Разрешите подписать указ о приостановлении деятельности Российской компартии...» (В зале овация, выкрики «Браво!», «Ура!».) Горбачев только испуганно восклицал: «Борис Николаевич... Борис Николаевич». Но Ельцин, явно куражась, громко произнес: «Я подписываю. Указ подписан». В зале снова звучали крики «Ура!» и «Браво!». Горбачев пытался возражать: «Я не знаю, что там написано и как он называется. Если так, как сказал Борис Николаевич, то Верховный Совет, который столько сделал, в этом случае вряд ли должен поддержать президента Бориса Николаевича, которого я уважаю и об этом (выкрики из зала)... Одну минуточку, не вся Компартия России участвовала, коммунисты России участвовали в заговоре и его поддерживали (выкрики из зала). Поэтому, если установлено, что Российский комитет и какие-то комитеты в областях солидаризовались с этим комитетом, то я такой бы указ поддержал. Запрещать компартию – это, я вам скажу, будет ошибкой со стороны такого демократичного и Верховного Совета, и Президента России. Поэтому – точно ли назван указ?» – Б.Н. Ельцин: «Михаил Сергеевич, не о запрещении, а о приостановлении деятельности Российской компартии до выяснения судебными органами ее причастности ко всем этим событиям. Это совершенно законно». – М.С. Горбачев: «Это уже другое дело. (Аплодисменты, бурные аплодисменты.)»[255]. Горбачев сошел с трибуны растерянным или даже поверженным. Через несколько минут Ельцин пригласил Горбачева в свой кабинет. Это была встреча с глазу на глаз, но Горбачев не мог забыть о ней и через десять лет. «Ну знаете, – говорил экс-президент в одном из интервью в 2001 г., – это как пойманную мышку кот гоняет: намял ей бока, уже с нее течет, а он все не хочет съедать, а хочет поиздеваться. Это он делал. Делал». Одна из газет писала, что после встречи с Ельциным мы увидели совсем нового Горбачева: он выглядел как собака, которая покорно плетется за отхлеставшим ее хозяином. Горбачев был публично и сознательно унижен, и Ельцин явно наслаждался этим. Западные газеты вышли на следующий день с ироническими комментариями и карикатурами. На одной из них громадный Ельцин протягивает руку крошечному Горбачеву.

    Итальянский журналист Джульетто Кьеза, который много писал о Горбачеве и симпатизировал ему, так описывал события в зале заседаний Верховного Совета РСФСР: «Полтора часа очень жесткого и вызывающего сожаление противостояния показались в большей степени процессом против законного президента, чем его возвращением к власти. Горбачев сделал все, чтобы показать существование тандема Горбачев – Ельцин, но Борис Николаевич буквально поджигает почву под его ногами при каждом шаге, начиная с первых ответов Горбачева на вопросы депутатов. Но это было только началом невероятного, небывалого зрелища, которое всем следовало бы хорошенько осмыслить. «Не думаете ли вы, – напирает один из депутатов, – что социализм необходимо в СССР запретить, а Коммунистическую партию распустить, поскольку это преступная организация?» Президент встает на дыбы: «Но ведь это вариант крестового похода... Социализм – это убеждение, а мы с вами провозгласили право на свободу мнений и плюрализм. Никто не имеет права поставить под сомнение эту свободу. Это было бы введением еще одной утопии и охотой за ведьмами». Он пытается сдержать себя: «В Коммунистической партии миллионы честных людей, которых нельзя объединить с путчистами». Но Ельцин подписывает указ о прекращении деятельности Компартии и объявляет о том, что здание Центрального Комитета КПСС опечатано. Призыв к «единству демократических сил», с которым Горбачев чуть ранее обратился к залу, и его предложение «не преподносить подарка консервативным силам» падают как в пустоту. Победители хотят получить все»[256].

    После полудня 23 августа центр событий снова переместился на Старую площадь, где возле зданий ЦК КПСС скопились огромные толпы людей. Еще 22 августа на заседаниях Верховного Совета СССР и Моссовета раздавались предложения запретить КПСС и конфисковать ее имущество. Наиболее радикальными были предложения мэра Москвы Гавриила Попова, который предлагал не только немедленно запретить КПСС и отнять у этой партии все здания и имущество, но и «выкорчевать все ядовитые побеги коммунизма». С этой целью он предлагал запретить издание всех коммунистических газет и журналов, и в первую очередь «Правды», «Советской России», «Рабочей трибуны». Это были не только слова. В тот же день Г. Попов издал распоряжение мэрии о национализации имущества Московского горкома партии, а также имущества райкомов партии в Москве. Возглавляемая Г. Поповым толпа воинственно настроенных людей вечером 22 августа собралась у здания горкома партии на Новой площади. В стеклянную вывеску горкома полетели камни. Для описи принадлежащего МГК имущества был вызван управляющий делами мэрии. Но в горкоме партии уже закончился рабочий день, работники аппарата ушли, и все помещения были заперты. Взламывать двери и сейфы организаторы этой акции все же не решились, ограничившись опечатыванием дверей у главного подъезда МГК. Не пострадали в этот вечер и здания ЦК КПСС, которые были расположены рядом, на Старой площади.

    На следующий день, 23 августа, большинство работников аппарата ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР вышли на работу. В своих кабинетах появились секретари ЦК КПСС: Валентин Фалин, Александр Дзасохов, Галина Семенова, Владимир Калашников. В здании Российской компартии работал Валентин Купцов, сменивший в июле И. Полозкова на посту первого секретаря ЦК КП РСФСР. Был здесь и первый секретарь Московского горкома КПСС Юрий Прокофьев, а также многие работники горкома партии; их собственное здание было опечатано. Еще вечером 22 августа Секретариат ЦК, собравшийся под руководством заместителя генсека В. Ивашко, но без О. Бакланова и О. Шенина, принял резолюцию с осуждением авантюры ГКЧП. Однако это запоздалое решение нигде не было опубликовано, так как все партийные газеты с 22 августа и по 4 сентября не выходили в свет. Ничего не сообщило о решении Секретариата ЦК КПСС и телевидение. Все ждали самого худшего. Ответственные работники аппарата просматривали документы в своих шкафах, столах и сейфах, уничтожая многие из них. Развязка приближалась. На Старой и Новой площадях собирались люди, настроенные явно враждебно. В Белом доме, где шло заседание Верховного Совета РСФСР, М. Горбачеву передали записку Геннадия Бурбулиса, написанную на каком-то клочке бумаги. В ней говорилось: «В ЦК КПСС идет форсированное уничтожение документов. Надо срочное распоряжение Генсека – временно приостановить деятельность здания ЦК КПСС. Лужков отключил электроэнергию. Силы для выполнения распоряжения Президента СССР – Генсека и Лужкова есть. Бурбулис». На этом же листке через весь текст Президент СССР и Генсек наложил размашистую резолюцию: «Согласен. М. Горбачев. 23 августа 1991 г.»[257]. Именно эта резолюция, а не указ Ельцина, в котором речь шла только о Компартии РСФСР, позволила начать разгром центральных органов КПСС. Еще в 3 часа дня органы КГБ и милиции, которые перешли теперь в подчинение В. Бакатину и В. Баранникову, завершили оцепление всех зданий ЦК КПСС, ЦК КП РСФСР, КПК, МГК, а также расположенных напротив зданий КГБ СССР. Но воинственная толпа увеличивалась, и это создавало, по мнению многих, опасность погромов. Между тем поведение толпы не было стихийным, и об этом с гордостью писал позднее в своих воспоминаниях Г. Попов. «Мы договорились с Бурбулисом, – свидетельствовал Г. Попов, – что он, как государственный секретарь, подпишет бумагу, разрешающую нам занять здания ЦК. Всей операцией руководили префект Центрального округа Александр Музыкантский, управляющий делами мэрии Василий Шахновский и депутат Моссовета майор Александр Соколов. Но ЦК – это гигантский узел связи со страной, комплекс подземных сооружений, все системы обороны, включая ядерную. Договорились с КГБ, что они останутся охранять подземный комплекс, а из здания уйдут. Далее надо было обеспечить безопасность уходящих из ЦК сотрудников. Конечно, они могли быть соучастниками путча, но это дело следствия и суда, никаких самосудов допустить нельзя. Но при этом нельзя допустить выноса каких-либо документов. Другими словами, обыск становился неизбежным. Я понимал историческое значение происходящего. Передо мной был телевизор: шел репортаж о встрече депутатов Верховного Совета России с Горбачевым. А сбоку стоял телефон, по которому поступала информация со Старой площади. Наконец каким-то усталым и будничным голосом мне сообщили: мы в здании ЦК. Охрана КГБ ушла. Персонал эвакуирован. Мы звоним из бывшей приемной Генерального секретаря ЦК КПСС. Свершилось. Я знал, что это удар. Изгнания из своих зданий КПСС уже не переживет»[258]. Гавриил Попов сравнивает захват зданий ЦК КПСС с взятием Зимнего дворца в 1917 г. «Дело сделано, – писал он. – Величайшее событие конца XX века свершилось. Эксперимент с государственным тоталитарным социализмом закончен. Я, как ученый-экономист, уже много лет назад пришел к выводу, что когда-то это обязательно произойдет. Но я не верил, что это произойдет при моей жизни и при моем участии. Но – произошло. Если я ничего больше не сделаю для России и ее народов, этот час взятия зданий ЦК оправдает, по крайней мере для меня самого, всю мою жизнь, все ее беды, ошибки, противоречия... Пусть я не состоялся как мэр. Но я состоялся как демократ»[259]. Историку трудно согласиться с подобного рода оценками, хотя какая-то доля истины в них, вероятно, есть.

    Есть немало свидетельств об этом же «величайшем событии конца XX века» и с другой стороны. По внутренней линии связи всем сотрудникам аппарата ЦК КПСС было предложено покинуть здание. На все сборы отводилось 60 минут – от 16 до 17 часов. На многих этажах возникла неразбериха, а кое-где даже паника. Кто-то торопливо собирал в портфели и сумки наиболее ценные с материальной точки зрения вещи, кто-то продолжал сжигать бумаги, кто-то требовал подать к подъезду персональную машину. По свидетельству секретаря ЦК КПСС Валентина Фалина, он успел связаться с Горбачевым, который находился в Белом доме, чтобы узнать, согласована ли с ним вся эта акция. Горбачев ответил утвердительно. Фалин напомнил генсеку, что в сейфах секретарей ЦК находятся и «весьма деликатные» документы, в том числе и касающиеся самого Горбачева. Но тот лишь возмущенно воскликнул: «Разве вы не понимаете, в каком положении я нахожусь!» Фалин понимал, он видел все это на экране своего телевизора. К тому же кабинеты и сейфы других секретарей были закрыты, а некоторые из членов Политбюро и Секретариата ЦК КПСС уже находились в камерах Лефортовской тюрьмы. Горбачев распорядился, однако, чтобы члены высшего руководства партии выходили из здания ЦК не через подъезды, а по секретному подземному тоннелю к секретным выходам. Система таких тоннелей между всеми главными зданиями центра Москвы начала создаваться еще при Сталине и была позднее усовершенствована. Но не каждый секретарь ЦК был посвящен в подробности этих тайных проходов и переходов. Специальный лифт спустил обитателей 5-го этажа в здании ЦК к подземному переходу. Первая дверь открылась, как положено, но уже вторая секция перехода оказалась плотно закрытой, и все попытки открыть массивную стальную дверь не удались. Боясь оказаться в ловушке, когда автоматически закроется и первая дверь, секретари ЦК поспешили вернуться назад в здание и с некоторым опозданием вышли через общий подъезд. Под улюлюканье толпы они прошли по Старой площади к ближайшей станции метро. «Я шла вместе с помощником, – свидетельствовала Г. Семенова. – Вокруг крик, свист, вой. В общем, революция. В адрес Купцова восклицали: «Бей его!» У одной моей сотрудницы вырвали сумку и стали рыться в ней, ища, очевидно, секретные документы. Все было как-то уж очень по-хамски. Для партии это была катастрофа»[260]. Находившимся на площади сотрудникам милиции с трудом удалось спасти от расправы секретаря МГК Ю. Прокофьева. Толпа на площади ожесточалась. Угроза погрома возникла и для здания КГБ на площади Дзержинского. Успокоили возбужденную толпу только Ельцин и Руцкой, которым пришлось, прервав дела в Белом доме, прибыть на Старую площадь и на площадь Дзержинского с группой наиболее известных депутатов Верховного Совета РСФСР и СССР из числа демократов. Толпа людей вокруг здания ЦК КПСС не расходилась и ночью. Только 24 августа, после призывов к спокойствию, прозвучавших по телевидению и радио, эмоции в центре Москвы стали стихать.

    Закончив дела на Старой площади, Борис Ельцин уже поздно вечером 23 августа вернулся в свою резиденцию в Архангельское, где в честь одержанной победы был устроен большой ужин для ближайших соратников и друзей. Не получил сюда приглашения только вице-президент А. Руцкой, который был глубоко уязвлен и не мог понять причину этой опалы. Вероятнее всего, дело было в том, что Руцкой считал себя еще тогда коммунистом и пытался создать новую партию – «коммунистов-демократов». Впрочем, заслуги Руцкого были вскоре отмечены. По предложению Б. Ельцина Руцкому было присвоено звание генерал-майора: до событий августа 1991 г. он был только полковником.

    Разгром аппарата ЦК КПСС, проводимый с санкции Горбачева, делал для него неизбежными какие-то шаги к разрыву с КПСС. Рано утром 24 августа Горбачев пригласил к себе некоторых людей из своего окружения. Здесь были Евгений Примаков и Александр Яковлев, некоторые из помощников, в том числе и Андрей Грачев. Они собрались в Ореховой гостиной, примыкающей к приемной президента. Эта комната была традиционным местом заседаний для «узкого круга» членов Политбюро, где решались самые серьезные и щекотливые вопросы. Позднее А. Грачев вспоминал: «Горбачев вошел в сопровождении члена Президентского Совета Вадима Медведева. Мы встретились впервые после возвращения Михаила Сергеевича из Крыма, и меня поразил контраст между его прекрасным южным загаром, видом здорового, отдохнувшего человека и непривычным выражением лица. Его «южные» с живым блеском глаза, на которые чаще всего обращали внимание те, кто впервые встречался с ним, как бы потухли и выдавали серьезную внутреннюю перемену, происшедшую с ним всего за одну неделю: он потерял прежнюю несокрушимую уверенность в себе, которой так заражал своих соратников и подавлял оппонентов. Прочитав наш текст, кивнул в знак одобрения и, в свою очередь, протянул нам пару листков бумаги. «Это мое заявление о сложении с себя полномочий генсека и указы о взятии под государственную охрану помещений партийных комитетов и другого имущества... Не дай бог нам скатиться к стихии венгерских событий 56-го г. У нас и разломать, и растащить все могут запросто». Разговор, естественно, зашел о судьбе партии. «Они сами перечеркнули шанс ее реформировать, который я им оставлял до последнего дня. У меня совесть чиста. Ведь они же предали своего генсека»[261]. Из двух заявлений сделали одно, которое тут же было передано в средства массовой информации и почти немедленно зачитано по радио. В заявлении Горбачева говорилось: «Секретариат и Политбюро ЦК КПСС не выступили против государственного переворота. Центральный комитет не сумел занять решительную позицию осуждения и противодействия, не поднял коммунистов на борьбу против попрания конституционной законности. Среди заговорщиков оказались члены партийного руководства. Это поставило миллионы коммунистов в ложное положение. В этой обстановке ЦК КПСС должен принять трудное, но честное решение о самороспуске. Не считаю для себя возможным дальнейшее выполнение функций Генерального секретаря ЦК КПСС и слагаю соответствующие полномочия»[262]. Заявление Горбачева являлось не только неискренним и противоречивым документом. Оно было весьма грубым нарушением Устава КПСС, в котором такого рода отставки вообще не предусмотрены. Генсек мог обратиться к ЦК КПСС с просьбой об отставке. По новому Уставу КПСС Генсека избрал непосредственно весь состав XXVIII съезда КПСС, и только съезд мог окончательно решить его судьбу. Горбачеву было хорошо известно, что большинство членов Политбюро и Секретариата ЦК КПСС не принимало никакого участия ни в подготовке, ни в деятельности ГКЧП. Версия о том, что сговор о создании ГКЧП осуществлялся через структуры партийного аппарата, рассыпалась при первых шагах следствия. В середине августа невозможно было быстро собрать Секретариат ЦК, а тем более Политбюро, членами которого являлись высшие руководители многих союзных республик. Большая часть членов ЦК находилась в отпуске, а заместитель Генсека В. Ивашко – в больнице. Все они узнавали о создании ГКЧП по сообщениям информационных агентств и, не владея достаточной информацией, не могли адекватно реагировать на ситуацию. Я лично наблюдал поведение некоторых известных мне членов ЦК КПСС и ЦК КП РСФСР, а также некоторых министров, которые в это время отдыхали в санатории «Красные камни» и в других санаториях в Кисловодске. Сюда приезжали и ответственные работники Ставропольского обкома партии для консультаций. Тот факт, что руководство этого края решило не поддерживать ни ГКЧП, ни Ельцина, а занять выжидательную позицию, надо поставить им в заслугу, а не в упрек. Горбачев предлагал ЦК принять «трудное решение о самороспуске». Однако для принятия такого решения нужно было сначала собрать Пленум ЦК КПСС и обсудить создавшееся положение. Но как могли члены ЦК КПСС собраться, если аппарат всех руководящих органов партии был уже разгромлен, а Генеральный секретарь ЦК уже сложил с себя полномочия? Только Горбачев, как президент, мог бы обеспечить созыв такого пленума, так как в его руках оставались еще некоторые рычаги власти. Но он об этом не хотел и думать. К тому же роспуск ЦК КПСС не означал бы роспуска самой партии. Такое решение вправе был принять только Чрезвычайный съезд КПСС. Еще летом и осенью 1989 г. некоторые из помощников Горбачева призывали его уйти с поста Генерального секретаря ЦК КПСС и перейти на сторону формировавшегося тогда демократического движения. В 1990 г. многие из оппонентов Горбачева в КПСС также требовали его отставки, и он с трудом удержал на XXVIII съезде КПСС свое положение лидера партии. Он сам думал уже тогда о возможности образования в СССР новой партии социал-демократического типа. Размышляя о мотивах своего поведения в 1989 и в 1990 г., Горбачев писал в своих мемуарах: «Я был Генеральным секретарем ЦК Коммунистической партии. Миллионы людей доверили мне этот пост, и было бы непорядочно, нечестно, даже, если хотите, преступно перебежать в другой лагерь»[263]. В сущности, сам Горбачев давал здесь оценку своего поведения в конце августа 1991 г. Он не раз сравнивал себя с капитаном огромного корабля, который он ведет в неспокойном море, с трудом удерживая в своих руках штурвал. Прибегая к тому же образу, можно с полным основанием сказать, что в конце августа 1991 г. Горбачев одним из первых покинул свой корабль, когда тот вошел в полосу особенно жестокого шторма и потерпел катастрофу. Для капитана корабля такое поведение недопустимо. В указе Ельцина от 23 августа говорилось о приостановлении деятельности только Российской компартии. Принимать какие-либо решения о всей КПСС российский президент был не вправе. Однако заявление Горбачева развязывало руки Ельцину и в отношении КПСС. Уже 25 августа он подписал указ «Об имуществе КПСС», в котором говорилось: «В связи с роспуском ЦК КПСС и приостановлением деятельности Коммунистической партии РСФСР все принадлежащее КПСС и Коммунистической партии РСФСР недвижимое и движимое имущество, включая денежные средства в рублях и иностранной валюте, помещенные в банках, страховых, акционерных обществах, совместных предприятиях и иных учреждениях и организациях, расположенных на территории РСФСР и за границей, объявить государственной собственностью РСФСР. Средства КПСС, находящиеся за границей, распределяются по соглашению между республиками после подписания ими Союзного Договора»[264]. Мы видим, что один лишь призыв Горбачева к роспуску ЦК КПСС Б. Ельцин счел возможным рассматривать как уже состоявшееся решение самой партии.

    И в XIX, и в XX веках правительства многих стран мира выносили решения о запрещении деятельности социалистических, социал-демократических и коммунистических партий. В этом случае партии чаще всего уходили в подполье, а потом возрождались для еще более успешной деятельности. Но для КПСС такой путь оказался невозможным. Эта партия умерла или была убита, и днем ее смерти следует считать 24 августа 1991 г. Та партия, которая была образована в феврале 1993 г. под названием Коммунистическая партия Российской Федерации, была уже другой партией и по своему составу, и по своей структуре, и по своей идеологии. К тому же она возникла уже в другой стране, ибо еще через несколько месяцев перестал существовать и Советский Союз.

    Последние дни советского парламента. Из личных впечатлений

    Крушение ГКЧП и прекращение деятельности КПСС, отставка Кабинета министров СССР и переход реальной власти в России в руки Президента Российской Федерации Б.Н. Ельцина – все это не могло не отразиться и на судьбе Верховного Совета СССР и Съезда народных депутатов СССР. Новый советский парламент, избранный в 1989 г. на срок 5 лет, не прожил и половины отведенного ему срока.

    Еще в 1990 г. некоторые из союзных и даже автономных республик приняли декларации о своем суверенитете. Это не означало тогда их выхода из состава СССР, и народные депутаты от этих республик продолжали участвовать в работе Верховного Совета и Съезда народных депутатов СССР. Многое изменилось, однако, после ГКЧП. В период с 23 по 30 августа многие из союзных республик не только сделали новые заявления о своей независимости, но также начали принимать решения о своем выходе из состава СССР и соответственно о прекращении полномочий своих депутатов в союзном парламенте. Первыми это сделали республики Прибалтики. М. Горбачев проигнорировал их декларации, но Б. Ельцин подписал 24 августа 1991 г. указ о признании Российской Федерацией независимости Литвы, Латвии и Эстонии. Даже некоторые из работников Министерства иностранных дел Российской Федерации отговаривали Ельцина от такого шага и настаивали на проведении переговоров. Нужно было побеспокоиться о защите прав русскоязычного населения Прибалтики, о военных пенсионерах, о судьбе военных баз и радиолокационных станций, о военно-морских базах и множестве других проблем, которые затрагивали судьбы сотен тысяч людей. Чрезвычайно сложные ситуации, создающие возможность военных конфликтов, возникли в ряде республик Закавказья, на Северном Кавказе и в Молдавии. В такой обстановке становилась все более трудной, почти невозможной нормальная работа советского парламента, членом которого был избран в 1989 г. и автор данной книги.

    Еще в июле 1991 г. никто из нас не предвидел столь драматического развития событий. В самом конце июля и в первой декаде августа в Кремле состоялось несколько заседаний Верховного Совета СССР. Затем мы получили отпуск до конца сентября, и я, первый раз в жизни, смог отправиться на отдых в один из лучших санаториев в Кисловодск. Здесь же отдыхали и лечились еще около 20 народных депутатов СССР. Утром 19 августа, узнав о создании ГКЧП, мы все собрались в холле санатория, чтобы обменяться мнениями. В тот же день из аппарата Верховного Совета нам сообщили, что нам не следует самостоятельно возвращаться в Москву или давать какие-либо интервью для печати.

    Такую же просьбу мне, как члену ЦК КПСС, передали и из аппарата ЦК КПСС. В Москву вызвали лишь члена Президиума Верховного Совета СССР народного депутата Николая Пивоварова. Еще утром 25 августа мы узнавали о событиях в Москве из телевизионных передач, однако вечером этого же дня мы вернулись в столицу.

    Чрезвычайная сессия Верховного Совета СССР открылась 26 августа 1991 г. Ее открывал не Анатолий Лукьянов, который, как нам сообщили, ушел в отставку, а Рафик Нишанов, председатель Совета Национальностей. А. Лукьянов сидел в зале среди других депутатов. Многие из нас испытывали чувства недоумения и растерянности, но многие депутаты были настроены весьма воинственно и даже агрессивно, и не по отношению к уже арестованным членам ГКЧП, а по отношению ко всей КПСС. В работе сессии участвовали секретари ЦК КПСС Валентин Фалин и Александр Дзасохов. Несколько раз появился в зале заседаний и Михаил Горбачев. Но его короткие выступления не содержали никакой новой информации или предложений. Заседания шли без ясной повестки дня. Было много советских и иностранных корреспондентов, но большая часть вопросов сводилась к одному: «Сохранится ли Советский Союз?» На первом же заседании была создана большая Комиссия по расследованию причин и обстоятельств государственного переворота, которую возглавил недавний оппонент М. Горбачева Александр Оболенский, инженер из Мурманской области. Была создана и Комиссия по расследованию деятельности КПСС. Ее возглавил Валентин Татарчук, директор целлюлозно-бумажного комбината из Пермской области. В повестку дня был внесен вопрос о лишении А.И. Лукьянова депутатской неприкосновенности. Вокруг недавнего Председателя Верховного Совета СССР возникла атмосфера отчуждения.

    Много позднее народный депутат СССР и украинский поэт Борис Олейник, находившийся в Москве с 20 августа, писал: «Если бы он (Лукьянов) сразу же созвал Верховный Совет (на что, возможно, и рассчитывали участники ГКЧП), то большинство под вольтовой дугой – «Отечество в опасности» – могло проголосовать за введение чрезвычайного положения»[265]. Народный депутат Сергей Белозерцев, преподаватель из Карелии, говорил об этом с еще большей уверенностью: «Я совершенно убежден: если бы депутаты собрались 19 августа, они тут же дали бы добро на чрезвычайное положение»[266]. Мои собственные наблюдения и беседы с депутатами не позволяют полностью согласиться с такими утверждениями. Да, подавляющее большинство народных депутатов СССР поддержали бы введение в стране чрезвычайного положения, если бы к ним с таким предложением обратился президент Горбачев. Но если бы к нам обратился только Лукьянов или Янаев и мы не знали бы при этом ни положения, ни мнения Горбачева, то предложение о поддержке ГКЧП вряд ли встретило одобрение большинства Верховного Совета. Первый вопрос, который возникал перед нами 19 – 20 августа: «Где Горбачев? Что он делает и что думает?» Однако 26 августа и положение дел в стране, и настроения депутатов были уже иными. Хотя деятельность КПСС была приостановлена, а аппарат ЦК КПСС просто разогнан, никто не мог помешать работе фракции КПСС в Верховном Совете. Народные депутаты разделились на фракции только год назад – осенью 1990 г., и во фракцию КПСС вошло тогда более 700 депутатов. Я также вошел в начале 1991 г. во фракцию КПСС. Деятельность Компартии была уже приостановлена, Михаил Горбачев сложил с себя полномочия генсека, но фракцию КПСС в парламенте никто не распускал, и мне казалось, что она могла бы временно взять на себя функции ЦК КПСС – до решения судьбы КПСС. Однако моего предложения никто не поддержал. К тому же на собрание фракции пришло лишь около 40 депутатов. Поздно вечером 26 августа я поднялся на четвертый этаж к А. Лукьянову. В приемной его кабинета, где всегда раньше толпились люди, сейчас не было никого, кроме личного секретаря. Лукьянов был спокоен и относительно бодр, но казался обреченным. «Меня скоро арестуют», – сказал он. Я пытался возражать, но он, видимо, лучше понимал общую ситуацию и свое ближайшее будущее. Анатолий Иванович дал мне прочесть свои заметки о событиях 19 – 22 августа, которые он вел даже не по дням, а по часам и минутам. «Это вам важно как историку», – сказал Лукьянов. 27 августа утром Верховный Совет продолжил свою работу. Заседание началось с вопроса о Лукьянове. Верховный Совет большинством голосов при тайном голосовании лишил Лукьянова депутатской неприкосновенности. Лукьянов покинул заседание и вскоре был арестован. Затем Верховный Совет принял решение приостановить деятельность КПСС на всей территории Союза. Это решение не было выполнено только на территории Узбекистана. Насколько помню, я был одним из немногих, кто выступил на сессии против этого решения в целом. По регламенту Верховного Совета любой депутат мог взять слово по мотивам голосования. Я чувствовал поддержку значительной части депутатов, но люди были дезориентированы и подавлены. Я возражал также против подчинения аппарата союзных министерств Российской Федерации. Верховный Совет принял решение созвать в Москве внеочередной, Пятый съезд народных депутатов СССР и определил повестку дня и регламент этого съезда.

    Внеочередной, Пятый съезд народных депутатов, оказавшийся последним в его недолгой истории, открылся в Кремлевском дворце съездов в 10 часов утра 2 сентября 1991 г. Председательствовал на первом заседании Председатель Совета Союза Верховного Совета СССР Иван Лаптев, но было очевидно, что он выполняет только технические функции. Никто не вспомнил о подготовленной ранее для съезда повестке дня. Работа большой комиссии, готовившей этот съезд, игнорировалась. Первым выступил президент Казахстана Нурсултан Назарбаев и зачитал связанное с событиями 19 – 21 августа заявление Президента СССР и высших руководителей десяти республик, выработанное ночью и утром 2 сентября. Назарбаев предложил съезду новую повестку дня и новый, «рабочий» президиум съезда в составе Президента СССР и высших представителей республик. После этого был объявлен перерыв до 14 часов. На дневном заседании съезда место председателя занял Михаил Горбачев. Для участия в работе съезда прибыло около 1900 народных депутатов, но в первых голосованиях принимали участие 1780 депутатов. Они представляли 12 республик Союза. Главным вопросом, который мы должны были решить, было принятие закона СССР «Об органах государственной власти и управления Союза ССР в переходный период». Согласно этому закону, Кабинет министров СССР заменялся неким Межреспубликанским экономическим комитетом (МЭК). Президиум Верховного Совета СССР ликвидировался, а сам Верховный Совет СССР предлагалось реорганизовать. Из высшего органа законодательной власти он превращался в аморфный совещательный орган с неопределенным составом и статусом. В новый Совет Союза и в новый Совет Республик должны были войти не только 150 – 200 народных депутатов СССР, но и народные депутаты из парламентов союзных республик, которые будут делегированы для работы в Москву. Пост Президента СССР сохранялся, и его должен был по-прежнему занимать Михаил Горбачев. Но его полномочия ослаблялись созданием Государственного Совета СССР, в который должны были войти главные лица десяти союзных республик. Горбачев был только председателем этого Совета и имел в нем один голос. Статья 4 нового закона гласила: «Признать нецелесообразность проведения очередных съездов народных депутатов СССР. Подтвердить сохранение статуса народных депутатов СССР за всеми избранными депутатами на весь срок, на который они были избраны».

    Дискуссия началась довольно беспорядочно, многим народным депутатам не давали слова. Было много вопросов, на которые ни один из президентов, сидевших в президиуме, не мог дать вразумительного ответа.

    На утреннем заседании съезда 3 сентября выступил Б.Н. Ельцин, который не только сидел в президиуме этого форума, но и очень активно участвовал в его работе и в работе всех главных комиссий съезда. С отчетом об экономическом положении в стране выступил Иван Силаев, которому в эти дни был подчинен не только Совет Министров РСФСР, но и аппарат Совета Министров СССР. Выступления депутатов тщательно дозировались. Не получил слова лидер фракции «Союз» полковник Виктор Алкснис, хотя он представлял несколько сотен народных депутатов. Президент Туркмении С. Ниязов выступил в поддержку М. Горбачева. Но депутат А. Оболенский резко критиковал Горбачева, заявив даже о правомерности обсуждения вопроса о смещении его с поста главы государства. От фракции КПСС слово было предоставлено мне. Хотя Компартия СССР была в эти дни скорее мертва, чем жива, фракция КПСС собиралась и 2, и 3 сентября, и в ее работе принимали участие около 20 членов ЦК КПСС. Поднявшись на трибуну, я высказался против предложенного съезду Закона об органах государственной власти и управления в «переходный период». «Наша страна, – сказал я, – давно и серьезно больна. С 1985 г. были использованы многие способы лечения, но мы так неосмотрительно и быстро меняли рецепты этого лечения, что положение страны и жизнь всех ее народов продолжали и продолжают ухудшаться. Сменили мы эти методы и в 1991 г., начав новый виток лечения страны и общества теперь уже методом шоковой терапии, от которого ранее зарекались». Я назвал шоком для страны не только провалившийся путч, но и фактическое запрещение КПСС, отставку Горбачева с поста ее генсека, а также конфискацию имущества и средств КПСС. «Шоком стало для нас и вчерашнее утреннее заседание съезда, когда были нарушены как нормы регламента съезда, так и Конституция СССР. Как-то странно видеть из зала и со стороны, как сидящие в президиуме высшие представители исполнительной власти не отчитываются перед съездом, который вместе с Верховным Советом является высшим органом власти в стране, а отчитывают и наставляют законодателей». Я считал неправильным и неразумным проводить поспешное изменение как функций, так и названия и структуры высших органов власти в СССР. Я также считал неправильным устранение КПСС с политической арены в нашей стране. «Хотим мы или не хотим, – говорилось в моем выступлении, – но не только формы власти определяют жизнь демократического государства. Главное для демократического государства – это существование гражданского общества, состоящего из разных организаций, движений и партий и цивилизованной борьбы между ними. Поэтому насколько незаконным и преступным был у нас в стране тоталитарный режим, уничтожающий не только политически, но и физически все другие политические течения и партии (в том числе и политические течения внутри самой правящей партии), настолько незаконным и произвольным является нынешняя попытка фактического устранения Коммунистической партии, приостановка ее деятельности, лишение ее всех материальных средств. Не буду читать лекцию о разнице между руководством партии и рядовой партийной массой. Может, для партии будет и полезной та встряска, которую она получила, но КПСС не может исчезнуть с политической арены. Пусть демократы преодолеют разобщенность, которая у них существует, и создадут сильную демократическую партию или две. Но дайте возможность и коммунистам работать спокойно, не выходя за пределы закона и Конституции...»[267].

    Мое выступление ничего не могло изменить, и я это понимал. Я выступал отчасти из простого чувства справедливости, из протеста против явного нарушения Конституции и унижения, которому был подвергнут весь съезд. Я хотел также достаточно достойно завершить свое недолгое пребывание на постах народного депутата СССР и члена ЦК КПСС. В перерыве или вечером 3 и 4 сентября ко мне подходили многие народные депутаты, чтобы выразить солидарность и согласие. Я получил также несколько десятков телеграмм; по некоторым из них было видно, что многие из коммунистов в провинции боялись репрессий и просили съезд взять их под защиту.

    На вечернем заседании съезда 3 сентября присутствовало 1700 депутатов. Многие из выступавших еще раз осуждали ГКЧП, приветствовали Ельцина или союз Ельцина и Горбачева, призывали к рождению «нового Горбачева». Юрий Карякин, поднявшись на трибуну, заявил о своем отказе от мандата народного депутата СССР. С короткой и неясной речью выступил и Горбачев, который защищал некую новую государственность Союза и выражал надежду на создание обновленного Союза суверенных государств. Депутаты встретили и проводили Горбачева весьма жидкими аплодисментами.

    4 сентября 1991 г. на заседаниях съезда не было должного порядка, заседания часто прерывались, а весь президиум съезда удалялся на длительные совещания. Ораторов мало кто слушал, и в зале порой оставалось не более половины депутатов. Несколько раз Б. Ельцин отдельно собирал группы депутатов от российских регионов. С другой стороны, очень многие из депутатов, которым не давали слова 2 и 3 сентября, смогли теперь выступить с трибуны хотя бы с двухминутной речью. Эти выступления, однако, не транслировались по телевидению и не были опубликованы в газетах. Основной проект закона СССР об органах государственной власти и управлении Союза ССР в переходный период, который был предложен съезду Н. Назарбаевым 2 сентября от имени всех руководителей республик и Президента СССР, не был принят. При кворуме для принятия решения этого конституционного закона в 1483 голоса за него проголосовало только 1200 народных депутатов. Это вызвало растерянность в президиуме съезда, начались заседания по группам и поиски какого-то компромисса. В конце концов был объявлен перерыв до 10 часов утра следующего дня. Газеты писали о том, что на съезде возникла «нештатная ситуация».

    Утреннее заседание съезда 5 сентября 1991 г. проходило под председательством М. Горбачева. В зале Кремлевского дворца собралось 1792 народных депутата. Было решено принимать закон «Об органах государственной власти в переходный период» по пунктам. Некоторые статьи этого закона принимали даже по абзацам и отдельным фразам. Не обошлось без давления и даже угроз, а также разного рода увещеваний. В конце концов закон был принят. После этого без больших проблем была принята Декларация прав и свобод человека, а также Закон об изменении статуса народного депутата СССР. Народным депутатам СССР, которые провели в Кремле свой последний съезд, даровались некоторые новые привилегии.

    Выступая на последнем заседании съезда, Михаил Горбачев сказал, что за его работой «с серьезной озабоченностью» и вниманием следили не только все советские люди, но и «все мировое сообщество». Но это было не так. По сообщению Секретариата съезда, в Кремль в адрес съезда поступило 2,5 тысячи писем и телеграмм. Это было в десятки раз меньше, чем мы получали писем и телеграмм во время первого и второго съездов. Всего лишь 59 телеграмм, полученных съездом, выражали согласие с политическим курсом и действиями М.С. Горбачева. Самым последним из народных депутатов выступил Анатолий Собчак, который призвал нас «достойно завершить работу съезда» и принять решение о захоронении В.И. Ленина «в соответствии с религиозными и национальными обычаями нашего народа на Волковом кладбище в Ленинграде». Но Михаил Горбачев отказался выносить этот вопрос на обсуждение и объявил внеочередной, пятый и последний съезд народных депутатов СССР закрытым. В отличие от четырех предыдущих съездов Гимн Советского Союза при закрытии съезда не исполнялся. Мы уходили из Кремлевского дворца съездов с чувствами и мыслями, близкими тем, с которыми люди уходят с похорон.

    Есть много оценок поведения М.С. Горбачева в последние дни августа и первые дни сентября 1991 г., и в основном это критические оценки. Известный российский историк и политолог А.И. Уткин писал позднее, что в сентябре 1991 г. Михаил Горбачев все еще мог повернуть колесо истории и судьбы в свою сторону и спасти Советский Союз от развала. По мнению А. Уткина, «решающий момент в политической карьере Горбачева наступил в сентябре 1991 г., когда он, потрясенный и ошеломленный, собрал в кулак свою феноменальную волю и с яростью загонял стадо Верховного Совета СССР в загон политического небытия. Гамма разнообразных чувств – праведного гнева, деловитой серьезности, оптимистической многозначительности, мины радения о высших интересах, презрения к непонимающим, доверия к уже перешедшим и, главное, фантастической уверенности в собственной способности и сейчас одолеть посуровевшую судьбу – сменялась на лице постаревшего за один месяц политика. Даже убежденный циник не мог не быть покоробленным этой драмой. Политик рыл себе могилу с таким видом, словно достраивал триумфальную арку. Ведь стоило председательствовавшему прийти в себя, стряхнуть с век дурной сон и сказать залу, за которым наблюдала вся страна: «Вы единственный законный парламент нашей страны, а я ее единственный легитимный президент», как вся политическая ситуация выстраивалась в иной плоскости и декабрьский финал ставился под вопрос. Но ослепленный верой в себя (продолжение Ново-Огаревского процесса и прочая чепуха) политик не поддался роскоши здравого сомнения. Все остальное было дурно сыгранным эпилогом»[268]. Эти картины далеки от действительности. Более правы были другие наблюдатели, которые писали, что «телега власти Горбачева опрокинулась еще в августе, и все попытки вернуть ее в сентябре были изначально бесплодны»[269]. Я наблюдал Горбачева с более близкого расстояния – и на заседаниях съезда, и в кулуарах, а один раз в совещательной комнате, где собрались почти все президенты и некоторые из народных депутатов, – и я не видел у Горбачева ни «фантастической уверенности в себе», ни «феноменальной воли», ни «ярости». Горбачев был уже не способен на решительные, а тем более на рискованные повороты. К тому же он не чувствовал серьезной поддержки со стороны народных депутатов. Не менее 500 – 600 народных депутатов СССР уже открыто выступали на съезде как сторонники Ельцина. Депутаты от Казахстана поддерживали почти все предложения Н. Назарбаева. Многие из депутатов от Украины спрашивали совета не у Горбачева, а у Л. Кравчука, депутаты от Узбекистана – у И. Каримова и т.д. Институт социологии парламентаризма попросил народных депутатов СССР письменно ответить на вопрос: «Каких 5 – 6 человек Вы считаете в настоящее время политическими лидерами страны?» На эту просьбу откликнулось более 1000 депутатов. При этом 655 народных депутатов, или 66% опрошенных, назвали Ельцина, 480 депутатов (48,3%) назвали Собчака и только 411 депутатов (41,3%) назвали Горбачева. Назарбаев получил в этом опросе 372 голоса (37,4%), а Кравчук – только 37 голосов (3,7%). Фамилию Н. Рыжкова внесли в свой список только 24 депутата, а фамилию Бурбулиса – 15 депутатов.

    Но и в поведении Бориса Ельцина на съезде не было видно той уверенности в себе и того подъема, которые мы видели в августе 1991 г. Вскоре после съезда, когда никакой новой системы органов власти ни в СССР, ни в РСФСР еще не было создано, Ельцин принял решение уехать на отдых в Сочи. Он вернулся в Москву только в октябре. Это решение Президента России вызвало недоумение и протесты в его собственном окружении: как можно отдыхать, когда надо реализовать одержанную над путчистами и Горбачевым победу? Но Ельцину нужно было оценить и понять свое новое положение в стране и соответственно выработать свою линию поведения. «В политике все имеет значение, – писал Ельцин позднее в своих мемуарах. – Начиная с моего «знаменитого» сочинского отпуска в сентябре 91-го, я пытался осмыслить то, что произошло. Я чувствовал, что в нашей истории действительно наступила новая эпоха. Какая – еще никто не знал. Но я знал, что впереди неимоверно трудное, тяжелое время, в котором будут и взлеты, и падения. В политике, в том числе и для меня лично, наступил новый, резкий поворот. Я бы сказал, поворот невиданный по своей резкости. Поэтому, находясь в отпуске, я был в довольно напряженном состоянии, хотя внешне и старался расслабиться. Настолько были неожиданными все произошедшие события. Мне была ясна основная линия дальнейших дел в стране: какой-то новый договорный процесс республик, какая-то чехарда с новыми горбачевскими назначениями. Но на этом фоне главное было определиться в своем собственном окружении, сделать какой-то рывок, резко прибавить обороты в российском правительстве, привести другие ключевые фигуры»[270]. Новыми «ключевыми» фигурами, которых вскоре выдвинул Б. Ельцин, стали такие люди, как Геннадий Бурбулис, Александр Шохин, Анатолий Чубайс и Егор Гайдар.

    Союзный парламент завершил свою недолгую жизнь и деятельность в сентябре 1991 г. Но как народный депутат СССР, избранный от одного из московских избирательных округов, я мог еще в 1992 г. посещать заседания российского советского парламента – с правом совещательного голоса. Как известно, российский Верховный Совет и российский съезд народных депутатов продержались до октября 1993 г., но конец этого парламента оказался еще более драматическим, чем конец советского союзного парламента.

    Неудача Ново-Огаревского процесса

    В то время как Борис Ельцин отдыхал в Сочи и занимался – после отставки Ивана Силаева – формированием нового состава Правительства Российской Федерации, Михаил Горбачев создавал один за другим все новые и новые проекты Союзного Договора. Еще в начале сентября 1991 г. было решено подготовить отдельно и как можно быстрее договор об экономическом сообществе бывших советских республик. Переговоры на эту тему шли довольно успешно, и в них участвовали даже представители или наблюдатели Прибалтики, независимость которых была признана не только Государственным Советом СССР, но и 46-й сессией Генеральной Ассамблеи ООН. 1 октября 1991 г. руководители делегаций от 12 бывших союзных республик парафировали в Алма-Ате Договор об экономическом сообществе, а три республики даже подписали этот договор. 18 октября этот договор подписали еще 8 бывших союзных республик, включая Белоруссию, Казахстан, Узбекистан и Россию. Подписал Договор об экономическом сотрудничестве и М. Горбачев. Медлить было нельзя, так как от нарушения привычных экономических связей страдали все. На всей территории разрушающегося Союза действовал еще советский рубль, и не только на Украине и в Казахстане, но и в Прибалтике приняли к сведению и к обращению новую купюру достоинством в 200 рублей, которую пустил в оборот осенью 1991 г. Центральный банк СССР. Конечно, каждая из республик торопилась как-то закрепить и развить свою экономическую самостоятельность. Во всяком случае, поток налоговых поступлений в союзный бюджет из бывших союзных республик почти иссяк. Но в стране были единая транспортная система, единая система нефтепроводов и газопроводов, единая электроэнергетика, единые системы связи, единое информационное пространство. С этим нельзя было не считаться. Едиными были все еще и Вооруженные Силы. Договор об экономическом сообществе содержал признание в том, что «основой подъема экономики является частная собственность, свобода предпринимательства и конкуренция». При этом государства – члены Экономического сообщества обязывались обеспечить для хозяйственной деятельности одинаковый правовой режим и свободное, т.е. беспошлинное, перемещение товаров и услуг. Это было важное нововведение, однако для многих участников соглашения оно звучало пока еще как пожелание, так как для частного предпринимательства здесь еще не были созданы минимально необходимые условия.

    Но Горбачев торопил политическое соглашение. В своих мемуарах он на десятках страниц излагает подробности переговоров в Ново-Огареве и в Кремле с политическими деятелями республик, с предпринимателями, с аграриями, с западными лидерами; эти переговоры велись непрерывно и в октябре, и в ноябре 1991 г. От идеи федерации Горбачев сравнительно легко перешел к идее конфедерации. Ключевую роль играла во всем этом процессе позиция Бориса Ельцина и Леонида Кравчука, и Горбачев не терял надежды договориться или уговорить этих двух лидеров. Н. Назарбаев и И. Каримов были согласны и на создание государства с более сильным центром. Отвечая 1 ноября на вопросы газеты «Московские новости», Горбачев заявил, что он продолжает верить в успех Ново-Огаревского процесса, и в частности в союз России и Украины. «Необходимость революции умов, – отмечал Горбачев, – вот что всегда определяло мое политическое поведение. Я вынужден был с этим считаться и считаюсь. Я все же лучше других представляю замысел перестройки, не все, что обрисовано в политических документах, охватывает масштаб и глубину задуманных преобразований. Надо было менять систему, я к этому пришел. Но если бы с самого начала, не подготовив общество, так поставить вопрос, ничего бы не получилось. Я знал – дело связано с переходом к новым формам жизни, что приведет к столкновениям. Посмотрите на действующих лиц путча – они поняли, что от них уходит присвоенная без мандата народа власть». На вопрос, готов ли он возглавить новое Союзное государство с меньшим объемом властных полномочий, Горбачев ответил: «Да, я вижу себя в этой новой роли и от активной политической деятельности отходить не собираюсь. Свою ношу понесу до конца»[271]. Но революция умов происходила осенью 1991 г. не совсем в том направлении, в каком хотел бы ее направить М. Горбачев. Поведение Горбачева в эти недели удивляет даже автора его апологетической биографии Андрея Грачева. Он писал: «С доверчивостью, непростительной для опытного политика и характерной скорее для не желающего поверить в неотвратимость печальной развязки неизлечимо больного человека, Горбачев принимал незначительные тактические победы на заседаниях Госсовета за продвижение к завоеванию решающего стратегического рубежа, не сознавая или боясь признаваться самому себе, что он имеет дело с линией горизонта. Может быть, именно поэтому он с такой жадностью ловил обнадеживающие реплики Ельцина – тот вплоть до ноября принимал активное участие в обсуждении структуры будущего Союза, приносил на каждое очередное заседание поправки к тексту Договора и даже одергивал скептиков, иронизировавших на счет неблагозвучности названия ССГ – Союз суверенных государств. «Ничего, привыкнут», – говорил Ельцин.

    Прервав ненадолго свои труды над проектами Союзного Договора, М. Горбачев 30 октября 1991 г. вылетел в Мадрид на большую мирную конференцию по Ближнему Востоку. В последний раз он пожимал здесь руки западным лидерам как глава СССР. На совместной с Дж. Бушем заключительной пресс-конференции Горбачеву задали вопрос: «Михаил Сергеевич, кто Вас сейчас замещает в Москве?!» «Никто», – ответил Горбачев. Собравшихся в Мадриде журналистов гораздо больше волновали события в Москве, чем на Ближнем Востоке[272].

    4 ноября 1991 г. на заседании Госсовета СССР в Кремле Горбачеву удалось, казалось бы, добиться важного продвижения вперед: речь шла о создании в Союзе суверенных государств единой армии. Даже Ельцин заявил здесь, что Россия никогда не пойдет на создание собственной армии, а поддержит создание единых Вооруженных Сил. Когда зашел вопрос о МИДе, Ельцин также сказал, что Россия «не рвется» создавать за рубежом свои посольства. 14 ноября на заседании Госсовета в Ново-Огареве, как под нажимом, так и благодаря уступкам Горбачева, главы семи республик договорились до конца года подписать соглашение о создании единого конфедеративного государства. Это были Россия, Беларусь, Кыргызстан, Казахстан, Туркменистан, Узбекистан и Таджикистан. В зале, где результатов заседания ждали десятки журналистов и телеоператоров, объявление об этом сделал не Горбачев, а Ельцин. «Трудно сказать, какое число государств войдет в Союз, – сказал Ельцин, – но у меня твердое убеждение, что Союз будет!» Ельцина поддержал Назарбаев: «Казахстан всегда стоял за сохранение Союза, не того, который был, а союза, который реально сегодня существует, это союз суверенных государств – самостоятельных и равноправных». Более подробно о достигнутом предварительном соглашении говорил Горбачев: в ССГ будут свой парламент, свое правительство, своя армия и свое высшее должностное лицо – президент, который будет избираться гражданами республик, входящих в Союз.

    Горбачев торопился закрепить успех, и он назначил на 25 ноября новое заседание Госсовета, на котором лидеры хотя бы семи союзных республик должны были парафировать текст нового Союзного Договора. Горбачев объявил об этом журналистам еще до начала заседания. Но он слишком поспешил. Первым на заседании выступил Ельцин. Он заявил, что в российской позиции возникли «новые моменты», которые не позволяют ему парафировать проект договора в том виде, в каком он представлен. Ельцина поддержали В. Шушкевич и И. Каримов. Лидеры Украины и Азербайджана вообще не приехали в Ново-Огарево. Разгневанный Горбачев покинул заседание и поднялся в свой кабинет. Назревал скандал, которого, однако, никто не хотел. Уговаривать Горбачева отправились Ельцин и Шушкевич. «Ну вот, нас делегировали на поклон – к царю, к хану», – сказал, входя в кабинет Президента СССР, Борис Ельцин. «Ладно, ладно, царь Борис», – ответил Горбачев. Была выработана компромиссная формулировка о том, что проект Договора будет направлен на обсуждение в парламенты республик. Об этом Горбачев и сообщил собравшимся в Ново-Огареве журналистам. Самый последний вариант Союзного Договора был опубликован в газетах «Известия» и «Правда» 27 ноября 1991 г. Комментарии и российских, и западных наблюдателей были в эти дни крайне пессимистическими. И Горбачев, и Ельцин отдельно друг от друга сообщили прессе, что они «не мыслят Союза без Украины». При этом Ельцин сказал, что «надо будет сделать все, чтобы убедить украинцев присоединиться к Союзному Договору». Но он сделал при этом оговорку, на которую в те дни никто не обратил особого внимания: «Если этого не получится, надо будет подумать о других вариантах»[273].

    Антикоммунистическая кампания в России

    В то время как Горбачев был занят поисками новых формул Союзного Договора, а Ельцин формировал новый состав российского правительства, в российской печати, а также в структурах Верховного Совета РСФСР начала набирать силу новая антикоммунистическая кампания. Сама Компартия, деятельность которой была приостановлена, не давала для этого никакого повода. Да, конечно, продолжали выходить в свет многие коммунистические издания, в том числе газеты «Правда», «Советская Россия», «Гласность», но они сохраняли предельную лояльность к новым органам власти. 5 сентября 1991 г. Владимир Ивашко собрал остатки Секретариата ЦК КПСС, чтобы принять формальное решение о роспуске аппарата ЦК КПСС и всех партийных органов, – «считаясь с реальностью». Без работы остались около 170 тысяч профессиональных работников партийного аппарата, которые нуждались в помощи и трудоустройстве. Эти люди должны были получить необходимые документы, которые позволяли бы им найти новую работу или оформить пенсию. Для этих целей была создана ликвидационная комиссия во главе с Валентином Купцовым, которая получила несколько помещений на улице Куйбышева и на Старой площади и разрешение работать до 10 ноября 1991 г. Еще 25 августа Борис Ельцин издал указ о передаче всех зданий и имущества КПСС в государственную собственность Российской Федерации. Но этот указ был некорректен с юридической точки зрения, так как деятельность КПСС была не запрещена, но лишь приостановлена. Для окончательного решения вопроса о собственности КПСС необходимо было решение судебных инстанций. Общее имущество КПСС было очень велико. По данным Прокуратуры РСФСР, в собственности КПСС значились на 1 августа 1991 г. 4228 административных зданий, более 180 общественно-политических центров, 16 институтов по общественно-политическим исследованиям, 41 учебное заведение, 134 гостиницы, 145 автобаз, 840 гаражей, 23 санатория и дома отдыха, а также тысячи загородных дач и дачных комплексов. В различного рода банках страны на счетах КПСС имелось более 5 млрд. рублей и около 150 миллионов долларов[274]. Я не упоминаю в этом перечне больницы и поликлиники, так как они продолжали работать, тогда как большая часть других зданий и учреждений, принадлежащих КПСС, стояли опечатанными. Именно вопрос об имуществе КПСС стимулировал новую антикоммунистическую кампанию. Некоторые газеты писали даже о том, что, кроме взятых под контроль в банках легальных партийных средств, у КПСС имеется большая сеть нелегальных финансовых структур и «касс», в которых запрятаны десятки млрд. рублей, много золота, валюты, бриллиантов и т.п. Все эти богатства были якобы заблаговременно укрыты не только на территории Союза, но и за границей.

    Наиболее активно выступали против КПСС писатели, правда, не самые известные. Московский писатель-сатирик Александр Иванов требовал от Ельцина решительно изгонять с государственной службы всех людей, уличенных в симпатиях к коммунистической идее. Коммунистов надо искоренять, беря пример с Пиночета в Чили. Иванов считал, что главным критерием для государственного служащего должен быть антикоммунизм. Писатель из более молодых Леонид Шорохов истерически восклицал: «Всегда и везде, сколько себя и других помню: «мы» и «они». «Мы» – это нормальные люди, трудящиеся; «они» – это паразиты, коммунисты. Власть имущих, конечно, ни один народ не любит, но так, как в России поганых их ненавидели, – это заслужить надо. Десятками миллионов людей КПСС воспринималась как враг злейший, поработитель хуже чужеземного, хуже Гитлера. Ленины да Сталины, Бухарины да Троцкие, Пельши да Брежневы – не русские, не грузины, не латыши, они коммунисты, денационализированный элемент, перекати-поле, маргиналы. И выбивали они по преимуществу РУССКИЙ интеллект, РУССКОЕ национальное самосознание, РУССКИЙ нравственный дух... Не христиане и не нехристи, шваль советская!»[275]. Еще одна писательница, Олеся Николаева, использовала не политическую ругань, а библейские образы. «У меня, – писала она, – есть общее ощущение некоего преднамеренного хитроумного замысла и тончайшего расчета. Но кто придумал, подстроил и разыграл? КТО? Уж не сам ли бывший генсек? Но сия стратегия разворачивалась выше человеческого «могу», на уровне народной, мировой судьбы. И потому дождевая вода московского неба покрывала мятежников подобно библейским волнам Черного моря, потопившего фараоновы колесницы, почти уже настигавшие богоспасаемый народ. Мы прощены! Россия прощена и помилована, выведена из земли Египетской, 74-летнего Вавилонского плена. Призрак, сильно припозднившийся в своих европейских прогулках, прянул во тьму и исчез с первым же петушиным криком. Пора приниматься за свои дела: сеять хлеб, строить жилища, молиться, учить древнегреческий»[276].

    Не отставали от писателей и многие ученые, в том числе и активные еще недавно члены партии. Основатель и директор научно-технического комплекса «Микрохирургия глаза», член КПСС с 1957 г., народный депутат СССР от КПСС Святослав Федоров писал: «Еще в 1917 г. в России была создана империя зла и в качестве ее главного идола везде поставлен, повешен, нарисован, вычеканен, вылеплен Ленин. Создана новая религия, основой которой служат три главных принципа человеческих отношений: обожать и пресмыкаться перед высшими; ненавидеть и завидовать тебе; понукать и подавлять подчиненного тебе. Только при выполнении этих правил нам было обещано жалкое существование в этой стране... Для Главного Идола была сооружена гробница, куда регулярно должны были приходить идолопоклонники, произнося клятву следовать его человеконенавистническим наказам... Ритуальные дома для идолопоклонства назывались райкомами, а в городах – горкомами. Отрывая людей от труда и отдыха, их заставляли молиться Идолу и его учению. Это называлось “проводить собрание”»[277]. Самый известный советский офтальмолог, вернувший зрение десяткам тысяч людей, признавался, что он прозрел сам только за три дня августовского путча.

    Большое число недавних членов КПСС публично заявляли о своем разрыве с КПСС. Были случаи публичного сожжения партийных билетов. На Арбате в Москве некоторые иностранные коллекционеры покупали эти билеты. Сначала они стоили 100 долларов, потом цена упала до 10 долларов за штуку.

    Призывы к организации суда над КПСС, наподобие Нюрнбергского процесса в 1946 г., не имели, однако, успеха. В конце концов, почти все новые российские лидеры были еще недавно активными членами КПСС и делали свою карьеру именно в партийных структурах, на кафедрах научного коммунизма или в партийной печати. Вместо суда было решено провести парламентские слушания, цель которых была определена в проекте обращения к Президенту РСФСР: принять меры, не допускающие на территории РСФСР деятельности КПСС и КП РСФСР как организаций, принявших участие в насильственном изменении конституционного строя РСФСР, разжигании социальной и национальной розни»[278].

    Парламентские слушания открылись во вторник, 22 октября, в Белом доме под председательством секретаря Президиума Верховного Совета РСФСР Сергея Филатова. Первым на слушаниях выступил Генеральный прокурор РСФСР Валентин Степанков, потом держал речь министр юстиции России Николай Федоров. Затем с обвинениями в адрес КПСС выступили Андрей Козырев, Юрий Афанасьев, Юрий Карякин, Николай Травкин, Глеб Якунин. Кроме Г. Якунина, все эти ораторы еще недавно были активными членами КПСС. От КПСС на слушаниях присутствовал один лишь Валентин Купцов, которому разрешили выступить, но всего в течение 10 минут. Многочисленные участники этих слушаний готовились к продолжительной работе. Газета «Известия» писала: «Начавшиеся в российском парламенте слушания будут, очевидно, долгими и обстоятельными. Опыта проведения подобных мероприятий, естественно, ни у кого нет. И очевидно, правы депутаты Ю. Афанасьев, Н. Травкин, Лев Пономарев, подчеркнувшие настоятельную необходимость обеспечения расследования законодательной базой, а также указавшие на необходимость четкого определения конечной цели этих слушаний»[279].

    Однако как раз долгие и обстоятельные слушания не входили в планы организаторов данного мероприятия. Слушания продолжались всего три дня и завершились принятием обращения к Б. Ельцину о запрещении КПСС как политической партии. Российский президент не стал особенно медлить и 6 ноября, как раз перед 74-й годовщиной Октябрьской революции, подписал указ «О деятельности КПСС и КП РСФСР», в котором говорилось: «...именно на руководящих структурах КПСС, фактически поглотивших государство и распоряжавшихся им как собственным инструментом, лежит ответственность за исторический тупик, в который загнаны народы Советского Союза, и тот развал, к которому мы пришли. Деятельность этих структур носила явный антинародный, антиконституционный характер, была прямо связана с разжиганием среди народов страны религиозной, социальной и национальной розни, посягательствами на основополагающие, признанные всем международным сообществом права и свободы человека и гражданина. Закономерным финалом политический деятельности ее стал антиконституционный переворот 19 – 21 августа с.г., поддержанный руководством КПСС... Стало очевидным, что пока будут существовать структуры КПСС, не может быть гарантий от очередного путча или переворота... Учитывая, что КП РСФСР в установленном порядке не зарегистрирована, а регистрация КПСС ранее прямо управлявшимися ЦК КПСС государственными органами СССР осуществлена с грубыми нарушениями закона и не носит для РСФСР преюдициальной силы, на основании и во исполнение статей 7 и 121-4 Конституции РСФСР постановляю:

    1. Прекратить на территории РСФСР деятельность КПСС, КП РСФСР, а их организационные структуры распустить.

    2. Государственным органам исполнительной власти РСФСР... исключить преследование граждан РСФСР за факт принадлежности к КПСС и КП РСФСР.

    3. Имущество КПСС и КП РСФСР на территории РСФСР передать в собственность государства»[280].

    Данный указ, в сущности, закреплял и оправдывал уже совершенные действия. Он был воспринят общественностью относительно спокойно, а во многих случаях даже с некоторым облегчением. Десятки тысяч активистов КПСС уже успели перейти на сторону нового режима, и серьезное судебное разбирательство было не в их интересах. Я уже не говорю о бывших секретарях ЦК и членах Политбюро, которые продолжали занимать высокие или высшие государственные посты в России и в союзных республиках. Газета «Советская Россия» опубликовала заявление группы секретарей ЦК Компартии РСФСР, в котором, в частности, говорилось: «Считаем необходимым заявить, что ЦК КП РСФСР, коммунисты России, хотя и видели явную необоснованность ранее выпущенных указов о приостановке деятельности партии и национализации ее имущества, тем не менее выполняли требования этих указов, не предпринимали шагов, которые могли бы быть квалифицированы как деятельность, направленная на еще большее обострение кризиса и создание условий для нового антинародного переворота... Мы считаем, что сознательное уничтожение КПСС, с которой связали свою судьбу десятки миллионов людей – честных тружеников, высококвалифицированных специалистов, выдающихся деятелей науки, искусства, народного образования, защитников Родины, – это серьезный удар по демократии, нарушение прав и свобод граждан. Принятый указ ставит под угрозу только еще разворачивающийся в стране процесс нарождения истинно демократических начал, становление гражданского общества»[281].

    Газета «Правда» опубликовала 22 ноября письмо шести известных юристов с разбором указа Ельцина с точки зрения законов и Конституций СССР и РСФСР. Отметив многие юридические огрехи указа, юристы отметили и его политическую несостоятельность.

    Три главные газеты коммунистов после короткого перерыва в конце августа продолжали издаваться осенью 1991 г. Однако все прежние областные и региональные партийные газеты либо были закрыты, либо изменили общественную и политическую позицию, часто при той же самой редакционной коллегии. Главный теоретический журнал КПСС «Коммунист» стал отныне журналом «Свободная мысль», причем журналом весьма интересным. Журнал «Партийная жизнь» превратился в «Деловую жизнь». «Известия Советов депутатов трудящихся» стали просто газетой «Известия», и она оказалась одним из наиболее яростных антикоммунистических и антисоветских изданий. Не изменили свое название многие из наиболее популярных комсомольских изданий. В органы антикоммунистической и антисоциалистической пропаганды превратились многие партийные газеты, не изменившие своих названий, например «Московская правда», некоторые «Коммуны», «Звезды» или газеты с названием «Рабочий путь», «Знамя» и т.д. Я опять-таки не хотел бы комментировать эти изменения, так как мотивы здесь были очень различны. Еще в конце 1990 г. на Украине было решено издавать партийный журнал «Позиция», который ставил бы своей задачей не только борьбу с антикоммунистической и националистической пропагандой, но и выработку новой, лишенной догматизма социалистической идеологии. Редактор этого журнала попросил меня письменно ответить на 28 вопросов, характер которых ясен уже из первых трех:

    «1. Рой Александрович, наша страна охвачена кризисом во всех сферах жизни. Для того чтобы излечить больного, следует определить причину болезни. Закономерны, думается, и поиски начала этой болезни. Одни теперь пытаются найти истоки кризиса в Октябрьской революции, другие идут дальше и называют виновными марксизм, коммунистическую идеологию. Что Вы можете сказать о причинах нынешнего положения в Советском Союзе?

    2. Во многих своих книгах Вы писали о личности и роли в советской истории В.И. Ленина. В прошлом из его образа делали лубочную картинку с «добрым дедушкой Ильичем», а теперь, впав в другую крайность, некоторые историки и политики стремятся изобразить его кровожадным тираном. Не возникает ли у Вас желания написать объективную книгу, посвященную Ленину?

    3. Еще не так давно Вы считались диссидентом, а теперь Вы член ЦК КПСС. В то же время многие из тех, кто ранее выступал против Вас, ныне оказался в оппозиционном Компартии лагере. Не кажется ли Вам странной подобная ситуация?»

    Я немало поработал над ответами к этому письменному интервью и только в середине июня 1991 г. отправил их в редакцию. Однако вместо номера журнала с моей публикацией я получил осенью новое письмо от главного редактора. «Здравствуйте, Рой Александрович! – говорилось в письме. – Шлем Вам привет из Харькова и с печалью сообщаем, что журнала «Позиция», с которым Вы любезно согласились сотрудничать, больше не существует. Он, как и многое другое, оказался жертвой августовского переворота. Бумага журнала экспроприирована. И хотя нам разъяснили, что журнал и его сотрудники ни в чем не виноваты и никаких претензий к ним нет, от «Позиции» тем не менее осталась только память – как теперь оказывается, благодарная у многих его бывших читателей... В заключение сообщаем, что костяк редакции журнала удалось сохранить, приняв предложение взяться за организацию нового журнала – «Акционерное дело». Хотя, как Вы понимаете, это совсем другой журнал».

    Антикоммунистическая пропаганда в печати продолжалась в 1992 – 1993 гг. Однако ее характер существенно изменился. Место эмоций стали заменять факты, хотя и вырванные часто из исторического контекста. Дело в том, что конфискация имущества КПСС привела к переходу в руки противников КПСС основных партийных и государственных архивов, в том числе и самых секретных. В результате началась систематическая публикация документов и материалов, которые проливали свет на многие далеко не самые светлые страницы не только из эпохи сталинизма или времен Хрущева и Брежнева, но и первых лет Советской власти. Речь шла в данном случае не только об актах «красного» террора, который можно было бы оценить как ответные акции на злодеяния «белого» террора, но и о массовых репрессивных акциях, которые не могли иметь никакого оправдания, кроме желания уничтожить как можно больше не только реальных, но и потенциальных противников Советской власти и коммунистической идеологии. О некоторых или даже о большинстве подобных акций писали и раньше в белоэмигрантской и диссидентской печати. Но советская печать и историческая наука отвергали все это как «домыслы» и «клевету» антисоветской печати. Теперь они становились документально доказанными фактами. Если раньше все плохое в первые годы Советской власти списывалось на условия гражданской войны, то теперь приходилось пересматривать причины самой Гражданской войны и ее продолжительности. Я не буду углубляться в разбор этих обстоятельств, которые качественно изменили не только характер, но и действенность антикоммунистической пропаганды. Вместе с группой единомышленников я принял участие в создании новой левой, демократической и социалистической партии. Учредительный съезд этой партии, получившей название Социалистической партии трудящихся – СПТ, состоялся уже в октябре 1991 г. Наша партия работала успешно в 1992 и 1993 гг., и она помогла восстановлению КПРФ и проведению восстановительного съезда этой новой Коммунистической партии. Однако мы не стали союзниками или партнерами КПРФ.

    Последние недели жизни Советского Союза

    Конец Ново-Огаревского процесса

    К концу ноября 1991 г. Ново-Огаревский процесс зашел в глухой тупик, и никаких новых проектов Союзного Договора никто не предлагал и не обсуждал. После крушения КПСС, которая была несущей конструкцией и в системе Советской власти, и в управлении экономикой, начали рушиться еще в сентябре и октябре многие другие опорные структуры Союза. Комитет государственной безопасности СССР в его прежнем виде был разрушен. Все воинские части КГБ перешли в распоряжение Министерства обороны. Пограничные войска были выделены в самостоятельную Федеральную пограничную службу. В самостоятельную службу в течение короткого времени превратилась и внешняя разведка, а также Управление правительственной связи. Управление охраны было передано формально в непосредственное распоряжение Президента СССР, но фактически подразделения этого Управления перешли в распоряжение Президента Российской Федерации и президентов других республик Союза. За счет союзных подразделений КГБ был укреплен Комитет государственной безопасности РСФСР. Среди прежних российских органов власти такого комитета вообще не было, как и российского министерства обороны. Теперь в российском правительстве создавались полноценные силовые структуры. Значительная часть сотрудников КГБ СССР старших возрастов, включая большинство генералов, была отправлена в отставку и на пенсию, а весь этот Комитет стал называться к концу ноября Межреспубликанской службой безопасности. Даже республиканский КГБ был вскоре преобразован в Агентство федеральной безопасности – АФБ. Возглавлять это Агентство в ранге министра РСФСР было поручено генерал-майору Виктору Иваненко. Все прежние идеологические службы КГБ, которые входили в знаменитое Пятое управление, были фактически ликвидированы. К началу 1991 г. в штате КГБ СССР имелось, по данным Вадима Бакатина, 513 тысяч сотрудников. К концу года в штате разного рода органов безопасности осталось 140 тысяч штатных сотрудников. Около 400 генеральских должностей было ликвидировано. В личном подчинении у Президента СССР М. Горбачева оставались в ноябре 1991 г. только его личная охрана, часть охраны Кремля, а также знаменитое спецподразделение «Альфа».

    Осенью 1991 г. были существенно укреплены все подразделения и службы Верховного суда и Прокуратуры РСФСР. Но в это же время быстро распадались соответствующие подразделения и службы Верховного суда и Генеральной прокуратуры СССР. Лишь один необычный эпизод привлек к ним общее внимание. 4 ноября 1991 г. начальник управления по надзору за исполнением законов о государственной безопасности Прокуратуры СССР Виктор Илюхин возбудил уголовное дело против Президента СССР Михаила Горбачева, который был обвинен в измене Родине. 5 ноября 1991 г. В. Илюхин передал копию своего постановления не только в КГБ для расследования, как это обычно в таких случаях делалось, но и в газету «Правда». 6 ноября приказом Генерального прокурора СССР Н. Трубина В. Илюхин был уволен из органов прокуратуры. Это решение публично поддержал и руководитель Межреспубликанской службы безопасности В. Бакатин. Однако вскоре распалась и вся Генеральная прокуратура СССР.

    В ноябре 1991 г. Борис Ельцин принимал и подписывал один за другим указы по преобразованию разного рода союзных структур в структуры РСФСР. Так, например, 21 ноября Ельцин подписал указы «О Государственном комитете по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации стихийных бедствий при Президенте РСФСР» и «О создании Российского научного центра “Курчатовский институт”». Речь шла, однако, не о создании новых учреждений, а о новом подчинении уже существующих учреждений и структур. Такой же характер имел и указ Ельцина под № 228 о восстановлении Российской академии наук как высшего научного учреждения России. О научных учреждениях, которые входили раньше в состав Академии наук СССР, но располагались в Казахстане или на Украине, должны были заботиться теперь власти этих республик.

    Процессы распада затронули, естественно, и все военные структуры. Офицеры и генералы были обеспокоены, но ждали решения судьбы своих подразделений и своей собственной судьбы от политиков. Осложнились, конечно, и все вопросы, связанные с финансированием государственных и военных учреждений. 15 ноября Б. Ельцин издал указ о прекращении финансирования союзных министерств. Остатки этих министерств еще работали в своих зданиях, но под контролем российских органов исполнительной власти. Теперь аппараты союзных министерств должны были или самоликвидироваться, или войти в состав российских министерств. Налоговые отчисления из регионов в союзную казну уже не поступали. Большая часть этих средств поступала в российскую казну. Российское руководство попыталось взять под свой контроль и деятельность Государственного банка СССР со всеми его подразделениями. Российское правительство объявило о предстоящей в ближайшие недели радикальной экономической реформе и либерализации цен. Было очевидно, что при единой денежно-финансовой системе эта реформа неизбежно и значительно поднимет уровень цен на все товары не только в России, но и во всех союзных республиках. Но в Белом доме это никого не беспокоило. Товаров в магазинах не было почти никаких, а на пороге стояла зима, которая обещала быть для народов России и СССР самой трудной со времен Великой Отечественной войны.

    Михаил Горбачев работал в конце ноября и в начале декабря 1991 г. в своем кабинете в Кремле; он непрерывно проводил совещания своих помощников и советников, разговаривал по телефону с лидерами республик и с лидерами западных государств, принимал визитеров из-за границы и журналистов. Однако власть Президента СССР не распространялась дальше нескольких зданий Кремля. Именно в эти дни Михаил Горбачев посетил располагавшийся недалеко от его кабинета Особый партийно-государственный архив, где хранились самые важные и самые секретные документы Политбюро. Значительная часть этого архива была вывезена по распоряжению Горбачева на военных грузовиках в здание Генерального штаба. Позднее Горбачев писал в своих мемуарах, что западные лидеры, а также лидеры Индии и арабских стран не только выражали ему свое беспокойство по поводу судьбы СССР и самого Горбачева, но и предлагали материальную и финансовую помощь. Но это были пустые обещания. Еще в начале ноября 1991 г. Михаил Горбачев направил срочное послание британскому премьер-министру Джону Мейджору: «Дорогой Джон! Обращаюсь к Вам как к координатору «большой семерки» со срочной просьбой о финансовой помощи. Несмотря на все принятые меры, валютная ситуация грозит обвалом. До середины ноября нехватка валютных ресурсов для выполнения обязательств по внешнему долгу СССР составляет около 320 млн. долларов и до конца текущего года может достигнуть 3,6 млрд. Все необходимые расчеты были представлены экспертам «группы семи» в Москве 26 – 27 октября. Во избежание нежелательного оборота дела, Джон, прошу о предоставлении нам ликвидных ресурсов в любой приемлемой для Вас форме в сумме 1,5 млрд. долларов, в том числе 320 млн. до середины ноября. Михаил Горбачев. 2 ноября 1991 г.»[282]. Однако на это отчаянное послание Джон Мейджор даже не ответил.

    На 1 декабря 1991 г. на Украине был назначен всенародный референдум о будущем Украины. Акт о провозглашении независимости Украины был принят Верховным Советом Украины еще 24 августа 1991 г. Но теперь этот вопрос выносился на решение всего народа. Михаил Горбачев понимал решающее значение референдума на Украине. He только 30 ноября, но даже 1 декабря 1991 г. он дал пространное телеинтервью украинским журналистам, где вспоминал даже о своих украинско-российских корнях и убеждал сохранить Союз. Интервью было передано по союзному телевидению. «Увы, – свидетельствует бывший помощник Горбачева А. Грачев, – эффект от этого выступления был не больше, чем от записанного ночью в Форосе Обращения к гражданам СССР»[283].

    Итоги украинского референдума удивили тогда очень многих и повергли М. Горбачева в уныние. За подтверждение Акта Верховного Совета Украины о провозглашении независимости Украины проголосовало 28 миллионов 804 тысячи 71 человек, или 90,32% от принявших участие в голосовании. Российская Федерация признала независимость Украины, и 5 декабря на встрече с Горбачевым в Кремле Ельцин заявил, что без Украины Союзный Договор теряет всякий смысл. Ельцин сообщил Горбачеву о предстоящей 7 – 8 декабря в Минске встрече с лидерами Украины и Белоруссии, но не сказал о повестке дня этой встречи. Дело было не только в боязни помех или в умысле. Окончательной повестки дня для этой встречи еще просто не было. Неизвестно было, с какими предложениями приедет в Минск Леонид Кравчук, у которого с Ельциным в это время были весьма неприязненные отношения. На Украине всерьез опасались каких-либо территориальных претензий со стороны России, особенно в отношении Крыма. Лидер Белоруссии Станислав Шушкевич хотел ограничиться обсуждением лишь экономических проблем, которые возникали для Белоруссии в связи с российской либерализацией цен. Шушкевич не был президентом своей страны, и его полномочия были много меньшими, чем полномочия Ельцина и Кравчука. О своей встрече 5 декабря и Горбачев, и Ельцин писали в своих мемуарах, но совершенно по-разному. В печать из аппарата Президента СССР было передано об этой встрече краткое коммюнике, в котором мы могли прочесть: «Оба президента подчеркнули, что будущий Союз они не мыслят без Украины... Борис Ельцин сказал, что надеется найти взаимопонимание на встрече с руководством Украины в Минске, куда в субботу он вылетает для подписания двустороннего соглашения между Россией и Белоруссией... Президент СССР особо отметил, что не видит альтернативы Союзному Договору. «Уверен, что дальше мы можем успешно двигаться вперед лишь вместе – в Союзе Суверенных Государств», – подчеркнул он. «Мы нашли взаимопонимание с Борисом Николаевичем», – отметил Президент СССР»[284]. Но никакого взаимопонимания между Ельциным и Горбачевым уже не было. На встречах с Горбачевым Ельцин предпочитал молчать, а в своем окружении с раздражением говорил, что Президент СССР неадекватен сложившейся обстановке и утратил ощущение реальности. Ту формулу ССГ, за которую так рьяно ратовал Михаил Горбачев, Ельцин расшифровал как «Союз Спасения Горбачева»[285].

    Урочище Вискули. Беловежская Пуща. 7 – 8 декабря 1991 г.

    О встрече трех лидеров в Беловежской Пуще имеется большая литература. О событиях этих двух дней в Белоруссии говорили и писали позднее все участники совещания. В мемуарах М. Горбачева излагается его версия, которая отражена и в заголовках разделов: «Вероломство» и «Черные дни Союза и России». Ельцин написал о том же в разделе под скромным заголовком «Беловежская Пуща»[286]. Л. Кравчук с гордостью говорил и писал позднее, что именно он был главным противником Союза и Союзного Договора: «Ельцин положил текст Договора на стол и передал вопрос Горбачева: «Подпишете ли вы этот документ, будь то с изменениями или без них?» Сам он сказал, что подпишет только после меня. Таким образом, судьба договора зависела целиком от Украины. Я ответил: «Нет». Тут же встал вопрос о подготовке нового договора. Специалисты работали над ним всю ночь. Подписали документ быстро, без каких-либо обсуждений и согласований. Оказывается, можно все решать оперативно, если на дороге нет бревна, которое называется Центром»[287]. С. Шушкевич признавал, что он не был инициатором нового договора: «Я предложил принять трехстороннее коммюнике на уровне совета Горбачеву. То, что мы изначально предлагали, было значительно мягче подписанного в итоге в Вискулях соглашения. Почему была выбрана именно резиденция в Вискулях? Она строилась специально для высокопоставленных лиц. Оборудована средствами спецсвязи, рядом военно-воздушная база. Я сам впервые был в этой резиденции. Надо отдать должное нашему правительству – оно все сделало по высшему разряду. Мне оставалось делать вид, что я здесь хозяин и я всех приглашаю...»[288].

    В делегацию России, которая отправилась в Белоруссию, кроме самого Ельцина, вошли Геннадий Бурбулис, Сергей Шахрай, Егор Гайдар, Андрей Козырев и помощник Ельцина Виктор Илюшин. От Белоруссии здесь был также премьер Вячеслав Кебич, от Украины премьер Владимир Фокин. Журналисты были от каждой стороны, но их было немного, и о подробностях встречи они узнали позже других, да и связи с редакциями у них не было. Небольшая охрана была у Шушкевича и Кравчука, но Ельцин привез с собой больше двадцати человек охраны во главе с Александром Коржаковым. Встреча проходила в главном охотничьем павильоне этого лесного заповедника. Рядом были коттеджи для жилья, баня, охотничий домик, хозяйственный блок. На охоту ходили только Кравчук и Фокин. Обо всех принципиальных вопросах лидеры трех государств договорились уже вечером 7 декабря. Но окончательный и официальный документ было поручено сделать в течение ночи рабочей группе. Основные формулы шлифовал юрист С. Шахрай. Записывал все Е. Гайдар, у которого был самый хороший почерк. Президенты и премьеры провели большую часть ночи в бане. «Наша шестерка, – как вспоминал С. Шушкевич, – дав задание рабочей группе, отправилась в баню. В бане нас было больше чем шестеро. С Борисом Николаевичем, например, были люди из его охраны. Но разговоры мы вели банной «шестеркой». Хотя наутро нужно было решать судьбу страны, чувства величественности события ни у кого не было. Кроме, пожалуй, Бурбулиса[289]. Пока президенты и премьеры парились в бане, рабочая группа завершила составление документа. Как вспоминал позднее Сергей Шахрай, «была уже поздняя ночь, и Козырев подсунул текст под дверь не той дачи, где была машинистка. Утром пришлось документ срочно искать и печатать. К нам уже присоединилась украинская делегация, мы делали пункт договора, несли его в зал, где сидели лидеры, его возвращали с поправками, перепечатывали, размножали на факсе. В таком ритме шла работа. В течение дня документ родился»[290]. Формулу о том, что СССР «как геополитическая реальность» прекращает свое существование, придумал Г. Бурбулис. Понятие «Содружество» предложил Л. Кравчук, который даже на бумаге не хотел видеть слова «Союз». Текст Соглашения составил всего две машинописные страницы. В преамбуле говорилось: «Мы, Республика Беларусь, Российская Федерация (РСФСР), Украина, как государства-учредители Союза ССР, подписавшие Союзный Договор 1922 г., далее именуемые Высокими Договаривающимися Сторонами, констатируем, что Союз СССР, как субъект международного права и геополитическая реальность, прекращает свое существование». Статья 1 Соглашения гласила: «Высокие Договаривающиеся Стороны образуют Содружество Независимых Государств». В статье 2 Соглашения говорилось: «С момента подписания настоящего Соглашения на территориях подписавших его государств не допускается принятие норм третьих государств, в том числе бывшего Союза ССР». В статье 14 устанавливалось, что местом пребывания координирующих органов Содружества является город Минск, а деятельность органов бывшего Союза СССР на территории государств – членов Содружества прекращается». Соглашение подписали: от Беларуси – С. Шушкевич и В. Кебич, от РСФСР – Б. Ельцин и Г. Бурбулис, от Украины – Л. Кравчук и В. Фокин[291].

    Прямо из урочища Вискули участники встречи сообщили о ликвидации СССР и учреждении СНГ сначала Президенту США Дж. Бушу, а потом Президенту СССР М. Горбачеву. Этот порядок информирования не был преднамеренным. Станислав Шушкевич долго не мог дозвониться до Горбачева по специальной связи, а Андрей Козырев звонил в США по обычному междугороднему телефону. В аппарате американского президента не сразу поняли, о чем идет речь. Кроме главного Соглашения, лидеры трех республик подписали и два заявления по более конкретным вопросам. Были и соглашения, которые в Вискулях решили не записывать на бумаге, например о судьбе Михаила Горбачева, хотя полемика по этому вопросу продолжалась дольше, чем о схемах обороны СНГ.

    Первые дни после Беловежских соглашений

    Часть ночи с 8 на 9 декабря и утро 9 декабря Михаил Горбачев провел в непрерывных телефонных разговорах со своими помощниками и советниками, потом вызвал к себе не только Ельцина, но также Шушкевича и Кравчука, но разговаривать ему пришлось с одним Ельциным, который в 12 часов дня явился в Кремль в сопровождении верного Коржакова. И въезд, и территорию Кремля контролировала служба безопасности российского президента, и только вход на третий этаж прикрывала верная Горбачеву союзная охрана. В кабинете Горбачева уже находился Н. Назарбаев, который почти во всем поддерживал Горбачева. Встреча продолжалась полтора часа, но никаких результатов она не дала. В этот же день М. Горбачев подписал заявление, в котором выразил свое несогласие с документами о создании СНГ как неприемлемыми с политической и правовой точек зрения. «Недопустимо, – заявлял Горбачев, – явочным порядком объявлять о прекращении существования СССР. Судьба Союза не может быть определена волей руководителей трех республик. Вопрос этот должен решаться только конституционным путем с участием всех суверенных государств и учетом воли их народов. Неправомерно и опасно также заявление о прекращении действия общесоюзных правовых норм, что может лишь усилить хаос и анархию в обществе».

    Из российских лидеров против Беловежских соглашений выступил только вице-президент РСФСР Александр Руцкой, который узнал о случившемся утром 9 декабря. Явившись к Горбачеву утром 9 декабря, Руцкой назвал Беловежские соглашения государственным преступлением и предложил проявить решительность и арестовать «эту пьяную троицу, подписавшую в угоду США позорный сговор». В своих воспоминаниях А. Руцкой свидетельствовал, что «от таких слов Горбачев даже побелел. Засуетившись, он попрощался со мной и попросил не горячиться, сказал, что не все так страшно, как мне кажется, и положение дел можно спасти»[292]. Тем не менее Руцкой подготовил собственное заявление, крайне резкое и означавшее фактически полный разрыв с Ельциным. Однако политические друзья Руцкого уговорили его не давать этого заявления в печать. В газеты просочилось лишь несколько фраз о «недопустимой скоропалительности» Беловежских соглашений, а также о том, что за распадом Союза может наступить и распад России. А. Руцкой был вице-президентом, и в случае каких-либо неожиданностей он мог занять и пост президента. Об этом его и спросил в середине декабря журналист из французского еженедельника «Пари матч». Руцкой даже испугался: «Не дай Бог, чтобы с президентом что-либо случилось. Я больше всего боюсь потерять его. Я к нему очень привязан: это открытый и благородный человек. Когда мы были избраны вместе, я дал ему слово офицера, что останусь с ним до конца. Я не нарушу этого слова. Что касается возможности возглавить оппозицию, то это немыслимо, пока Президентом России является Ельцин. Мне еще только 44 года, и у меня есть время, дай Бог, возглавить эту страну. А пока я буду набираться опыта рядом с Борисом Ельциным»[293].

    Михаил Горбачев сделал несколько заявлений с осуждением Беловежских соглашений 10 и 11 декабря. Вечером 11 декабря он дал пространное интервью главному редактору «Независимой газеты» Виталию Третьякову. Это было большое, но крайне неясное интервью. Что должен делать Горбачев как Главнокомандующий? Как Горбачев понимает национальную политику в новых условиях? Согласится ли он на пост «почетного Президента СНГ»? Что вообще Горбачев собирается делать в ближайшие дни? Горбачев говорил о возможности созыва 6-го съезда народных депутатов СССР, о референдуме, о том, что он готов обслуживать какие-то институты СНГ, но не будет «свадебным генералом». «Мы с Ельциным расходимся только в методах». «Если я увижу, что то, что делается, противоречит моим убеждения, то я еще раз все для себя обдумаю». «Если процесс уходит за пределы того Союзного Договора, который мы разослали, то я не могу разделять ответственность за политику в другой структуре. Я могу взять ответственность в реальной структуре. Нас ждут труднейшие месяцы в нашей истории... Если мы получим образование типа «облака в штанах», то я в эти штаны не влезаю, пусть их носят другие»[294].

    К удивлению как зарубежных, так и отечественных наблюдателей, сообщение о кончине СССР было встречено в Москве и во всех других столицах, а также в крупных городах Союза очень спокойно. Среди части населения и во многих политических кругах чувствовалось даже некоторое облегчение. От союзных властей уже никто ничего не ждал, и их крушение, как и крушение Горбачева, не вызывало даже сочувствия. Как писал один из лидеров оппозиции начала 90-х гг., Василий Липицкий, «демонтаж Союза прошел на удивление гладко, почти не встретив сопротивления. Республики были захвачены врасплох, а в России оппозиция переживала разброд и шатания. Но верно и другое: легкость, с какой был пройден столь крутой поворот (ликвидация сверхдержавы!), поощрила его сценаристов на дальнейшие дерзания. Следующей развилкой стала, конечно, гайдаровская реформа»[295].

    Ратификация Беловежских соглашений Верховным Советом Украины происходила 10 декабря 1991 г. В голосовании приняли участие 367 депутатов. Леонид Кравчук не был популярен на Украине, и его доклад не вызвал даже аплодисментов. Тем не менее за одобрение Соглашений проголосовало 288 человек, против – 10; 7 депутатов воздержались, а 62 депутата не приняли участия в этом поименном голосовании. В этот же день, 10 декабря, Беловежские соглашения были ратифицированы в Минске. За одобрение Соглашений здесь проголосовало 263 народных депутата, воздержалось двое, не приняли участия в голосовании, хотя и находились в зале, 27 депутатов. Против Соглашений голосовал только один белорусский депутат, и это был Александр Лукашенко.

    Верховный Совет Российской Федерации обсуждал Беловежские соглашения 12 декабря, и краткий доклад Б. Ельцина о переговорах в Белоруссии был встречен аплодисментами. Прения продолжались немногим более двух часов. От фракции коммунистов, которая в российском Верховном Совете еще существовала, не выступил никто. От Российского Общенародного Союза (РОС) против ратификации Соглашений выступил Сергей Бабурин. Он резонно отметил, что подобного рода конституционные документы в Российской Федерации имеет право принимать только Съезд народных депутатов РСФСР. Бабурин также вполне убедительно говорил, что в 1991 г. уже нельзя ссылаться на Союзный Договор 1922 г. как на действующий документ. На сегодня в стране действует Конституция 1977 г., и Минские соглашения эту конституцию грубо нарушают или просто отвергают. «Приветствуя уход с политической арены недееспособного центра, – говорил С. Бабурин, – Российский Общенародный Союз и депутатская группа «Россия» выступали и будут выступать за воссоздание единого федеративного государства, основу которого должен составлять прочный союз Беларуси, Российской Федерации, Украины и Казахстана»[296]. Беловежские соглашения были тем не менее ратифицированы. За их ратификацию проголосовало 188 депутатов, воздержалось – 7, не участвовало в голосовании – 62 депутата. Голосовали против 6 человек – С.Н. Бабурин, В.Б. Исаков, И.В. Константинов, П.А. Лысов, С.А. Полозков и Н.А. Павлов.

    Уже после ратификации Беловежских соглашений в Киеве, Минске и Москве Михаил Горбачев дал несколько интервью, и многие из его высказываний свидетельствовали о растерянности и неадекватности: «К власти могут прийти фашиствующие диктаторы...», «Я считаю сегодня главным вопросом вопрос государственности», «Не убежден, что подписанные в Белоруссии Соглашения обладают механизмом их реализации», «Мы пришли на эту землю лет на 60 – 70, и не нам ее кроить», «Руководители России использовали “Украинский момент”», «Я это предвидел», «Я уйду в отставку только в том случае, если поставят крест на Союзном Договоре» и т.п. Михаил Сергеевич приходил в свой кабинет в Кремле каждый день. Он разговаривал по телефону почти со всеми западными лидерами, объясняя свою позицию и давая свою версию событий. В эти же дни Горбачев подписывал и множество указов – о награждениях орденами и медалями СССР, о дополнениях и изменениях в постановления Госсовета СССР. 11 декабря 1991 г. М. Горбачев подписал указ о присуждении государственных премий СССР за 1991 г. за достижения в области науки, литературы, искусства и архитектуры. Список лауреатов был весьма велик, среди писателей в этот список вошли Виктор Астафьев и Булат Окуджава. Но кто и как должен был вручать эти премии? 13 декабря Горбачев произвел ряд назначений и перемещений в Министерстве иностранных дел СССР. Во главе этого министерства уже второй месяц стоял Эдуард Шеварднадзе. Горбачев не мог сработаться с Б. Панкиным, а Борис Ельцин не стал возражать против назначения Э. Шеварднадзе. 14 декабря М. Горбачев произвел ряд назначений и перемещений в военном ведомстве и утвердил текст Военной присяги для военнослужащих СССР. 20 декабря большому числу артистов было присвоено звание «Народный артист СССР». Только в один день, 21 декабря, Горбачев подписал 28 указов, в основном это были указы о награждениях. Но в этот же день Горбачев понял, да и ему дали ясно понять: пора уходить. В телефонном разговоре с президентом Франции Франсуа Миттераном Горбачев сказал, что в самые ближайшие дни он сделает сообщение о своей отставке.

    СНГ. Второе рождение

    Первое рождение Содружества Независимых Государств состоялось в урочище Вискули в Беловежской Пуще. Уже 11 декабря о своем присоединении к СНГ объявила Армения, 12 декабря такое же решение приняла и Молдова. В этот же день в Ашхабаде собрались лидеры республик Средней Азии и Казахстана. Все они были крайне разгневаны Беловежскими соглашениями, так как с ними не проводились никакие предварительные консультации. Однако выбора у них не было, и уже вечером 12 декабря было объявлено, что Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Узбекистан, Туркменистан готовы стать равноправными соучредителями СНГ. С такой формулой согласились также Азербайджан и Грузия. Иными словами, Договор о создании СНГ нужно было составлять заново, но уже не от имени трех, а от имени 12 бывших союзных республик. Интенсивные консультации на этот счет проводились с 11 по 20 декабря как в Москве, так и в столицах других республик. Горбачева к этим консультациям не привлекали. Однако он сам составил и направил участникам консультаций в Алма-Ате пространное послание со своими предложениями. Речь шла о необходимости определения переходного периода – от СССР к СНГ. Слишком быстрый или даже разовый переход к независимости республик в столь сложной системе, как СССР, был чреват, по мнению Горбачева, громадными и грозными опасностями. Горбачев указал в своем послании на множество структур, которые невозможно или нецелесообразно «делить» между республиками и для нормального функционирования которых нужно сохранить руководящие или координирующие органы. Особенно трудные проблемы возникали по поводу судьбы Советской Армии и ее стратегических компонентов. Конечно, все эти соображения были верны, и Горбачев мог предполагать, что в этих межреспубликанских структурах он мог бы найти место для продолжения и своей деятельности. 17 декабря 1991 г. советник и пресс-секретарь Президента СССР Андрей Грачев заявил на брифинге, что Горбачев чувствует себя хорошо, что он «в форме» и много работает сейчас над проблемами «переходного периода». «Горбачев будет заботиться, чтобы процесс перехода к СНГ происходил в демократических рамках, конституционно, гласно, открыто». «У меня нет ощущения, – заявил Грачев, – что заканчивается эпоха Горбачева. Он человек, связавший себя не с конкретной должностью, а с процессом. Мы еще достаточно продолжительное время будем говорить о его эпохе. Михаил Горбачев не думает о своей возможной отставке»[297].

    Между тем Ельцин явно провоцировал Горбачева на отставку, решительно разрушая еще сохранявшиеся в столице органы союзной политической и экономической власти. Михаил Горбачев предлагал объявить о роспуске СССР если не на съезде, то хотя бы на заседании Верховного Совета СССР. Наши полномочия как депутатов Верховного Совета еще сохранялись, и мы часто собирались в помещениях Верховного Совета для неофициальных совещаний и бесед. Однако российский Верховный Совет, по предложению Ельцина, принял решение отозвать из Верховного Совета СССР депутатов от России, лишая возможности нас проводить какие-то итоговые заседания. 19 декабря Ельцин принял решение о прекращении деятельности МИДа СССР, на следующий день был упразднен Государственный банк СССР, теперь это был Банк России. Еще 14 или 15 декабря Ельцин предупредил Горбачева о том, что аппарат Президента Российской Федерации и сам Президент России будут работать в Кремле и что поэтому он, Горбачев, должен оставить Кремль. Это был ультиматум. Поясняя свое решение, Б. Ельцин позднее писал: «Мое решение носило принципиальный, стратегический характер. Ведь Кремль – это не только художественная жемчужина, но и важнейший государственный объект. На нем завязана вся обороны страны, система оперативного управления, сюда передаются шифровки со всего света, здесь до мельчайших нюансов отработанная система безопасности. Кремль – это символ. Если говорить грубо, чтобы выбить человека из Кремля, для этого нужен как минимум новый ГКЧП. Кремль – символ устойчивости, долготы и прочности проводимой политической линии. За неделю до моего переезда в Кремль Горбачев и его аппарат были предупреждены нами. Срок вполне достаточный, чтобы собрать бумажки»[298].

    Горбачев воспринял решение Ельцина о переезде в Кремль очень болезненно. Кое-кто из его окружения советовал Горбачеву уходить из Кремля, но не слагать с себя звание Президента СССР. Бывают ведь и правительства в изгнании, а также короли и президенты. Может существовать и Президент СССР – пусть и без реальных полномочий. Но Горбачев не хотел принимать такие советы. Он ждал известий из Алма-Аты, куда вечером 20 декабря прибыли лидеры одиннадцати республик. Не было лишь представителя Грузии. Здесь началась гражданская война, и президент Грузии Звиад Гамсахурдиа был осажден в своей резиденции в Доме правительства в Тбилиси отрядами вооруженной оппозиции.

    21 декабря в Алма-Ате состоялось второе рождение СНГ, но уже в составе 11 бывших республик Союза. Вместе с Ельциным, Кравчуком и Шушкевичем Декларацию об образовании Содружества Независимых Государств и о прекращении существования Союза Советских Социалистических Республик подписали Президент Азербайджана Аяз Муталибов, Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев, Президент Узбекистана Ислам Каримов, Президент Армении Левон Тер-Петросян, Президент Таджикистана Рахмон Набиев, Президент Кыргызстана Аскар Акаев, Президент Молдовы Мирча Снегур и Президент Туркменистана Сапармурад Ниязов. Было подписано несколько других протоколов и решений, в том числе и специальное решение о судьбе М.С. Горбачева. Лидеры республик, образовавших СНГ, уведомляли Горбачева о прекращении существования института президентства СССР и выражали благодарность Горбачеву «за положительный вклад». Горбачеву устанавливалась пожизненная ежемесячная пенсия, пожизненное медицинское обслуживание – для него и для членов семьи. Для охраны Горбачева выделялось подразделение в 20 человек, за ним закреплялись две персональные автомашины – «ЗИЛ-115» и «ГАЗ-31». Лидеры СНГ «приняли к сведению, что решение этих вопросов берет на себя Правительство РСФСР».

    Михаил Горбачев уходит

    Сообщение о решениях, принятых в Алма-Ате, пришло в Москву во второй половине дня 21 декабря, и Горбачев начал в тот же день готовить свое заявление об отставке. Но он не торопился его обнародовать. Были вопросы, которые он должен был решить только с Ельциным, и Горбачев ждал возвращения российского президента из Казахстана. Их последняя встреча состоялась в Кремле, она происходила с глазу на глаз и продолжалась 10 часов. В числе множества решенных проблем было устройство «Горбачев-фонда», личное устройство и содержание бывшего президента, а также устройство его помощников и аппарата. Указ о сложении с себя полномочий Главнокомандующего Горбачев подписал в 7 часов вечера 25 декабря. После этого он пригласил телеоператоров и корреспондентов в свой кабинет и выступил в прямом эфире. Это выступление транслировалось несколькими телекомпаниями на весь бывший СССР и еще на 153 страны мира. Последнее выступление Горбачева не содержало каких-то глубоких или значительных мыслей. Он не скрывал своей горечи, его миссия не была выполнена так, как он хотел и надеялся. Но он считал, что может гордиться и тем, что было сделано. «Я покидаю свой пост с тревогой», – сказал Горбачев. После телевизионного выступления он дал короткое интервью и вернулся в кабинет, чтобы передать Ельцину ядерные шифры. Горбачева встречал министр обороны Е. Шапошников. Ельцин, недовольный содержанием последней речи Горбачева, отказался принимать ядерные шифры в кабинете бывшего президента и предложил провести эту процедуру в другом помещении Кремля. Но Горбачев не согласился с этим предложением и без всяких телекамер передал в подчинение Шапошникову двух полковников, которые везде и постоянно сопровождали главу государства, отвечая за «ядерный чемоданчик». Последний прощальный ужин прошел в Ореховой гостиной в окружении всего пяти человек из самого близкого круга. В эти последние часы в кабинете Горбачева не раздался ни один телефонный звонок с выражением поддержки или хотя бы сочувствия.

    Еще во время выступления Горбачева над куполом его кремлевской резиденции был спущен красный флаг СССР и поднят трехцветный российский флаг. Никаких проводов Горбачева не было, и он почти в полном одиночестве уехал на свою дачу, которую ему через несколько дней также предложили покинуть. Советский Союз перестал существовать и формально.

    Вечером 25 декабря президент США Дж. Буш объявил об официальном признании Соединенными Штатами независимости России, а также Украины, Беларуси, Армении, Казахстана и Кыргызстана. Утром 27 декабря Борис Ельцин занял рабочий кабинет бывшего Президента СССР М. Горбачева в Кремле. 30 декабря 1991 г. главы стран – участниц СНГ снова собрались в Минске, чтобы решить ряд важнейших вопросов, главным из которых была судьба стратегических ракетно-ядерных вооружений. В истории нашей страны началась новая глава.

    В то самое время, как лидеры всех стран СНГ проявляли демонстративное невнимание к Горбачеву, лидеры всех западных стран, а также многих стран «третьего мира» прислали в Москву телеграммы и опубликовали специальные послания, посвященные Горбачеву. «Он обновил внешнюю политику СССР», «Он вывел свою страну из 70 лет паралича и угнетения», «Он внес решающий вклад в объединение Германии», «Не многим дано изменить ход истории, но Горбачев сделал это», «Я приветствую его как самого выдающегося человека в истории нынешнего столетия», «Это великий человек, который вернул свободу странам Восточной Европы», «Он дал свободу народам Советского Союза, не сделав при этом ни одного выстрела», «Он был смелым лидером, который останется навсегда в истории», «Он будет признан как один из величайших реформаторов XX века». Это лишь немногие фразы из посланий Гельмута Коля, Маргарет Тэтчер, Джона Мейджора, Рональда Рейгана, Карлоса Менема, Франсуа Миттерана, Курта Вальдхайма, Митио Ватанабэ и многих других. Китайское агентство Синьхуа распространило заявление с критикой Горбачева и его «нового мышления», которое привело на территории СССР к «политическому хаосу, этнической междоусобице и экономическому кризису». Весьма критическими были и отклики многих влиятельных западных газет и журналов. «Михаил Горбачев потерпел фиаско как реформатор», «Он стал управляющим обанкротившегося предприятия, которое так многообещающе начиналось под названием “перестройка”», «Горбачев не сумел уйти вовремя и с достоинством», «Дилетант у власти, он загубил режим, не найдя ему замены», «Он шел по дороге в рай, вымощенной экспромтами» – это также лишь немногие фразы из сообщений западных радиостанций и газет. Некоторые из российских и западных наблюдателей пытались уже в декабре 1991 г. дать и более развернутую оценку исторической роли Михаила Горбачева. «Для истории, в сущности, не так важно, какими мотивами руководствовался главный «прораб перестройки». Куда важнее – как все обернулось, – писал в «Известиях» Альберт Плутник. – А обернулось так: крушение огромной империи, развенчание коммунистического мифа, демонтаж советского тоталитаризма, экономически и идеологически растлившего нашу страну... Агитатор и пропагандист коммунистических идеалов, яростный сторонник социалистического выбора, не мысливший себя вне этого пути, он шаг за шагом, будто действуя с гениальной выверенностью, разрушал, казалось бы, рассчитанные на века и созданные с невероятным запасом прочности твердыни сталинизма... Он приходил, и это значительнее того, что он уходит»[299]. В это же время советник Дж. Буша по национальной безопасности Бен Скаукрофт записывал в своем политическом дневнике: «Итак, все закончилось. Действительно произошло то, о чем я никогда не мог предположить, что это произойдет в моей жизни. Это вызывает у меня оцепенение, в это очень трудно поверить... При всем блеске у Горбачева, как представляется, был один фатальный недостаток. Он был не способен принимать жесткие решения и затем проводить их в жизнь. Он обладал прекрасным искусством тянуть время и держать нос по ветру. Когда он лично подвергался нападкам и оказывался прижатым к стенке, как это не раз бывало на заседаниях Верховного Совета, он с большим мастерством и большой энергией отбивал атаки. Однако когда надо было вырабатывать и закреплять жесткие программы экономических реформ, он, как Гамлет, уклонялся от выполнения своей задачи. В то время как я называю эту тенденцию к колебаниям недостатком, с нашей точки зрения это было благодатью»[300].

    Разные оценки Горбачева на Западе и на Востоке объяснялись не только разными интересами, но и тем, что образ Горбачева просто не вписывался в какие-то общие определения и рамки. Общество очень много выиграло благодаря Горбачеву, но очень много и проиграло. Как взвесить все это на весах Истории? Есть люди, которые готовы были простить Горбачеву все. «Политика Горбачева была нравственной, – писал Андрей Новиков, – и за это ему следует поставить памятник. Он проиграл перестройку, проиграл царский скипетр великой империи, проиграл саму империю и даже гражданский мир в ней, – но он выиграл нечто иное, неуловимое для современников. Сам он назвал это «новым политическим мышлением». Что-то в неуспехе Горбачева было вызвано его личными качествами: мягкостью, нерешительностью, идеологической закомплексованностью. Что-то объективными причинами и объективными свойствами запутанной и сколоченной ржавыми гвоздями Империи, всякая «перестройка» которой все равно неизбежно привела бы к ее распаду. Но главный эпохальный смысл его правления все-таки в другом. Его неудача была, если угодно, его сознательным выбором. Его неуспех был его позицией. Ни народ, ни оппозиция не были достойны Горбачева»[301]. Это странная и ошибочная позиция. Слишком велика оказалась цена неудач Горбачева, чтобы так легко и просто избавить его от ответственности за них. Некоторые авторы отказывали Горбачеву даже в звании реформатора. По мнению Владимира Пастухова, «Горбачев не был реформатором в точном смысле этого слова. Реформаторство предполагает наличие четкого представления о конечной цели своей деятельности. Этого у Горбачева не было. Он не столько шел к чему-то, сколько уходил от чего-то, руководствуясь принципом – “так жить нельзя”»[302]. Решительно не был согласен с такими оценками профессор политологии Оксфордского университета Арчи Браун, который писал: «Принимая во внимание как его ошибки и поражения, так и огромные препятствия, которые ему приходилось преодолевать, есть основания рассматривать Горбачева как одного из величайших реформаторов в российской истории и человека, оказавшего самое глубокое воздействие на мировую историю во второй половине XX века. Он сделал больше, чем кто-либо, чтобы покончить с «холодной войной» между Востоком и Западом. Он способствовал утверждению свободы слова, печати, ассоциаций, религии, передвижения и оставил Россию более свободной страной, чем она когда-либо была в своей долгой истории». По мнению А. Брауна, «заслугой и главным результатом перестройки Горбачева стал крах коммунизма и отказ как от средств, так и от целей коммунизма»[303]. Но ведь и Александр Керенский в 1917 г. сделал Россию на время самой свободной страной в мире. Но кто воспользовался тогда этой свободой? Свобода ценна лишь в сочетании с законностью и порядком. Оставить Россию разрушенной, бедной, расколотой и униженной, но свободной, в том числе и от своих традиционных ценностей, – это не такая уж большая заслуга.

    Наиболее точные итоговые оценки деятельности и личности Горбачева можно найти, на мой взгляд, в статьях и очерках его многолетних советников и помощников. По свидетельству Анатолия Черняева, Горбачев понимал, что в таком казарменном обществе, как советское, надо «скомандовать» делать перестройку. «И он скомандовал, и в течение первых трех лет он мыслил улучшение общества в категориях марксизма-ленинизма. Он начал сомневаться в этом пути лишь в 1987 г. Летом 1987 г. в Крыму он сказал: «Знаешь, Анатолий... Я пойду далеко, очень далеко. Никто не знает, как далеко я пойду». Но уже в 1988 г. развязанные им процессы стали опережать его самого, и он не мог контролировать те общественные и интеллектуальные силы, которые он сам раскрепостил. У него не было никакой завораживающей, харизматической идеи. Он хотел заставить систему работать, не подвергая сомнению саму систему. Но ему хотелось чего-то нового, непонятного пока еще ему самому, какого-то «качественно нового состояния». Была смутная надежда – а вдруг! Не будучи «великим человеком» по набору личных качеств, он тем не менее сделал великое дело. С исторической точки зрения это важнее»[304]. «Горбачев очень торопился, даже чрезмерно торопился с реформами, – писал Шахназаров. – Но за это дело надо было браться два-три десятилетия назад. Распад СССР – это трагедия вселенского масштаба. Но это результат не «скороспелой демократизации», а того, что с нею запоздали на четверть века. Система не выдержала перегрузок, начала разрушаться и стала легкой добычей враждебных ей социальных и политических сил»[305]. По мнению Андрея Грачева, падение Горбачева было неизбежно. «Как только он перестал эффективно выполнять роль графитового стержня, опущенного в ядерный реактор спровоцированной им самим новой русской смуты, он исчерпал значительную часть своей миссии. Главное было в том, что Горбачев не знал, чего хочет История, куда в конце концов она вывезет и выведет его самого, его страну и затеянную им реформу»[306]. К этому можно добавить лишь то, что Горбачев не знал не только того, что или чего хочет История, но и чего хочет он сам. Его взгляды были слишком туманно и плохо изложены. В этом состояла и главная причина поражения Горбачева: он получил – и то не безусловную – поддержку значительной части интеллигенции, но никогда не имел поддержки народа. Но как можно создавать демократическое общество без поддержки самого народа?!

    Распад Советского Союза и Запад

    Уже к концу 1989 г. почти все политологи, социологи и советологи Запада прочили неудачу предпринятой в СССР перестройки. Только немногие писали о возможности чуда. При этом почти все, кто писал об этом, считали, что в случае неудачи Советский Союз вернется к авторитарному режиму, никто еще не думал о распаде СССР. Как писал Питер Дракер, «перестройка Горбачева представляет собой попытку выковать новые узы единства посредством экономического роста и развития. Может ли она иметь успех? Ответ почти наверняка должен быть: нет. Если перестройка потерпит неудачу, Россия вернется к сталинистской репрессивной системе. Но даже если перестройка в экономике будет успешна, она не принесет желаемого объединяющего эффекта»[307]. Логика автора была довольна проста: успех экономического развития связан с децентрализацией, а это ведет к сепаратизму, и этого КПСС не может допустить ни при каких условиях. В книге «Большой провал» в том же 1989 г. Збигнев Бжезинский утверждал, что коммунистический режим в СССР доживает свои последние годы или последние десятилетия. Автор рисовал в этой книге разные варианты демонтажа и реформации коммунизма. Бжезинский не исключал и возможности неожиданного и быстрого распада СССР. Но он все же считал такой исход наименьшей вероятностью[308].

    В середине 1990 г. возможный распад СССР становился все более реальной перспективой, и это вызывало серьезную обеспокоенность западных специалистов. «Запад не может быть заинтересован в развале Советского Союза – писал в 1990 г. Генри Киссинджер, – точно так же, как он не заинтересован в его экспансии... Подрыв власти в стране, которая обладает десятками тысяч ядерных боезарядов и десятками ядерных реакторов, должен вызвать огромную озабоченность у всего человечества. Эта проблема столь ужасна и настолько противоречит традиционным концепциям суверенитета, что она не может не привлечь к себе постоянного внимания и требует углубленного изучения. Если даже не говорить о ядерной проблеме, развал Советского Союза непременно породил бы ужасный порочный круг насилия. Подобно киноленте, демонстрируемой с конца, это могло бы отбросить мир на два кровопролитных века назад и в конце концов втянуть в конфликт все окружающие страны, чье соперничество прежде всего породило у Советского Союза склонность к экспансионизму»[309].

    В 1991 г. во всех исследовательских центрах Запада, занятых изучением советского коммунизма, были уверены, что дело идет к распаду СССР. Однако никто не ждал, что события будут развиваться с такой быстротой. Президент США Джордж Буш первым узнал о решениях, принятых в Беловежской Пуще. Говорил с ним Борис Ельцин, переводил Андрей Козырев. Конечно, все западные лидеры были оповещены об этом разговоре. Огромное беспокойство возникло и в руководстве ЦРУ в связи с этим, по выражению директора ЦРУ Роберта Гейтса, «не имеющим прецедента внезапным внутренним взрывом столь огромной империи, как Россия или Советский Союз». Консультации между главами западных стран, дипломатических ведомств и специальных служб велись непрерывно; печать была полна сообщений корреспондентов из Москвы, информацией из столиц других новых государств, множеством слухов. Больше всего лидеров Запада беспокоило незнание того, кто же в распадающемся СССР «держит палец на ядерной кнопке». Американское посольство в Москве работало в режиме чрезвычайного положения. Вместе с группой аналитиков сюда прилетел государственный секретарь США Дж. Бейкер, чтобы ознакомиться с ходом и характером событий на месте.

    Поспешная ликвидация Советского Союза и связанных с ним структур управления породила множество экономических и политических проблем. Однако большая часть этих проблем была решена, к удивлению западных аналитиков, относительно спокойно, хотя не всегда речь шла об оптимальных решениях. В конце концов, люди, которые собрались 8 декабря в Вискулях или 21 декабря в Алма-Ате, хорошо знали друг друга по заседаниям Государственного Совета СССР или даже по заседаниям Политбюро ЦК КПСС. Российская Федерация приняла на себя все международные обязательства бывшего Советского Союза, а также его внешние долги. Но к России отошла вся собственность СССР за границей, включая помещения посольств и консульств. Было решено сохранить объединенное командование военно-стратегическими силами и единый контроль над ядерным оружием, хотя реальный контроль за всеми системами по управлению ракетно-ядерным оружием и космическими исследованиями перешел, как и следовало ожидать, в руки Президента Российской Федерации Бориса Ельцина. В дальнейшем Украина, Белоруссия и Казахстан отказались от ядерного оружия и ликвидировали связанную с этим оружием инфраструктуру. Подразделения Советской Армии постепенно ушли из стран Прибалтики, которые отказались войти в СНГ и начали создавать новые национальные армии. Но большинство частей Советской Армии, расположенных на Украине, в Казахстане и в Белоруссии, остались на своих местах. Не менее 80% офицеров, проходящих службу на Украине, в Белоруссии и Казахстане, приняли присягу на службу новому государству, вне зависимости от своей национальности. Соответственно в России осталось служить много офицеров – украинцев, белорусов и казахов. Труднее решались аналогичные проблемы в Закавказье и Средней Азии, но и здесь конфликтов в военной среде почти не возникало. С исчезновением союзного Центра обострились многие национальные конфликты внутри отдельных республик – в Приднестровье, Грузии, Таджикистане, на Северном Кавказе. Конфликт вокруг Карабаха перерос в кровопролитную войну между Арменией и Азербайджаном. События на Северном Кавказе показывали, что опасения, связанные с распадом СССР, не являлись беспочвенными. Однако самые худшие сценарии возможного развития событий, к счастью, остались на бумаге. В этом отношении СССР смог избежать судьбы Федеративной Республики Югославии. И дело было не только в доброй воле политиков, но и в добрых отношениях, которые существовали между наиболее многочисленными народами бывшего СССР. Национальных проблем в Советском Союзе было немало, но они почти нигде не перерастали в непримиримую вражду. Ликвидация СССР породила очень много спорных проблем, многие из которых не решены и сегодня. Однако почти везде и всегда сохранялось желание решать эти проблемы политическими и дипломатическими, а не военными средствами. Решающую роль в этом играл воспитанный за многие годы «советский» или даже «российский» менталитет, который сплачивал народы бывшего СССР в реально существующую историческую общность. Рассуждения о «вековых связях», о «дружбе народов», об «общности культуры и истории», о русском языке как «языке межнационального общения» оказались не пустой риторикой и не мифами советской пропаганды, а реальными фактами. Исключения были: в Чечне, в Закавказье, в Молдавии, на осетино-ингушской границе, но это были действительно исключения. Созданное в 1991 г. СНГ существует и поныне. При этом не будет ошибкой сказать, что наибольшую терпимость в области национальных отношений проявил в последние 10 – 15 лет именно русский народ. Противоречия, которые привели к распаду СССР, оказались все же не столь острыми и опасными, как об этом говорили недоброжелатели. Но если центробежные силы, разрушившие Советский Союз, были не столь сильны, то почему вообще произошел этот распад? Этот вопрос требует отдельного рассмотрения.

    Глава девятая

    ПОЧЕМУ РАСПАЛСЯ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

    Некоторые предварительные соображения

    Четыре главных события определили политическую историю XX века. Это революция 1917 г. в России, результатом которой стало разрушение Российской империи и образование Советского Союза. Это Вторая мировая война, результатом которой стало крушение фашистских государств и образование новой системы международных отношений, сохранявшейся более 40 лет. Это распад колониальных империй и образование на огромных пространствах Востока и Юга десятков независимых государств, в том числе и таких, как Индия и Китайская Народная Республика. Это, наконец, распад Советского Союза, последствия которого могут оказаться более значительными, чем последствия крушения Российской империи.

    Многие из событий XX века имели идеологическую окраску. При этом влияние четырех идеологий на судьбы мира в прошлом столетии было особенно значительным. Это наиболее радикальная версия марксизма, или коммунистическая идеология, которая была принята на вооружение в Советском Союзе и Китае и распространилась затем на многие другие регионы и страны. Это наиболее радикальная версия национализма или фашистская идеология, которая была принята на вооружение элитой Германии, Японии и Италии. Это идеология либерализма и плюрализма, которая выдвигалась на первый план правящими кругами в странах западной демократии. Это, наконец, национально-освободительные идеологии, которые были взяты на вооружение лидерами «третьего мира». К концу века в мире почти сошло на нет влияние радикальных коммунистических и фашистских идеологий, но возросло влияние наиболее радикальных версий исламской идеологии. С другой стороны, растет и влияние умеренных версий социал-демократической идеологии.

    Облик мира в XX веке существенно изменился и под влиянием многих научных и технических достижений и открытий. Главными событиями в области экономики и технологии было развитие автомобильного транспорта, а также воздушного транспорта всех видов, развитие космической техники и ракет, создание атомных бомб и атомных электростанций. Телевидение, компьютеры, телефонная связь и Интернет изменили не только экономику, но и повседневную жизнь людей. Громадные достижения медицины дополняют эту картину разительных изменений в жизни человечества, сама численность которого за столетие увеличилась почти в 7 раз.

    Невозможно управлять развитием человечества, которое происходит по большей части стихийно. Однако можно повысить уровень понимания этих событий и таким образом лучше встретить и преодолеть те трудности, которые ждут нас в новом, XXI столетии.

    В истории человечества упадок и гибель больших империй – это не исключительный случай: в последние 3 тысячи лет были созданы и распались десятки великих империй, одни из которых простояли многие столетия, а другие не продержались и нескольких десятилетий. Только после Первой мировой войны обрушились не только Российская, но и Германская, Оттоманская и Австро-Венгерская империи. После Второй мировой войны разрушилась громадная Британская империя, а также колониальные империи других европейских стран и Японии. Распались и некоторые многонациональные государства: Югославия, Пакистан, даже Чехословакия. С формальной точки зрения в этом ряду может стоять и распад Советского Союза, однако как общая картина, так и причины этого события кажутся для многих историков необычными и вызывают много вопросов, сомнений и споров.

    Разрушению Советского Союза не предшествовали какие-либо мощные революционные процессы, сильные идеологические и национально-освободительные движения. Страна распалась от множества, казалось бы, слабых толчков, которые, даже объединившись, не казались многим из нас неодолимыми. Да, конечно, кризис и болезни СССР и КПСС развивались давно, но они протекали еще где-то в недрах нашего общества и государства, и поэтому не только зарубежные наблюдатели, но и советские политики, а тем более рядовые граждане не отдавали себе отчета в опасности ситуации. Это событие не предсказывали. Многие аналитики и сегодня не видят каких-то мощных объективных экономических, социальных и политических причин, которые могли бы разорвать столь сильное и большое государство. Не самоубийство ли это? Как объяснить крах государства, в котором рабочие не бастовали, крестьяне спокойно трудились на своих полях, учителя учили школьников, ученые работали в своих лабораториях? Как понять крушение страны, армия которой демонстрировала предельную лояльность своим генералам, в которой имелась весьма эффективная и мощная система тайной полиции. «Советский Союз, – как писал один из западных исследователей, – хотя и встретил трудности, но вовсе не был обречен на коллапс. Более того, страна не находилась даже в стадии сильного кризиса. СССР был жизнеспособным государством и, наверное, существовал бы еще десятилетия, может быть, даже дольше. Но он оказался восприимчивым к негативным событиям вокруг. Жизнеспособный, но уязвимый, Советский Союз стал заложником отвернувшейся от него фортуны. То, что ослабленный организм пошел не по дороге жизни, а умер на руках неуверенного доктора, использующего неиспытанные доселе лекарства, объясняется прежде всего особым стечением обстоятельств»[310]. Это слишком поверхностное объяснение, чтобы можно было им удовлетвориться.

    Нельзя рассматривать характер и причины распада Советского Союза отдельно от причин крушения КПСС, и вовсе не потому, что эти события произошли почти одновременно. Коммунистическая партия была единственной политической партией в СССР. По Конституции СССР именно КПСС была «руководящей и направляющей силой» советского общества. Но КПСС была не просто правящей партией, эта партия была и создательницей Советского государства, это государство строилось и укреплялось по идеологическим проектам, разработанным создателями и теоретиками КПСС. Государство скреплялось не общностью национальной судьбы и традиций, а общностью идеологии. В такой системе партийный аппарат неизбежно должен был превратиться в фактически правящую страной государственную структуру. Но также неизбежным было и ослабление государства при ослаблении партии. Однако на протяжении десятилетий, несмотря на значительный численный рост рядов партии, влияние официальной партийной идеологии слабело, что уменьшало авторитет и самой партии. Она оставалась главной несущей конструкцией Советского государства, но без сильной и авторитетной идеологии эта конструкция не могла выдерживать прежние, а тем более возросшие нагрузки. Возникали трещины, и в один момент вся конструкция неожиданно надломилась. Среди русских народных сказок есть сказка о Кощее Бессмертном. Это был сильный и непобедимый правитель загадочного царства, который был к тому же бессмертен. Его сердце или его смерть были надежно упрятаны где-то за морями на далеком острове в сундуке под корнями могучего дуба. Но сердцем КПСС была ее идеология, и когда вера в этот великий идеологический проект ослабла, должен был обрушиться и партийно-политический каркас здания СССР.

    Это крушение не было неизбежным. Советский Союз можно было сохранить и даже обеспечить его процветание, но при более разумном руководстве и при более ясном понимании как природы, так и внутренних противоречий нашего государства и общества. Та концепция первопроходцев, которую пытались защищать многие из старых большевиков, имеет право на существование. «Мы были первыми, кто начал строить социализм, – говорил мне еще в середине 1960-х гг. Сергей Петрович Писарев, вернувшийся в Москву после 20-летнего заключения, где он прошел все круги ГУЛАГА, – но мы сбились с пути. Тем, кто будет идти после нас, будет легче, они учтут наши ошибки и упущения. Может быть, Китай построит социализм через 100 лет». Это предсказание отчасти сбывается. Китай начинал свое движение, руководствуясь сходной идеологией и находясь в ситуации, которая была не менее сложной, чем та, что была в России и СССР в 1917 – 1922 гг. Но Китай движется вперед более осторожно, но также более успешно и быстро, хотя и он не избежал очень серьезных ошибок и опасностей в первые 30 лет своей новой истории. Наши лидеры должны были не слепо следовать идеологии, а постоянно сопоставлять ее с практикой, внося необходимые коррективы как в идеологию, так и в практику. Нельзя было упорно настаивать на диктатуре и экспансии, но не заботиться о повышении материального и духовного уровня жизни народа, – в чем, собственно, и состояла главная задача и главное обязательство социализма. Надо было развивать производительные силы общества, как этого и требовала наша доктрина, а не бесчисленные системы оружия, которые никак нельзя отнести к производительным силам. Отнюдь не каждый первопроходец обречен сбиться с пути. Наше поражение очевидно, хотя оно отнюдь не является полным и окончательным.

    Среди многих западных и российских идеологов есть большое желание представить разрушение СССР и КПСС как крушение не только радикальных форм коммунистической идеологии, но и как крушение социализма вообще – и как идеи, и как образа жизни. Это большая ошибка. Большой и сложный путь за прошедшее столетие прошли не только наши представления о социализме, но и наши представления о демократии. Подлинно демократическое общество опирается на поддержку большинства населения страны, и поэтому демократическое государство не может не заботиться о благосостоянии всех слоев населения, о гражданах страны всех возрастов, о здоровье, благополучии, образовании и безопасности всех избирателей. Но именно эти идеи о благополучии общества являются главными в социализме, а отнюдь не идеи диктатуры пролетариата или уничтожения частной собственности. Мы видим сегодня, что еще Маркс, а потом и Ленин приняли болезни молодого капитализма за смертельные старческие немощи. Но также нет никаких оснований принимать крушение первого в мире социалистического государства за необратимый крах социализма.

    Хотя кризис идеологии и все более острое несоответствие между доктриной и практикой я считаю главной причиной крушения КПСС и СССР, имеется еще много других причин, которые облегчили и ускорили разрушение Советского Союза или обусловили конкретные формы этого краха. Ниже будут рассмотрены лишь некоторые из этих проблем, которые долго еще будут предметом обсуждения и анализа.

    Антироссийский национализм

    Советский Союз был многонациональным государством, в котором русский народ считался, однако, главной или ведущей нацией, а русский язык был языком межнационального общения. В СССР имелось 15 союзных республик, 20 автономных республик, 8 автономных областей и 10 национальных округов. Итого в стране имелось 53 административных субъекта, которые были построены по национально-территориальному принципу. Права и возможности у этих национальных образований были различными, и это нередко порождало конфликты между республиками и Центром. В конечном счете Советский Союз распался по границам союзных республик, а в ряде случаев линии разлома обозначились и по границам автономных областей и республик. Неудивительно поэтому, что многие из авторов, исследуя причины распада СССР, ставят на первое место фактор национализма. При этом главными движущими силами национализма одни авторы считают национальную интеллигенцию, а другие «этнономенклатуру». Официальная идеология КПСС утверждала, что национальные проблемы в СССР решены полностью и окончательно. В структурах ЦК КПСС были ликвидированы отделы и сектора, занимавшиеся национальными вопросами, а в системе Академии наук СССР сохранился лишь Институт этнографии народов СССР. Напротив, такие оппоненты КПСС, как А. Солженицын, заявляли, что национальная рознь внутри Союза «возросла десятикратно» по сравнению с царской Россией. Серьезно ошибались, как мы видим, и те и другие.

    Демократизация и гласность конца 80-х гг. открыла в Советском Союзе возможность свободного обсуждения национальных проблем и создания националистических организаций. При этом достаточно быстро и отчетливо выяснилось, что сильное желание и стремление к независимости имеется у интеллигенции, у части этнономенклатуры и у значительных масс рядовых граждан только в Прибалтике, Грузии и западных районах Украины. Но и в этих регионах СССР не было ни желания, ни возможности бороться за отделение от СССР с помощью радикальных методов. Только в Прибалтике и Западной Украине существовал сильный антирусский, или антироссийский, национализм. Грузинский национализм был направлен тогда главным образом против осетин и абхазцев, Армения и Азербайджан враждовали друг с другом из-за Нагорного Карабаха, внутренние противоречия раскалывали также Молдавию и Таджикистан. Представители всех республик и национальных групп СССР участвовали в работе первых съездов народных депутатов СССР и в заседаниях Верховного Совета СССР, и требования наиболее радикальных групп не шли тогда дальше требований о расширении хозяйственной самостоятельности в рамках единого государства. При этом была избрана тактика мелких требований и соответственно мелких уступок. В 1990 г. Верховный Совет СССР принял специальный Закон о порядке и процедурах, связанных с возможным выходом республик из СССР. Этот закон предусматривал обязательное проведение референдума, наличие «квалифицированного» большинства в 2/3 голосов граждан республики и 5-летний срок для цивилизованного развода. В конце этого срока предусматривался еще один референдум. При разработке и обсуждении этого закона мы были уверены, что первыми воспользуются правом на отделение республики Прибалтики. Однако экономический кризис и крах перестройки, вполне обозначившийся уже в конце 1990 г., изменил настроение значительной части населения и в других республиках. К национализму прибавился также сепаратизм, который охватил даже некоторые из регионов России. Возникли проекты «Уральской», «Сибирской» и «Приморской» республик, движение за независимый Татарстан, за независимость Чечни и Тувы, Калмыкии и Гагаузии. При этом во многих, если не в большинстве случаев сепаратизм и национализм имели иррациональный и эмоциональный характер, так как большинство регионов, требующих полной независимости от Центра, не могли бы существовать в качестве самостоятельных государств. Таким образом, мы видим, что не национальные движения и сепаратизм привели к краху перестройки, как утверждают некоторые из ее «прорабов». Напротив, неудача идей и проектов перестройки, экономический и финансовый кризис в стране, упадок политической воли и паралич власти в союзных центрах и в ЦК КПСС привели к росту национализма и сепаратизма. По мере того как экономическая ситуация в СССР становилась все более тяжелой, росла иллюзия, что в независимом от Москвы государстве его население будет жить лучше и спокойнее. Не только этнические украинцы, но и этнические русские в своем большинстве проголосовали на референдуме 1 декабря 1991 г. за независимость Украины. Очень многим жителям союзных и автономных республик казалось, что они отдают в общий котел гораздо больше, чем получают из него. Им казалось, что, получив возможность самостоятельно распоряжаться своими богатствами, независимые государства станут жить лучше. Да, конечно, всем гражданам Советского Союза приходилось в прошлом платить очень большую дань на поддержание имперских амбиций и на гонку вооружений. Мало кто понимал, что эту дань можно было существенно уменьшить и без разрушения общего государства. Уже через несколько лет после распада Союза, когда для всех возникших на постсоветском пространстве независимых республик стала очевидной необходимость создания собственных вооруженных сил, собственных спецслужб, своих таможен, своей дипломатии и еще десятков систем и учреждений, которые по определению должно иметь каждое независимое государство, для многих стало очевидно, что в общем союзном государстве простым людям жить было легче и безопаснее. Какая из закавказских республик или республик Средней Азии стала жить лучше после распада СССР? Что выиграли в условиях независимости простые граждане Белоруссии и Украины? Даже на поддержание национальной культуры, языка и образования многие государства СНГ не могут найти достаточных средств, и эта культура не развивается, а деградирует. Все крупные и влиятельные националистические движения в республиках Союза – «народные фронты», «Рух», «Круглый стол» в Грузии, даже «Саюдис» в Литве отошли на второй или третий план или даже исчезли из политической жизни.

    Антироссийский национализм имеет длительную и сложную историю и в царской России, и в Советском Союзе. Подъем и расширение этого национализма происходили еще в годы первых русских революций 1905 и 1917 гг. Национальные движения стали тогда важным, но не главным фактором и причиной разрушения Российской империи. Большевики частично подавили, но в еще большей степени использовали и ассимилировали эти движения, превратив их в одну из своих важных опор при создании многонационального Советского Союза. В 1991 г. антироссийский национализм был гораздо меньшей политической силой, чем в 1917 – 1918 гг. Сам по себе этот национализм не смог бы разрушить такое государство, как Советский Союз. Хотя я и озаглавил данный раздел как «антироссийский национализм», в большинстве случаев этот национализм не был направлен против русских как нации. Подобного рода иррациональный этнический протест против власти «москалей» можно было наблюдать лишь в некоторых районах Западной Украины, а также в Эстонии и Латвии. Почти во всех других случаях это был протест против чрезмерной централизации и ограничения прав и возможностей национальных республик в пользу Центра. Во времена Горбачева и простые граждане, и региональные руководители были крайне недовольны, напротив, полной бездеятельностью Центра, которая просто толкала людей на требование независимости. Крайне опасным для единства Союза оказался и быстро развившийся и непонятный для многих из нас российский сепаратизм.

    Российский сепаратизм

    Еще в июне 1989 г., выступая на Первом съезде народных депутатов СССР, писатель Валентин Распутин говорил: «Никогда еще со времен войны державная прочность страны не подвергалась таким потрясениям и испытаниям, как сегодня. Мы, россияне, с уважением и пониманием относимся к национальным чувствам и проблемам всех без исключения народов и народностей нашей страны. Но мы хотим, чтобы понимали и нас. Шовинизм и слепая гордыня русских – это выдумка тех, кто играет на наших национальных чувствах, уважаемые братья. Но играет, надо сказать, очень умело. Русофобия распространилась в Прибалтике, в Грузии, она проникает в другие республики, в одни меньше, в другие больше, но заметна почти всюду. Антисоветские лозунги соединяются с антирусскими. Здесь на съезде хорошо заметна активность прибалтийских депутатов, добивающихся внесения в Конституцию поправок, которые позволили бы им распрощаться с этой страной. Не мне давать в таких случаях советы. Вы, разумеется, согласно закону и совести распорядитесь сами своей судьбой. Но, по русской привычке бросаться на помощь, я размышляю: а может быть, России выйти из состава Союза, если во всех своих бедах вы обвиняете ее и если ее слаборазвитость и неуклюжесть отягощает ваши прогрессивные устремления? Может, так лучше? Это, кстати, помогло бы нам в России лучше решить многие проблемы как настоящие, так и будущие»[311]. Российские депутаты тогда приветствовали слова Распутина аплодисментами, воспринимая их, однако, как художественную гиперболу. Никто из нас не предполагал, что уже через год – 12 июня 1990 г. – Съезд народных депутатов РСФСР примет Декларацию о независимости России, а еще через полтора года. Российская Федерация не просто выйдет из состава Союза, но вместе с Украиной и Белоруссией объявит о ликвидации Советского Союза как «геополитической реальности».

    Российский сепаратизм – это явление новое и неожиданное, но именно это движение стало одной из главных сил, разрушивших Советский Союз, который создавался и строился вокруг РСФСР как вокруг своей основы и фактической метрополии. Одна из удивительных особенностей российского сепаратизма заключалась в том, что он не опирался на какое-либо национальное движение, как, например, сепаратизм грузинский, литовский или украинский. Никакого влиятельного русского национального движения в 1989 – 1991 гг. не существовало. Возникшие в разных городах России «народные фронты» не являлись националистическими организациями и выдвигали общие демократические лозунги. Небольшие националистические организации: «Память», «РОС», «Русский собор», «Национальный центр», «Русский путь» и т.п. – не имели политического влияния и не выдвигали лозунгов об отделении Российской Федерации от СССР. Сильные национальные движения рождаются там, где есть сильные чувства национального унижения, угнетения и ограничения. Но кто подавлял русских и русскую культуру в Российской империи? Русские крестьяне были угнетены здесь русскими же помещиками. В Советском Союзе велась жестокая борьба против всех проявлений «национализма», но чувства русских национальных патриотов были затронуты меньше, чем литовских, украинских или татарских.

    Удивительным и неожиданным было и то обстоятельство, что сами коммунисты Российской Федерации внесли весьма существенный вклад в развитие и укрепление российского сепаратизма, потребовав создания отдельной от КПСС Компартии РСФСР. На Съезде народных депутатов РСФСР в 1990 г. фракция коммунистов насчитывала более 300 человек и была одной из сильнейших. Но принятие Декларации о независимости России 12 июня 1990 г. не вызвало у коммунистов России никаких возражений или протестов. Из 907 народных депутатов РСФСР, принявших участие в голосовании, только 13 голосов было подано «против». 9 депутатов воздержались и 11 не приняли участия в голосовании. Такого единодушия не было на съездах народных депутатов РСФСР ни раньше ни позже. А ведь и все почти демократы, включая Ельцина, были тогда еще членами КПСС. Поредевшая до 50 – 60 человек к декабрю 1991 г. фракция коммунистов России не выступила и против Беловежских соглашений при их ратификации Верховным Советом РСФСР.

    Еще одной поразительной особенностью российского сепаратизма было то обстоятельство, что он не опирался и на какую-то сложившуюся российскую политическую или национальную элиту. Никакой российской «этнономенклатуры» в 1991 г. не существовало. В Российской Федерации не было в прошлом полноценного Совета Министров, не было своей партии, не было чисто российских военных структур, а также не было российского КГБ. Немногочисленные структуры власти в РСФСР фактически представляли собой лишь подчиненные части общесоюзных структур. Исключением было лишь Министерство просвещения РСФСР. Только после избрания Бориса Ельцина Председателем Верховного Совета РСФСР в Российской Федерации стали поспешно формироваться чисто российские структуры власти и управления. При этом в министерства и в другие органы власти приглашали не известных государственных деятелей или политиков, не крупных хозяйственных руководителей или национальных лидеров, а малоизвестных чиновников, заведующих лабораториями, кандидатов наук, людей с неудавшейся карьерой, а иногда и с весьма сомнительной биографией. «Мальчики в коротких штанишках», «чикагские мальчики», «бастарды монетаризма» – каких только презрительных наименований и прозвищ они позднее не получили!

    У российского сепаратизма не было и никакой истории. В Российской империи и в СССР можно было обнаружить отдельные проявления русского национализма или даже шовинизма. Но кто и когда мог выступать у нас в стране за отделение России от Украины, от Белоруссии, от Казахстана или от республик Закавказья! Не было в прошлом и потребности создавать в Российской Федерации сколько-нибудь сильные и влиятельные органы власти. Как известно, Российская Федерация всегда была главной по территории и населению частью СССР, по отношению к которой все другие республики выступали как «национальные окраины» России. В этих условиях возникала необходимость разделить власть между Центром и окраинными республиками, но не между Центром и РСФСР. И напротив, сильные и авторитетные российские органы власти делали бы ненужными или искусственными соответствующие органы власти СССР. В стране была Академия наук СССР, но не было Академии наук РСФСР. Напротив, созданное в 70-е гг. Министерство просвещения СССР оказалось почти ненужным бюрократическим образованием при наличии сильного и авторитетного Министерства просвещения РСФСР.

    Российская империя создавалась иначе, чем Британская, Французская или Португальская империи. У России не было обширных заморских владений, она присоединяла к себе территории, непосредственно примыкавшие к русским землям, и постепенно ассимилировала их как части единой империи. Советская власть и КПСС не могли существенно изменить эту не только политическую, но и географическую реальность. Поэтому не с формальной или юридической точек зрения, а по своему положению и исторической роли Российская Федерация сохранила роль метрополии. Сохранялась также ведущая роль русской нации и русской культуры и языка. При образовании СССР в декабре 1922 г. все союзные структуры власти были созданы на основе российских структур – с определенными добавлениями от республик. Равным образом и РКП(б) была просто переименована в ВКП(б). Сталин и его сторонники в 1922 г. так быстро и легко отказались под влиянием критики Ленина от своих планов «автономизации» потому, что речь шла тогда не о существе, а о формах. Общая система предельной централизации власти, при которой верхи партии и верхи государства сливались в единый идеологический и политический Центр, сохранялась.

    Но почему столь слабое и неглубокое движение, каким был российский сепаратизм, смогло оказать столь сильное влияние на судьбы СССР? Да просто потому, что этому движению не было оказано почти никакого сопротивления. Всего один или два человека, подпиливая одну за другой опоры Эйфелевой башни, если им не мешать, могут в конце концов обрушить это грандиозное сооружение.

    Можно ли было воспрепятствовать созданию какой-то особой Российской коммунистической партии? Да, конечно. Для этого достаточно было еще весной 1990 г. принять соответствующее решение Политбюро или даже Секретариата ЦК КПСС. Но лидеры КПСС, которые в январе и феврале 1990 г. потратили так много сил, выступая против создания отдельной Литовской компартии, не стали почему-то возражать против создания такого искусственного образования, как КПРФ. Меня лично поражала полная пассивность Московского горкома и райкомов партии при проведении весной 1990 г. избирательной кампании на Съезд народных депутатов РСФСР. Не участвовал в этих выборах никто из руководителей ЦК КПСС. В результате многие из людей, которые проиграли год назад борьбу за мандаты народных депутатов СССР, теперь легко выиграли выборы на уровне Российской Федерации. Да и после выборов ЦК КПСС не проводил никакой работы среди депутатов Российской Федерации. Борис Ельцин смог победить на выборах Председателя Верховного Совета РСФСР лишь после трех туров голосования и большинством в три голоса. Я наблюдал за этими голосованиями в Георгиевском зале с близкого расстояния. Изменить ситуацию было не так уж сложно, но активность проявляли только демократы, создавшие здесь свой избирательный штаб во главе с Г. Бурбулисом, который выступал в 1990 – 1991 гг. как закулисный вождь и идейный вдохновитель российского сепаратизма. Канадский журналист Макс Ройз, который стал первым и, кажется, единственным биографом Г. Бурбулиса, писал в своей книге «Чужак в Кремле», что сам тот факт, что Бурбулис и Ельцин «нашли друг друга», видится ему знамением судьбы или волей Бога. И Горбачев, и Советский Союз были теперь обречены. «Блестящая и, самое главное, бескровная операция по уничтожению империи вызвала у квасных патриотов не радость, а животную ненависть к тому, кто тайно претворил это в жизнь. Тем, кто не знает имени этого человека, открою тайну, – заявлял М. Ройз. – Это Геннадий Эдуардович Бурбулис»[312]. Это, конечно, огромное преувеличение. Но какая-то доля истины в этом есть. Не случайно, видимо, и то, что никому ранее не известный кандидат философских наук и преподаватель научного коммунизма Г. Бурбулис вписал в Беловежские соглашения формулу о прекращении существования СССР «как геополитической реальности».

    «Холодная война» и давление Запада

    Многие политологи и политики Запада утверждали и продолжают утверждать, что именно «холодная война» и давление Запада на Советский Союз стали главной причиной его распада. Советский Союз просто не выдержал все более дорогостоящей гонки вооружений и потерпел экономическое и политическое поражение на одном из ее этапов. При этом в первую очередь подчеркиваются «заслуги» Соединенных Штатов и президента Рональда Рейгана, который отказался от риторики и политики разрядки и провозгласил борьбу с коммунизмом главной целью своей внешней политики. Еще 18 мая 1981 г., выступая в Университете Нотр-Дам, Рональд Рейган заявил о том, что коммунизм – это «противоестественная глава в истории человечества, последние страницы которой пишутся сегодня. Такой строй не может существовать бесконечно, и ему обязательно должен прийти конец. Грядущие годы будут годами возрождения нашей страны, дела свободы и распространения цивилизации. Запад не будет сдерживать коммунизм. Запад просто переживет коммунизм. Мы не будем утруждать себя критикой в его адрес, мы отмахнемся от него как от печальной и жуткой главы в истории человечества, в которой уже сейчас дописываются последние строки». Именно Рональд Рейган отказался от политики ядерного замораживания, «которое было бы подарком Советскому Союзу», и поддержал программу СОИ, которая была направлена в первую очередь против «агрессивных устремлений империи зла»[313]. Когда через 10 лет Рональда Рейгана спросили, в чем заключалось самое великое достижение его президентства, он без колебаний ответил: «Я выиграл холодную войну»[314]. Джордж Буш-старший, который занимал пост вице-президента во времена Рейгана, а затем и президента США, также утверждал в 1992 г.: «Мы не согласились с мнением группы лиц, требовавших замораживания ядерной гонки. Президент Рейган сказал этой группе «нет», мира можно добиться только за счет увеличения нашей мощи. И это сработало. В результате без позитивных перспектив в соперничестве с непревзойденной экономической и военной машиной США советским лидерам ничего не оставалось, как отвергнуть коммунизм и согласиться на распад империи»[315]. Очень немногие из оппонентов Рейгана и Буша пытались оспорить эти утверждения как слишком упрощенные.

    Тезис о «холодной войне» и давлении Запада как главной причине разрушения Советского Союза поддерживают и многие российские авторы. Однако они выдвигают на первый план не столько военное и экономическое давление Запада, сколько деятельность американских специальных служб и разного рода тайных идеологических и политических центров. Как писал Александр Зиновьев, «удивляться нужно не тому, что нас разгромили в «холодной войне», а тому, что мы 70 лет продержались. У Запада был колоссальный перевес сил в экономике и в других отношениях. У нас было 260 миллионов человек, а на Западе был почти 1 миллиард населения, там проводилась интеграция. Сыграли свою роль и те процессы, которые происходили внутри СССР под влиянием Запада. Под давлением Запада у нас произошел психологический слом. В СССР сложилась мощная «пятая колонна» Запада. Западу удалось создать такую атмосферу в нашей стране, что массы населения были склонны к предательству»[316]. На созданную Западом «пятую колонну», сумевшую якобы сокрушить Советский Союз, ссылался и генерал из КГБ Вячеслав Широнин. «Все эти неистовые, хорошо отрежиссированные кампании времен перестройки, – утверждал Широнин, – накатывались одна за другой. Эта дорогостоящая и масштабная раскачка государства приносила неплохие плоды. У опытных работников КГБ не было ни малейших сомнений в том, что все эти кампании являются частью общего плана и что люди, проводившие этот план в жизнь в нашей стране, вольно или невольно стали марионетками в руках западных подрывных центров. А масштабность и строгая последовательность выше указанных кампаний свидетельствовали, что их разработка велась комплексно и очень профессионально. Никакой «мозговой» штаб внутри страны не смог бы справиться с такой сложной и многоплановой задачей, тут хорошо чувствовалась рука специализированных и многоопытных коллективов разработчиков. На экранах телевизоров, в средствах массовой информации, на митингах появилась целая плеяда новых «политиков», чьи имена сегодня связаны с разрушительными тенденциями. Среди них Елена Боннэр, Юрий Афанасьев, Анатолий Собчак, Геннадий Бурбулис, Галина Старовойтова, Валерия Новодворская и прочая публика, которые призывали провести «цивилизованный демонтаж» «гниющей империи». На базе известных мне фактов могу сказать, что и Август-91, и Октябрь-93 были звеньями одной цепи и позициями одного общего плана, разработанного в недрах ЦРУ США, – плана по анатомическому расчленению Советского Союза»[317]. «Если бы высшее руководство страны, – развивал ту же точку зрения еще один генерал из ПГУ КГБ, Юрий Дроздов, – внимательнее относилось к данным разведки, социалистический лагерь существовал бы и сегодня, обеспечивая послевоенный статус-кво»[318].

    В российской печати можно было встретить и еще более экзотические концепции, согласно которым не только разного рода «прорабы перестройки», но и сами американские президенты с их спецслужбами были всего лишь исполнителями воли некоей «мировой закулисы», воротилы которой начали свою работу еще сотни лет назад, но только теперь смогли перевести свои теории нового мирового порядка в область решительных практических действий. Профессор И.Я. Фроянов, который много лет стоял во главе исторического факультета ЛГУ, заявлял: «Пока существовала Российская империя под именем Советского Союза, о победоносном шествии по планете «нового мирового порядка» даже мечтать не приходилось. Надо было либо победить СССР, либо признать крах своих планов, которые во второй половине XX века вступили в фазу интенсивной реализации. Поэтому мировая закулиса решила уничтожить СССР, чему и служила предпринятая в нашей стране «перестройка». Эта перестройка была не только важнейшим этапом «глобализации». Все это по сути своей не что иное, как приспособленные к современности старые масонские планы построения нового мирового порядка. Идет завоевание мира масонским Интернационалом, и под знаком этого процесса происходят все значимые исторические процессы в XX веке»[319].

    Нет никаких сомнений в том, что «холодная война» и давление Запада были одной из причин разрушения Советского Союза. Но у нас нет никаких оснований называть эти факторы главной причиной распада СССР. Почему в этом случае при еще большем давлении и при еще более изощренных планах, разрабатываемых профессионалами из ЦРУ, Соединенным Штатам не удалось до сих пор сокрушить режим Фиделя Кастро в соседней Кубе? Даже не очень сильный ветер может свалить простоявшее сто лет могучее дерево, если его ствол уже прогнил изнутри. Но можем ли мы считать этот ветер главной причиной гибели дерева?

    Борьба капиталистического мира и Советской России началась еще со времен Октябрьской революции, и к середине 30-х гг. эта борьба имела уже большую и сложную историю. При этом немалая активность проявлялась с обеих сторон. Однако в то время давление Запада не разрушало, а сплачивало и укрепляло Советское государство. Формула «догнать и перегнать» в течение многих десятилетий сохранялась как главная задача экономического и культурного строительства в СССР, а вопрос о классовой борьбе и победе социализма ставился и Лениным, и Сталиным, и Хрущевым в мировом масштабе. Еще в 50-е и 60-е гг. результаты этого мирного и не вполне мирного соревнования складывались, как многим казалось, в пользу СССР. В 70-е гг. Запад вырвался далеко вперед по всем важнейшим показателям развития, и причин этому было много. «Перестройка» была уже запоздалой попыткой изменить ситуацию, но она оказалась в руках слабых людей и пошла по ложному пути. И это вовсе не было результатом происков Запада или заговора. Ошибочно полагать, что давление Запада и США на Советский Союз в 80-е гг. сильно возросло. В 1987 – 1988 гг. это давление даже уменьшилось, в том числе и благодаря внешней политике М. Горбачева. Полностью изменилась и риторика Рональда Рейгана, с которым даже я имел возможность встретиться в числе 40 представителей советской интеллигенции в конце июня 1988 г. в Доме литераторов в Москве. Президент США говорил здесь о сотрудничестве, а не об «империи зла». Конечно, давление не исчезло, но стена, противостоящая этому давлению, становилась все более рыхлой и слабой. «Железный занавес» стал разрушаться не от ударов с Запада, а от толчков с Востока. Никакого нового идеологического оружия Запад в конце 80-х гг. не применял. Но и внутри социалистического лагеря, и внутри Советского Союза возникли новые трудности, с которыми не удалось справиться. У Горбачева было очень мало шансов, чтобы изменить ситуацию.

    Военные неудачи России в 1915 – 1916 гг. ускорили крушение уже изжившего себя режима самодержавия и царизма. Но гораздо более тяжелые поражения 1941 – 1942 гг. не подорвали, но даже укрепили режим Сталина. Ослабление режима началось уже после победы и после смерти Сталина, но ни Хрущев, ни Брежнев не смогли адекватно оценить все более сложную ситуацию. Время было упущено, и с этой точки зрения Горбачев имел ненамного больше шансов на успех, как и Александр Керенский летом 1917 г.

    Распад социалистического лагеря

    Кризис в Советском Союзе происходил на фоне параллельно шедшего кризиса коммунистических режимов в странах Центральной и Восточной Европы. В каждой из этих стран было много движущих сил и причин кризиса, которые во многих, но далеко не во всех случаях совпадали. Компартия Венгрии распалась уже после смерти Яноша Кадара. Николае Чаушеску был расстрелян без суда и следствия. 78-летний Войцех Ярузельский и сегодня живет в Польше, пользуясь уважением и вниманием значительной части своих соотечественников. Эрих Хонеккер перед смертью должен был провести несколько лет в тюрьме, а Тодор Живков – под домашним арестом.

    Существует концепция, что именно распад социалистического лагеря стал главной причиной краха КПСС и распада Советского Союза. При этом особая роль отводится событиям в Польше и в ГДР. Рухнула Берлинская стена, прекратил свое существование Варшавский Договор, а также СЭВ – не смог далее существовать и Советский Союз. При этом чаще всего и крушение коммунизма в странах Варшавского блока связывается с давлением Запада и даже более конкретно – с политикой президента США Рональда Рейгана. Как писал в журнале «Тайм» Карл Бернстайн, «в понедельник, 7 июня 1982 г., в библиотеке Ватикана вели беседу двое – президент США Рональд Рейган и папа римский Иоанн Павел II. Это была их первая встреча, и разговор длился 50 минут... Львиную долю встречи заняла тема Польши и советское господство в Восточной Европе. Рейган и глава Римско-католической церкви пришли к согласию о проведении тайной кампании – с целью ускорить процесс распада коммунистической империи». Один из советников Рейгана называл это соглашение «одним из величайших тайных союзов всех времен»[320]. Вполне вероятно, что какая-то договоренность между Р. Рейганом и папой римским действительно существовала. Несомненно, что приход к власти в Польше «Солидарности» и Леха Валенсы, а также ликвидация СЭВа и Варшавского Договора создали для Советского Союза ряд трудностей. Но гораздо большей была обратная зависимость: развивался кризис в Советском Союзе, ослабевало его давление на страны Восточной Европы, и здесь одна за другой происходили «бархатные революции».

    Во многих отношениях «внешняя империя» Советского Союза создавала уже к началу 80-х гг. больше трудностей, чем преимуществ для нашей страны, и это отмечал еще Генри Киссинджер, анализируя перспективы Советского Союза после кончины Брежнева. «В одном направлении, – писал он осенью 1982 г., – советская международная политика не была так пугающе успешной. Говорят – и не только в шутку, – что Советский Союз – это единственная страна в мире, полностью окруженная враждебными коммунистическими государствами. Сателлитная орбита представляла собой фактор, работающий не на развитие, а на экономическое истощение СССР»[321]. Михаил Горбачев старался уменьшить обязательства СССР во внешнем мире: в Африке, на Кубе, на Ближнем Востоке, в странах Восточной Европы, в Афганистане – с тем чтобы увеличить возможности внутри СССР. Но политический и экономический кризис в нашей стране развивался слишком быстро и по причинам, которые мало зависели и от Рональда Рейгана, и от папы Иоанна Павла II.

    Роль Михаила Горбачева

    Советский Союз потерпел крушение в те годы и месяцы, когда на капитанском мостике нашего громадного корабля стоял Михаил Горбачев, направляя его по курсу «перестройки» и «нового мышления». Да, море было неспокойно, угрозы возникали то справа, то слева, то прямо по ходу движения. Не лучшим образом действовала команда корабля, не слишком уверенно держался и сам капитан. К тому же и сам корабль оказался не слишком прочным, он не был приспособлен ни к быстрым скоростям, ни к сильным нагрузкам. В результате капитан не справился с управлением, и наш корабль сел на мель, потеряв флаг и частично разрушившись. Это общий и во многих отношениях очень упрощенный образ событий 1985 – 1991 гг. Однако многие из политических наблюдателей Запада прибегают в своих оценках к еще большим упрощениям. Так, например, один из ведущих обозревателей газеты «Вашингтон пост», Роберт Кайзер, писал: «На протяжении менее 7 лет Михаил Горбачев трансформировал мир. Он все перевернул в собственной стране. Он поверг советскую империю в Восточной Европе одной лишь силой своей воли. Он окончил «холодную войну», которая доминировала в международной политике и поглощала богатства наций в течение половины столетия»[322]. Примерно то же самое говорил и писал бывший государственный секретарь США Дж. Бейкер: «Окончание «холодной войны» стало возможным благодаря одному человеку – Михаилу Горбачеву. Происходящие ныне перемены не начались бы, если бы не он»[323]. «“Холодная война” окончилась потому, что этого хотели Горбачев и его окружение»[324], – писал Л. Холмс. Короче всех эту же мысль выразил американский автор Дж. Хаф: «Все это сделал Горбачев»[325].

    Пытаясь конкретизировать роль Горбачева в преобразовании не только своей страны, но и всего мира, одни западные авторы выдвигают на первый план новые инициативы советского лидера во внешней политике: он отказался от поддержки «марксистских режимов» в «третьем мире» и от классовой борьбы как главного смысла мировой политики и мировой истории. Горбачев отказался также от «доктрины Брежнева» по отношению к странам Восточной Европы, он подчеркнул значимость ООН и выдвинул на первый план во внешней политике общечеловеческие ценности, а не узко понятые национальные интересы. Другие авторы выдвигают на первый план внутреннюю политику Горбачева: он отказался от марксизма-ленинизма и вследствие этого остановил гонку вооружений, которая только мешала перестройке.

    Российские авторы из числа стойких сторонников М. Горбачева писали не только о его решающей роли в сокрушении тоталитаризма, о его великом историческом подвиге, но и о том, что в конечном счете он все же потерпел поражение в своих начинаниях, разрушив страну и систему, которые он хотел реформировать. Как писал Анатолий Черняев, «всем эпохальным поворотам в истории человечества предшествовали мощные идейные течения, массовые движения, влиятельные организации, сильные политические партии. Схематично: христианство – падение Рима, реформация – национальные государства Европы, рабочее социалистическое движение, марксизм, ленинская партия. Октябрь 1917-го. Ничего похожего в распоряжении Горбачева не было. Он один сдвинул тоталитарную глыбу, которая называлась советским обществом. И сам на это решился, идя на огромный риск для себя лично, ставя под вопрос уготованное ему политическое и материальное состояние. Эта глыба, сорванная с заклепок, покатилась, сокрушая, казалось, незыблемые устои внутри и извне. Сначала, к счастью, непонятый, а потом проклинаемый многими, кого она стала раскидывать и подминать, расчищая дорогу к здравому смыслу, Горбачев эту глыбу не удержал в «нужном» темпе. Да это было и невозможно»[326]. Противники Горбачева, конечно же, более резки в своих оценках. На одном из «круглых столов» в «Горбачев-фонде» при обсуждении последствий Беловежских соглашений известный в прошлом дипломат Леонид Смоляков зачитал, обращаясь лично к Горбачеву, текст некоего обвинительного заключения. «Ваш приход к руководству, – говорил бывший посол по особым поручениям, – сопровождался трудно описуемой эйфорией. Да, мы слепо поверили вам. Но ваш тихий интеллект оказался такой разрушительной силой, что мы, не успев оглянуться, потеряли все, чем гордились. В разговорах о перестройке вы уничтожили важнейшие элементы нашей государственности и дискредитировали силовые структуры. Под трескотню о «новом мышлении» вы сдали без боя Варшавский Договор и внесли в духовный мир страны беспрецедентное «чужебесие», подорвав общие духовные ценности, которые цементировали государство. Забыв о том, что в нашем обществе партия и государство тождественны, вы под видом борьбы за перестройку партии перестраивали по своему разумению всю систему государства. Вы забыли, что, вынимая гнилые кирпичи из здания, надо подумать о подпорках, чтобы здание не рухнуло. Все, что мы имеем сегодня, – это результат провала вашей перестройки. Говорят, что один человек не может разрушить целое государство. Очень даже может, если этот человек Генсек»[327]. Даже такие ближайшие соратники М. Горбачева, как Николай Рыжков и Анатолий Лукьянов, которые прошли вместе с генсеком весь путь перестройки или до декабря 1990 г., или до 19 августа 1991 г., склонны были теперь обвинять во всех провалах одного Горбачева, который или сумел как-то всех обмануть, или даже тайно перешел на сторону противников Советского Союза и КПСС.

    Сам Горбачев никогда не признавал того, что он стремился к развалу Советского Союза, или даже того, что его деятельность объективно помогла этой катастрофе. Всю ответственность за разрушение СССР он возлагал или на Ельцина и демократов, или на путчистов из ГКЧП, или даже на правительство, возглавляемое сначала Н. Рыжковым, а потом В. Павловым. «Путчисты и беловежцы, это по сути одни и те же люди, – говорил Горбачев на встрече с американскими читателями своих мемуаров в Бостоне. – Поэтому я не могу взять на свой счет развал Советского Союза. Такова история»[328]. Открывая в «Горбачев-фонде» дискуссию на тему «5 лет Беловежья: итоги и перспективы», Горбачев обозначил свою точку зрения очень ясно. «У меня складывается мнение, – сказал он, – что многие, задним числом используя наукообразный язык, придают неотвратимый характер тому, что было случайным. Но ведь все предпосылки для реформирования Союза в 1991 г. были уже созданы. В чем же все-таки причина распада? Моя точка зрения в следующем. Первопричина всего происходящего – в политике Ельцина и его команды, пришедших к власти в Российской Федерации летом 1990 г. и взявших линию на подрыв Союза ССР, объявивших войну законов, положивших начало парадам суверенитетов»[329]. Выступая в 1999 г. в одном из американских университетов, Горбачев в ответ на вопрос: что бы он сделал, если бы заранее знал о замыслах организаторов ГКЧП и о поведении Ельцина, – ответил: «Я бы не ушел в начале августа 1991 г. в отпуск». Это вызвало смех даже в американской аудитории.

    На мой взгляд, деятельность Горбачева в годы его правления прошла через ряд этапов, различных как по мотивам, так и по результатам. При этом разрушение СССР или КПСС никогда не было ни явной, ни скрытой целью его работы. На самом первом этапе Горбачев стремился по крайней мере ослабить напряжение «холодной войны» и ускорить развитие советской экономики. Затем он принял решение – способствовать развитию демократии в СССР и в КПСС и всего того, что входило тогда в понятие «социализм с человеческим лицом». Развитие гласности и пересмотр многих прежних догматических и ложных оценок истории СССР – также заслуга Горбачева. Однако Горбачев действовал неосторожно. Он переоценил свои силы и недооценил силы вероятного противодействия. Он мало размышлял о возникших трудностях и путях их преодоления, он не опирался на народную поддержку и пытался действовать в столь большом спектре проблем или, напротив, игнорируя столь большое число проблем, факторов и обстоятельств, что катастрофа становилась неизбежной. Горбачев просто не обладал необходимыми навыками управления столь сложной машиной, какой являлись Советское государство и КПСС. В последние два года перед крушением СССР главными мотивами Горбачева стали уже не реформы, а проблемы удержания власти, и не столько власти КПСС, сколько своей личной власти. Его главной заслугой в этот период является тот простой факт, что он удержался от массированного применения силы. Ошибки Горбачева многочисленны, и его роль в распаде Советского Союза очень велика, хотя и не столь велика, как об этом говорят и пишут его недоброжелатели. Я могу указать ниже лишь некоторые из таких ошибок и просчетов, которые мне представляются наиболее серьезными.

    Ошибочно расставленные приоритеты. Уже в 1985 – 1986 гг., начав свою деятельность в качестве лидера партии и государства, Михаил Горбачев не сумел правильно расставить приоритеты. Главной политической и экономической проблемой в стране была тогда проблема низкого материального уровня большинства рядовых граждан страны. Решения именно этой проблемы ждали от нового лидера рабочие, крестьяне и служащие. Это было то основное звено, взявшись за которое можно было вытянуть и всю цепь других проблем. Да, нужно было расширять демократию, работать над ослаблением тягот «холодной войны». Но в центре внимания руководства страны и партии должны были стоять вопросы зарплаты и пенсий, уровня жизни, улучшения продовольственного снабжения провинции и т.п. Только такая политика могла обеспечить новому руководству страны прочную поддержку населения и создать, таким образом, предпосылки для проведения других реформ. Даже в 1989 г., когда стали проводиться открытые и массовые опросы населения, свыше 60% всех опрошенных на первое место среди проблем, требующих решения, называли необходимость улучшить материальные условия жизни населения и только 15% опрошенных на первое место ставили требование о расширении политических прав. На вопрос о главных целях социализма 40% опрошенных говорили о материальном благосостоянии, 30% – о возрождении деревни и сельского хозяйства, 25% – о справедливости без привилегий и 18% – о демократии. Однако именно в деле материального благосостояния перестройка не дала ничего.

    С самого начала Горбачев выдвинул на первый план в экономике проблему развития машиностроения, а во внутренней политике борьбу против алкоголизма и за «здоровый образ жизни», а также против «нетрудовых доходов». Но проблема развития машиностроения являлась приоритетом еще в годы первой пятилетки, а борьба за «здоровый образ жизни» с помощью административных мер не могла вызвать ничего, кроме массового недовольства.

    Стремясь исправить ситуацию, Горбачев в 1987 – 1988 гг. выдвинул на первый план лозунги демократизации и гласности, а также программу политических реформ. Это вызвало поддержку большей части интеллигенции, но не рядовых граждан, материальное положение которых продолжало ухудшаться. В условиях демократизации и того ослабления власти, которое проистекало из-за непродуманных и поспешных политических реформ, недовольство населения страны не только вышло на поверхность, но и оказалось направленным против самого Горбачева и руководства КПСС. Именно Горбачев стал с конца 1989 г. главной мишенью демократической критики, что стало для него большим личным потрясением...

    Не вся консервативная критика в адрес Горбачева была ошибочной. Но в дискуссиях 1989 – 1990 гг. и некоторые из интеллектуалов предлагали Горбачеву изменить приоритеты. Ему давали советы более энергично решать вопросы, связанные с материальными нуждами населения. При этом делались ссылки не только на опыт Яноша Кадара в Венгрии 60 – 70-х гг., но и на более близкий и масштабный опыт Дэн Сяопина в Китае в 80-е гг. Каждый шаг вперед в экономических и политических реформах должен не ухудшать, а улучшать материальное положение трудящихся. Для этого нужно использовать и новые демократические, и прежние авторитарные рычаги власти, а также авторитет партии. Выгодные стране и населению экономические реформы должны опережать политические реформы. М. Горбачев во многих случаях соглашался с такими советами и принимал необходимые решения. Была прекращена антиалкогольная кампания и начало, хотя и медленно, увеличиваться производство пива, вина и более крепких напитков. Были приняты решения о расширении индивидуальной трудовой деятельности, кооперативной деятельности, частной торговли. В городах и рабочих поселках появились первые кооперативные кафе, закусочные и рестораны. Была разрешена свободная покупка и продажа частных домов в пригородных зонах. Началась приватизация городских квартир. Были отменены многие неразумные ограничения в использовании садово-огородных и приусадебных хозяйств. Расширялось дачное строительство. Все это были шаги в правильном направлении. Однако параллельно шли, быстро нарастая, и другие, скорее разрушительные, чем созидательные процессы. Речь шла о безоглядном внедрении в советскую экономику рыночных реформ и о разрушении всех прежних институтов власти, построенных в первую очередь на авторитете КПСС.

    Значительная часть интеллектуалов-демократов из окружения Горбачева убеждала его ускорить проведение как экономических, так и особенно политических реформ. Эти люди утверждали, что ни в городе с его централизованной «командно-административной» экономикой, ни в деревне с ее колхозами и совхозами никаких элементов рыночной экономики создать невозможно, особенно при сохранении действующих в стране политических структур. Этого не позволит сделать консервативный партийный аппарат. Поэтому нужно в первую очередь ослабить всевластие партийного аппарата и создать противостоящие ему и обладающие реальными полномочиями новые институты общественной власти. Как утверждал один из «прорабов перестройки», Игорь Клямкин, «в России нужно проводить демократизацию и осуществлять через нее пробуждение общества. При этом демократизация должна стать той формой, через которую будут пробивать себе пути и тенденции к усилению личной властиреформатора. Власть реформатора должна быть вычленена из старых аппаратных структур». (Курсив мой. – Р.М.)[330]. «Вся власть Советам!» – с таким большим лозунгом стоял Андрей Сахаров перед входом в зал заседания Съезда народных депутатов СССР. Но теперь этот лозунг был направлен против «руководящей и направляющей роли КПСС».

    Михаил Горбачев с большим вниманием и сочувствием относился к подобного рода советам и рекомендациям. Его также тяготила опека Политбюро, ЦК КПСС и других партийных структур. Его личная власть была велика, но она была ограничена влиянием и волей его партийных товарищей. Вся та политическая реформа, которую М. Горбачев начал осуществлять еще в 1988 г., по изменению избирательной системы и по созданию Съезда народных депутатов СССР и постоянно действующего Верховного Совета СССР, была построена, в сущности, на схеме Игоря Клямкина и его единомышленников. Такая же схема лежала и в основе тех конституционных реформ, результатом которых стал в СССР институт президентской власти в 1990 г. Направление этих реформ было правильным, однако скорость их проведения была многократно превышена. В реальных условиях 1988 – 1990 гг. осуществить схему Горбачева – Клямкина оказалось невозможно ни по политическим, ни по практическим соображениям. Без опоры на уже существующие в стране партийные структуры создать какой-то новый и более сильный институт власти, чем власть генсека, оказалось невозможным. Как «вождь-реформатор» М. Горбачев мог бы обеспечить себе независимую всенародную поддержку лишь в том случае, если бы он мог опереться на очень большой и лично им завоеванный политический капитал. Однако в условиях 1988 – 1989 гг. такой капитал и такой политический авторитет можно было завоевать только реальными успехами в экономике, в повышении жизненного уровня населения, уровня безопасности граждан, а также успехами во всех других жизненно важных для народа сферах деятельности. Такого политического капитала у Горбачева в 1988 г., а тем более в 1989 – 1990 гг. уже не было. Поэтому то ослабление влияния и власти партийного аппарата в СССР, которое действительно происходило с появлением Съезда народных депутатов СССР, а через год и съезда народных депутатов РСФСР, сопровождалось ослаблением власти и влияния самого Горбачева. Деятели из партийного руководства были решительно недовольны Горбачевым за его демократизм. Но и радикальные демократы из новых структур власти были решительно недовольны Горбачевым за его консерватизм. Он оказался без политической поддержки как слева, так и справа, но не сумел сформировать при этом и авторитетный политический центр. При этом сам по себе пост Президента СССР не мог обеспечить Горбачеву ни авторитетной, ни авторитарной власти. Горбачев не слишком хорошо понимал природу происходящих в недрах общества политических процессов, но все же чувствовал растущую оппозицию. Поэтому он не решился на проведение всенародных выборов на пост президента. Горбачев не был уверен в своей победе. Но что он мог сделать как президент без мандата всего народа? К тому же и среди народных депутатов СССР, а не только среди членов ЦК КПСС авторитет Горбачева продолжал уменьшаться. И как генсек, и как Президент СССР Горбачев оказался в 1991 г. в тупике, из которого он уже не мог найти рационального выхода.

    Еще летом 1990 г. группа канадских политологов из центра русских и восточноевропейских исследований Университета в г. Торонто провела своеобразный «мозговой штурм» на тему о причинах политического поражения Горбачева. Канадские исследователи пришли к выводу, что главной причиной неудач советского лидера было ошибочное распределение приоритетов. «Горбачев отверг грубые сталинские методы, – говорилось в итоговом анализе ученых из далекого Торонто, – но в 1985 – 1987 гг. его экономическая политика отражала традиционный подход к планированию. Несмотря на нехватку потребительских товаров, он настоял, чтобы страна выбрала уже заезженную макроэкономическую стратегию – концентрацию всех возможных ресурсов на направлении технической модернизации и роста производительности труда. Ключевую роль были призваны играть такие отрасли тяжелой индустрии, как машиностроение, химическая и электронная промышленность, сооружение энергетических объектов. Сделанный позже «полушаг» к гласности не привел к диалогу с народом и только усилил неприязнь к бюрократам. После пяти лет пребывания Горбачева у власти результаты налицо. Горбачев оттолкнул от себя широкие слои населения, парализовал партию и правительство, чем вверг систему авангарда в общий кризис. С опозданием ресурсы, брошенные на модернизацию промышленности, были переориентированы на производство потребительских товаров. Но это изменение приоритетов произошло слишком поздно, чтобы избежать катастрофической нехватки основных потребительских товаров. Сегодня Горбачев уже не пользуется политической поддержкой, чтобы добиться согласия на свой курс, но он не имеет и тех механизмов, с помощью которых он мог бы навязать свою волю стране и народу. В советской системе власти партия традиционно представляла собой Совет директоров компании под названием «СССР». Партия была также фабричным мастером и профсоюзным активистом. Возложив на партийных функционеров ответственность за современный кризис, Горбачев деморализовал аппарат партии и спровоцировал неистовое возмущение в ее низах. Но без эффективного участия партии в разрешении экономических неурядиц и без рыночных структур, способных заменить партийные механизмы, советская экономика оказалась зажатой в капкан»[331]. Этот анализ и эти выводы представляются мне наиболее точными. Нельзя не отметить, что все это говорилось еще за полтора года до распада СССР.

    Чрезмерная поспешность демократических реформ. Выдвинув в 1987 – 1988 гг. на первый план лозунги демократизации, Горбачев действовал слишком поспешно. Подобно Хрущеву, Горбачев был крайне нетерпелив и склонен к импровизациям. У него никогда не было никакой ясной даже для него самого программы политических реформ. Но переход от авторитарного или даже тоталитарного строя к демократизации, от абсолютной централизации к децентрализованной рыночной экономике – это не только огромного масштаба практическая и политическая проблема, но и проблема научно-теоретическая. Демократический режим – это сложнейшая система отношений, процедур и традиций, которая не может появиться в стране просто по желанию ее лидеров. Демократическая структура власти гораздо сложнее, чем структура авторитарная, и быть демократическим лидером гораздо труднее, чем диктатором или монархом. Демократические системы в западных странах развивались исторически на протяжении 200, а то и 300 лет – через борьбу и революции, а также благодаря накоплению опыта и развитию культуры. Призывая народ Китая к созданию в стране современного общества, Дэн Сяопин говорил о необходимости столетнего срока, который нужен для этого. Это реалистический подход. Нельзя в один-два года создать демократический режим.

    Некоторые из российских ученых из примитивно патриотических и коммунистических кругов пытались вообще отрицать демократизм Горбачева. Известный своими парадоксальными концепциями Александр Зиновьев писал уже после крушения СССР: «Во всех своих книгах и с первых же дней появления Горбачева на политической арене я утверждал и настаиваю на этом до сих пор, что горбачевизм возник как попытка перехода от демократического брежневизма к диктаторскому режиму сталинского типа. Эта суть горбачевизма проявилась в стремлении навязать стране насильственным путем сверху такой образ жизни и такое направление эволюции, какое хотело высшее начальство. Горбачев стремился создать систему сверхвласти вне партийного аппарата и над ним. Отсюда возня с бесконечными реформами, практически разрушившими страну, ее экономику, государственность, идеологию. Отсюда требования чрезвычайных полномочий лично Горбачеву, установление «президентской» системы власти, фактически аналогичной диктаторской вождистской власти Сталина»[332]. Такое отождествление целей, порядков и системы власти при Горбачеве и при Сталине я считаю совершенно неправомерным. Но также совершенно неправомерными представляются мне и утверждения группы ученых из РУСО (Российские ученые социалистической ориентации) Ю.К. Плетникова, В.А. Сапрыкина, В.В. Трушкова и А.А. Шабанова, которые пытались рассматривать перестройку Горбачева как сознательно проводимый «ползучий антисоветский контрреволюционный переворот». По мнению этих ученых людей, «политическим центром, возглавившим контрреволюционный процесс, выступила переродившаяся верхушка КПСС во главе с М.С. Горбачевым, А.Н. Яковлевым, В.А. Медведевым и Э.А. Шеварднадзе, которым помогали партаппаратчики Черняев, Шахназаров, Биккенин, Загладин и другие». Социальной базой этой новой контрреволюции и «ударной силой в погроме социализма» стали дельцы «теневой экономики», коррумпированное чиновничество, аппараты МИДа и международных отделов ЦК КПСС, «связанных по службе с Западом», первая поросль «новых русских» – челноков и кооператоров, маргинальная часть населения крупных городов, а также деклассированные группы из всех слоев населения. Контрреволюция опиралась также на значительную часть рабочих и особенно на шахтеров, среди которых был велик процент уголовных элементов, на часть творческой элиты, на аппарат средств массовой информации, на националистов в союзных республиках и на часть инженерно-технической интеллигенции, недовольной низкими зарплатами[333]. Что же это был за «развитой социализм», или «демократический брежневизм», у которого появилось так много сильных противников, захотевших его сокрушить?!

    На самом деле Михаил Горбачев не стремился к проведению «контрреволюционного переворота» и к созданию какой-то «сверхвласти». Его цели были неясны ему самому, они не шли дальше расплывчатых добрых пожеланий, и их не мог внятно сформулировать никто из упомянутых выше помощников Горбачева, с которыми я имел возможность не раз встречаться и разговаривать в 1989 – 1990 гг. Да, Горбачев ослаблял власть партийного аппарата. Когда я был избран членом ЦК КПСС и стал часть своего времени проводить на Старой площади, партийный аппарат уже не имел почти никакой власти и работал по инерции и вхолостую. Но и аппарат Президента СССР не обладал почти никакой властью, он просто не был еще сформирован. Не было реальной власти и у Верховного Совета. Создавался не режим «сверхвласти», а режим безвластия, и этот вакуум власти заполняли другие люди и учреждения, которые еще два-три года назад не имели никакого влияния в стране. В любом случае это были не люди Горбачева, и сам он смотрел на идущие в стране и в партии процессы с немалым недоумением, отмахиваясь от неприятных для него вопросов. Еще летом 1990 г. в журнале «Искусство кино» один из известных деятелей советской культуры, В. Вильчек, писал: «Понимал ли Горбачев, что, открывая путь к демократии, он открывает невольно и ящик Пандоры? Думал ли он, что прежняя противоестественная система в условиях бессильной свободы начнет стремительно разрушаться, превращаясь не в нормальное современное общество, но в собственную противоположность, порождая вокруг погромы, хаос, вседозволенность и агрессивность? Был ли другой, менее рискованный путь? Многие социологи утверждают, что другого пути не было, что страна должна пройти через смуту и хаос. Эти социологи полагают, что, начиная перестройку, Горбачев был еще в плену представлений, типичных для либеральных партийцев. Но теперь он понимает, что процессы вышли из-под контроля, они объективны и закономерны, а его историческая миссия состоит в том, чтобы тактическими маневрами максимально обезболить и обезопасить их. Так создается легенда, в контексте которой все, что ни делал бы Горбачев, – логично. Я думаю, – заявлял В. Вильчек, – что эта легенда ложна, что Горбачев допустил ряд крупных просчетов, что его не реалистически центристская или компромиссная, а половинчатая и аморфная программа реформ, а также нерешительность действий обернулись потерей темпа, утратой инициативы, опасным безвластием, вакханалией центробежных и деструктивных сил. Если Горбачев не овладеет инициативой, то приведет страну не к новому федерализму и демократии, а к распаду, к охлократии, к национал-социалистской диктатуре сегодняшних кумиров толпы»[334]. Горбачев, как мы знаем, не сумел овладеть инициативой, и распад Советского Союза стал уже к концу 1990 г. практически неизбежным.

    Идеологическая слабостьГорбачева. В Советском Союзе идеология была одной из главных опор общества и государства, и всякая крупная реформа нуждалась поэтому в идеологическом обосновании. Это не было невыполнимой задачей для лидера КПСС, так как общие принципы социализма можно было бы совместить и с требованиями разумной рыночной экономики, и с новым отношением к частной собственности. Но Горбачев не был идеологом и очень плохо знал проблемы социалистической теории в любом их изложении. Когда-то Горбачев усвоил главные догмы того суррогата социалистической идеологии, который получил наименование марксизма-ленинизма, но дальше этого не продвинулся, да и не пытался продвинуться. В области теории и во всем том, что относится к экономическим наукам, к наукам политическим, к социологии, к наукам, изучающим различные аспекты государственного строительства, М. Горбачев был крайне поверхностным человеком. Да, Горбачев выдвинул лозунг и требование «нового мышления». Но никакого нового мышления он не создал. В его книге о перестройке и новом мышлении не было ни одной заслуживающей внимания новой мысли, а тем более новой концепции. Горбачев не раз заявлял, что Советский Союз развивался до 1985 г. где-то в стороне от основных направлений мировой цивилизации и что теперь возникает необходимость «реинтеграции СССР, оказавшегося в изоляции после 1917 г., с остальным миром в некое новое мировое сообщество». Автор книги призывал граждан СССР жить дальше «по законам мирового права и цивилизованного мира». Но все это были пустые, а часто и вздорные абстрактные концепции. Они были также ошибочны и даже опасны, как и стремления и требования советских лидеров 20-х гг., которые хотели навязать всему миру концепции диктатуры пролетариата и принципы Советской власти. Наивной, примитивной и пустой абстракцией был и призыв Горбачева ко всем странам мира строить свои отношения на нравственных принципах. Западные специалисты некоторое время подозревали в этих концепциях советского лидера какую-то непонятную для них «хитрость». Позднее они с удивлением писали о «бесхитростности» Горбачева. Но это была не похвала, а удивление его наивности. Даже самые оптимистически настроенные политологи Запада признавали, что по большому счету Горбачев не внес никаких изменений в традиционные постулаты советской доктрины, относящиеся к проблемам международной политики. Он привнес в эту политику новый тон, умеренность и благоразумие, а также выдвинул ряд новых тем для дискуссий. Но как пойдут дела дальше? На этот вопрос в 1987 – 1988 гг. среди западных специалистов никто не брался ответить. Пессимисты утверждали тогда, что все ограничится только косметикой и что «новое мышление» – это лишь новый прием пропаганды. На старый товар всегда можно найти спрос, если время от времени рекламировать его как «новый» и «усовершенствованный». Падение Берлинской стены, «бархатные революции» в Восточной Европе и особенно объединение Германии – все эти события были встречены в западных странах с воодушевлением, но и с недоумением. Как объяснить это неожиданное отступление СССР? Что за этим скрывается и как на все это реагировать? Чего ждать дальше? Даже и после этих неожиданных событий один из известных американских политологов, Пол Маранц, писал, что в политике Горбачева нет той определенности, какая была у Сталина, Хрущева или Брежнева. «С момента ухода с мировой арены этих советских руководителей прошло уже много лет, но в драме, начавшейся с приходом к власти Горбачева, все еще разыгрывается первое действие»[335]. Оказалось, однако, что первое действие в этой драме стало и последним действием: Советский Союз просто распался.

    Л.И. Брежнев также не был идеологом, но у него был определенный идеологический штаб, возглавляемый Михаилом Сусловым. Ко всему прочему Брежнев не собирался и не предполагал проводить никаких реформ, которые требовали какого-то нового идеологического обоснования. Вполне можно было обойтись концепцией «развитого социализма» и «доктриной Брежнева», а также призывами к мирному сосуществованию и разрядке. Но Горбачев стал поворачивать партию и страну в каком-то новом направлении, не озаботившись ни созданием штаба, ни проведением разведки. При нем вообще не было никакого «главного идеолога». До середины 1987 г. руководство идеологическими подразделениями ЦК КПСС было поручено Егору Лигачеву. Во второй половине 1987 г. Лигачеву, как члену Политбюро, было поручено руководство сельским хозяйством, а решение идеологических проблем было разделено между Лигачевым и Александром Яковлевым. Но это были разные люди, с разными взглядами, и между ними постоянно возникали конфликты. В конце 1988 г. Горбачев почти полностью переключил А.Н. Яковлева на международные дела. Главным партийным идеологом стал Вадим Медведев, который в сентябре 1988 г. стал и членом Политбюро. Это был очень порядочный, знающий, но недостаточно волевой человек с характером академического ученого. По специальности он был экономистом. Но в это время в стране уже бушевали такие стихийные и бурные идеологические процессы, которые ни В. Медведев, ни Горбачев контролировать уже не могли. Если верить мемуарным свидетельствам людей, которые работали в годы перестройки с Горбачевым в одной команде, то можно сделать вывод, что главным идеологическим авторитетом для Горбачева была его жена – Раиса Максимовна, которая окончила в свое время философский факультет МГУ и была даже кандидатом философских наук. Ее кандидатская диссертация была посвящена некоторым социальным изменениям в ставропольской деревне.

    Идеологическая беспомощность Горбачева вызывала недовольство в руководящих кругах КПСС на всех уровнях. Но она вызывала недоумение и даже опасения среди наиболее вдумчивых западных публицистов и историков. Один из этих людей, Роберт Шиэр, писал в своей книге: «Вызов, брошенный Горбачеву, беспрецедентен для лидера авторитарного государства. Ему придется иметь дело не столько с конкретными задачами, сколько с вопросами, на которые нет конкретных ответов. Нет сегодня таких ответов. Ученые-обществоведы пока не предложили ничего связного. Политическая экономия социализма переполнена устаревшими концепциями и не поспевает за диалектикой жизни. Но жизнь не похожа на кинофильм типа «Красные». Она, как правило, более сложна и глупа. Как может новый советский лидер заменить прежние стимулы новой трудовой этикой? Для писателей гласность может оказаться такой же приятной, как глоток водки. Но для тех простых людей, которые стоят в длинных очередях за настоящей водкой, его запреты могут оказаться слишком давящими. Негодование этих людей от горбачевских ограничений может быть даже большим, чем их гнев по поводу вскрытых разоблачений в адрес Сталина или по поводу коррупции в высших сферах. Наибольшее опасение вызывает то обстоятельство, что Горбачев будет отброшен назад, столкнувшись вместо оппозиции КГБ или военных с инерцией и протестом общества. Никто лучше самого Горбачева не осознает, насколько далеко зашли события. По его признанию, он должен руководить обществом, которое близко к неуправляемому. Но будут ли молчать люди, чьи привилегии и власть могут быть утрачены в ходе реформ Горбачева? Никто не сомневается в искренности Горбачева. Но он сам говорит, что атмосфера в обществе становится все более напряженной и что многие начинают задавать вопрос: “А был ли смысл вообще начинать все это?”»[336].

    Слабость команды Горбачева. Не сумев решить идеологических проблем «перестройки» или дать ей сколько-нибудь убедительного идеологического обоснования, М. Горбачев не сумел и создать сильной команды лидеров, способных помочь ему в руководстве страной и партией. Об этом я уже писал выше и нет необходимости повторяться. Однако нет смысла обвинять в этом самого Горбачева. В руководстве партией и государством к середине 1980-х гг. активно происходил процесс, который социологи называют нередко «вырождением элит». Формирование партийных кадров в КПСС проходило много ступеней, и на каждой из этих ступеней действовали принципы отрицательного отбора. Уже в руководство обкомами партии проходили, как правило, не наиболее сильные, способные и самостоятельные люди, а жесткие, часто беспринципные, но слабые в интеллектуальном отношении политики. Исключения, конечно, были, но они были редки. Л. Брежнев об этом не задумывался, но для Ю. Андропова это было предметом тревоги. К 1985 г. в руководстве страной и партией просто не было в наличии таких лидеров, которые могли бы осуществить назревшие реформы по-настоящему эффективно. Болезни, которые взялся лечить в нашем общественном и государственном организме Горбачев, были слишком запущенны. Браться за их лечение нужно было еще в 50-е гг. Но и возвеличивать Горбачева как реформатора нет никаких оснований. Горбачев не поднялся и не мог подняться до уровня Дэн Сяопина. Надо, однако, принять во внимание, что Дэн Сяопин не только сам проявил качества великого и мудрого реформатора. Он смог опереться на те кадры, на ту элиту, которые сформировались в Китае еще в 40 – 50-е гг. в труднейших условиях революции и национально-освободительной борьбы. Мао Цзэдун удалил этих людей от власти в 60-е гг., сослав в дальние сельские районы, где и сам Дэн Сяопин не один год работал простым пастухом. Но эти люди сохранились физически и политически, и они смогли осуществить руководство страной после смерти Мао Цзэдуна. В Китае сохранилась та преемственность в революционных кадрах, которая была разрушена еще при Сталине. Террор Сталина был слишком опустошителен, и его деспотия оставила после себя не только моральный, но и политический вакуум. Этот отрицательный кадровый отбор, это вырождение элит были продолжены в эпоху застоя и геронтократии в 1970 – 1985 гг. Что мог сделать в этих условиях Горбачев?

    Разрушение СССР и Борис Ельцин

    Соперничество Михаила Горбачева и Бориса Ельцина, их борьба за влияние и власть, в которой в качестве активной стороны выступал, несомненно, Б. Ельцин, были важными, но далеко не единственными, а во многих случаях даже не определяющими факторами распада СССР, особенно на самом последнем этапе этого распада в 1991 г. Горбачева в данном случае можно было бы сравнить со сторожем, который не слишком хорошо охранял доверенное ему имущество. Это имущество было достаточно ценным: власть, партия и государство. Но высшей ценностью для Горбачева, по его утверждению, были человеческие жизни, и потому он только покрикивал и помахивал врученным ему оружием, но опасался его применять. Ни Борис Ельцин, ни другие демократы не казались Горбачеву такими опасными противниками, в которых нужно было стрелять. Ельцин был нападающей стороной, но он в тот период вообще не имел оружия и действовал как политик. Но он и победил тогда как политик, хотя не слишком хорошо понимал, за что, собственно, он в конечном счете ведет борьбу.

    Борис Ельцин никогда не отрицал, что именно он стал инициатором Беловежских соглашений, однако он не считал себя ответственным ни за болезни, ни за смерть Советского Союза. Он заявлял всегда, что лидеры, которые собрались в Вискулях в Белоруссии, всего лишь констатировали смерть СССР. По мнению Ельцина, Советского Союза как единого государства в этот период уже не существовало. Главную ответственность за гибель Советского Союза Ельцин всегда возлагал на «консерваторов из КПСС», но также на Горбачева.

    Приходится согласиться, что в этой заочной полемике между Горбачевым и Ельциным об ответственности за распад СССР доводы Ельцина звучат часто более убедительно: если главные центры власти в стране ничего почти не делают для преодоления глубочайшего экономического и политического кризиса – что остается делать лидерам республик, как не брать на себя всю власть и ответственность.

    Я писал выше о «параде суверенитетов», который прошел по всему СССР летом и осенью 1990 г. Но тогда речь не шла о выходе республик из состава Советского Союза. Решения парламентов союзных республик еще не сопровождались изменением их конституций. Однако с весны 1991 г. в СССР начался некий «второй тур» «парада суверенитетов», когда не только союзные, но и большая часть автономных республик не просто объявляли о своем суверенитете, но и принимали новые конституции и новые названия для своих территорий, а также многие новые законы. Почти во всех случаях это сопровождалось и сменой государственных символов – гербов, знамен, гимнов. К маю 1991 г., т.е. еще за несколько месяцев до ГКЧП, Молдавская ССР превратилась в Молдову, которая провозгласила свое право как входить, так и выходить из союзов государств. Но рядом с Молдовой возникла Приднестровская ССР, которая отказалась перечислять средства в бюджет Молдовы. Армянская ССР превратилась в Республику Армения – с новым флагом и новым гимном. Армения начала создавать собственную армию, собственные внутренние войска и собственные службы безопасности. Узбекская ССР стала первой республикой в СССР, которая нарушила монополию Москвы на институт президентства. Но президента здесь избрал парламент. В Туркмении также был введен пост президента, и первый президент Туркмении был избран всеобщим прямым и тайным голосованием, которое прошло в республике еще 27 октября 1990 г. Казахская ССР была последней из союзных республик, которая замкнула парад суверенитетов на федеральном уровне. Но дальше пошли Декларации о суверенитетах автономных республик – Чечено-Ингушской, Карельской, Тувинской, Чувашской. Даже Чукотка повысила свой статус, провозгласив свою независимость от Магаданской области. Автономные республики соответственно объявляли себя союзными республиками, т.е. они объявляли о своем выходе из РСФСР, но не из СССР. Разобраться во всем этом было крайне трудно, и Борис Ельцин вместе с Л. Кравчуком и С. Шушкевичем решили просто разрубить этот гордиев узел на своих совещаниях в Беловежской Пуще.

    Не следует, однако, и преуменьшать роли Б. Ельцина в разрушении СССР. Он никогда позже не высказывал сожалений по поводу разрушения СССР и КПСС. Для него эти политические и идеологические структуры не являлись какой-то ценностью, которую он должен защищать и поддерживать. Поэтому стремление Ельцина к власти, которого он никогда не скрывал, казалось мне порой иррациональным. Именно поэтому я всегда, начиная со своей собственной избирательной кампании по выборам в народные депутаты СССР в Хорошевском (Ворошиловском) районе г. Москвы, выступал с критикой Ельцина.

    Борьба Ельцина против Горбачева происходила в течение нескольких лет внутри структур КПСС, а в 1986 – 1987 гг. это была в большей мере борьба Ельцина и небольшой группы его сторонников и друзей против Лигачева и «консерваторов». Горбачев также испытывал давление со стороны «консерваторов», и именно поэтому он оставил Ельцина на высоком министерском посту и в составе ЦК КПСС, заметив, однако: «В политику я тебя больше не пущу». В 1989 г. Ельцин вернулся в политику – на волне новых общественных настроений. Однако до мая – июня 1990 г. открытое противостояние Ельцина и Горбачева по-прежнему происходило внутри советских структур. Ельцин исправно посещал заседания Верховного Совета СССР, руководил работой Комитета по строительству и архитектуре, нередко выступал на заседаниях съезда и Верховного Совета СССР. Возглавляя Межрегиональную депутатскую группу (МДГ) и Демократическую платформу в КПСС, Ельцин старался использовать для критики любую ошибку и любой неверный шаг Горбачева. Однако ни Горбачев, ни Лукьянов не вели фактически никакой политической борьбы с «фракцией» Ельцина и с ним самим, хотя поводов для этого было немало. Лично мне такая пассивность Горбачева во внутрипартийной борьбе казалась непонятной.

    Еще в 1987 – 1988 гг. демократическая оппозиция существовала у нас в стране не столько как движение, сколько как настроение и тенденция, рожденная из официально проводимой политики гласности. Это движение было тогда представлено множеством мелких организаций и групп, из которых наиболее известными были партия «Демократический Союз» во главе с Валерией Новодворской и общество «Мемориал», почетным председателем которого был избран академик Андрей Сахаров. Весной 1989 г. демократическое движение пополнилось за счет независимых народных депутатов СССР, общая численность которых не превышала 10% от всего состава Съезда народных депутатов СССР. Почти все эти люди выдвинулись не из низов общества, а из вторых рядов все той же партийной номенклатуры, из университетской профессуры, из числа писателей и журналистов. Наиболее известными из этих людей стали А. Собчак, Г. Попов, Г. Бурбулис, Ю. Афанасьев, Ю. Рыжов, Ю. Черниченко, Ю. Карякин, А. Мурашев, О. Румянцев, С. Станкевич, Г. Старовойтова, В. Коротич. Даже все, вместе взятые, эти люди не смогли бы образовать реальную и дееспособную партию власти. Избирательная кампания 1990 г. пополнила ряды демократической оппозиции за счет 200 – 300 народных депутатов РСФСР. Наиболее известными здесь стали такие люди, как В. Степанков, Р. Хасбулатов, А. Руцкой, С. Шахрай, С. Филатов, Г. Якунин, Ю. Щекочихин. Но и эти люди ни в отдельности, ни все вместе не могли бы взять на себя тяжесть управления страной. Амбиции у многих деятелей оппозиции оказались непомерно велики, но их политические и интеллектуальные возможности были невелики. Один из участников демократического движения, Олег Попцов, писал еще в марте 1991 г., подводя итог 6-летию перестройки, которое совпало с 60-летием М.С. Горбачева: «Пора оставить иллюзии. Никто ниоткуда никаких демократов во власть в 1989 г. не возвращал. В нашем обществе их попросту не было. В высших слоях политической атмосферы появилось несколько неглупых и интеллигентных людей. Но как же мало надо нашей стране, чтобы завопить во всю глотку: «Революция!» Нечто подобное случилось и после выборов российских народных депутатов. По самым тщательным подсчетам, депутатов демократической ориентации было избрано не более 33%. Но уже этого оказалось достаточным для истерики: «Победила демократия!» Не победила, нет. Она лишь заявила о своем появлении на политической арене. Страна необъятных просторов склонна к преувеличению. Китайская поговорка гласит: «Никогда не откусывай больше, чем можешь проглотить». Горбачев надломил систему. И в этот разлом ринулась невостребованная социальная энергия наряду с политической пеной. Я бы назвал наше время временем разноцветного радикализма. Суперрадикалы оттеснили сторонников «бархатной революции» и стали воплощением демократии как настроения. А настроение – процесс непредсказуемый»[337]. Но именно это построенное в большей мере на радикальных настроениях, чем на реальных политических силах демократическое движение разрушило КПСС и СССР!

    Ситуация в СССР в 1991 г. очень напоминала ситуацию, которая сложилась в России в 1917 г. Февральская революция 1917 г. дала власть в руки кадетов, эсеров, меньшевиков и некоторых других более мелких демократических партий. Влияние большевиков в марте и апреле 1917 г. было очень мало, и никто из лидеров большевиков не ставил тогда вопроса о власти. Возвращение их главных лидеров из ссылки и из эмиграции укрепило партию большевиков, но она по-прежнему оставалась партией радикального меньшинства даже в Петрограде и в Москве. На Первом Всероссийском съезде Советов, который проходил в июне 1917 г., большевики смогли получить только немногим более 10% мандатов. Два обстоятельства стали решающими в их борьбе за власть. Это Корниловское восстание в августе 1917 г., которое смешало ряды Временного правительства и увеличило радикализацию масс. Это мощная фигура В. Ленина, который возглавил большевиков и убедил их в необходимости вооруженного захвата власти в стране. Роль Корниловского мятежа в 1991 г. сыграла попытка путча ГКЧП. А роль Ленина в данном случае играл Ельцин. Демократы не смогли бы прийти к власти осенью 1991 г., если бы во главе их слабой и разрозненной политической армии не оказалось бы мощной фигуры Бориса Ельцина.

    Михаил Горбачев признавал в своих мемуарах, что некоторые из его сторонников советовали ему еще в 1990 г. самому возглавить демократов. В условиях 1990 – 1991 гг. это означало расколоть КПСС на социал-демократическое меньшинство и марксистско-ленинское консервативное большинство. Горбачев не решился тогда пойти на такой шаг; у него было множество опасений. Однако если бы он даже и пошел на подобный раскол, главным лидером демократической оппозиции стал бы не он, а Ельцин. В условиях относительно свободной конкуренции демократических лидеров даже Анатолий Собчак был бы сильнее и популярнее, чем Горбачев. Михаил Горбачев мог руководить жестко организованной, дисциплинированной аппаратной партией, но у него не было качеств, способностей и темперамента народного вождя. Борис Ельцин сумел сыграть такую роль в 1991 г. Потом у него были уже другие роли, с которыми он справлялся все хуже и хуже.

    Неустойчивость фундамента и несущих конструкций СССР

    При наблюдении за событиями 1991 г. бросается в глаза несоответствие между внешним могуществом Советского Союза как великой мировой державы и слабостью тех сил и движений, которые его разрушили. Советский Союз был не простым государством в ряду других государств. Это был исторический вызов, это была новая система экономических и политических отношений, это был новый социальный проект, само возникновение и развитие которого во многих отношениях определило лицо XX века. Казалось, что только усилия такого же масштаба могли бы нанести ущерб Советскому Союзу.

    Ни у кого в мире не было сомнений в силе Советского государства, по крайней мере после Второй мировой войны. Выдержать такие испытания и победить могло только очень крепкое государство. Как известно, царская Россия разрушилась после поражений в Первой мировой войне, которые не могли идти ни в какое сравнение с поражениями и потерями 1941 и 1942 гг.

    Октябрьская революция была подготовлена и совершена не слишком большой по численности партией, во главе которой стояла группа радикальных марксистов-ленинцев. Огромное большинство наблюдателей было уверено тогда в скором крахе возглавляемого Лениным Советского правительства. Однако большевики удивили мир. Им удалось не только одержать триумфальную победу в революции и установить Советскую власть на всем почти пространстве такой огромной страны, как Россия. Большевики смогли создать сильную Красную Армию и победить своих противников в жестокой трехлетней Гражданской войне. Они сумели в последующие 20 лет построить мощное государство, сильную и централизованную экономику и хорошо оснащенные вооруженные силы. Советское государство смогло не только победить своих врагов в Великой Отечественной войне, но и быстро восстановить разрушенное войной хозяйство, развить атомную индустрию. Были образованы сильные военные и экономические блоки, которые контролировали значительные территории в Европе и в Азии и имели плацдармы в Африке и в Латинской Америке.

    В 1990 г. КПСС насчитывала в своих рядах почти 20 миллионов членов, она обладала монополией на информацию и располагала тысячами газет и журналов, а также сотнями тысяч пропагандистов и агитаторов. Партия контролировала все радиостанции страны и все телевизионные каналы. Партия имела в своих руках громадные финансовые и экономические ресурсы, в ее подчинении была самая мощная в мире система государственной безопасности и самая большая в мире армия. И это большое и могущественное государство вдруг начало слабеть и разрушаться от не таких уж, казалось бы, сильных толчков. Подобного рода судьба большого и сильного государства могла свидетельствовать только об одном – о недостаточной прочности и о неустойчивости фундамента, на котором было возведено здание, и о недостатках в его конструкции. Если фундамент может быть размыт и ослаблен, если несущие конструкции подвержены коррозии, то это может вызвать разрушение и самого большого здания, каким бы величественным и прочным оно ни казалось со стороны. Именно это и произошло в 1991 г.

    Советский Союз был создан на месте рухнувшей Российской империи как государство и общество нового типа, как власть трудящихся, как диктатура пролетариата, интересы и волю которого и представляла партия большевиков. Государство скреплялось не национальной идеей, не национальной или исторической традицией, не монархией, не имперской идеей самодержавия и народности, не религией, а новой коммунистической, или социалистической, идеологией, на основе которой строились программа и деятельность единственной политической партии в стране – КПСС.

    Диктатура КПСС была очень жесткой, но государство изначально держалось не только на репрессиях и терроре, но и на силе и привлекательности идеологической доктрины, на вере в эту доктрину и большей части партии, и значительных слоев населения.

    Коммунистическая доктрина и все главные принципы построения первого в мире социалистического общества и государства были основаны не только на вере и убеждениях; они нуждались и в доказательствах. Речь шла не о вечной жизни на небе, не о загробных делах, не о Боге и бессмертной душе, а о новой, более справедливой жизни, о благополучии на этой земле, о ликвидации войн и насилия, о свободе и счастье. Привлекательная идеологическая доктрина, с одной стороны, и сила государственного принуждения, с другой стороны, – это и были две главные опоры нового государства, несущей конструкцией которого стала Коммунистическая партия, провозгласившая и защищавшая новую идеологическую доктрину. Главным доказательством верности новой доктрины, и об этом с предельной ясностью говорили и Маркс, и Энгельс, и Ленин, были два фактора: достижение более высокой, чем при капитализме, производительности труда и достижение более высокого, чем при капитализме, уровня жизни рабочих и крестьян. Этому отвечали и главные лозунги революции: «Землю – крестьянам, фабрики и заводы – рабочим, мир – народам». Ожиданий и обещаний было много, но и разочарования были велики.

    Первый кризис Советской власти произошел уже в 1921 г. Никакая диктатура не могла бы тогда спасти большевиков от поражения и краха, если бы Ленин не начал проводить «новую экономическую политику» и не предпринимал бы соответствующие этой политике изменения в самой доктрине. Жизненный уровень крестьян и рабочих стал улучшаться, возрождалась надежда, и страна начала быстро двигаться вперед. Укрепилось и государство, возрос авторитет как партии, так и ее доктрины.

    Второй кризис Советской власти начался в конце 1928 г. и продолжался пять лет. Этот кризис был, однако, преодолен не за счет какой-то новой либерализации в экономике и в политической жизни страны, а за счет массового террора. Богатая часть крестьянства была попросту уничтожена, «ликвидирована как класс». Остальная часть крестьянства была принудительно объединена в колхозы. Вся жизнь и деятельность крестьян была взята под жесткий контроль партии и государства. В коллективизации преобладали не экономические, а политические мотивы. Поэтому репрессии обрушились и на часть бедных крестьян и середняков, которые противились коллективизации. В городах были ликвидированы «нэпманы» и почти полностью уничтожены остатки «буржуазной» и «мелкобуржуазной» интеллигенции. Внутри партии была ликвидирована и запрещена всякая оппозиция. В последующие годы террор распространился и на кадры самой партии, армии и Советского государства. Идеологическая доктрина КПСС была снова изменена, но она строилась теперь не столько на обещаниях лучшей жизни, сколько на культе личности Сталина. Экономика страны продолжала развиваться и в 30 – 40-е гг., но она приобрела военно-мобилизационный характер. Часть населения страны и в эти годы поддерживала режим, партию и ее идеологию. Однако главной опорой власти стал постепенно созданный при Сталине привилегированный слой партийно-государственной бюрократии, номенклатура, организованная на принципах жесточайшей дисциплины и полного повиновения «верхам». Это было не социалистическое, а тоталитарное общество, которое сохранило лишь некоторые внешние признаки социализма. Победа в Великой Отечественной войне во многих отношениях лишь укрепила сталинский тоталитаризм, но он не мог существовать без самого Сталина.

    Третий кризис Советской власти начался после смерти Сталина в 1953 г. и продолжался также около пяти лет. Этот кризис был преодолен за счет многочисленных уступок крестьянству, рабочим, служащим и интеллигенции. Материальное положение народа в 50-е гг. заметно улучшилось. Развитие экономики происходило быстрыми темпами, и некоторые экономисты считают 50-е гг. наиболее успешными в истории советского народного хозяйства. Валовой национальный продукт увеличился в 1951 – 1960 гг. в 2,5 раза, тогда как в США и Великобритании прирост ВВП составил только 30 – 50% за эти десять лет. Существенные изменения были внесены и в идеологическую доктрину КПСС, достаточно вспомнить в этой связи о решениях XX и XXII съездов партии. В общественной жизни страны стали появляться некоторые элементы социализма, и был провозглашен курс на строительство в СССР коммунистического общества. В 60-е гг. произошла лишь коррекция этого курса. И в экономике, и в политике, и в идеологии руководство КПСС продолжало политику мелких уступок и маневрирования. В 70-е гг. экономическое развитие СССР стало заметно замедляться. Советский Союз не сумел в большинстве случаев использовать возможности научно-технической революции и начал существенно отставать в соревновании с миром капитализма. Но в это же время в стране непомерно возросли военные расходы. Гонка вооружений истощала советскую экономику. Материальное положение значительных масс населения оставалось низким, а во многих регионах страны оно снижалось. Росло недовольство, которое власти старались сдерживать путем непрерывных, хотя и не массовых репрессий и давления. Сохранялся застой и в идеологии, что подрывало авторитет и влияние официальной доктрины КПСС. В стране сохранялись в 60 – 70-е гг. значительные элементы тоталитаризма и власть номенклатуры.

    Четвертый кризис Советской власти начался в конце 70-х – начале 80-х гг. Это был кризис экономический, идеологический и моральный. Он был связан также с деградацией и старением номенклатурной элиты. «Перестройка» была попыткой выхода из этого кризиса, но попыткой неудачной. Горбачев и его окружение не смогли улучшить материальное положение народных масс и таким образом ослабить их недовольство. Изменения в идеологических доктринах КПСС были более значительными, но они носили характер импровизаций. Поддержка этих начинаний со стороны интеллигенции сочеталась с ропотом и протестом влиятельных слоев номенклатурного партийного аппарата. Не сумев укрепить экономический, социальный, идеологический фундамент режима, М. Горбачев стал в то же время проводить демократизацию, т.е. проводить демонтаж номенклатурной диктатуры. Падение режима при такой политике становилось неизбежным. Советский Союз можно было сравнить с очень высокой башней, которая имела, однако, недостаточно прочный фундамент. Между тем строители продолжали возводить все новые и новые этажи, не обращая внимания на образовавшиеся перекосы и не укрепляя фундамента и несущих конструкций. Успех Дэн Сяопина в Китае был связан в первую очередь с существенными изменениями в идеологических доктринах, которые позволили обеспечить этой громадной стране не только высокие темпы общего экономического роста, но и значительное улучшение материального положения народных масс. Ни Горбачев, ни руководство КПСС в 80-е гг. с этой задачей не справились.

    Некоторые дополнительные соображения

    Быстрому разрушению государственных структур СССР предшествовало разрушение идеологии КПСС, а затем и самой КПСС. После этого Советский Союз как идеологическое государство и как новый социальный проект существовать уже не мог. Коммунистическая идеология или марксизм-ленинизм в его недавних догматических интерпретациях существовали не только в головах людей как система взглядов, моральных требований, ценностей и форм поведения. Эта идеология не только оправдывала, но и формировала системы государственной власти и экономические модели общества. Сверхцентрализация в экономике и в политическом руководстве – это все шло от идеологии, ибо именно таким призывал строить государство Ленин. Полная и всеобщая национализация всех предприятий и отрицание частной собственности на средства производства – это также идеологические требования, которые шли еще от «Манифеста Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса. Осуждение буржуазной демократии и плюрализма, многопартийности и свободы печати – это также идет от идеологии, от ленинского учения о диктатуре пролетариата. Поэтому крушение марксистской идеологии в ее сложившихся в СССР догматических формах с неизбежностью вело к крушению прежних форм государственности и экономического строя. Этот процесс можно было бы сделать более плавным и менее болезненным, если бы партия не отошла в 1928 – 1933 гг. от политики нэпа или хотя бы восстановила эту политику в 50-е гг. Даже в конце 60-х гг. время для такого поворота не было еще полностью упущено. Но к концу 80-х гг. для такого поворота уже не было ни времени, ни политических, экономических и иных ресурсов.

    Марксистская идеология претендовала на научность, и эти претензии частично были обоснованы, так как марксизм возник не только из общественно-политических движений, но и из научных поисков XIX века. Однако общественные науки, а также философия и естествознание пошли в XX веке далеко вперед. Идеологические системы более консервативны. Из руководства к действию марксизм-ленинизм превратился в последние 60 лет в догму, оторванную от реальной действительности. Эта идеология существовала к тому же в искусственно созданных, тепличных условиях. Она не вела на территории СССР никакой реальной полемики с другими идеологиями. Лишенная иммунитета и охраняемая не доводами, а силой власти, эта идеология потерпела поражение – сначала в умах людей всего за 2 – 3 года политики гласности. Затем обрушились и те экономические и политические модели, которые были построены по устаревшим идеологическим схемам и чертежам.

    Крушение коммунистической идеологии в ее прежних догматических формах и формулах не означало крушения социалистической идеи или полного отказа от социалистического выбора, от социализма как нового и более разумного устройства человеческого общества. Марксизм-ленинизм был одной из форм социалистической идеологии. Эта идеология в любой из своих интерпретаций соединяет элементы науки и веры в лучшее будущее, она является отражением как реальной действительности, так и желаний и устремлений людей. Социализм обещает людям более справедливую, более свободную и более обеспеченную жизнь, он обещает как материальную обеспеченность, которая имеет свои границы, так и духовное богатство, которое таких границ не имеет. Эти обещания не были выполнены в Советском Союзе, где наше духовное потребление было даже более убогим и неполноценным, чем потребление материальных благ. Это не могло не породить протеста даже среди самих социалистов, который нашел отражение и в движении диссидентов, и в появлении «диссидентов в системе», к числу которых можно было отнести и Михаила Горбачева. Однако у них было слишком мало сил и времени, чтобы реформировать режим. Поэтому процесс разрушения старых догм, формул и всех прежних концепций происходил много быстрее, чем создание новых концепций и формул, основанных на общих идеях социализма. Начиная политику демократизации и гласности, Михаил Горбачев даже не подозревал, сколько скелетов прошлого находилось в кремлевских шкафах и сейфах. Уже вопросы, связанные с войной в Афганистане, или проблемы, связанные с секретными договорами 1939 г., с событиями в Новочеркасске в 1962 г., и множество других событий и решений прошлых лет не получили никакого убедительного ответа или хотя бы толкования. М. Горбачев просто не знал, как объявить стране и миру о документах, связанных с расстрелом польских офицеров в Катынском лесу в 1940 г. Как объяснить множество неоправданно жестоких решений и действий Советского правительства в 1918 – 1922 гг.? Снятие прежних ограничений и запретов в печати вызвало взрыв критики, направленной против всех институтов Советского государства и КПСС, и прежде всего против идеологии КПСС. Она оказалась не готова и не способна ни к ответу, ни к ответственности. Это привело к стремительно распространившимся сомнениям в легитимности режима, основанного на базе бесконтрольной власти КПСС. Требования об отмене статьи 6 Конституции СССР, в которой была законодательно закреплена «руководящая и направляющая роль КПСС», были вполне обоснованными и справедливыми. Однако после отмены этой статьи 6 партия не смогла удержаться у власти. У нее были громадные средства, но не было должной поддержки и авторитета в народных массах.

    Догматическая идеология марксизма-ленинизма мешала не только развитию в стране здоровых демократических сил. Связанные с этой идеологией нормы и правила поведения мешали и развитию негативных тенденций внутри правящей советской и партийной элиты. Речь идет о процессах коррупции, злоупотреблениях властью, о реализации корыстных интересов многих региональных элит. Внутри КПСС в течение многих десятилетий шел процесс разложения правящей элиты. Однако на пути личного обогащения правящей номенклатуры и ее превращения в новый господствующий класс также стояла идеология марксизма-ленинизма, представлявшая собой хотя и крайне радикальную, но все же социалистическую идеологию. Большая часть людей из руководства КПСС 80-х гг. не принадлежала к фанатикам социалистической идеи, а многие из них видели в разрушении КПСС и ее идеологии шанс для себя. Не только догматизм, но и разложение значительной части кадров КПСС лишили партию сил сопротивления. Пока идеология марксизма-ленинизма была сильна и авторитетна, была авторитетна и партия, так как именно она была хранителем и толкователем этой идеологии. Однако по мере того как идеология теряла свой авторитет, теряла авторитет и партия. К началу 80-х гг. в идеологические формулы марксизма-ленинизма мало кто верил, и это ставило партию в трудное положение, несмотря на все ее внешнее могущество.

    В Советском Союзе существовала не только партия, но и сложная система государственных органов, системы управления экономикой, системы связи и информации, силовые структуры, дипломатические службы и т.п. На всех этих системах лежала реальная ответственность за все дела в стране, за жизнеобеспечение и безопасность общества. Однако даже между собой почти все эти структуры поддерживали связь и координацию только через партийные органы, за которыми сохранялись права контроля и конечного решения, т.е. власть. Это была система партийных комиссаров, сходная с той системой военных комиссаров, которая была создана еще в годы Гражданской войны в Красной Армии. Конечно, министерства могли управлять своими отраслями и без ЦК КПСС. Однако речь шла только о текущих делах, так как все принципиальные решения в любой отрасли народного хозяйства должны были утверждаться в ЦК КПСС. Издательства могли выпускать книги и журналы и без телефонных звонков и согласований с ЦК КПСС. Но типография имела право печатать только тот текст, на котором имелся штамп цензора, подчиненного только партийным инстанциям. Иностранным наблюдателям часто казалось, что идеология и партия – это просто лишние или даже ненужные части сложной системы советского общества. Один из западных авторов с некоторым недоумением констатировал, что «коммунисты в советском обществе превратились в элиту привилегированных сверхштатных работников с обоснованной заинтересованностью в продлевании кризисов, которых они не могут разрешить. КПСС, ненужная ни для администрирования, ни для экономического менеджмента, тем не менее господствует в этих областях без всякого вклада в какую-либо из них». Это было слишком поверхностное и неверное суждение. Ни одно современное государство не может функционировать без политического руководителя и без общественного контроля. Однако в тех формах, в которых это политическое руководство осуществлялось в СССР в последние несколько десятилетий, оно было скорее тормозом, чем мотором экономического и культурного прогресса.

    Не только в 50-е, но и в 60-е гг. экономическое развитие в СССР происходило более быстрыми темпами, чем в западных странах. Однако Советский Союз отставал в научно-техническом развитии и в производительности труда. В 70-е гг. наше развитие замедлилось, и оно сохраняло по преимуществу экстенсивный характер. Но все более заметное отставание СССР в экономическом и научно-техническом соревновании с капитализмом означало и поражение в идеологии, которая заявляла о преимуществах социализма именно с точки зрения организации и эффективности труда и его производительности. Ускорить развитие советской экономики можно было, только перестроив его научно-техническую базу. С этой точки зрения лозунги «ускорения», а также приоритетного развития машиностроения, которые были выдвинуты Горбачевым в первые годы перестройки, были правильными с формально-догматической точки зрения. Однако для поворота такого масштаба и у партии, и у государства уже не было достаточного политического ресурса. Народу обещали к 1980 г. полное изобилие, и люди устали ждать.

    От проведения политики разумной достаточности в области вооружений и обороны Советский Союз перешел в 60-е гг. к политике военно-стратегического паритета со всем блоком НАТО, а затем и с Китаем. Этот паритет был достигнут и поддерживался около 15 лет, что некоторые из идеологов КПРФ и сегодня считают едва ли не самым главным достижением СССР и даже «подвигом советского народа». На самом деле это было самой большой ошибкой советского руководства, так как громадные материальные, научно-технические, людские и интеллектуальные ресурсы страны расходовались не на развитие экономики, не на улучшение жизни народа, а на производство военной техники. Страна просто не могла выдержать этой бешеной гонки вооружений и надорвалась на одном из ее очередных витков. Михаил Горбачев предпринял немало усилий для того, чтобы выйти из гонки вооружений. Однако для конверсии всего чрезмерно милитаризованного режима в СССР необходимы были время и средства, которых у него не было.

    Одни авторы перечисляют только достижения, другие только пороки советской модели социализма. Следует быть более объективными. Советский Союз был уникальным государством с необычной общественной системой. Многие цели и задачи, которые ставились перед нами в программах КПСС, были не только разумными, но и благородными. Однако этими целями нельзя было оправдать примененные лидерами КПСС порочные или даже преступные средства. Такие средства не только дискредитировали цель, но и делали ее недостижимой.

    Не имея возможности объяснить происходящие в мире процессы, а также неудачи Советского Союза в экономическом соревновании с капиталистическими странами, руководство КПСС взяло курс на изоляцию страны и на подавление любого проявления инакомыслия. Организм партии развивался как мощный, но лишенный иммунитета организм. Советский Союз мог отразить любую внешнюю агрессию, но не инфекцию. Уже в 70-е гг. различные болезни существенно ослабили КПСС, а кризисы следующего десятилетия оказались для организма партии и государства губительными. Применение силы могло бы продлить существование СССР, но сделало бы его болезни еще более опасными. Мирный демонтаж Советского Союза был, вполне возможно, менее болезненным решением, чем новое чрезвычайное положение и новый тоталитаризм.

    Советский Союз и КПСС потерпели крушение, это очевидно. Но это крушение не стало все же кровавым переворотом в том числе и потому, что оно не было полным. Многие достижения советского времени сохранились в нашей жизни, в нашей экономике и в культуре, даже в структурах СНГ и в отношениях народов и государств на постсоветском пространстве. Тяжелый опыт Советского Союза и всех прошедших десятилетий не пропал даром. Будет ли он использован разумно?








    Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке